Поздним вечером, а по сельским понятиям уже глубокой ночью, в окно хаты Василия Мугурела постучали. Стук был не сильный, осторожный и настойчивый. Первой его услышала жена. Она испуганно вскинула голову, но ничего, кроме смутно белеющего в темноте окна, не увидела. «Никак со сна почудилось», — с облегчением подумала она, но стук повторился, на этот раз погромче. Тревожным лаем залилась собака. Лежащий рядом Василий, который вечером пришел от своего закадычного приятеля Тимофте Болбочану изрядно навеселе, как ни в чем не бывало продолжал громко похрапывать.

— Эй, Василе, да проснись наконец, стучат, неужели не слышишь? — жена ткнула его в бок.

Василий недовольно что-то проворчал и отвернулся.

— Да проснешься ты, пьяница несчастный, — рассердилась она не на шутку и стала тормошить мужа.

Тот наконец открыл глаза, еще ничего не соображая с похмелья.

— Стучится кто-то в окно, — испуганно прошептала жена.

— Да ну тебя, совсем рехнулась, старая… — он хотел добавить кое-что покрепче, однако замолчал, прислушиваясь. В окно действительно стучали.

Кряхтя и проклиная на чем свет стоит незваного ночного гостя, Василий нехотя слез с супружеского ложа, подошел к окну и прильнул к особенно холодному после сна стеклу, чтобы разглядеть, кого это черти принесли среди ночи. Сквозь подернутое морозным узором стекло белело чье-то лицо.

— Кто там? — спросил он недовольным хриплым голосом.

— Свои, мэй, открывай, не бойся.

Голос показался знакомым. Никак Григорий. Неужели он? Минуло, считай, уже с десяток годочков, как Григорий, младший брат, подался на ту сторону. Первое время до Василия доходили слухи, будто брат сначала сильно бедствовал на той стороне, а потом и вовсе о нем ничего не стало слышно. Как в воду канул. Василий уже стал забывать о младшем брате. Своих забот хватает. И вот на тебе, объявился.

Василий отодвинул засов, отворил дверь и увидел, что брат не один. Рядом с ним темнела фигура человека пониже ростом. Василий высунулся в проем двери, чтобы оглядеть улицу. Стояла глухая, темная ночь. Ни в одном доме не светились окна. Улица, как и все село, спала глубоким сном. На него пахнуло холодом, он зябко поежился. «Март скоро, а весной и не пахнет. Ну и суровая зима выдалась, давно такой не было. И лед на Днестре до сих пор стоит, да еще какой! На каруце, загруженной кукурузой, проехать можно. Выдержит. Да где же она, эта кукуруза? — горько усмехнулся он своим мыслям. — Придет же такое в голову».

— Заходите в дом, — коротко пригласил Василий и еще раз бросил взгляд на пустынную улицу.

Братья обнялись. Жена тем временем уже успела зажечь трехлинейку, и при ее свете Василий рассмотрел младшего брата. Григорий раздался в плечах, заматерел, из юноши превратился во взрослого мужчину.

«Постарел, однако, да и чего удивляться, сколько лет не виделись». Григорий, угадав, о чем думает брат, с усмешкой произнес:

— Что смотришь, и ты тоже не помолодел, — он окинул взглядом комнату, хотел что-то сказать, но промолчал.

— Да что же вы стоите, садитесь, гости дорогие, — спохватилась Домника. Она бросила укоризненный взгляд на мужа. — Почему не приглашаешь, хозяин ты или нет?

— Был когда-то хозяином, — неопределенно отвечал Василий.

Его разбирало тревожное любопытство, но он не решался спросить вот так, с порога, откуда вдруг среди ночи возник Григорий, да еще и не один. Василия больше беспокоило не внезапное появление брата, а именно то, что пришел не один. Весь облик незнакомца, его бегающий взгляд, неопределенная улыбка на смуглом морщинистом лице вселяли смутное беспокойство. Едва спутник Григория произнес несколько слов, как Василий понял: «Не из наших мест будет. Зачем пожаловали? — не давала покоя тревожная мысль, — однако спросить он все еще не решался. — Сами скажут», — рассудил Василий и обратился к жене:

— Угощай дорогих гостей, Домника, небось, проголодались с дороги, да и согреться не мешает.

— И то правда, давно пора, — засуетилась женщина.

Вскоре на столе появились миска с мамалыгой, лук, тарелка с солениями и графин вина.

— Вы уж извините, больше ничего нет, — смущенно сказала хозяйка, приглашая гостей к столу. — Чем богаты, тем и рады. Время такое.

Она не пояснила, что именно она подразумевала под временем: то ли конец зимы, когда припасы кончаются, то ли совсем другое, о чем сказать в присутствии незнакомого человека не решилась.

— Да чего там… — Григорий жадно оглядел стол. — Мы понимаем… Не так ли, Марчел? — обратился он к своему молчаливому товарищу.

Тот ничего не ответил, лишь кивнул. Первый стакан выпили, как водится, за встречу после долгой разлуки, и гости набросились на еду. После второго их лица порозовели, скованность, царившая в первое время за столом, исчезла. Василий еще раз извинился за скудное угощение и добавил как бы в свое оправдание:

— Да разве я один так живу? Считай, почти вся Протягайловка. Трудные времена наступили, дорогой брат. Очень трудные. Не знаю, чем все и кончится. Ну, а у вас там как? — он взглянул на Григория.

— Где это — у нас?

— Ну там, где ты живешь, — Василий тянул, не решаясь задать вопрос напрямую.

Григорий разгадал эту примитивную хитрость и продолжил игру:

— А где я живу, ты знаешь?

— Точно не знаю, но вроде на той стороне… — неуверенно ответил Василий. — Люди сказывали.

— Верно сказывали. Там и живу с тех пор, как за Днестр подался. И живу, скажу тебе, дорогой Василий, хорошо. — Он со снисходительной усмешкой оглядел стол, тарелки со скудной едой, старую потрескавшуюся мебель. — А тебе, как посмотрю, не сладко под большевиками приходится. До ручки, как видно, довели.

Василий тяжело вздохнул, посмотрел на жену, как бы ища у нее сочувствия. Домника сидела молча, горестно поджав губы.

— Сам видишь. Если по правде — плохо, очень плохо. Кукурузы полмешка осталось, а о хлебе уже и забыли. Большевики забрали подчистую. Колхозы выдумали, будь они неладны. Все, говорят, будет там общее. А как оно, добро, может быть общим? — Василий все больше распалялся. — Общее — значит ничье. Голодранцы, одно слово. И в начальники себе выбрали самого последнего голодранца. Ты Костаке Гонцу помнишь, ну того, что у отца нашего покойного, мир праху его, работал?

Григорий согласно кивнул.

— Так вот, этот Костаке у них теперь председатель колхоза имени Котовского. Это у них был главный военный командир, — посчитал нужным пояснить Василий.

— Ты что, думаешь, я не знаю, кто такой Котовский? Герой гражданской войны, как они его называют, а по-нашему — бандит, слава богу на том свете уже, туда ему и дорога, пусть там геройствует. — Он резко хохотнул и посмотрел на своего молчаливого товарища. Тот оскалил в улыбке неровные гнилые зубы и поднял свой стакан. Василий только сейчас обратил внимание на его руки — белые, холеные, с длинными, аккуратно подстриженными ногтями.

— Вот за это и выпьем, друзья, — произнес он своим тихим, чуть хрипловатым голосом. И опять Василий явственно уловил нездешний акцент. Мертвое — мертвым, живое — живым, как говорится в священном писании. Поговорим о живых. — Он пристально взглянул на хозяина дома. — А другие ваши односельчане? Как они живут?

Василию стало немного не по себе от его пристального взгляда, однако он не подал виду. Не спеша осушил свой стакан, отер полиловевшие от крестьянского вина губы.

— Как вам сказать, уважаемый. По-разному живут. Одни лучше, другие похуже, однако хорошо — никто. Так, как мы, к примеру, раньше жили. Григорий должен помнить, хотя и младше меня. Помнишь, такие, вроде этого Гонцы, за версту в пояс кланялись отцу нашему покойному, когда приходили за мерой муки до нового урожая. А сейчас… Да разве это жизнь под ихней властью?! И слова какие-то новые придумали — кулак, середняк, бедняк, подкулачник. Меня в кулаки записали. Кулак, — в сердцах повторил Василий. Он хотел что-то сказать, но его прервал спутник Григория.

— Все-таки сколько в вашем селе таких… недовольных?

— Да разве я их считал, уважаемый? — Казалось, Василий даже удивился вопросу. — Село у нас большое, дворов пятьсот наберется.

— А ты вспомни, посчитай, и фамилии тоже… — вставил Григорий.

— Зачем голову ломать, и без того забот хватает.

— Значит, надо. Я тебе, брат, открою один секрет. По лицу вижу очень хочешь узнать, как и почему мы с Марчелом здесь оказались. Повидаться с родным братом — это само собой. Но не только. — Он понизил голос, бросил тревожный взгляд в окно. — Ты бы занавеску какую повесил. С улицы все видно.

Василий пробормотал, что сейчас уже поздно, на улице ни души, да и не время в такой час этим заниматься, завтра Домника что-нибудь придумает.

— Так вот, — продолжал Григорий, — дело у нас очень важное. Хотим вызволить из беды сельчан. Жалко людей, ни за что пропадают. Ты вот что… — Григорий помолчал и продолжал: — Припомни тех, кто ругал колхозы, большевиков… в общем, кого ихняя власть потеснила. Позовешь их к себе домой, только не всех сразу, это опасно, сам понимаешь, село на самой границе, на виду у чекистов. Пусть приходят по три-четыре человека. И смотри, не дай бог, если коммунисты что-нибудь пронюхают. Тогда не только нам с Марчелом, но и тебе крышка будет. Понял?

— Понять-то понял, — нерешительно произнес Василий, — так я же этих людей вроде в гости приглашаю, их угощать надо, а в доме хоть шаром покати, сам видишь.

— Об этом не думай. — Григорий достал из кармана толстую пачку денег. — Не беспокойся, настоящие, — добавил он, перехватив недоверчивый, жадный взгляд брата. — Купишь на базаре все, что надо, а главное побольше вина. Тебе тоже останется.

Василий не заставил себя долго упрашивать и запихнул пачку в карман. Когда все улеглись, он долго мусолил новенькие бумажки в заскорузлых, непослушных пальцах, то и дело сбиваясь со счета. Каждый раз получалась другая сумма. И немудрено. Таких денег у Василия Мугурела никогда не было, даже при старой власти.

В морозной дымке смутно белели расплывчатые очертания правого берега. Ни единый звук не нарушал плотной, глубокой тишины, нависшей над Днестром. Спала природа, спали и люди. Иван Калюжный вглядывался в сопредельный берег, чутко слушая ночь. Крестьянский паренек с Украины, он недавно надел зеленую форму пограничника, но уже успел убедиться: нет ничего обманчивее тишины на границе, даже не границе, а демаркационной линии. Поначалу Иван и другие новобранцы дивились такому мудреному названию, но политрук объяснил: СССР не признает власти боярской Румынии над Бессарабией, которую румынские помещики и капиталисты захватили после Октябрьской революции. Там живут наши братья, временно попавшие под гнет капиталистов и помещиков. Тяжело, трудно живут. Заводы, фабрики закрываются, рабочих выгоняют на улицу, а крестьянам и того хуже — в большой нужде, не хозяева они на своей земле. Помещики и кулаки прижимают крепко, а еще налоги. Потому и бегут оттуда на нашу сторону. И у нас, конечно, не текут реки молочные в кисельных берегах, нехватка большая, и хлеба, и мануфактуры, однако дело идет на поправку. Нет, не случайно они к нам тянутся. Кризис у них там, говорил политрук. Слышал Калюжный, есть на той стороне контрабандисты-переправщики, которые этим промышляют. Там у них за деньги все можно купить, и пограничников тоже, размышлял Иван Калюжный, притаившись за высоким валуном и отчаянно борясь с неожиданно охватившей его дремотой. Разглядел в темноте стрелки больших наручных часов, которые выдавались в наряд. Они показывали начало пятого. Захватил пригоршню снега, потер им лицо, шею. Сон сразу пропал. Разные люди шастают на границе. Крепко они там не любят советскую власть. Кризис кризисом, а для вооружения денег не жалеют. Политрук на занятиях недавно рассказывал о международной обстановке. Неважная обстановка, к войне мировая буржуазия готовится. Здесь это особенно чувствуется. Вот она, рядом, рукой подать, сопредельная сторона. Враждебное государство. Неспокойно, ох, как неспокойно на Днестре, особенно сейчас, в начале нового, 1932 года. Степан Родченко одного задержал, с той стороны шел. Одет в тряпье, товарищами всех называл, улыбался как родным, а когда разобрались, оказалось, что «товарищ» имел шпионское задание — разведать пограничные укрепления и дислокацию войск. Или еще раньше, когда на заставе еще не служил, взяли контрабандиста. Этот уже с нашей стороны шел. Ребята рассказывали — весь золотом набит. Червонцы с Николашкой, перстни там всякие, кольца с бриллиантами… Не ушел. Сколько на это золото у капиталистов машин можно купить. Они ведь, контры, только на золото и торгуют. Оказалось — из бывших, затаился, гад, со своим золотишком и решил сбежать к буржуям. Не ушел. А ведь некоторые все же уходят, те, кто поопытнее, матерые. Контрабандист — он, считай, тот же шпион, одной веревочкой повязаны. Как это политрук говорил… мировой империализм рассматривает контрабанду как одно из средств подрыва экономики нашей страны и реставрации капитализма[1].

Так размышлял в своей засаде молодой пограничник, всматриваясь в неподвижную, скованную льдом ленту реки, пока его внимание не привлек силуэт человека, идущего по льду с той стороны. Весь в белом, он походил на привидение, невесть откуда взявшееся в глухую морозную ночь. Человек шел уверенным, быстрым шагом, не таясь, прямо на валун, за которым затаился пограничник. «Пусть поднимется на косогор, тогда я его и возьму, не надо спешить». Калюжный поставил затвор винтовки на боевой взвод. «Главное — спокойствие, — убеждал он себя, поглаживая холодное ложе винтовки. — А все-таки интересно он идет — напролом. К чему бы это? А может, он не один, остальные уже перешли и меня ловят на «крючок»? Не выйдет. И слева, и справа другие дозоры».

Человек в белом уже вскарабкался на высокий берег и остановился, оглядываясь во все стороны. «Нет, здесь что-то не так», — снова мелькнуло в голове у пограничника. Однако времени на раздумья не оставалось и он скомандовал:

— Стой, руки вверх!

Калюжному показалось, тот словно ожидал грозного окрика. Он быстро вскинул руки и сделал шаг в сторону пограничника.

— Ни с места! Стрелять буду! — уже громче выкрикнул Калюжный.

Держа винтовку наперевес, он подошел поближе. Нарушитель, одетый в белый просторный балахон, стоял неподвижно; его руки смешно и нелепо торчали над головой. Оба молчали, стараясь рассмотреть друг друга в предрассветном сумраке.

— Слышь, браток, — первым заговорил нарушитель на чистом русском языке. — Руки-то позволь опустить. Не убегу, честное слово, не убегу. Тяжело же так стоять, точно пугало огородное.

— Тяжело, говоришь? А границу нарушать не тяжело было? А ну, шагай вперед, в случае чего — стреляю без предупреждения. Всякие разговоры отставить. Понятно?!

Однако его слова ожидаемого действия не возымели, потому что нарушитель спустя короткое время добродушно спросил:

— Куда ведешь? Мне бы к начальнику заставы, Николаю Федоровичу Воскобойникову. Ты же под его началом служишь?

Порядком озадаченный Калюжный хотел уже было сказать, что Воскобойникова недавно перевели по службе, однако вовремя спохватился.

— Куда надо, туда и веду. Кончай разговоры, я же предупреждал. «Откуда он начальника знает? И вообще не похож на нарушителя».

Они подошли к приземистому зданию, уединенно стоявшему на высоком берегу Днестра. Дежурный тотчас послал бойца за начальником, который жил неподалеку; задержанного ввели в жарко натопленное помещение и тщательно обыскали. Отвечать на вопросы дежурного он вежливо, но твердо отказался, заявив, что будет говорить только с начальником заставы.

Начальник не заставил себя ждать. Тяжело дыша после быстрой ходьбы на морозе, он выслушал рапорт о происшествии, задал несколько уточняющих вопросов и вошел в комнату, где находился задержанный.

— Нам надо поговорить наедине, — произнес тот, бросив выразительный взгляд на стоявших поодаль пограничников.

— У меня секретов от моих бойцов нет, — отвечал начальник. Немного подумав, добавил: — Впрочем, как хотите, — и распорядился оставить их одних.

— Ионел просил передать долг, — человек с той стороны достал из кармана полушубка трехкопеечную монету царской чеканки. — Остальные тридцать две копейки — отдаст позже, когда будут деньги. — Он широко, весело улыбнулся. — Закурить бы дали, начальник. А то уши пухнут.

Молодой командир, недавно назначенный начальником заставы, не сразу сообразил, о каком Ионеле и каком долге идет речь, и во все глаза рассматривал странного собеседника. «Ну и дурак же я, — осенило его наконец. — Это же курьер, меня предупреждали в штабе. Все сходится. Ионел, три копейки плюс тридцать две — тридцать пять. Именно эта сумма должна получиться».

Он дружески улыбнулся и крепко пожал курьеру руку. Потом, вспомнив о просьбе, торопливо вытащил из кармана пачку «Казбека» и спички.

— Кури, браток.

Тот зажег папиросу, глубоко, жадно затянулся.

— Давненько не курил «Казбек», совсем другое дело, не то что ихние сигареты, — он снял полушубок, оторвал подкладку, извлек исписанный цифрами листок папиросной бумаги и отдал его начальнику. — От Ионела.

Начальник осторожно взял испещренный цифрами тонкий листок шифровки и бережно положил в карман гимнастерки[2].

— Ну я, пожалуй, пойду. — Курьер встал, надел полушубок; белый маскировочный балахон он держал в руках.

— Куда торопишься? Посидел бы еще, отдохнул. Чаю попьем, согреешься на дорогу. — Он встал, чтобы распорядиться насчет чая.

— Спасибо, — отрицательно мотнул головой курьер. — Надо идти. Некогда мне чаи распивать. Пора мне обратно на тот берег, пока не сменился мой грэничэр[3].

Курьер закурил еще одну папиросу и сделал шаг к двери.

— Да возьми ты всю пачку, — начальнику не хотелось просто так отпускать его.

— Взял бы, да нельзя. С этим «Казбеком» там провалиться можно, а это, сам понимаешь, нам ни к чему.

— Извини, не подумал. Я же на границе недавно, — пробормотал начальник. — Молодой, исправлюсь.

— Это я вижу, — курьер улыбнулся. — А где Воскобойников?

Начальник ответил, что того перевели в другой пограничный округ с повышением, потом вызвал Калюжного и приказал ему сопровождать курьера до берега. Лицо молодого пограничника разочарованно вытянулось. Еще несколько минут назад он живо представлял себе, как ему будут завидовать ребята с заставы, как с гордостью будет рассказывать односельчанам о подвиге своего сына отец, прошедший две войны, и, наконец, как его Галина, та, что ждет в родном селе, тихим таинственным шепотом поведает подружкам, какой он, ее Ваня, отважный герой. И вот теперь ничего этого, оказывается, не будет.

Начальник догадался о чувствах, которые обуревали молодого пограничника.

— За хорошую службу объявляю вам, товарищ Калюжный, благодарность. Действовали правильно. А тот, кого вы, скажем так, задержали, пожалуй, поважнее нарушителя. Это, понимаешь, совсем из другой оперы. В общем, проводи его на берег в лучшем виде. Потом доложишь лично мне.

По дороге Калюжный, порядком озадаченный словами командира, ни о чем не расспрашивал своего спутника, а тот тоже молчал. На берегу он надел свой балахон, шагнул на лед и будто растворился в белом пространстве ночи.

Гости пришли, как было условлено, поздним вечером, когда и без того пустынные сельские улицы совсем опустели. Василий Мугурел открыл им дверь и проводил в каса маре[4], где сидел мужчина, которого они видели впервые, и все с откровенным любопытством разглядывали незнакомца. Василий пояснил, что Марчел — его дальний родственник, давно переехал в Россию, да так и застрял в городе, название которого Василий не помнит, и вот теперь приехал погостить. Марчел при знакомстве крепко жал руку, улыбался, говорил, что счастлив снова оказаться среди своих братьев-молдаван. Он свободно говорил по-молдавски, но с русским акцентом. Марчел, видимо, это знал и пояснил, что сказываются годы, проведенные в России.

Гости степенно расселись на длинные, покрытые коврами скамьи и переглянулись. Первым нарушил молчание плотный, крепко сбитый пожилой крестьянин.

— Мэй, Василе, глазам своим не верю, — с веселым недоумением пробормотал он, широко разводя руками. — Неужели старые времена вернулись? Или мне все это, — он рукой показал на стол, — приснилось? Эй, люди, разбудите меня… Нет, не надо, давно не видел такого чудесного сна.

Непритязательная шутка пришлась кстати, все заулыбались в предвкушении щедрого угощения.

— Видать, важный родственник у Василия, если он его так встречает, сказал кто-то вполголоса, однако хозяин дома услышал.

— Да вы не меня, люди добрые, благодарите. Это все он, Марчел, затеял. Давно, говорит, мечтал посидеть со своими по-братски за стаканом вина, да все не приходилось. Он и денег ради такого случая не пожалел.

Гости слушали, одобрительно кивали, Марчел же, поочередно оглядев всех цепким, оценивающим взглядом, торжественно, с приветливой улыбкой провозгласил:

— Пофтэ бунэ![5]

Первый стакан выпили за хозяина дома и его щедрого гостя. Марчел оказался веселым, общительным человеком, не строил из себя важную птицу, пил наравне со всеми. Пользуясь отсутствием за столом женщин, отпускал соленые шуточки и незаметно завладел всеобщим вниманием. Василий то и дело наполнял пустевшие кувшины с вином, приговаривая:

— Пейте и ешьте, гости дорогие, всего хватит.

Те не заставляли себя упрашивать, и вскоре за столом воцарилась непринужденная обстановка мужской пирушки. Языки развязывались. Гости, которые поначалу стеснялись незнакомого человека, говорили уже не таясь обо всем, что наболело: как жить, что будет дальше, куда она повернется, крестьянская судьба. Получалось, что ничего хорошего новая власть им не сулит. Крепко взялась за работящих, рачительных хозяев новая власть. Оно и понятно: завидует голытьба, норовит все отобрать и загнать их в колхоз, будь он проклят во веки веков. Сколько лет и деды, и отцы жили без этих колхозов, и хорошо жили, да еще таким, как нынешние колхозные главари, помогали зерном до нового урожая. Ничего не помнят, лодыри. Немудрено, коротка человеческая память на добро. Бездельники, сами в бедности жили из-за своей лени и пьянства, а нынче и всех хотят по миру пустить. Конечно, и среди них есть порядочные люди, которые добро не забыли, еще помнят. Подкулачники, по-ихнему, по-большевистски. Одна надежда — конец скоро придет коммунистической власти, и колхозам ихним. Снова заживем по-людски.

Здесь-то и вступил в общий разговор до того сидевший молча родственник хозяина.

— А откуда у вас, уважаемый, такие сведения? — он повернулся к пожилому крестьянину, который высказывался особенно горячо и яростно.

— Отец Георгий сказывал. Он грамотный. Все знает… И другие умные люди то же самое говорят: недолго уже осталось мучиться под коммунистической властью.

Марчел ответил не сразу.

— С вашим священником, к сожалению, не знаком, хотя и очень бы хотелось познакомиться с этим достойным человеком. Однако он не совсем прав. Конечно, их власть обречена. Все дело в том — когда? — он снова глубокомысленно замолчал. — Друзья, братья: смотрю я на вас, слушаю горестные речи, и сердце кровью обливается. Я вот что вам скажу — долго еще придется терпеть лишения, и чем дольше, тем хуже будет. Слышали, верно, задумали большевики ликвидировать кулаков как класс?

— Я слышал, — раздался неуверенный голос. — Костаке Гонца, председатель ихний грозился. А что это — никто не знает.

— Ликвидировать как класс — значит сослать всех работящих хозяев в Сибирь, детей отберут, сдадут в приютские дома, заставят отречься от отца-матери.

Марчел говорил складно, как по-писаному, сразу видно — городской.

— Конечно, мы люди простые, — раздался в тишине голос, — не все понимаем. Но откуда ты все это знаешь?

— Пока сказать не могу, — Марчел сделал многозначительную паузу. Есть у меня верные люди там, — он показал рукой наверх, к потолку. — Среди начальства большевистского.

Заговорили все разом. Особенно горячился усатый, с длинным унылым носом и маленькими припухшими глазами мужчина, которого все уважительно называли по имени и отчеству — Федор Пантелеевич. Он вскочил на ноги и громко, перекрикивая остальных, сказал:

— Не будет нам жизни под большевиками. Пока еще живы, надо за Днестр подаваться.

— Легко сказать — за Днестр. Это еще как следует обдумать надо, неуверенно возразил Лаврентий Постолаки. — Петря Круду, все его знаете, давно ушел на ту сторону, еще колхозов и в помине не было. И что же? Бедствует, люди сказывают, в батраках ходит, а здесь был справный мужик.

— Лодырь твой Петря, — зло бросил усатый. — Там кто не ленится, живет себе припеваючи, хлеба, мануфактуры — всего полно. Пока думать будем, недолго и ноги протянуть. Подчистую метут активисты, последнее забирают. Ты о детях своих подумал? У тебя их трое, чем кормить будешь?

— Я согласен с Федором Пантелеевичем, — вступил в разговор изрядно подвыпивший парень. — Мне терять нечего — дома своего нет, земли тоже, авось на новом месте повезет. Хоть сейчас готов. — Он пьяно рассмеялся.

— Тебе, Симион, лишь бы вино было, — усмехнулся Лаврентий. — Понятное дело — ни кола, ни двора, а нам каково хозяйство бросать, в чужую сторону подаваться? Все обдумать надобно, со всех сторон.

— Пока ты думать будешь своей дурьей головой, Костаке Гонца со своими голодранцами нас по миру пустит. Вот и люди поумней нас с тобой, — Федор Пантелеевич повернулся к Марчелу, — тоже так считают.

— Верно рассуждаешь, уважаемый, — Марчел говорил медленно, подчеркивая значительность своих слов. — Худшие времена еще впереди. Наш друг Лаврентий беспокоится о хозяйстве, дом ему жалко бросать. Вот что я скажу. Пока большевики отбирают хлеб да скотину, а скоро и до домов очередь дойдет. Дома заберут, а всех вас в Сибирь, к белым медведям вышлют. Сюда, в ваши края привезут из России людей. Русские большевики будут жить в ваших домах. Неужели хотите дожить до такого позора?

— Ладно, перейдем мы на ту сторону, — промолвил самый тихий из гостей, не проронивший до того ни слова, — а что делать там будем? Кому мы нужны?

— Кому нужны, спрашиваешь? — встрепенулся Марчел. — Родине своей нужны, Румынии. Родина не оставит в беде своих сыновей. Одна нация, один народ, одна кровь. И землю получите, по десять гектаров, заживете хозяевами.

— Э, мэй, сладко говоришь, — не отступал тот, — у них своих безработных девать некуда. Кто с нами возиться будет? Знаем мы этих братьев. Налогами задушат. Рассказывали люди с той стороны.

— Те, кто так говорит, бессовестно лгут, их коммунисты подкупили. Лодыри и лгуны. Ну ладно, допустим, вы мне не верите, потому как я здесь человек новый. Тогда послушайте, что скажет вам человек, который только что оттуда, с правого берега. — Гости Василия Мугурела удивленно переглянулись. — Все помнят Григория, брата нашего уважаемого хозяина?

— Того, что на ту сторону подался? — раздались голоса. — Конечно, помним. Как ушел туда, так и сгинул.

— Нет, не сгинул. Григорий здесь, и сейчас я его позову.

Марчел вышел в другую комнату и появился в сопровождении Григория Мугурела. Разговоры за столом мгновенно смолкли, все разглядывали своего бывшего односельчанина так, будто он возвратился с того света.

— Чего уставились? — улыбнулся он. — Я это, Григорий Мугурел, живой и здоровый. Обо всем расскажу, но сначала дайте выпить. — Он сам налил себе вина и продолжал. — Не обижайтесь, сельчане, что не встретил вас у порога, как полагается по нашим обычаям. Откровенно скажу — опасался, смутные времена настали. А когда послушал ваши разговоры, я же в соседней комнате сидел, понял — свои люди, доверять можно. И так мне жаль вас, братья, стало — нет слов. За что такие страдания нашему народу выпали, чем мы прогневили господа бога? — Он отпил из своего стакана. — Послушайте меня, друзья и братья: большевики с их колхозами уселись крепко, другого пути, кроме как за Днестр, у вас нет. Марчел правду говорит, верьте ему, и мне верьте. Примут вас хорошо, не сомневайтесь. — Он выпил, осторожно поставил стакан на стол. — Скажу вам откровенно, как на духу. Нас послали большие люди оттуда, — он показал рукой в сторону Днестра, — чтобы передать: всем, кто перейдет, будет и хлеб, и земля. Вас там ждут, братья!

Растерянные неожиданным появлением Григория Мугурела и его словами, люди молчали.

— Раздумывать некогда, — продолжал Григорий. — Дорог каждый час. Лед того и гляди тронется, тогда поздно будет.

— Гладко все у тебя получается, Григорий, — рассудительно произнес Федор Пантелеевич. — О пограничниках ты вроде и забыл. Перестреляют как зайцев. С ними шутки плохи.

— Это мне известно лучше тебя. — Григорий усмехнулся. — Только не будут они стрелять в женщин и детей, не решатся. И потом сколько их, пограничников? Раз-два и обчелся. А нас много будет. С той стороны помогут. Если согласны, все решим, обдумаем прямо сейчас.

Владимир Павлович Федоровский дожидался в своем тесном кабинетике свежих вечерних газет, которые приносил пожилой француз месье Поль, инвалид, потерявший руку под Верденом. Пунктуальный месье Поль сегодня задерживался. Федоровский встал из-за своего стола, подошел к окну, выходящему на шумную парижскую рю де Басси. Мелкий нудный дождь немного приглушал шум вечерней улицы, доходящий и сюда, на пятый этаж, где в мансарде Федоровскому удалось снять по сходной цене помещение для редакции. Летом раскаленная железная крыша источала нестерпимую жару, зимой же в комнатах было сыро и холодно, прижимистый домовладелец экономил на отоплении, не особенно заботясь о комфорте для иностранцев. Федоровский как-то пожаловался хозяину, однако тот отшутился в том смысле, что в России чуть ли не круглый год морозы, и русским холод не страшен.

Из оконных щелей несло сыростью. Федоровский зябко поежился, ругнув эту гнилую французскую зиму, а заодно и скрягу хозяина. «Надо же — третий день не переставая льет, и это — в январе. А у нас сейчас морозец, должно быть, крепкий стоит, крещенский».

Тяжело дыша от подъема по крутой лестнице, в комнату вошел месье Поль в мокром дождевике, поздоровался и протянул пачку газет и писем. Здесь было заведено, что почту получает лично редактор, секретаря у Федоровского не было. Федоровский порылся в карманах, нашел несколько сантимов, вручил их почтальону и тот, поблагодарив, удалился.

Покончив с просмотром вечерних газет, Федоровский взялся за письма. Их сегодня, впрочем, как и вообще в последнее время, было немного. На столе лежали разноцветные конверты с французскими, немецкими, чехословацкими, югославскими, болгарскими марками. Не вскрывая конвертов, редактор уже знал суть писем: сетования на эмигрантское существование, маниакальные прожекты свержения власти большевиков в Совдепии, сентиментальные стихи недоучившихся гимназисток, хвастливые воспоминания белых офицеров о том, как они бились за веру, царя и отечество… Редко какой адресат выходил за пределы привычных тем эмигрантской жизни.

Перебирая конверты, Федоровский не заметил, что разложил их наподобие пасьянса. Он задумчиво разглядывал «пасьянс», словно хотел прочитать в нем свою судьбу. До сих пор жизнь его не баловала. Разве о таком будущем мечтал на родине он, молодой, подающий надежды публицист? Его полные обличительного пафоса, несколько напыщенные статьи не оставались не замеченными читателями социал-демократической печати. В своих статьях он не раз подчеркивал, что не разделяет «крайностей большевизма». После революции он окончательно понял: с большевиками ему не по пути. Жестокая логика классовой борьбы привела бывшего социал-демократа в стан тех, кто с оружием в руках боролся против большевиков. Федоровский не брал в руки винтовку: его оружием было, как и раньше, слово, только теперь он обращал его против своих вчерашних соратников по партии.

Хмурым ноябрьским днем 1920 года Федоровский стоял на палубе парохода «Херсон», со смешанным чувством тоски и надежды вглядываясь в тающий в туманной сизой дымке крымский берег. Наконец исчез, растворился в тумане памятник погибшим кораблям на Графской пристани Севастополя — последний привет родной земли. Вместе с ним молча провожали берег глазами сотни офицеров бывшей врангелевской армии. На правом борту скопилось столько народа, что старая посудина угрожающе накренилась, и только властная команда капитана заставила людей перейти на другой борт. Перегруженный пароход тяжело, словно нехотя, выпрямился и, зарываясь носом в воду, взял курс на Константинополь. Вряд ли кто из пассажиров «Херсона» в тот хмурый осенний день думал, что покидает Россию навсегда. Он, Федоровский, вполне искренне полагал: большевистская революция — всего лишь досадная гримаса истории, падение советской власти — вопрос времени.

Так думали не только пассажиры «Херсона», но и многие тысячи эмигрантов.

Едва флотилия разношерстных судов пришвартовалась к причалам Константинопольского порта, как бывший «верховный правитель юга России» Врангель стал сколачивать из остатков своего недобитого воинства новую армию. «Информационному листку», который решил выпускать генерал, требовался опытный редактор, и Федоровский, недолго думая, предложил свои услуги: это было все же лучше, чем идти в портовые грузчики, чтобы не подохнуть от голода. Федоровский очень старался понравиться генералу, хотя и не разделял его монархических убеждений. И сам Врангель свою приверженность к монархии не очень афишировал, дабы собрать под свои знамена как можно больше противников советской власти. Из тактических соображений разбитый генерал, создавая своего рода правительство в изгнании — так называемый «Русский Совет», пригласил туда не только ярых монархистов вроде генерала Кутепова, но и деятелей либерального толка, в том числе и бывшего социал-демократа Федоровского.

Позже от одного из приближенных к генералу он узнал, что Врангель благосклонно отзывался в узком кругу о его статьях. Если можно было верить «Информационному листку», то большевики доживали последние дни, Россию сотрясают народные восстания.

Особенно понравился генералу такой пассаж из его передовой статьи: «Мы боремся не за отжившее прошлое, не во имя мести и сведения счетов, а за светлое будущее, за свободу жизни, за землю крестьянам, за раскрепощение рабочих. Мы боремся за создание твердой национальной власти, надклассовой и надпартийной, за Великую национальную трудовую Россию. На пути к возрождению России нам надо решить следующие задачи: снять окончательно повязку с глаз русского народа, полнее сформулировать эту новую идею, захватить ею массы и создать на русской земле мощное революционное движение, и тогда большевицкий строй не переживет своего автора. Все пути ведут к одной развязке — неизбежному концу бесславнейшей из эпох российской истории — большевизма». С чувством прочитав вслух этот пассаж своим соратникам, Врангель добавил: «Именно этому человеку мы поручим в «Совете» ведение пропаганды».

Эфемерный «Совет» развалился так же внезапно, как и был образован, «Информационный листок» закрылся, и Федоровский оказался не у дел.

Все это время, пока Федоровский служил Врангелю, его не покидала мечта о собственной газете, которую он мыслил как орган либеральной, прогрессивной российской интеллигенции. В Турции, где русских эмигрантов осталось очень мало, эта затея заранее была обречена на провал, и он решил попытать счастья в центрах эмиграции — сначала в Софии, потом в Белграде, затем в Праге, но везде терпел неудачу. Эмиграцию раздирали противоречия. Различные группировки, расплодившиеся, как грибы после дождя, грызлись между собой, взваливая друг на друга вину за провал «белого движения», и почти каждая группировка уже успела обзавестись своей газетой. Никому не было дела до Федоровского. Только в Париже, главном центре эмиграции, ему, кажется, повезло.

…Федоровский так глубоко ушел в свои мысли, что не заметил появления старика-метранпажа Спиридоныча. Проклиная на чем свет стоит чертовы французские лестницы (типография размещалась в первом этаже), метранпаж положил на редакторский стол сырые газетные полосы завтрашнего номера. Спиридоныч был опытным метранпажем, работал у самого Суворина, и редактор прощал ему вечное ворчание, тем более, что Спиридонычу платил гроши, и он не раз грозился уйти в большую, как он выражался, газету «Последние новости» — к Милюкову.

Кабинетик заполнил острый запах типографской краски, и этот волнующий, дразнящий каждого газетчика запах вернул редактора к действительности. Не обращая внимания на продолжающего ворчать Спиридоныча, Федоровский осторожно, чтобы не испачкаться, придвинул поближе первую полосу, надел очки. Всю полосу пересекала набранная крупным жирным шрифтом шапка «Советский шпионаж в Констанце». Под ней помельче, но тоже броско, шел подзаголовок: «Сенсационные показания арестованных шпионов. Констанцское дело расследуется в Бухаресте и Париже». «Молодчина Спиридоныч, хорошо заверстал, как я и просил», — одобрил редактор и, отпустив метранпажа, углубился в чтение.

«Как мы уже сообщали в предыдущих выпусках нашей газеты, в румынском портовом городе Констанца агентами сигуранцы (тайной полиции) была раскрыта большевистская шпионская организация, насчитывавшая более ста агентов, занимавшаяся шпионажем в пользу Советской России. Как сообщил на днях представитель сигуранцы, речь идет о вещах еще более серьезных, чем шпионаж. Он попросил также печать не поднимать шума в момент, когда в Риге проходят советско-румынские переговоры о заключении пакта о ненападении». В этом месте Федоровский прервал чтение, задумался и уже занес перо, чтобы вычеркнуть фразу о переговорах, однако, поразмышляв минуту, оставил как было. — «Представитель сигуранцы дал понять, что разоблачена не шпионская, а террористическая большевистская организация.

Теперь из достоверных, внушающих доверие источников нашему собственному корреспонденту в Бухаресте стали известны подробности этого поистине сенсационного, громкого дела, и наша газета первая сообщает о них своим уважаемым читателям».

Ниже была заверстана заметка с заголовком помельче, но тоже броским: «Большевики намеревались повторить в Румынии кутеповскую историю». «Схваченные сигуранцей советские агенты намеревались по хитить и увести живым или мертвым в Одессу бывшего чекистского генерала, который одно время руководил ГПУ, будучи скрытым монархистом. Впоследствии этот генерал занимал ответственный пост в советском полпредстве в Париже. Он владеет несколькими европейскими языками, а также армянским и турецким. Бывший чекист действовал заодно с изгнанным из России Троцким, руководя вместе с бывшим большевистским вождем тайными подпольными организациями в СССР. Показания террористов настолько сенсационны, что сигуранца отказывается им верить. Одесское ГПУ выделило своим агентам пять миллионов леев для проведения этой террористической акции. Примечательно, что среди арестованных нет ни одного румынского подданного.

Подробности этого сенсационного дела таковы. Михаил Агабеков (таково имя и фамилия советского генерала) опасался разоблачения и ликвидации его агентами ГПУ за то, что он, будучи прекрасно осведомлен об истинных целях большевиков на советско-румынских переговорах в Риге, спутал им все карты, бежав из Парижа в Брюссель. Здесь его разыскал управляющий парижской гостиницей «Бретань» Лекок и предложил 300 тыс. франков за организацию побега из Одессы одной знатной дамы. Интересно отметить, что Лекок является управляющим той самой парижской гостиницы, из которой бесследно исчез генерал Кутепов[6]. Агабеков, решив, что его хотят заманить в ловушку, бежит в Стамбул, где обнаруживает за собой слежку. Скрываясь от преследователей, он переезжает в Софию, потом в Бухарест. Здесь на Каля Викторией, одной из главных улиц румынской столицы, он якобы случайно встречает того же Лекока. Опасаясь за свою жизнь, Агабеков уезжает в Констанцу. Вскоре в Констанцский порт приходит греческий пароход «Филумела», вызвавший подозрение властей. Выясняется, что пароход, который раньше назывался «Марика», плавал под английским, панамским и французским флагами. Во время обыска на «Филумеле» обнаружены хлороформ, веревки и много огнестрельного оружия советского производства. Предполагают, что именно на этом пароходе был вывезен из Франции в СССР генерал Кутепов. Капитан «Филумелы» Христо Катаподис на допросе заявил, что должен был ждать в порту груз, какой именно — он якобы не знает.

Террористы собирались в номере, который снимал капитан в отеле «Реджина» вместе со своей любовницей, национальную принадлежность которой установить пока не удалось. Известно только, что эта очень эффектная блондинка говорит на восьми европейских языках, в том числе румынском. Остается выяснить, не является ли она той самой роковой дамой в бежевом манто, которая сыграла важную роль в похищении Кутепова.

Террористическая акция должна была состояться в ресторане, куда Агабекова пригласили на бал русские эмигранты, однако агенты сигуранцы, зная об этом, сумели предотвратить преступление. Среди схваченных большевистских террористов особенно колоритен Григорий Алексеев, который во всем уже сознался. Алексеев — низкорослый, жирный, коренастый, с жестоким выражением лица, являющий собой настоящий тип преступника и дегенерата. На нем косоворотка и пиджак явно с чужого плеча. Это специалист в исполнении приговоров ГПУ. За свою недолгую деятельность в застенках ГПУ Алексеев успел расстрелять сотни человек. Говорят, Сталин его лично знает и очень к нему благоволит. Из его горла выходят только нечленораздельные звуки».

В этом месте Федоровский снова было взялся за перо, чтобы исправить стилистический «ляп» — оставалось неясным, из чьего именно горла выходили нечленораздельные звуки, однако раздумал, решив, что не стоит задерживать полосу из-за такой мелочи, и продолжил чтение.

«Румынский Кутепов» был принят товарищем министра внутренних дел, генеральным директором сигуранцы Кадере. Он заявил: «Я убежден, что дни Сталина сочтены. Кампания, которую ведет сейчас Троцкий, увенчается успехом. Урегулирование советско-румынских отношений входит в круг первоочередных задач, которые уже ставит перед собой будущее троцкистское правительство». Эти последние две фразы редактор подчеркнул, чтобы их перебрали жирным шрифтом.

Корреспонденция сопровождалась примечанием редакции о том, что в последующих номерах будут опубликованы новые подробности дела «румынского Кутепова», а также его воспоминания, написанные «специально для нашей газеты и представляющие огромный интерес для уважаемых читателей».

Редакторский глаз задержался на небольшой заметке под заголовком «СССР готовится к войне». «В Москве проходит съезд «добровольного» общества «Автодор». Из отчета о съезде явствует, что общество это является скрытым органом подготовки к войне». Заметка была заверстана в самом низу полосы и терялась среди другого информационного материала. Федоровский сделал пометку красным карандашом для метранпажа, чтобы тот подверстал ее сразу под корреспонденцией о деле Агабекова, и снова заскользил глазами по полосе; остановился на рубрике «На развалинах России». Случилось так, что перед засылом материалов в набор он был очень занят и не успел прочитать заметки этой постоянной рубрики. «600 000 пар невывезенных галош. На заводе № 2 комбината «Красный треугольник» скопилось 600 000 пар невывезенных галош. Это количество увеличивается с каждым днем и грозит остановкой всего завода. Завод не может вывезти продукцию из-за отсутствия тары». «Не очень убедительно, — поморщился редактор, — у читателя может возникнуть вопрос, как же они сумели изготовить столько галош? Ну да ладно, посмотрим, что дальше». «70 процентов коммунистов — ненормальны. Выводы русского профессора. Как нам сообщают из Москвы, советское правительство запретило распространение книги профессора Воскресенского, трактующей о психических заболеваниях среди политических деятелей. Профессор приходит к выводу, что 70 % коммунистов больны психически и такое их состояние объясняется, мягко говоря…переутомлением. К ненормальным Воскресенский причисляет Сталина, Рыкова, Орджоникидзе, Молотова и других коммунистических вождей. 40 процентов всех коммунистов страдают психозом (каким именно — профессор подробно не говорит)». «Тоже не ахти, — редактор кисло поморщился, однако оставил заметку и стал читать дальше. «Из Москвы нам сообщили по телефону, что вчера сгорело дотла здание Госплана. Сгорели все архивы и планы пресловутой пятилетки».

Подборку завершила заметка «Надстраивают Москву». «Московский совет надстраивает некоторые московские дома, в частности для того, чтобы вселить в них жильцов домов, подлежащих разрушению в связи с постройкой дворца советов». Федоровский вздохнул, взял карандаш и косым андреевским крестом похерил заметку. «Идиоты безмозглые, — ругал он своих сотрудников, — ничего нельзя доверить, и чем только думают, и думают ли вообще? Им бы по кафе с девицами шляться, а не в газете работать. Получается, что большевики не разваливают, а строят».

Федоровский поднялся со своего кресла и заглянул в соседнюю комнату, где размещался весь штат редакции, состоящий из пяти сотрудников. Они толпились вокруг стола ответственного секретаря. До него долетали обрывки оживленного разговора. Сотрудники обменивались впечатлениями о последнем кинобоевике с Гретой Гарбо в главной роли. «Бездельники», — с неприязнью подумал о них редактор и недовольным тоном попросил секретаря принести папку с запасом материалов. Секретарь, молодой человек, бывший офицер-конногвардеец, перепробовавший немало занятий, прежде чем пристать к редакции «За свободную родину», принес тощую серенькую папку. Пока Федоровский листал ее в поисках подходящего материала для замены злополучной заметки, секретарь стоял рядом, заглядывая в папку через редакторское плечо.

«Как сверхчеловек Охатов убил женщину, потом, после совершения чудовищного преступления, пошел в кино. Из Москвы сообщают, что студент Охатов совершил убийство при совершенно необъяснимых обстоятельствах, которые характеризуют атмосферу морального развала советского студенчества…» Не дочитав это сообщение до конца, Федоровский взглянул на секретаря. Его красивое фатовское лицо не выражало ничего, кроме скуки.

— Где вы, Жорж, это взяли? — недовольно спросил Федоровский.

— А вы разве не знаете, Владимир Павлович? — вопросом на вопрос ответил Жорж и сделал неопределенный жест. — Как всегда…

— Надо же все-таки хоть немного и мозгами раскинуть. — Федоровский поерзал на стуле, хотел что-то добавить нелестное для этого красавчика, но сдержался. — Неужели вы всерьез считаете, что в Париже мужчины не убивают своих любовниц? Причем здесь моральный развал советского студенчества? Банальное убийство из ревности. Выбросьте в корзину, чтобы не смешить читателей, которых, между прочим, у нас все меньше и меньше. Посмотрим, что еще вы отобрали. Ага! Снова о болезни Сталина. «Несмотря ни на какие опровержения большевистской власти, совершенно несомненно, что советский диктатор болен не только тяжело, но даже смертельно. Дни его сочтены и жить ему осталось в лучшем случае месяцы. По заявлению профессора Зондека, у Сталина рак горла…»

— Не пойдет, можете и это бросить в корзину.

— Разрешите спросить — почему? — вежливо осведомился секретарь. По-моему, весьма любопытно…

— Это по-вашему, а по-моему — нет. Сколько раз мы его уже хоронили, не припомните? Во всем нужна мера, мой дорогой. Читатель должен верить каждому нашему слову. Да он нас с вами переживет, дорогой Жорж.

«Тебя-то уж точно, старый хрыч», — с тоской подумал Жорж, которому не терпелось поскорее покинуть опостылевший кабинет и присоединиться к коллегам, чьи громкие голоса и смех доносились через неплотно прикрытую дверь.

— Может быть, вас это сообщение заинтересует? — Жорж порылся в папке. — Из Бухареста.

— Из Бухареста уже есть, надо полосы смотреть, — проворчал редактор. — Что там, покажите.

Секретарь передал ему сообщение телеграфного агентства Гавас. «Бухарест, 18 янв. После заседания Совета Министров Румынии представителям прессы было сделано следующее официальное коммюнике о событиях в Сороках в ночь на 9 января 1932 г.: «Военный министр и министр внутренних дел, изучив доклад, представленный командиром I пограничной бригады генералом Марковичем и сорокским судьей Присакару, пришли к убеждению в полной невиновности пограничников».

— И давно вы, Жорж, прячете от меня эту телеграмму? — голос редактора не сулил ничего хорошего.

— Да зачем мне ее прятать? — удивился Жорж. — Вы же сами, господин редактор, распорядились ничего о сорокском деле не давать. И правильно, между прочим, сделали. Подумаешь, прикончили несколько жидокоммунистов. Велика беда! Я бы их всех…

Одутловатое, бледное от постоянного пребывания в помещении лицо Федоровского побагровело. С не вязавшейся для его грузноватой фигуры стремительностью он вскочил и забегал по кабинету.

— Да разве дело в этих шести, как вы их изволите называть, жидокоммунистах? Неужели вы не понимаете? Прискорбное, если не сказать больше, происшествие произошло в самом начале переговоров в Риге между Румынией и Советами. Оно объективно на руку большевикам[7]. Левая печать подняла невероятный шум вокруг этого дела, она поливает грязью наших румынских друзей. Мы призваны дать достойный отпор коммунистическим инсинуациям. Идет большая политическая игра, мой дорогой, глубокомысленно изрек Федоровский. — И это коммюнике разоблачает большевистские происки. Ведь из него явствует, что убили этих перебежчиков не пограничники, а кто-то другой, например, контрабандисты-переправщики. Взяли деньги и ухлопали, это у них бывает. Ну ладно, идите и передайте Спиридонычу, чтобы дал в номер. Пусть наберет покрупнее.

Отослав Жоржа, Федоровский в ожидании остальных полос взялся за письма. Он один за другим вскрывал конверты и, бегло просмотрев письмо, разочарованно откладывал в сторону. Ничего интересного почта не принесла. Конверт с надменным профилем румынского короля он приметил не сразу — он оказался в низу пачки. Парижский адрес редакции был отпечатан по-французски на машинке, обратного адреса не значилось. Письмо же было написано от руки по-русски. Он сразу узнал аккуратный каллиграфический почерк Новосельцева.

«Уважаемый Владимир Павлович! Имею большое удовольствие и радость приветствовать Вас в прекрасном Париже из своего захолустного далека. Давно от Вас не было весточки. Вашу уважаемую газету читаю постоянно, и не только я, но и наши общие друзья, которых вы хорошо знаете. К сожалению, некоторые из них сейчас уехали за границу по делам фирмы по распоряжению директора и не имеют возможности читать Вашу газету. Вы понимаете, надеюсь, что их отъезд связан с событиями, которые сейчас происходят далеко от Кишинева и Парижа. Думаю, что там, где они сейчас находятся, им удастся увеличить количество подписчиков Вашей газеты в Бессарабии.

Известные Вам торговые переговоры представителей нашей фирмы, судя по всему, окончатся безрезультатно, так как наши контрагенты запросили слишком высокую цену. Уступки со стороны нашей фирмы могут привести к падению акций, которые и так упали на несколько пунктов. Поэтому в ближайшее время руководство фирмы предпримет важные меры в целях поднятия акций. Желательно, чтобы вы прислали своего представителя для личного участия в делах.

Ваш искренний и преданный друг»[8].

Федоровскому не составило большого труда расшифровать подлинный смысл внешне невинного письма. Случалось, что его кишиневский «друг» прибегал и к более сложной шифровке.

Федоровский еще раз внимательно перечитал письмо из Кишинева, спрятал его в сейф, снял телефонную трубку и назвал телефонистке номер. Услышав ответ своего собеседника, не называя себя по имени, тихо сказал:

— Добрый вечер, месье Клюзо. Нам необходимо встретиться. Да, желательно сегодня. — Получив утвердительный ответ, он продолжал: Надеюсь, не изменили своим вкусам? Отлично, тогда пообедаем в «Медведе». Да, это русский ресторан на площади Дюпле, мы там уже бывали. Вам понравилась кухня, особенно пельмени.

Федоровский быстро спустился на первый этаж, попросил Спиридоныча тиснуть еще одну первую полосу, сложил ее и спрятал в карман. На улице он поймал такси; шофер оказался русским, и ему не пришлось объяснять дорогу. У входа в ресторан Федоровского, как старого знакомого, почтительно приветствовал огромного роста бородатый швейцар, обряженный в сапоги и красную косоворотку, подпоясанную широким кушаком. Федоровский уже привык к стилю а ля рюсс, который эксплуатировали в целях рекламы предприимчивые рестораторы, однако не мог сдержать улыбки. Он занял столик подальше от площадки, на которой в живописных позах расположился цыганский оркестр. Еще издали Федоровский заметил элегантную фигуру входящего в зал Патрика Клюзо и помахал ему рукой. Принесли отпечатанное на русском и французском языках меню, и Клюзо сосредоточенно углубился в его изучение. Федоровский молчал, не решаясь оторвать француза от важного занятия.

— Пельменей сегодня, кажется, нет, — разочарованно заметил Клюзо, отрываясь от карточки. Он говорил по-русски без акцента, но слишком правильно, выделяя каждое слово, как говорят на чужом языке иностранцы. Впрочем, иностранцем Патрика Клюзо можно было назвать с известной натяжкой. Он родился в Петербурге в семье французского коммерсанта и русской женщины и окончил там же русскую гимназию.

— Русские пельмени, Владимир Павлович, скажу я вам, гениальное блюдо. Просто, вкусно и сытно. И без всяких там соусов и прочих аксессуаров нашей кухни. Ну ладно, на нет и суда нет, как говорят в России.

Он заказал жюльен из грибов, борщ гвардейский, паровую осетрину и гурьевскую кашу. Федоровский не стал долго раздумывать и последовал его примеру.

— Что будут пить господа? — осведомился официант с лицом потомственного русского аристократа.

— Водку и только водку, мой дорогой. Что еще можно пить за русским столом? — весело произнес Клюзо и подмигнул Федоровскому.

Федоровский, живя за границей, твердо усвоил, что здесь не принято за обедом говорить о делах, и потому они непринужденно болтали о всяких пустяках.

Подали кофе, и Клюзо, сделав маленький глоток и закурив сигару, сказал:

— Итак, милейший Владимир Павлович, слушаю вас. Вижу, вам не терпится.

Федоровский незаметно огляделся по сторонам, убедился, что соседние столики пусты.

— Только что я получил письмо из Кишинева, от моего друга. Вы его должны помнить, я вас знакомил, когда он приезжал в Париж.

— Конечно, помню. Новосельцев его фамилия. Тот самый, который всучил нам информацию о строительстве военного завода в Тирасполе и концентрации русских войск на соврумынской границе в районе Дубоссары — Тирасполь. Мы проверяли через надежные источники. Чистейшая липа. Оказалось, русские начали строить в Тирасполе консервный завод. Сколько кстати, мы тогда ему заплатили?

— Точно не помню, кажется, десять английских фунтов, — пробормотал Федоровский.

— Ладно, дело прошлое, — примирительно произнес Клюзо, — не ахти какие деньги — десять фунтов. Подумать только, — меланхолически продолжал он, — как падает фунт, а ведь еще недавно это была самая твердая валюта в мире. Ну и что пишет этот кишиневский друг? Судя по тому, как вы озираетесь по сторонам, нечто чрезвычайно важное. — Патрик Клюзо после хорошего обеда и пары рюмок водки пребывал в приподнятом настроении.

— Да, чрезвычайно важное, — не принимая игривого тона француза, отвечал Федоровский. — Сейчас, когда переговоры в Риге близятся к концу и…

— И скорее всего закончатся полным провалом, — не дал ему договорить Клюзо, — и слава богу, как у вас говорят. Однако продолжайте.

— Да, другого исхода ожидать не приходится, — согласился Федоровский. — Стурдза[9] твердо отверг домогательства большевиков обсуждать так называемый бессарабский вопрос, который решен окончательно и бесповоротно.

— На сей раз румыны проявили необходимую твердость, — снова перебил своего собеседника Клюзо. — О каком пакте о ненападении можно вообще вести разговор с большевиками? Это равносильно тому, как на днях метко написал Стефан Лозанн в «Матэн», чтобы доверить охрану границ профессиональным контрабандистам. Советы в Риге еще раз продемонстрировали всему миру свою агрессивность. Теперь совершенно ясно, что они готовятся вернуть эту провинцию силой оружия. К великому сожалению, эту простую истину не желает понять наш Бриан, этот краснобай[10]. Надеюсь, вы оценили по достоинству мой каламбур? — француз тонко улыбнулся.

— Браво, великолепно сказано, — Федоровский слегка похлопал в ладоши. — Вы совершенно правы, месье Клюзо, все упирается в бессарабский вопрос. И сейчас надо убедить общественное мнение не только в Румынии, но и в Европе, что из-за неуступчивости и агрессивности Советов с ними невозможно вести дела. Как я понимаю сообщение моего кишиневского друга, в Румынии предпринимаются соответствующие меры. Пока точно не могу сказать, в чем они конкретно заключаются. Полагаю, что речь будет идти о терроре, свирепствующем в соседней с Румынией Молдавской республике и об использовании беженцев в пропагандистских целях. Об этом же говорят и сведения из некоторых других источников. Свободная французская пресса должна сказать свое слово, в чем, месье Клюзо, весьма кстати было бы ваше содействие.

Француз снова зажег погасшую сигару, пустил дым кольцами.

— Содействие окажем. Наши интересы в данном случае совпадают. Бриан и все остальные, те, кто предает забвению высшие идеалы демократии и заигрывает с Советами, должны убедиться: от Советов, и только от них, а не от Германии, исходит главная опасность для Франции и всей Европы. Румынии сама история предназначила стать передовым антибольшевистским бастионом, противостоящим Советам на Востоке. Санитарный кордон. — Он задумчиво забарабанил пальцами по столу. — Мы тоже получили кое-какие сведения по этому делу. К сожалению, не от наших румынских коллег. Они там, в Румынии, обижены, полагая, что Франция их предала, начав переговоры с Россией о пакте о ненападении. Коммунисты наглеют с каждым днем. Этот мальчишка Пери имеет наглость утверждать в их «Юманите», что Кэ д'Орсэ[11] якобы оказывает поддержку румынской сигуранце, причем не только политическую, но и финансовую. Глядишь, так они скоро и до нас доберутся.

— До кого — нас? — настороженно спросил Федоровский.

— По-моему, я выразился совершенно ясно, — усмехнулся Клюзо. — До нас — это значит до «Сюртэ женераль» и ее «Сервис д'Ориан»[12], которую я имею честь представлять, и до вас, месье Федоровский, вместе с вашими румынскими друзьями из второго отдела. Теперь, надеюсь, вы меня поняли? Было бы непростительной ошибкой недооценивать разведку коммунистов. Да, вот еще что. Этот Пери пишет также о какой-то истории с похищением видного большевистского генерала или дипломата, арестах в Бухаресте и Констанце и прямо обвиняет сигуранцу в антисоветской провокации. В чем там дело, вы случайно не в курсе?

— Очень даже в курсе, — самодовольно ответил Федоровский и вытащил из кармана сложенный вчетверо газетный лист. — Специально для вас прихватил, как в воду глядел. — Он протянул Клюзо газетную страницу. — Это первая полоса нашего завтрашнего номера.

Клюзо, закурив новую сигару, углубился в чтение, и по мере того, как он читал, лицо его все больше хмурилось.

— Любопытно, конечно, но… Поверьте мне, если бы этот Агабеков был такой важной птицей, за которую он себя выдает, да еще бы служил в советском полпредстве в Париже, мы бы о нем наверняка знали. Скорее всего какой-нибудь проходимец. Их сейчас немало развелось среди беглых русских[13]. — Спохватившись, он быстро добавил: — Вы уж меня извините, я не хотел вас обидеть. Ну да черт с ним, с этим… как его? Назревают события поважнее.

Стояла глубокая морозная ночь. Двое пограничников — Иван Калюжный и его напарник Владимир Шевцов медленно шли вдоль Днестра, всматриваясь и вслушиваясь в такую обманчивую тишину. За старшего был Шевцов — он служил на границе уже третий год, а до призыва работал на строительстве Магнитки. Неторопливым, размеренным шагом обходили они свой участок вдоль Днестра.

Поравнявшись с валуном, Калюжный вспомнил недавнее происшествие. Кого же все-таки он тогда задержал? Начальник не объяснил, только объявил благодарность. А за что благодарность-то? Тот нарушитель не пытался сопротивляться, сам, можно сказать, в руки шел. И разговаривали они наедине, всех из помещения удалили. А потом тот спокойно ушел обратно на ту сторону. А что, если?.. Иван испугался этой своей страшной, невероятной догадки, которая уже не раз приходила ему в голову, но не решался ни с кем ею поделиться. Еще засмеют. А все же… Может, Володьке все рассказать? Он давно служит, да и городской, пограмотнее.

— Слышь, Володя, — он легонько ткнул в бок Шевцова. Рука уперлась в мягкий овчинный полушубок, и тот, не ощутив легкого толчка, даже не повернул головы. — Володя! — уже громче окликнул товарища Калюжный. Слушай, что скажу.

Шевцов резко обернулся и зло прошептал:

— Чего пристал? Нашел время разговоры разговаривать. Опять, небось, о своей красавице Галине будешь рассказывать. Забыл, что начальник наказывал: удвоить, утроить бдительность. На сопредельной стороне что-то замышляют. Начальство, оно должно знать. Так смотри, не зевай.

Калюжный обиженно замолчал. Делиться своими сомнениями сразу расхотелось. Вскоре пограничники вышли к околице Протягайловки. Еще немного — конец их участку. Вдруг оба как по команде остановились и прислушались. Шевцов, невзирая на крепкий мороз, даже снял буденовский шлем, закрывавший уши, и стоял с непокрытой головой, повернувшись всем корпусом в сторону села. Оттуда явственно доносился какой-то непонятный шум. Шум с каждой минутой нарастал, становился все громче. Они уже отчетливо различали характерный скрип снега под сапогами. Людей, если судить по скрипу, было много, однако человеческих голосов не было слышно. Это удивляло и озадачивало. Они увидели, наконец, черную толпу, которая устремилась к берегу Днестра. Это было так неожиданно, что молодые ребята растерялись. Первым опомнился Шевцов. Вскинув винтовку, он закричал так, что его голос можно было услышать и на другом берегу:

— Стой, стрелять буду!

Толпа дрогнула, смешалась и пограничникам показалось, что люди остановились. Послышался надрывный женский вскрик, потом другой, детский плач. Однако и женские вскрики, и детский плач перекрыл громкий, срывающийся от волнения хриплый голос:

— Ынаинте, фрацилор! Ну вэ темець де нимик. Ведець, ей ну траг. Ынаинте, май репеде, май репеде![14]

Толпа снова тронулась, и передние уже ступили на днестровский лед.

Калюжный вскинул винтовку и направил ее в самую гущу людей, но стоящий рядом Шевцов успел резко ударить по стволу и пуля пошла поверх голов.

— Ты что делаешь, сучий сын, с ума сошел! Там же дети, женщины.

— Стой, кому говорят! Ни с места! — снова что есть силы закричал он, но было уже поздно.

Пограничники увидели, как с противоположного берега взвилась в черное небо красная ракета, за ней другая, третья… Зловещие кроваво-красные отблески легли на запорошенный снегом берег. Отблески вдруг померкли в ослепительно ярком свете прожекторов с того берега. Все произошло так быстро, что казалось: на той стороне только и ждали сигнала, и этим сигналом послужил одиночный выстрел Калюжного. Лучи прожекторов зашарили по льду, словно что-то нащупывая. Выхватив из темноты людей, они, слегка задрожав, замерли. Яркий свет слепил глаза, и пограничники инстинктивно прикрыли их ладонями, а когда оторвали ладони, что увидели: толпа быстро шла, почти бежала по световому коридору за кордон.

— Уйдут, Володя, уйдут же! — Винтовка в руках Калюжного плясала, его била противная мелкая дрожь. — Стрелять надо!

Шевцов тихо выматерился сквозь стиснутые зубы. Калюжный выстрелил, и черная фигура упала как подкошенная. Из толпы выскочили две мужские фигуры — одна широкая, крупная, другая пониже и потоньше. Тускло блеснули вороненые стволы пистолетов, которые они держали на весу, сухо хлопнули выстрелы. Шевцов тихо вскрикнул. Калюжный, скосив глаза, увидел, как он, не выпуская винтовки, схватился за левое плечо. «Никак ранили, а может, и убили, — обожгла его мысль. — Ну ладно, гады, если вы так…» Винтовка по-прежнему не слушалась его, и он, не помня себя, лихорадочно рванул затвор, выбежал на лед и несколько раз выстрелил в толпу, которая уже преодолела больше половины пути через Днестр. Никто не упал, но горстка людей, среди которых Калюжный разглядел несколько женщин, повернула обратно. Они не сделали и десятка шагов, как их догнал тот, невысокий, что стрелял по нему и Шевцову. Калюжный с ужасом увидел, как человек с пистолетом разрядил его в спины уходящих на советскую сторону. Прожектора погасли также внезапно, как и вспыхнули. Калюжный, падая на скользком льду, побежал обратно, туда, где они только что стояли с Шевцовым. Тот молча лежал на спине, тихо постанывая. «Значит, жив!» — Калюжный вытащил из подсумка ракетницу и нажал на спусковой крючок. Зеленая ракета, шипя и потрескивая взвилась свечой. Взвалив на плечи Шевцова и шатаясь под его тяжестью, он медленно побрел в сторону заставы. Навстречу им уже бежали поднятые по тревоге пограничники.

Донесение о чрезвычайном происшествии на этом участке демаркационной линии сразу ушло по инстанции. Подобные происшествия произошли в ту же ночь и на других участках границы.

Молодой сотрудник, дежуривший по генеральному инспекторату сигуранцы, коротал время за чтением французского журнала. Журнал попался любопытный, особенно иллюстрации, и он так увлекся, что не сразу расслышал шум автомобильного мотора на тихой ночной улице. Он нехотя оторвался от журнала, прислушался. Машина остановилась возле здания, и дежурный, сунув журнал подальше в стол, выбежал на улицу встречать начальство. Автомобили в Кишиневе были наперечет, а кто еще, кроме самого ге нерального инспектора, мог прибыть в такой поздний час? Он не ошибся, и с вежливой улыбкой приветствовал генерального инспектора у входа в здание. Этот, один из самых больших домов в городе, был возведен в короткие сроки наверху улицы короля Ка-рола недавно. Прохожие прибавляли шаг, торопясь побыстрее миновать мрачный, украшенный нелепыми колоннами дом, бросая на него косые, смешанные с безотчетным страхом и любопытством взгляды.

Несмотря на позднее время, многие окна инспектората были освещены.

Генеральный инспектор Маймука, как показалось дежурному, выглядел озабоченным и усталым. Он небрежно кивнул офицеру и, поднимаясь к себе в кабинет, распорядился:

— Если будут звонить из Тигины или других пограничных пунктов, немедленно доложите.

В кабинете было пусто, тепло и уютно. Маймука сел в глубокое, удобное кресло и, скользнув отсутствующим взглядом по многочисленным папкам, бумагам, разложенным на столе, задумался. Он только вчера приехал из Бухареста, куда ездил по срочному вызову своего непосредственного начальника — генерального директора сигуранцы Виктора Кадере; разговор с директором не выходил у него из головы. Разговор крайне неприятный, в чем-то даже оскорбительный. Кадере недвусмысленно намекнул, что правительство и корона крайне озабочены политическим положением в Бессарабии. Он подчеркнул, что это положение особенно усугубилось в последнее время, когда Советы сорвали переговоры в Риге, пытаясь навязать обсуждение так называемого бессарабского вопроса, существующего лишь в больном воображении большевиков. К сожалению, сказал директор, коммунистам удалось многих обмануть своими притязаниями на Бессарабию. Эта румынская провинция большевизируется!

Кадере открыл коричневую папку и достал листок бумаги. «Вследствие срыва переговоров, — прочитал он вслух, — среди рабочих Кишинева намечается явный подъем коммунистического движения. Отказ Советской России признать присоединение Бессарабии не только встречен с симпатией со стороны рабочих, но был воспринят ими как стимул к немедленной и более активной борьбе против буржуазии с надеждой, что присоединение Бессарабии к родине пролетариата произойдет в ближайшее время».

Прочитав донесение, Кадере не без сарказма заключил:

— Прошу заметить, господин Маймука, такой важный документ мы получаем не от инспектора сигуранцы, а от полиции!

Кадере, не выпуская из рук злополучной бумаги, выразительно посмотрел на своего собеседника. Маймука отважился на возражение высокому начальству, что позволял себе редко, лишь в самых крайних случаях.

— Дело в том, — сказал Маймука, — что Бессарабия — больное место всего королевства. Да, в Бессарабии действительно немало недовольных, но эти недовольные отнюдь не большевики, и даже не большевистские симпатизанты. Это добропорядочные, законопослушные обыватели, которые на себе испытывают трудности, вызванные экономическим кризисом. Кризис, как это известно господину генеральному директору, больнее всего ударил именно по Бессарабии. Кроме того, — добавил Маймука, — центр не всегда правильно относится к нуждам этой молодой румынской провинции. Бессарабцы, родные дети великой румынской нации, чувствуют себя подданными второго сорта! Но для заботливого, справедливого отца все дети должны быть одинаково любимы, — продолжал он. — И большевики, эти известные мастера половить рыбку в мутной воде, искусно используют трудности, переживаемые безгранично преданным его величеству народом Бессарабии. Они действуют поистине с дьявольской хитростью и коварством. Не переходя с оружием в руках наших границ, они нападают на Румынию изнутри, просачиваются в города и даже в села, растлевая их мирных жителей.

Однако, — продолжал вслух свои размышления Маймука, — не следует впадать в крайность и преувеличивать силу и значение большевиков. А этому распространенному, прискорбному заблуждению способствуют многочисленные коммунистические процессы, проходящие в Кишиневе и других городах. Эти процессы создают обманчивое впечатление, что коммунистическая отрава пустила в провинции глубокие корни. На самом же деле большинство процессов — это процессы советских шпионов, заброшенных с той стороны. В немногие же коммунистические антигосударственные шайки заговорщиков, которые они называют ячейками, агенты Москвы и третьего Интернационала, эти наемные чиновники революции, хитростью и посулами вовлекают деклассированные, малограмотные темные элементы. Вот с их вожаками следует расправляться беспощадно, а заблудших, обманутых надо направлять на путь истинный, не ожесточать их чрезмерно суровым наказанием.

Генеральный инспектор замолк, выжидая, какую реакцию вызовут его слова. По выражению лица Кадере он понял, что его рассуждения заинтересовали начальника, и продолжал:

— Разрешите быть откровенным до конца. Я имею в виду этот прискорбный инцидент в Сороках. Зачем было через два дня после начала таких важных переговоров в Риге убивать этих безработных молодых евреев? Мы сами дали козырь в руки большевикам в их антирумынской пропаганде, и они, поверьте, им умело пользуются. И не только они. Бессарабские газеты, конечно, не все, а те, которые инспирируются еврейской буржуазией, подняли большой шум вокруг этого дела…

— К сорокскому делу мы не причастны, господин генеральный инспектор, — недовольно перебил его Кадере, — и вы должны это знать. Перестарались военные власти. Вы разве не читали официального сообщения по этому вопросу дирекции сигуранцы? Там, на границе, не мы хозяева положения.

— Я читал коммуникат дирекции, ваше превосходительство, — сдержанно ответил Маймука. — Однако, зная ваше влияние и авторитет в высших правительственных кругах, позволил себе поднять этот вопрос с тем, чтобы впредь не повторять подобных прискорбных ошибок.

— Все будет зависеть от обстановки, как внутренней, так и внешней, неопределенно ответил Кадере. — Однако, господин Маймука, должен вам сказать, что в ваших рассуждениях имеется немало правды. Мы должны работать тоньше, осторожнее и осмотрительнее. Это тем более важно, что безответственные политиканы, преследуя свои эгоистические цели, демагогически сваливают свои собственные провалы на нас. Дальше так продолжаться не может. У нас есть, конечно, свои проблемы. — Голос Кадере принял доверительный оттенок. — Хочу вам сообщить, господин Маймука, что недавно генеральную дирекцию изволил удостоить посещением его величество король в сопровождении наследника Михая. Его величество с похвалой отозвался о нашей, как он выразился, плодотворной и ответственной деятельности, — директор самодовольно улыбнулся. — Впрочем, вы об этом знаете из газет. Однако в прессу, разумеется, попало далеко не все. Его величество с вниманием отнесся к нашим нуждам и обещал содействие. В ближайшее время нас ожидают большие перемены, мы должны использовать самые передовые методы сыска. Английские и французские друзья готовы оказать нам помощь и передать свой богатый опыт борьбы с подрывными элементами. К нам едут инструкторы из «Скотланд ярда», «Интеллидженс сервис» и «Сюртэ женераль». Скажу вам больше, господин генеральный инспектор. В правительстве обсуждается вопрос о выделении дирекции сигуранцы в отдельное министерство общественной безопасности. У нас сейчас как никогда много работы. Предстоит провести в ближайшие дни операцию… назовем ее «Днестр». Как вам известно, ее начали второй отдел генерального штаба и разведотдел третьего армейского корпуса. Нам же предстоит ее закончить. Для обсуждения этого вопроса я вас и пригласил. И вы, как умный и проницательный человек, надеюсь, хорошо понимаете, что от успешного исхода акции, которая должна начаться в ближайшие дни, зависит многое. Отвечу вам откровенностью на откровенность: предстоящей акции на самом верху придается исключительно важное значение. Поэтому мы очень надеемся на вас, господин Маймука. Если же… — последовала многозначительная пауза, которую Маймука истолковал как скрытую угрозу. Кадере явно намекал на печальную участь его предшественника на посту генерального инспектора бессарабской сигуранцы — генерала Захарие Гусареску. Гусареску был обвинен в порочащих его высокий пост связях, в том числе с известным не только в Кишиневе, но далеко за пределами Румынии скупщиком краденого ювелиром Нухимом Атацким и даже (страшно сказать!), чуть ли не в государственной измене! Никаким изменником Гусареску, конечно, не был, в этом Маймука ни секунды не сомневался. Ну брал шперц[15], а кто их нынче не берет? Дело заключалось в том, что чем-то Гусареску не угодил своим хозяевам, этим заносчивым высокопоставленным политиканам в Бухаресте, и стал козлом отпущения. Маймуке очень не хотелось разделить его незавидную судьбу. Однако он оставил эти мысли при себе и заверил начальство, что его высшая цель — служить родине и королю, и он для этого не пожалеет сил.

Телефонный звонок, прозвучавший в тиши кабинета особенно громко, заставил Маймуку вздрогнуть. Он резким движением снял трубку, ожидая услышать донесение, из-за которого, собственно, и торчал здесь ночью, вместо того, чтобы сидеть в привычной компании друзей за картами и стаканом доброго каберне. Однако в трубке раздался женский голос. Жена спрашивала, когда его ожидать дома. «Вот дура. Видимо, звонила уже полковнику Джику Леонеску, не застала меня и теперь проверяет. Ревновать на старости лет вздумала».

Маймука сказал, чтобы она не беспокоилась — неотложные дела задерживают его на службе, и пожелал спокойной ночи.

Звонок вернул его к действительности, и генеральный инспектор занялся делами. За время его отсутствия папка изрядно потолстела от донесений агентов, докладных, анонимных доносов и прочих, обычных для его ведомства бумаг. На самом верху лежали материалы о Николае Гарште, арестованном сигуранцей несколько дней назад. Этим скромным, ничем внешне не примечательным молодым мужчиной сигуранца заинтересовалась уже давно, с тех пор, как Гарштя после окончания Пражского университета приехал в Бессарабию и устроился на работу инженером-топографом в кишиневский кадастр. Никаких видимых оснований для подозрений не было, просто к нему присматривались, как ко всякому приезжему из-за границы, особенно из Чехословакии, где, как всем известно, коммунисты, пользуясь попустительством гнилого либерала Бенеша, ведут себя весьма нагло.

Молодой инженер, доносили негласные сотрудники, вел умеренный образ жизни, не выходя за рамки своего скромного жалованья. Это подтверждала и его квартирная хозяйка, вдова врача Сарра Раппопорт, у которой он снимал комнату на улице Гоголевской. По ее словам, квартирант был вежливым, воспитанным молодым человеком, никогда не приводил к себе женщин, чему она, Сарра Раппопорт, немало удивлялась. Удивляло ее и то обстоятельство, что за два года, которые жил у нее инженер, он не получил ни одного письма. Поинтересовалась на почте, и выяснилось нечто весьма любопытное. Оказывается, сюда пост рестант[16] на имя Гаршти поступала довольно обильная корреспонденция, в основном из Чехословакии и Германии. Особенно часто ему приходили письма из Праги за подписью какой-то Иляны. Перлюстрация писем показала, что они носят чисто личный, интимный характер. Однако то обстоятельство, что инженер получал такие невинные письма почему-то до востребования, а не на домашний адрес, лишь усилило подозрения. За ним установили наблюдение. И вот тут-то выяснились любопытные подробности. Оказалось, что у скромного инженера весьма обширный круг знакомых среди армейских и жандармских офицеров и даже контрабандистов-переправщиков. Водил он дружбу и с русскими эмигрантами. Гарштю видели в лавке Новосельцева, и это особенно беспокоило Маймуку. По роду своих занятий Гарштя имел возможность много и часто разъезжать по Бессарабии, что также усилило подозрения. И, наконец, самое главное. Агент сигуранцы видел, как Гарштя покупал в магазине электротоваров Букшпана аккумулятор. Это и послужило поводом для ареста. Зачем понадобился скромному служащему аккумулятор? При обыске на его квартире был обнаружен радиоотправительный аппарат неизвестной марки. Гарштя пояснил, что давно занимается радиолюбительством и собрал аппарат сам, а аккумулятор ему понадобился для питания аппарата.

«Надо бы допросить этого инженера лично», — решил генеральный инспектор. Всем своим нутром старого сыскного волка он чувствовал: к ним в лапы попалась важная птица.

Он стал листать папку дальше и наткнулся на донесение из Четатя Албэ. В дополнение к ранее посланному рапорту агент сообщал, что подозрение о причастности коммунистов к взрыву поезда Шабо-Бугаз при тщательном дополнительном расследовании не подтвердилось. Как удалось установить, возле железнодорожного полотна играли дети; они и вставили большой гвоздь в стык между рельсами: посмотреть, как по нему пройдет поезд. Поезд, наткнувшись на неожиданное препятствие, сильно вздрогнул, машинист остановил паровоз, среди пассажиров началась паника, прошел слух о коммунистическом покушений. Через несколько минут поезд двинулся, никто из пассажиров, сообщал агент, не пострадал. «Осел! — вслух выругался генеральный инспектор. — Не мог сразу проверить, прежде чем доносить по начальству». Он начертал гневную резолюцию: «Примерно наказать этого безмозглого болвана и предупредить, что в случае повторения подобных случаев он будет немедленно уволен».

В другом донесении сообщалось об аресте в районе пограничного пункта Делакеу подозрительного мужчины, назвавшегося Борисом Кравцовым. Мужчина говорил по-румынски с русским акцентом. Задержанный не отрицал, что он русский по происхождению. Документов у него при себе не было. Задержанный утверждает, что приехал из Вилкова в Кишинев по делам. В селе Пуркары арестован главарь шайки большевистских шпионов вольноопределяющийся румынской армии Рачков. Имеются сведения, что мать вышеуказанного Рачкова проживает в Одессе, а сам он в 1931 году нелегально перешел в СССР и был арестован ГПУ. Заточенный в большевистские застенки, поддался давлению ГПУ и дал согласие сотрудничать с ним, после чего с румынским паспортом на другое имя был нелегально переброшен на правый берег, где собирал материалы военного характера и вовлек в свою преступную деятельность еще несколько человек… На допросах в сигуранце Рачков категорически отрицает эти обвинения. Маймука дважды перечитал это донесение и наложил резолюцию: «Использовать все методы для получения признательных показаний, доложить лично».

Черты хмурого озабоченного лица генерального инспектора немного расправились, и он слегка улыбнулся, прочитав рапорт об очередной проделке своего старого «знакомого», контрабандиста Гицу. Сразу после прихода Советов на том, левом берегу Гицу перешел Днестр и предложил сигуранце свои услуги. Он оказался ловким агентом, но слишком любил деньги и занялся контрабандой. В один из переходов на другую сторону он попал под огонь советских пограничников, был ранен, но сумел уйти. Отлежавшись в прибрежных зарослях кукурузы, кое-как перебрался на правый берег. Раненую ногу пришлось ампутировать, а самого Гицу из сигуранцы изгнали за нарушение приказа, запрещавшего агентам заниматься контрабандным промыслом. Однако Гицу свое занятие не бросил; в сигуранце это знали и частенько прибегали к услугам бывшего сотрудника. На сей раз он зашел слишком далеко. Несколько отчаявшихся найти работу в королевстве молодых людей решили бежать в Советский Союз. Кто-то посоветовал им обратиться к Гицу. Тот запросил немалые деньги за переправу Продав последнее, беглецы собрали нужную сумму Глубокой ночью Гицу перевез их на лодке через Реут, сказав, что это Днестр. Ничего не подозревавшие беглецы начали звать советских пограничников, однако на их зов откликнулись жандармы и передали сигуранце. «Ну и пройдоха! — покачал головой Маймука. — Однако он невольно помог нам. Придется его отпустить, а с этими безработными разобраться. Не исключено, что большевистские агенты».

Покончив с этой докладной, он перешел к следующей — об убийстве Пасовского. Информатора Пасовского генеральный инспектор знал лично и был о нем невысокого мнения: бесхарактерный себялюбец, склонный к авантюризму, к тому же еще и лжец. Пасовский несколько раз был уличен в ложной, высосанной из пальца информации. Когда до шефа дошли разговоры, что Пасовский задумал перекинуться на другую сторону, он приказал своим самым опытным сотрудникам — Лобаевскому и Белинскому взять того под неослабное наблюдение. В тот вечер все трое отмечали якобы день рождения Лобаевского в ресторане «Комерчиал». Основательно подвыпив, Пасовский признался «друзьям», что сегодня ночью намеревается перейти Днестр в районе Вадул-луй-Водэ. Друзья пожелали его проводить и взяли такси. Доехав до села Новые Чеканы, они под каким-то предлогом выманили Пасовского из машины и хладнокровно, почти на глазах шофера, прикончили выстрелом из пистолета. Замять это дело не удалось, оно попало в газеты, и теперь Маймуке предстояло его уладить. «Самое верное, — решил он, — объявить Пасовского советским агентом, который оказал вооруженное сопротивление при попытке бежать за границу».

Телефон молчал, и Маймука не спеша листал папку. По мере того, как он знакомился с ее содержанием, значимость донесений, так сказать, убывала… Агент кишиневской полиции Юлиан предан суду по обвинению в присвоении инкассированных им по мандату де адучере[17] денежных сумм и в похищении пяти мандатов, по которым взыскиваются штрафы… Супруга квестора[18] кишиневской полиции Евицкая торговала постами полицейских с ведома и по наущению своего супруга… Шефы полицейских участков выплачивали квестору по три тысячи лей ежемесячно. Агент доносил, что в воскресенье автомобиль его превосходительства министра Бессарабии генерала И. Рышкану наскочил на 66-летнюю старуху М. Мантюрникову. Мантюрникова была отправлена в госпиталь «Реджина Мария», где ей оказана медицинская помощь. Его превосходительство, к счастью, не пострадал. Дознанием установлено, что вышеуказанная старуха глухая и не слышала сигнала, подаваемого шофером. Агент высказывал предположение, не замешаны ли в этом происшествии коммунисты, использовавшие старую женщину в целях покушения на жизнь господина министра.

В самой последней докладной сообщалось, что портной Мойше Глузман, проживающий по Купеческой, 62, возвратившись поздно домой, застал жену с Серджиу Попеску «в позе, не вызывающей никаких сомнений», как выразился автор этого донесения. Далее сообщалось, что рассвирепевший муж стал жестоко избивать жену и ее любовника палкой, а затем доставил Попеску в полицейский участок. На допросе тот сознался, что находился в связи с женой Глузмана.

«Так и надо этому кретину Попеску, — не без злорадства подумал Маймука, живо представив трагикомическую ситуацию, в которой оказался их агент. — Слава богу, хватило ума не запугивать полицию своей принадлежностью к сигуранце».

Он в сердцах захлопнул папку и резким движением отодвинул от себя подальше, тяжело вздохнул. «Взяточники, тупицы, казнокрады, развратники, авантюристы… Как работать с этим сбродом?»

Зазвонил телефон. Сняв трубку, Маймука узнал голос шефа тигинского отдела сигуранцы. Он доложил, что операция проведена успешно и все гости, как он сказал, очевидно в целях конспирации, находятся там, где условлено. Точное количество гостей он назвать пока не мог, сказав, что о подробностях доложит позднее.

Маймука поблагодарил (что делал крайне редко) и взглянул на часы. Было уже начало второго. Рассудив, что для хороших вестей никогда не поздно, он не сразу решил, кому позвонить сначала: министру Бессарабии генералу Рышкану или же другому генералу — Кырчулеску, командующему третьим армейским корпусом. Министр считался его начальником, хотя всеми делами, и это было хорошо известно, заправлял Кырчулеску. Секунду поколебавшись, он выбрал свое непосредственное начальство.

— Ваше превосходительство, честь имею к вам обратиться, почтительно, но с достоинством, произнес в трубку Маймука. — Только что звонили из Тигины[19]. Все в порядке, они уже там. — Очевидно, на том конце провода его не поняли, и он уточнил. — Извините, господин министр, я хотел сказать — эти люди уже в Тигине. Да, операция «Днестр» завершена успешно. — Маймука замолчал, внимательно слушая своего абонента. Видимо, тот говорил что-то лестное, потому что его лицо расплылось в довольной улыбке. — Благодарю вас, ваше превосходительство, мы все служим королю и отечеству. Я понял, завтра в десять.

На чрезвычайное совещание в резиденции министра Бессарабии прибыли, кроме генерального инспектора сигуранцы, жандармский полковник Леонеску, советник судебной палаты Ионеску-Дырзеу, генеральный секретарь министерства Григореску. Командующий третьим армейским корпусом генерал Кырчулеску отсутствовал; корпус представлял начальник штаба. Всех их, за исключением начальника штаба, Маймука хорошо знал. Начальник штаба, как и Кырчулеску, был назначен в Кишинев сравнительно недавно. Его предшественник генерал Драгу, эта «сильная личность», как его называли, не смог поделить власть с другим генералом — министром Рышкану. Генерал Драгу прославился своей знаменитой речью перед студентами богословского факультета в Кишиневе. Обнажив саблю, он дал клятву в три недели взять Одессу. Этим фанфаронским заявлением ловко воспользовался Рышкану, и не в меру воинственного генерала перевели служить в Старое королевство. Его преемник Кырчулеску, судя по данным, которыми располагал Маймука, тоже не находил общего языка с министром и потому, видимо, посчитал ниже своего достоинства присутствовать на созванном им совещании. «Наверное, усмехнулся про себя генеральный инспектор, — два генерала для маленькой Бессарабии — это слишком много».

В стороне скромно держались с десяток чиновников рангом помельче.

Совещание открыл министр.

— Я имел честь пригласить вас, господа, в связи с событиями чрезвычайной важности. Подробнее о них доложит господин Маймука. Я же хочу подчеркнуть, что речь идет о событиях, далеко выходящих за пределы восточной Молдавии (так министр упорно называл Бессарабию, считая, что название «Бессарабия» придумано русскими). Вы не хуже меня знаете, уважаемые господа, какие злостные небылицы распространяют наши враги по ту сторону Днестра о положении в восточной Молдавии. Нас называют страной кризиса, голода и самоубийц, страной безработных, население которой только и мечтает о том, чтобы соединиться с Советами. Сейчас, когда по вине большевиков, выдвинувших свои смехотворные претензии на исконно румынскую территорию, переговоры с ними сорваны, антирумынская пропаганда усилилась. К великому сожалению, находятся легковерные люди, и не только у нас, но и в Европе, которые поддаются этой злонамеренной пропаганде. И вот теперь мы можем им сказать: посмотрите на несчастных мужчин, женщин, детей, которые, невзирая на пулеметный огонь советских пограничников, толпами бегут сюда из большевистского рая к нам, своим кровным братьям, в поисках защиты, хлеба и мирного труда. Теперь весь цивилизованный мир должен узнать правду о восточной Молдавии. — Рышкану все больше воодушевлялся. — И эта правда состоит в том, что восточная Молдавия — это страна всеобщей радости, благоденствия и спокойствия. И мое самое сокровенное желание, — он скромно потупил глаза и продолжал проникновенным тихим голосом, — всячески содействовать ее преуспеянию. Моя цель — трудиться усердно на благо ее трудолюбивого и достойного населения. — Он сделал театральную паузу. Следует незамедлительно сообщить прессе о днестровских событиях, чтобы мир содрогнулся от жестокости Советов. А теперь нам предстоит обсудить практические вопросы. Но сначала послушаем, что нам скажет генеральный инспектор Маймука.

Генеральный инспектор доложил, что, по последним сообщениям из Тигины, беженцев насчитывается около девяноста человек — мужчин, женщин и детей.

— Их было бы больше, если б не беспримерная жестокость советских пограничников, — Маймука скорбно понизил голос. — Их жертвами стали четверо мирных крестьян, вся вина которых заключалась в том, что они бежали на родину от зверств большевиков.

— Надо похоронить этих несчастных по нашему христианскому обычаю. Министр оглянулся на сидящего позади него адъютанта.

— К сожалению, — тем же скорбным голосом продолжал генеральный инспектор, — это невозможно, ваше превосходительство. Трупы остались на их стороне, и большевики их уже успели убрать. Им не нужны лишние свидетели, даже мертвые.

— Надеюсь, ваши люди успели их сфотографировать? Фотоснимки должны попасть в прессу, пусть все видят и знают.

Вопрос этот застал Маймуку врасплох, и он пробормотал, что даст ответ позже.

— Беженцы, — продолжал свой доклад генеральный инспектор, — размещены в полицейском участке, в большой тесноте. Это очень затрудняет выполнение стражами правопорядка их прямых функций. Поэтому предлагается перевести их в местную тюрьму.

Сидящие в кабинете переглянулись, и он поспешил добавить, что рассматривает этот перевод как временную, но необходимую меру, продиктованную интересами безопасности государства. Наша прямая обязанность, веско сказал генеральный инспектор, подвергнуть их строгой проверке. Это все люди с той стороны. Зная коварство и дьявольскую хитрость большевистского ГПУ лучше, чем кто-либо другой, он не исключает, что среди них могут быть и советские шпионы.

— Только после проверки можно допустить к беженцам этих… — он чуть не сказал «щелкоперов», но вовремя поправился, — представителей прессы. К сожалению, ваше превосходительство, я вынужден сказать, — продолжал свой доклад Маймука, — что пока вопрос о питании этих людей не разрешен. У нас для этого нет средств. Квестор тигинской полиции сообщает, что полицейские принесли кое-какую еду из дому. А что будет завтра?

Генерал Рышкану недовольно нахмурил брови.

— Господин Маймука, позвольте вам напомнить слова Николае Титулеску[20]. Он сказал, что в интересах государства каждый честный румын должен ограничивать свои потребности мамалыгой с луком. Хотя я и не полностью разделяю его политические взгляды, но под этими словами подписываюсь обеими руками. Прекрасно сказано! Я полагаю, что эти люди пришли к нам сюда не для того, чтобы вкусно есть и сладко спать. Ваше предложение перевести их в тюрьму заслуживает внимания. Надеюсь, арестантов в наших тюрьмах еще кормят? — Он с улыбкой взглянул на жандармского полковника.

— Так точно, господин министр, — полковник вскочил со своего места.

— Вот видите На первых порах и эти беженцы вполне могут обойтись тюремным пайком.

— Позвольте мне высказать свое скромное мнение, — поднялся советник судебной палаты Ионеску-Дырзеу. — В связи с днестровскими событиями возникает своего рода юридический казус. С юридической точки зрения, эти люди нелегально перешли румыне кую государственную границу и подлежат за это правонарушение уголовному преследованию в установленном порядке. Кроме того, все иностранцы у нас разделены на десять категорий, о чем уважаемые господа хорошо осведомлены. К какой категории отнести этих людей, еще вчера являвшихся подданными другого, более того, враждебного нам государства?

— Я полностью поддерживаю вашу точку зрения, господин советник, произнес министр. — Закон надо уважать, это ясно каждому, но нельзя же ему следовать слепо, не так ли? К нам пришли не просто иностранцы, а наши соотечественники, братья со всеми вытекающими из этого факта последствиями. Наш священный долг — предоставить им кров, хлеб, работу, землю… со временем разумеется. А пока, полагаю, следует установить для них карнеты[21], такие же, как были введены для беженцев из Советской России в 1919 году.

— И строжайшее наблюдение после того, как они будут выпущены, господин министр, — добавил Маймука. — А посему разрешить им селиться только в тех местах, где имеются жандармские посты.

Весть о ночном происшествии на берегу Днестра, обрастая слухами, взбудоражила Протягайловку. Едва серый зимний рассвет неохотно поднялся над селом, как возле неказистого саманного дома с красным, потрепанным солнцем, ветрами и дождями флагом собралась большая толпа. Люди оживленно переговаривались, хотя никто толком ничего не знал. Некоторые из тех, чьи дома стояли ближе к берегу, слышали выстрелы и видели, как люди при свете прожекторов бежали на тот берег. Эти очевидцы и оказались в центре всеобщего внимания, снова и снова повторяя свой рассказ и сопровождая его новыми подробностями.

Здесь собралось почти все взрослое население Протягайловки. Не было только председателя сельсовета Данилэ Мунтяну, председателя колхоза Костаке Гонца и секретаря партийной ячейки Степана Чобу. Отсутствие начальства в такой момент было трудно объяснимо и давало поводы для пересудов. Одни говорили, что их ночью срочно вызвали в район, другие что их след простыл: сами видели, как они подались за Днестр. Пересуды мгновенно прекратились, когда на улице показались все трое. Скорым шагом, почти бегом, приближались они к сельсовету. На крыльцо вскочил Данилэ Мунтяну. Длинная кавалерийская шинель делала его худую высокую фигуру еще выше. Он молча, хмурым, испытующим взглядом, будто ища кого-то, оглядел притихшую толпу и высоким голосом начал:

— Граждане сельчане, колхозники нашего славного колхоза, носящего имя нашего незабвенного героя! Вопрос: кто кого — или мы кулаков, или они нас, решен окончательно и бесповоротно, но классовый враг не дремлет. Он еще не добит и оказывает бешеное сопротивление. Классовая борьба, как учит нас товарищ Сталин, обостряется, враг не сложил оружия. Сегодня ночью он произвел еще одну наглую вылазку, обнажив свое кулацкое, вражеское нутро. Сегодняшней ночью бежала к своим боярским хозяевам кучка кулаков-мироедов. Не велика потеря, скатертью дорога. Однако советский корабль не тонет, наоборот, он с каждым днем плывет дальше, к светлому будущему. Советская Молдавия — это яркий путеводный маяк для наших угнетенных братьев по классу на той стороне Днестра. В ответ на наглую кулацкую вылазку ответим ударным трудом на всех фронтах, повысим трудовые темпы, перевыполним план хлебозаготовок! Гидра мировой контрреволюции на всем земном шаре…

— Эй, Данилэ, погоди об этой самой… гидре. — Из толпы вышел невысокий плотный крестьянин. — Ты лучше ответь, чем я кормить своих детей буду, у меня их, ты знаешь, четверо. Налог я сдал. Все, что полагалось. Остальное, стало быть, мое. Оказалось, нет, не мое. Говорят, сдавай еще, а то хуже будет. А куда уже хуже? — он развел руками и оглянулся на стоящих рядом крестьян, ища поддержки.

Толпа возбужденно загудела.

— Ты же не хуже меня знаешь, Сава, сколько хлеба эти мироеды, пившие нашу кровь, прятали от советской власти. В землю закапывали, пусть гниет, лишь бы не дать рабочим и крестьянам. Думали задушить голодной смертью. Вот у Мирона Чеботаря тридцать пудов откопали…

— Так он же кулак из кулаков, этот Мирон, — не отступал Сава, — а я в середняки записан. Все, что полагалось, сдал, ничего не прятал.

Председатель сельсовета еще сильнее нахмурил брови.

— Ты мне эту кулацкую агитацию не разводи. Стране нужен хлеб, нашему героическому рабочему классу, который, не щадя сил, выполняет пятилетку в четыре года. И точка. Наш колхоз, носящий славное имя Григория Ивановича Котовского, должен выполнить план хлебосдачи, хоть разбейся. И точка. Я понятно говорю?

Мунтяну устремил на Саву недобрый взгляд красных от бессонной ночи глаз. Сава выдержал этот взгляд и продолжал.

— Я бы, может, и сдал бы больше, да нету. Участок выделили бросовый, много ли с него возьмешь? Не то что некоторым, я о тех говорю, кто за Днестр подался. Работаю в колхозе не хуже других, это все знают. Разве это справедливо, люди добрые? Куда же вы, советская власть, раньше смотрели? Может сейчас, когда эти побросали дома и участки, мне дадут хороший участок?

— Ох и хитрый же ты мужик, Сава, как я посмотрю, — председатель скривил рот в усмешке. — Сразу свою выгоду ищешь.

— А что, он правильно говорит, — раздалось со всех сторон. — Участки выделяли абы как, без разбора, что лодырю, что работящему — все одно.

Председатель колхоза Костаке Гонца, стоявший позади Мунтяну на крыльце, вышел вперед, поднял руку, призывая к тишине.

— Спокойно, товарищи! В настоящий момент, когда…

Однако его перебил визгливый женский голос.

— Когда кооперация будет работать? — женщина средних лет в цветастом платке протискивалась сквозь толпу поближе к начальству. — Это что ж получается? Раньше, при царе, перекупщики-спекулянты нас обманывали, которые из Тирасполя да Одессы приезжали, и теперь, значит, то же самое? Никифор, заготовитель кооперативный, залил глазищи винищем, пьянствует, забыли, когда трезвым его видели. А перекупщики только этого и ждали. Сдается мне, перекупщики-спекулянты его нарочно спаивают.

— А об избе-читальне забыла, тетка Параскица? — послышался звонкий молодой женский голос. — Ты и о ней скажи, пусть все слышат.

— И скажу, почему не сказать, раз такой разговор пошел.

Однако, едва начав говорить, она остановилась на полуслове, повернула голову, приподняла платок, закрывавший ухо, прислушалась. Вслед за женщиной повернули головы и остальные: тетка Параскица славилась не только своим острым языком, но и тонким слухом. Слабый гул, который первой уловила Параскица, нарастал, и из-за поворота выскочил легковой автомобиль. Люди молча, с любопытством смотрели на подъезжающую к сельсовету черную машину. Автомобиль был редким, диковинным «гостем» в селе, и его появление считалось немалым событием. Из машины вышли трое мужчин городского вида. Мунтяну и Гонца сразу узнали в том, что повыше, секретаря обкома партии Слободенюка; его спутников, коренастых, в кожаных пальто и сапогах, они видели впервые. Секретарь обкома поздоровался и сказал, обращаясь ко всем:

— По какому поводу митингуете в такую рань?

Мунтяну хотел что-то сказать, но его опередила все та же тетка Параскица:

— Извиняюсь, не знаю, кто вы будете, но вижу — большой начальник, если на машине приехали, я и говорю: когда не придешь в избу-читальню замок с полпуда висит. А я, между прочим, грамотная, ликбез окончила, и дети в школу ходят, тоже грамоту знают получше меня. А где книжку взять, если замок? И опять же взять кооператив…

— О кооперативе ты уже говорила, тетка Параскица, — недовольно остановил ее председатель сельсовета.

— А мне вот интересно послушать, товарищ Мунтяну. Мы вас слушаем, продолжайте, не стесняйтесь, — секретарь обкома подбодрил замолкнувшую было женщину, и та выложила все, что думала о кооперативе, о своем колхозном бригадире, пьянице и сквернослове, и еще кое о чем.

— Кто еще желает слово сказать? — секретарь обкома поднялся на крыльцо. — Не стесняйтесь, товарищи колхозники, говорите все, что думаете. Не только мне, секретарю обкома, но и вашим руководителям, — он указал на стоящих рядом Мунтяну, Гонцу и Чобу, — будет полезно услышать.

— Я желаю! — раздался негромкий простуженный мужской голос.

— А вы сюда идите, поближе, пусть все видят и слышат, — позвал его секретарь.

На крыльцо взошел крестьянин в рваном полушубке. Он молчал, ища слова. Наконец произнес:

— Это что же получается, не могу никак в толк взять. Советская власть — самая справедливая власть, и потому все должно быть по справедливости. А у нас как получается? Вот, к примеру, возьмем меня. Пусть скажут, — он повернулся вполоборота к начальству, — случался ли день, когда бы я не вышел на работу? Или отказывался?

— Да что там… Знаем мы тебя, работящий мужик, безотказный, раздалось из толпы.

— А раз так, то почему я получил за свой безотказный труд столько же, сколько, к примеру, Карауш Панфил, а он, это всем известно, больше на своем приусадебном участке потел, чем на колхозном поле. Несправедливо, неправильно это. Прошу учетчика показать мою трудовую книжку, хочу своими глазами увидеть, что там записано, а у него, оказывается, и нет вовсе никаких книжек. Всем одинаковые трудодни записывает.

— Правильно говоришь, Танас, — послышались одобрительные возгласы. Нет порядка у нас в колхозе.

Заговорили все разом, перебивая друг друга, словно только и ожидали приезда городского начальства, чтобы высказать наболевшее. Секретарь обкома вслушивался в общий разговор, а когда люди выговорились, сказал:

— Во всем разберемся, товарищи колхозники, для этого и приехали. И в ваших колхозных делах, и в том, что произошло ночью на Днестре. А потом встретимся снова и поговорим. Теперь спокойно возвращайтесь по домам. Люди стали неохотно расходиться. — А у нас с вами, — секретарь обернулся к сельским руководителям, — разговор только начинается.

Мунтяну достал из кармана шинели ключ и отомкнул висячий замок на дверях сельсовета. В кабинете председателя было холодно, почти как на улице, и он, проклиная про себя ночного сторожа деда Гаврилу, поспешил в сарай за дровами. Промерзлые насквозь дрова разгорались медленно, и Мунтяну, чертыхнувшись, отвинтил крышку керосиновой лампы и плеснул керосина в печь. Пламя вспыхнуло, печь загудела, и в комнате сразу стало уютнее. Покончив с растопкой, он сел за свой накрытый зеленым, заляпанным чернильными пятнами сукном стол. Позади него на стене висел огромный портрет Котовского. Художник-самоучка изобразил прославленного героя в седле, на его любимом Орлике, с обнаженной шашкой в вытянутой руке. Все расселись на добротных резных стульях, перекочевавших сюда из помещичьей усадьбы и резко контрастирующих с убогим убранством помещения.

Секретарь обкома не спешил начинать, с интересом разглядывая портрет.

— Рассказывай, председатель, — наконец сказал он, — что у вас ночью приключилось.

— Да вам уже, верно, доложили, товарищ секретарь обкома. — Мунтяну встал, однако Слободенюк жестом оставил его сидеть. — Ушли, гады недобитые, к своим боярам на ту сторону. Сволочи, кулацкое отродье… Недоглядели…

— Кто конкретно недоглядел, товарищ Мунтяну? — секретарь очень внимательно посмотрел на него.

— А я конкретно, товарищ секретарь обкома. Пограничники, кто же еще. А еще говорят — граница на замке. А замок, оказывается, запросто открывается. Я бы эту контру недобитую в гражданскую этими руками перестрелял, — он вытянул вперед большие натруженные руки с короткими узловатыми пальцами. Желваки на его худом небритом лице жестко заиграли.

— Пограничников мы пока оставим, там разберутся, — вступил в разговор один из незнакомцев в кожанке, тот, что был постарше. — Сколько всего ушло и кто поименно?

— Мы с ними, — он кивнул в сторону Гонцы и Чобу и пояснил: — это председатель местного колхоза и секретарь партячейки, — всю ночь по селу ходили, выясняли. Человек шестьдесят наберется. Пока точно сказать затрудняюсь.

— И все они — кулаки? — секретарь обкома испытующе посмотрел на председателя. Тот не спешил с ответом.

— Нет, товарищ секретарь обкома, не все. Большинство, конечно, кулаки, но есть и середняки, и даже бедняки, самые лодыри, бездельники и пьяницы, из подкулачников.

— Постарайтесь вспомнить, — снова вступил в разговор мужчина в кожанке, — не видели ли в последнее время в селе подозрительных или просто посторонних людей.

Ответил Чобу:

— Если бы видели, сразу бы доложили на заставу. Понимаем, что на самой границе живем. Не одного контрабандиста помогли задержать.

— Еще вопрос. У кого в селе, в том числе и у тех, кто ушел за Днестр, есть родственники на той стороне? Очень важно нам знать.

Мунтяну хотелось спросить, кого тот имеет в виду под словом «мы», однако он воздержался от вопроса, рассудив: раз эти двое приехали вместе с секретарем обкома, то они начальники тоже немалые.

— Затрудняюсь ответить, уважаемый товарищ. Я родом из других мест буду. Может, они знают — Мунтяну показал на своих товарищей. — Они местные, протягайловские.

— Имеются такие, — сказал Гонца. — Одна ведь была земля при царе, и там, и здесь. Девки из нашего села замуж выходили на тот берег, да и парни тоже, бывало, там женились, так и оставались. Разве всех упомнишь?

— Меня те интересуют, у кого родственники подались на другую сторону после захвата румынами правого берега.

«Вот привязался, — с неудовольствием подумал Гонца. — И зачем ему это знать?»

— Есть и такие, которые новой власти испугались. Дайте вспомнить…

— Да что там вспоминать, Костаке, — заговорил Чобу. — Теодора Манолеску сын ушел в двадцать третьем, а теперь и старик туда же. Брат Богдана Колцы, Игнат, то же самое, а сам Богдан здесь, мы у него ночью в хате были. Один из наших передовиков, между прочим. Василия Мугурела младший брат тоже давно туда подался, Григорий, а вчера и старший Василий. Здесь все ясно, и отец их покойный был кулак из кулаков, и Василий тоже. Раскулачили мы его основательно. — Чобу ухмыльнулся. — Еще должны быть, потом вспомню, да и людей надо поспрашивать. Я вижу, вас это очень интересует.

— Я, конечно, очень извиняюсь, — решился наконец Мунтяну, — но зачем это вам, товарищ, не знаю вашего имя-отчества?

Секретарь обкома посчитал нужным внести ясность:

— Эти товарищи из областного ГПУ. Люди они действительно весьма любознательные, — секретарь улыбнулся краем рта. — Так что, как говорится, прошу любить и жаловать.

— Очень надеемся на вашу помощь, особенно вот он, — чекист постарше кивнул в сторону не проронившего ни слова во время беседы своего товарища. — Фамилия его Трофимов Дмитрий Алексеевич. Можно и просто Митя. Молодой еще, не обидится. Он пока останется в селе. Будем считать, по командировке райколхозсоюза. Между прочим, он окончил сельхозтехникум, дипломированный агроном. Так что вы не стесняйтесь использовать его по прямой специальности. О нашем разговоре никому ни слова. Ясно?

Секретарь обкома встал, прислонился спиной к уже нагревшейся печке, о чем-то размышляя.

— Значит, говоришь пограничники виноваты, товарищ Мунтяну? обратился он к председателю сельсовета и, не ожидая ответа, продолжил: — А вот я думаю, и даже уверен, что мы все виноваты. Именно все. И сегодняшний разговор с колхозниками тому свидетельство. Безусловно, прошедший год был трудным, очень трудным. Молдавия не выполнила план хлебопоставок. К естественным трудностям роста молодых колхозов добавилась и засуха. Не хватает кадров, техники, семян. Многого не хватает, все это верно. Но недопустимо хлеб у людей подгребать подчистую, чуть ли не обыски устраивать да штрафы налагать.

— Но как же быть, товарищ секретарь обкома? Райком требует — давай хлеб, давай, райисполком то же самое, заготзерно — опять же, — горячо, запальчиво заговорил Гонца. — А где его взять, тот хлеб? Вот и приходится… Наш колхоз план хлебосдачи перевыполнил, а теперь, стало быть, мы еще и виноваты.

— Перевыполнять планы, товарищ председатель колхоза, конечно, надо, этого требует от нас партия, но не такими партизанскими методами. Вы все, конечно, читали статью товарища Сталина «Головокружение от успехов». Она опубликована почти два года назад, но и сейчас актуальна. С партизанщиной в колхозном строительстве, с левацкими загибами пора кончать. Об этом еще раз напоминает нам в последнем номере «Правда». До вас этот номер еще не дошел. Потом прочитаете. «Хлеб в скобках» называется статья. Молдавию критикуют на всю страну. За нарушения законности в хлебопоставках. И хотя ваш колхоз там прямо не упомянут, но критику вы должны принять и в свой адрес. Правильно указывает товарищ Сталин: слишком мы увлеклись первыми успехами коллективизации и забыли, что сегодняшний колхозник еще вчера был единоличником с присущей ему частнособственнической психологией. А вот наши классовые враги это хорошо помнят и пользуются. Вольно или невольно мы отвращаем честных середняков и бедняков от вступления в колхоз.

Он сделал паузу, прошелся по комнате.

— Советскую Молдавию по справедливости называют маяком социализма, на который с надеждой и верой смотрят наши угнетенные братья по ту сторону Днестра. Можете себе представить, какой дикий вой поднимут бояре и их прихвостни вокруг этого побега? Ведь ушли не только, насколько нам известно, кулаки. И не из одного вашего села. Наломали мы дров, чего уж там. Вместе отвечать будем, товарищи сельские руководители. Так что будьте готовы. У меня пока все.

Черный юркий «форд» круто набрал скорость. Стоявшие на крыльце Мунтяну, Гонца и Чобу и новый колхозный «агроном» молча провожали его глазами, пока он не скрылся за поворотом, оставляя на снегу четкие отпечатки протекторов.

Румынские газеты, в отличие от прессы других европейских стран, поступали в Центр нерегулярно: между СССР и Румынией не было дипломатических отношений, и корреспонденция шла обходным путем через третьи страны; случалось, и довольно часто, что бухарестские, и в особенности кишиневские газеты, попадали на советскую сторону буквально на следующий день после выхода — напрямую, через границу, однако доставка почты в Москву требовала времени. Как назло, именно в эти дни, когда в Центре румынскую прессу ожидали с повышенным интересом, газеты задерживались.

«Все-таки закон подлости, или, как его еще называют, закон падающего бутерброда, существует». Человек в военной гимнастерке с тремя шпалами в петлицах придвинул толстую пачку иностранных газет на французском и русском языках. Румынских среди них не было. Вначале, когда Анатолий Сергеевич Соколовский, так звали человека с тремя шпалами, только начал служить в Центре, просмотр зарубежной прессы занимал у него много времени. Он ловил себя на том, что глаз невольно задерживается на любопытных, но отдающих дешевой сенсацией, сообщениях из жизни кинозвезд и миллионеров, кошмарных преступлениях и прочем в том же духе. С годами он выработал собственный метод изучения и анализа прессы, однако до конца преодолеть эту привычку или слабость не сумел. Вот и сейчас его внимание привлекла заметка в «Последних новостях» Милюкова «Конец Зубкова». Скончался русский эмигрант Александр Зубков. Этот ничем в общем не примечательный человек, заурядный эмигрант, зарабатывал себе на хлеб работой профессионального танцора в ресторане, пока его не увидела принцесса Виктория — родная сестра бывшего германского кайзера Вильгельма и внучка императора Фридриха III. 67-летняя принцесса воспылала страстью к двадцатисемилетнему молодому человеку и, несмотря на протесты благородного семейства, сочеталась с ним законным браком, после чего Зубков ударился в пьяный разгул, который и свел его раньше времени в могилу.

Соколовский подивился превратностям судьбы и, взяв газету «За свободную родину», увидел на первой полосе заголовок «Исповедь бывшего чекистского генерала Агабекова». Он уже было потянулся за красным карандашом, чтобы пометить статью, но передумал, решив сначала прочитать ее до конца. Под исповедью была помещена заметка, перепечатанная якобы из английской газеты «Дейли мейл»: «В СССР растет с каждым днем движение против диктатуры Сталина. Наши корреспонденты в Москве передают, что дни Сталина сочтены. Противники его диктаторского режима, руководимые троцкистами, нанесут ему решающий удар в тот момент, когда все приготовления будут окончены».

Красный карандаш Соколовского пока не сделал ни одной пометки. Он развернул «Фигаро» и остановился на корреспонденции «Гитлер за расчленение России», перепечатанной из нью-йоркского журнала «Космополитэн». «Мы полагаем, — заявил кандидат на пост германского канцлера Адольф Гитлер, что существование великой и сильной России совершенно не соответствует интересам Германии. Царская Россия была для Германии гораздо опаснее, чем советская. Германия хотела бы, чтобы на востоке образовалось могущественное украинское государство. Не приходится и говорить, что образование такого государства означало бы расчленение России».

Редактор «Космополитэн» госпожа Томпсон, бравшая у Гитлера интервью, ушла от него разочарованной. «Я ожидала увидеть будущего диктатора Германии, — писала она, — а через несколько минут у меня сложилось убеждение, что имею дело с ограниченным человеком. Нет, с такой рожей, как у Гитлера, нельзя быть диктатором Германии…» Эта неожиданная концовка доставила Соколовскому несколько веселых мгновений, и он, все еще улыбаясь, обвел корреспонденцию жирной красной линией. Просмотрев остальные газеты, он позвонил в экспедицию и спросил, поступили ли румынские газеты. Женский голос ответил: почта только что прибыла и ее сортируют.

Через полчаса на его стол легла увесистая пачка. Соколовский хорошо владел румынским, он родился и вырос в Кишиневе, но русский все же ему был ближе, и он начал с «Бессарабского слова». Из всех русских газет, выходящих в Кишиневе, она имела репутацию самой солидной и иногда позволяла себе, заигрывая с читателями, слегка покритиковать местные власти.

Всю первую полосу пересекала жирная шапка «Кровавая бойня на границах Советской России. Грандиозная волна беженцев из СССР заливает Бессарабию. Красный террор свирепствует. СССР накануне важных событий». На большой фотографии были отчетливо видны несколько чернеющих на снегу фигур. Подпись под снимком гласила: «Этим несчастным не удалось уйти от большевистских пуль». Статья называлась «У врат ада». Прежде чем приступить к чтению, Соколовский взглянул на имя автора: Н. Бенони. Человека, пишущего под этим псевдонимом, он знал не только по газетным публикациям, а можно сказать, даже лично. В доме отца Соколовского, известного в городе врача, на Михайловской улице часто собирались его друзья — врачи, архитекторы, художники, журналисты. Сидели допоздна, говорили обо всем, но чаще — о политике, о входящем тогда в моду футуризме, об учении венского профессора Фрейда. Он, юный гимназист, сидел в сторонке и жадно слушал взрослых.

Больше и красноречивее других говорил Бенони. Само собой получалось, что именно он задавал тон вечерним беседам. Бенони обладал не только даром красноречия, но еще и бойким пером, а такое сочетание встречается нечасто. Статьями и хлесткими, саркастическими фельетонами за его подписью зачитывались читатели «Бессарабского слова».

Окончив гимназию, Соколовский уехал учиться в Париж на медицинский факультет университета: отец мечтал, чтобы единственный сын тоже стал врачом. Учение за границей стоило немалых денег, но Соколовский-старший получал высокие гонорары. Окончить университет Анатолию не довелось. Началась мировая война. Он мог, конечно, переждать ее во Франции, как иностранец он не подлежал мобилизации, однако не в его привычках было отсиживаться в трудный для родины час. Окольными путями добрался до Кишинева, вступил добровольцем в армию, служил фельдшером на румынском фронте. Здесь, в окопах, он впервые всерьез задумался над бессмысленностью и нелепостью этой войны, и его юношеский патриотизм заколебался. На фронте Соколовский впервые познакомился с людьми, называвшими себя странным, непривычным словом — большевики. Водоворот революционных событий захватил и молодого фельдшера, он понял, что только большевики могут покончить с войной «за веру, царя и отечество».

Когда румынские бояре оккупировали Бессарабию, он был уже в Москве. Демобилизовавшись из армии, работал фельдшером в больнице, но судьба Бессарабии всегда была ему близка, и он живо интересовался событиями на его родине. Соколовский вступил в созданное к тому времени общество бессарабцев в СССР и играл в его деятельности активную роль. Его заметили, предложили поступить в коммунистический университет нацменьшинств Запада, после окончания которого ему предложили работу в Центре. Родители к тому времени уже умерли, переписка с друзьями молодости исключалась, да и с кем и кто они теперь, его бывшие друзья? Мог ли он думать тогда, много лет назад, что кишиневские газеты станут для него своеобразными письмами с родины. Конечно, не такие вести, как, например, сегодняшняя, хотел бы он узнавать, совсем не такие…

«Я стою на берегу Днестра, — читал Соколовский, — и смотрю на тот берег. Там была Россия, а теперь — СССР, точно это не государство, а несолидное анонимное общество. Жизнь в этом «обществе» нестерпима. Это знаем мы лучше всех. Молдаване по обе стороны Днестра связаны тесными узами. Левобережцы в тяжелые времена толпами бросились в Бессарабию в поисках спасения и защиты. Живой поток из несчастных, гонимых, разоренных молдаван заливает заднестровскую полосу. Румыния не может отказать им в гостеприимстве не только из соображений гуманности. Это бегут ее дети по крови, по языку, по обычаям. Эта живая пропаганда против коммунизма и большевизма приводит в бешенство советскую власть. Она принимает самые бесчеловечные меры против беглецов, но их нельзя остановить ни угрозами, ни расстрелами. Там люди дошли до предела отчаянья, их уже нельзя устрашить: ведь их все равно ждет смерть и они пытают судьбу, стараясь проскочить сквозь пулеметный заградительный огонь чекистских отрядов. Советы приняли дьявольскую тактику переселения, воскресают времена переселения народов». Эту фразу Соколовский подчеркнул, поставил знак вопроса и продолжил чтение. — «Квестор тигинской полиции Зыков показывает нам беженцев, но запрещает называть фамилии и фотографировать — узнают в Молдавии и расстреляют родственников. В беседе со мной беженцы чаще всего употребляют два слова: «Сибирь» и «Соловки». Они говорят, что питались одной мамалыгой, хлеб нельзя там достать ни за какие деньги. Смотрят на него, как на чудотворную икону. Вот один из этих несчастных. Он рассказывает, что после службы в армии вернулся в родное село: ничего нет, хату забрали, отца выгнали. Поступил повторно в армию. День дежурю, в этот день ничего не ем, на другой день в столовке ем. Спрашиваю у него, была ли девушка? — Какие там зазнобы. Занозы. На селе еще бывает, которая по-настоящему жена, а в городе паскудство одно. Сегодня моя, завтра его.

Мальчик тринадцати лет. Спрашиваю, чему учили в школе. — Больше насчет родителей спрашивали. Они вроде ничего, никаких правов на детей не имеют. Одного родителя, который бил детей, сослали в Сибирь.

В больнице лежат раненные предательскими большевистскими пулями, бежавшие из красного советского рабства. Они считают, что недорого заплатили за свою свободу. Это — счастливые раненые. Один из них светится радостной улыбкой:

— В ногу ранен. Ничего, слава богу, обошлось благополучно.

Радостная улыбка озаряет женщину в бинтах, на руках у нее ребенок, он тоже ранен. Не отправить ли их на заседание Лиги наций в Женеву? Не пора ли высокому ареопагу народов поднять свой голос протеста против массовых расстрелов на всей границе СССР? Не скажут ли в Женеве господину Литвинову: чем предлагать нам проект всеобщего разоружения, лучше прекратите бойню на границах вашего государства. Вместо того, чтобы ломать комедию в Женеве, прекратите трагедию на Днестре…»

«Эх, Бенони, Бенони, однако, далеко тебя занесло. Кажется, превзошел самого себя», — покачал головой Соколовский.

Ему стало даже немного не по себе от яростной, слепой злобы, которая водила пером автора. Однако, как ни странно, Соколовский ненависти к автору не испытывал. Им владело другое чувство — брезгливость, которую он ощутил почти физически, прикасаясь к газетной полосе.

«Но о каком все-таки переселении народов говорит автор?» Соколовский понимал, что опытный газетчик Бенони вспомнил о событиях далекой истории неспроста, а потому внимательно просматривал номера того же «Бессарабского слова», «Бессарабской почты», «Молвы», «Радиоэкспресс», то и дело задерживаясь на разных сообщениях. «Герман Пынтя назначен примарем Кишинева… В секции военного суда под председательством полковника Маниу слушается дело восьми советских шпионов, арестованных в селе Пуркары Аккерманского уезда… Их главарь — вольноопределяющийся русский Рачков, мать которого живет в Одессе… Гинденбург или Гитлер?.. В трактире «Под колоннами» водопроводчик Кулик убил своего собутыльника Осипова за то, что тот говорил, будто Кулик — агент сигуранцы… Советских террористов будут судить в Констанце… Снова появились воры-усыпители… Маца из перемолотых бубликов и сухарей: факты гнусного, чтобы не сказать более, издевательства над верующими… Кошмарное убийство или несчастный аборт? Арест известных взломщиков…Сын профессора Кузы венчается с Розой Коган… У пограничного пункта Делакеу задержан неизвестный, который подавал световые сигналы на советский берег… Сбит советский голубь с алюминиевым кольцом на лапке. Предполагают, что в кольце была спрятана шифровка для советского резидента…»

У Соколовского зарябило в глазах от городских сплетен и сенсаций, уголовных происшествий. Газеты писали буквально обо всем, кроме главного: как и чем живут обыкновенные люди — крестьяне, рабочие, ремесленники, что их волнует, о чем думают. Кривое газетное зеркало не отражало подлинной жизни. Дорого бы он дал, чтобы своими глазами взглянуть на Кишинев, подышать воздухом родных мест. Увы, это было невозможно, по крайней мере в настоящее время, и Соколовский снова принялся листать газеты, пока не наткнулся в одном из номеров «Бессарабского слова» на заметку, набранную крупным шрифтом. «По сведениям генеральной сигуранцы, украинский Совнарком издаст в ближайшие дни декрет о запрещении проживания в пятидесятиверстной полосе от берега Днестра подданных молдавской национальности». В другом номере, вышедшем позже, эта тема получила дальнейшее развитие: «Советская пресса утверждает, что Румыния, Польша и Япония готовятся к концентрическому нападению на Советский Союз и поэтому необходимо принять меры. Вместо молдаван посылаются из центра проверенные коммунисты, к которым советское правительство питает безграничное доверие. ГПУ рекомендовало другой, менее дорогостоящий способ избавиться от ненадежных, вечно будирующих молдаван, но в Москве нашли, что ликвидация их по рецепту ГПУ вызовет слишком много протестов за границей. Исходя из этого сообщают, что решено перебросить всех молдаван в сибирскую тайгу, откуда меньше доходит вестей за границу, и упразднить самую Молдавскую республику. Постановление об уничтожении Молдавской республики принято вследствие крушения политических планов, ради которых она была создана и, наконец, по причине постоянных восстаний румынского населения, которые в этом году достигли кульминационного пункта в массовом исходе в Румынию.

Мертворожденная республика просуществовала восемь лет и приказала долго жить. Вместо цитадели коммунизма, которая должна служить примером и поощрением для Бессарабии, Молдавская республика стала юдолью плача и страданий. Молдаване толпами бросились убегать из большевистского рая, и вдогонку им посылали пули советские пограничники и агенты ГПУ. Теперь у них отнимают последний луч надежды — возможность бежать в Бессарабию».

В подтверждение этого сообщения газета перепечатала телеграмму из парижской «Матэн»: «Из села Ташлык (Советская Молдавия) в Бухарест через Лондон нам сообщают, что жители этого села в провинции Днестра восстали против советских агентов, которые хотели овладеть церковью. Большевики открыли огонь по толпе, убив 50 человек. Подобные инциденты происходили и в других населенных пунктах области. По всей Молдавской республике население вооружилось. Части Красной Армии, расположенные в Тирасполе, посланные на усмирение, перешли на сторону восставших…»

«Так вот на какое переселение народов намекал Бентони. Дело принимает серьезный оборот. Далеко замахнулись бояре».

«Панихида по жертвам на Днестре. В воскресенье в кафедральном соборе совершена панихида по павшим на Днестре от большевицких пуль молдаван, бежавших из советского рая в Бессарабию. Собор был переполнен. Митрополит Гурий произнес глубоко прочувствованную речь на тему о зверствах, учиненных советскими пограничниками. После митрополита произнесли прекрасные речи профессор Булат, профессор Бога и другие». — «Так… подключили и церковь. Гурий такого случая не упустит».

Соколовский сложил просмотренные газеты в папку и вышел, чтобы через несколько минут оказаться в другом кабинете, просто, даже по-спартански обставленном, но гораздо просторнее. Широкий в плечах мужчина в военной гимнастерке с орденом Красного Знамени на груди и тремя ромбами в петлицах оторвал при его появлении взгляд от бумаг. Короткие седые волосы странным образом удачно сочетались с молодым энергичным лицом, придавая ему обаяние и значительность. За эту раннюю седину, «заработанную» на царской каторге, его уважительно называли Стариком. В его взгляде Соколовский прочитал нетерпение, что за всегда сдержанным Стариком наблюдалось редко.

— Чувствую, есть новости, Анатолий Сергеевич?

— Да, наконец-то, — Соколовский раскрыл папку с газетами. Долгожданные… если можно так сказать.

— Вот именно, — Старик чуть улыбнулся. — Так о чем пишет пресса?

— Много чего… И раньше нас не забывали, а теперь, похоже, антисоветская тема становится ведущей.

— Этого следовало ожидать. Продолжайте, я вас слушаю.

Соколовский передал Старику несколько газет со своими пометками.

— Вот, товарищ комкор.

Старик быстро и внимательно прочитал репортаж Бенони и другие материалы о «Днестровской трагедии».

— Так, так, понятно. А эта фотография откуда? — Он ткнул пальцем в фото. — Погранохрана нам доложила, что убитые остались на нашей стороне. Как румыны могли их сфотографировать? И, самое главное, экспертиза показала: пули выпущены из пистолета системы браунинг, а это оружие на вооружении погранвойск не состоит.

— Да сами же сигурантщики и прикончили, товарищ комкор, а потом выдали за невинные жертвы чекистов. Ну, а фото, это же раз плюнуть. Переодел солдата в тулуп, скомандовал — ложись, и снимай. Или дал безработному бедолаге двадцать лей, так он не то что на лед ляжет, а и в воду полезет. Топорная работа.

— Это еще надо доказывать, товарищ Соколовский, — жестко произнес Старик. — Мне уже звонили из правительства. Там весьма обеспокоены днестровскими событиями.

Он вышел из-за стола, подошел к стоящему в углу сейфу, достал из кармана гимнастерки ключ. Толстая тяжелая дверца медленно, нехотя отворилась. Он вернулся с серой папкой. Полистав ее, нашел листок бумаги, положил его перед собой.

— Да, похоже, что информация Ионела подтверждается, и мы имеем дело с тщательно продуманной и спланированной провокацией. За это говорит многое. На той стороне беженцев явно ждали. Эти прожектора, ракеты. И не только ждали, но и подталкивали. Будем говорить прямо: проморгали мы.

— Информация Ионела была весьма скудная, товарищ комкор. Примет агентов он не сообщил, их «крышу» тоже. Где искать этого Марчела и других? Ни одного ориентира. Я так думаю, у них на нашей стороне были родственники, не иначе. Вот если бы…

— Если бы знал, где упадешь, то заранее мягкое подстелил, есть такая русская поговорка. Впрочем, у нас, у латышей, тоже. Ионел сделал, что мог, а мы прохлопали.

— Вы говорите о пограничниках? — уточнил Соколовский.

— Я говорю не только о пограничниках, — его черные, резко контрастирующие с седыми волосами брови нахмурились. — Судя по всему, местные власти там, на Днестре, допустили левацкие перегибы в коллективизации. Процентомания, будь она неладна. Давай, давай! Сигуранца все рассчитала. Однако главное еще впереди. Волна антисоветизма будет нарастать, поскольку попытка Румынии использовать переговоры в Риге для признания захвата Бессарабии провалилась. Об этом, кстати, совершенно четко пишет «Бессарабское слово». — Старик взял номер газеты и прочитал еще раз, уже вслух, отчеркнутую Соколовским передовую статью. — «Вопрос о Бессарабии, как сообщают, вовсе не будет обсуждаться при переговорах о заключении пакта о ненападении. Большевики его совершенно отрицают и остаются при своей точке зрения, и в этом вопросе Румыния не полу чает удовлетворения. Сам же пакт о ненападении — сейчас это совершенно ясно вытекает из международного положения — необходим Советам. Большевистская игра в этом вопросе совершенно ясна Большевикам необходима уверенность в спокойствии на своих западных границах, чтобы иметь возможность действовать на Дальнем Востоке. Большевики знают, что культурные европейские нации привыкли уважать свои обязательства. Для них же подпись под гарантийным договором ничего не значит». — Вот вы только послушайте, что пишется дальше. — «Они всегда и с легкостью нарушают всякое обещание, оправдываясь интересами пролетариата и мировой революции. Поэтому пакт с Советами можно считать односторонним. Он свяжет Румынию и оставит полную свободу действий Советам».

Старик отложил в сторону газету и произнес:

— Теперь, когда Литвинов в Женеве выдвинул предложение о проведении плебисцита в Бессарабии, они пойдут на все, чтобы доказать: бессарабцы только и мечтают жить под отеческим крылом великой Румынии. И дело тут не только в Румынии. Давайте поразмыслим как политики, Анатолий Сергеевич, ведь мы, кроме всего прочего, и политики, не так ли? — Не дожидаясь ответа, Старик продолжил свои рассуждения вслух. — Бриан еще в конце 1931 года, обеспокоенный усилением реваншизма в Германии и возможным приходом Гитлера к власти, предложил СССР заключить пакт о ненападении. Наше правительство приветствовало этот шаг. Начались переговоры, которые вызвали большую нервозность в Румынии. Здесь их расценили как отказ Франции от гарантий нынешних границ Румынии, стало быть, и ее притязаний на Бессарабию.

— Советско-французские переговоры крайне обеспокоили и французскую реакцию, — Соколовский достал из папки один из номеров «Матэн», — некий Стефан Лозанн утверждает, что заседать с большевиками на конференции, вести с ними переговоры о гарантиях пакта равносильно тому, чтобы доверить охрану границы контрабандистам. Прошу обратить внимание на заголовок: «Подписав пакт с Советами, удвойте охрану своих границ».

— Хлестко… Теперь те, кто водил рукой этого Лозанна, получат козырные карты в своей грязной игре. А остальные что пишут?

— Те, что ближе к правительству, гораздо сдержаннее, самые же оголтелые, вроде «Ами де пепль», «Ле журналь» и другие — в том же духе. Проклинают большевиков и пугают красной опасностью.

— Понятно. На западе позиция неоднозначная. Борются различные тенденции. О днестровских событиях есть что-нибудь?

— Пока ничего. Видимо, еще не успели развернуться.

— И у Федоровского ничего нет? — удивился Старик.

— Пока ничего, — подтвердил Соколовский.

— Ну что же, подождем, хотя нетрудно представить, какой истошный антисоветский вой поднимет Федоровский и иже с ним вокруг этих событий. Надо действовать. Из всей этой днестровской истории торчат уши сигуранцы. Это нам с вами ясно. Однако мировому общественному мнению нужны убедительные факты о том, что румынские и другие газеты вроде «Матэн» черпают информацию из одного и того же грязного источника, который называется сигуранца. Эти связи, разумеется, тщательно скрываются. Как же, свободная, независимая пресса! Фантастическая история с Агабековым, которую раздул в своем листке Федоровский, — еще одно подтверждение.

— В последних номерах Федоровский публикует «Исповедь бывшего чекистского генерала».

— Как-нибудь на досуге ознакомлюсь, а пока есть дела поважнее. Старик помолчал, размышляя. — Шумихой вокруг днестровских событий румыны преследуют далеко идущие цели: показать Западу, и в первую очередь Франции, что с большевиками нельзя иметь никакого дела. Прозрачный намек на советско-французские переговоры с целью заключения пакта о ненападении. Еще недавно румынская пресса жаловалась, что Франция, мол, сев за стол переговоров с Советами, предала интересы своих верных союзников. Я правильно цитирую?

— Правильно, товарищ комкор, — подтвердил Соколовский. — Это из «Нямул ромынеск», правительственного официоза.

— Насчет предательства сказано, пожалуй, слишком сильно, но эти переговоры очень обеспокоили правые круги не только в Румынии, но и во Франции. Товарищ Сталин указывает, что жестокий экономический кризис в капиталистическом мире заставит буржуазию искать выхода в новой мировой войне. И эта угроза растет с каждым днем. Собственно, очаг войны уже образовался, пока, правда, не на наших западных границах, а на восточных. Японские самураи захватили Маньчжурию, готовятся вторгнуться в северный Китай, подбираются к нашим границам. А на наших западных границах очагом напряженности стал так называемый бессарабский вопрос, не вопрос даже, а целый узел проблем. Мировой империализм всячески поощряет захватнические устремления Румынии любой ценой удержать за собой Бессарабию, поскольку в его интересах иметь постоянный очаг напряженности на наших границах, а заодно крепче привязать румын к своей колеснице. Переговоры в Риге с Румынией потерпели неудачу. Теперь ясно: румын интересовал не пакт о ненападении, а в первую очередь признание Советским Союзом аннексии Бессарабии. Не вышло. Начался антисоветский визг: смотрите, мол, мы пошли навстречу большевикам, но с этими потенциальными агрессорами миролюбивым народам и правительствам нельзя иметь дела!

Срыв рижских переговоров отвечает интересам французской реакции. Правительство Тардье обусловило заключение пакта о ненападении с СССР подписанием аналогичного советско-румынского договора. Польша тоже выставила условия: пока Советы не подпишут пакт о ненападении с их румынскими друзьями, она с нами вести переговоры не будет. В общем, идет политический торг, как видите. Ваша Бессарабия оказалась в эпицентре международной жизни.

— Вы хотели сказать — наша Бессарабия, товарищ комкор, — с улыбкой заметил Соколовский.

— Пока нет, не наша, — ответил Старик. — Но будет наша, обязательно будет. Между прочим, и от нашей с вами работы это тоже зависит. От Ионела есть что-нибудь?

— Донесение о переходе границы Марчелом и его неизвестным спутником передано было через связного. Связным он может пользоваться только в самых крайних случаях. Его рация в эфир не выходит…

— Может быть, что-нибудь с рацией? Поломка?

— Не исключено, товарищ комкор, хотя аппаратура у него надежная, да он и сам отлично в ней разбирается, мог бы отремонтировать. Я думаю, не случилось ли самое худшее…

— Видимо, вы правы. К сожалению. Сигуранца в последнее время особенно активна. Ионел сообщил, что чувствует за собой слежку. Интуиция его редко подводила. Ионел — работник высокого класса. Именно такой сейчас там особенно нужен. Что предлагаете, Анатолий Сергеевич?

Соколовский не был готов к такому вопросу и медлил с ответом. Наконец, сказал:

— Может быть, немного подождем, товарищ комкор?

— Некогда ждать, товарищ Соколовский, пора действовать, и немедленно. Надо послать в Кишинев нашего человека. Если с Ионелом все в порядке, будут работать на пару, если же… произошло самое худшее, будет действовать сам. Кого предлагаете?

— Кого предлагаю? Да хотя бы себя. — Соколовский лукаво улыбнулся.

— Понимаю ваше желание побывать в родных местах, но пока отложим. Вы что, хотите, чтобы вас на первом же углу сцапали? Я серьезно спрашиваю, а вы шутить вздумали, Анатолий Сергеевич, — с укоризной сказал Старик. — Так я завтра в свою Латвию соберусь… в командировку.

— Извините, товарищ комкор, просто вырвалось… Я же понимаю, немного смущенно ответил Соколовский. — Надо подумать… Пожалуй, Шандора Фаркаши.

— Значит, Фаркаши? — переспросил Старик.

Он позвонил и приказал принести личное дело Фаркаши. Через несколько минут молодой сотрудник положил на его стол коричневую папку. Старик развязал тесемочки и стал просматривать бумаги, изредка комментируя их вслух.

— …Родился в 1894 году в Закарпатье (Австро-Венгрия) в семье мелкого ремесленника… Образование — среднее (гимназия). Служил в австро-венгерской армии… На русском фронте попал в плен. После Октябрьской революции служил в Красной Армии, воевал в гражданскую на Восточном фронте… Награжден орденом Красного Знамени… После гражданской войны возвратился на родину… Активный участник социалистической революции в Венгрии… После ее подавления вернулся в Советскую Россию… Преподавал немецкий в институте, работал переводчиком в исполкоме Коминтерна… член РКП(б)… Владеет венгерским, чешским, русским, немецким, румынским… Женат, двое детей… Выполнял особые задания Центра в Венгрии, Германии, Австрии, Болгарии… Делу партии предан. Хладнокровен, решителен, легко сходится с незнакомыми людьми… общителен… сосредоточен… Пожалуй, кандидатура подходящая. Вы с ним отработайте все детально, потом и я побеседую. Однако прежде давайте подумаем вместе, как он попадет за кордон?

— У нас есть на Днестре окна, товарищ комкор, но после днестровских событий они усилили охрану границы. До чего дошли — голубей, случайно залетевших с нашей стороны на тот берег, сбивают — почту ищут. Так что лучше не рисковать.

— Значит, через третью страну?

— Да… Этот путь медленнее, но зато вернее. Рисковать мы не имеем права.

— Ну хорошо… Готовьте Фаркаши… Над кодовым именем подумали?

Выбор псевдонима или кодового имени был не таким простым делом, как могло показаться непосвященному. В Центре строго придерживались неписаного правила, согласно которому кодовое имя должно включать хотя бы один инициал имени или фамилии разведчика.

— Подумал, товарищ комкор. Предлагаю псевдоним Тараф.

— Красиво звучит. Тараф — Фаркаши — четыре буквы одинаковые. А это слово что-нибудь означает? Я впервые его слышу.

— Это название народного молдавского оркестра, товарищ комкор.

— Ну и отлично, пусть будет молдавский псевдоним. Будем надеяться, что Фаркаши станет работать как целый оркестр. И вот еще что… — Старик заглянул в папку, лежащую чуть поодаль. — В Протягайловке сейчас ведет расследование Трофимов КРО[22]. Вы с ним свяжитесь.

Федоровский, уединившись в своем кабинете, просматривал газетную полосу, когда принесли свежую почту. Писем, как всегда, было немного, он сразу заметил конверт с румынской маркой и торопливо надорвал его. Письмо было от Новосельцева. Содержание письма, замаскированное немудреным шифром, сводилось к тому, что фирма, как он называл второй отдел генштаба, недовольна тем, как освещаются днестровские события во французской прессе. Больше того, руководство фирмы полагает, что антирумынская пропаганда после убийства в Сороках шестерых безработных усилилась, и потому требует принять соответствующие меры.

Редактор спрятал письмо в ящик письменного стола и задумался. Сообщение Новосельцева не явилось для него неожиданным. Он и сам не хуже, а даже лучше, чем в Бухаресте, понимал, что реакция совсем не та, на которую рассчитывали.

Материалы о днестровских событиях в его газете практически остались незамеченными: французы ее вообще не читали и даже не знали о ее существовании; среди русской же эмиграции она не пользовалась популярностью, о чем красноречиво свидетельствовал мизерный тираж, который не подняла даже «исповедь бывшего чекистского генерала Агабекова». Правда, тут не обошлось без «помощи» этого старого солдафона генерала Миллера, сменившего Кутепова на посту председателя РОВС.

«Кто его за язык тянул, — с раздражением подумал Федоровский, заявить в эмигрантской прессе, что дело Агабекова не имеет ничего общего с делом Кутепова?»

Кроме всего прочего для многих французов Бессарабия была терра инкогнита, и события, происходящие в этой далекой и неведомой стране, мало их волновали. Да и кого, собственно, посылать туда? Не было у него в штате опытного газетчика, не этого же бездельника Жоржа, который и двух слов связать не может. Самому ехать нельзя — не на кого оставить редакцию. И еще Федоровский понимал, что в Париже он может принести больше пользы «фирме». Кроме всего поездка требовала расходов, и немалых; как раз об этой немаловажной стороне дела его бухарестские друзья хранили молчание. Новосельцев в своем письме ничего о деньгах не упоминал. Скупятся, как всегда. Он мысленно ругнулся. Однако надо что-то делать, иначе он рискует остаться вовсе без небольшой, но постоянной финансовой поддержки из Бухареста, а это значит… Он живо представил, что станет с ним тогда, и торопливо потянулся к телефонной трубке.

Встреча с Патриком Клюзо была назначена, как всегда, в ресторане «Медведь». Клюзо, верный себе, долго и придирчиво выбирал блюда, дотошно расспрашивал официанта. Весь обед Клюзо пребывал в хорошем настроении, шутил, что-то говорил о женщинах. Федоровский смеялся и отвечал невпопад, с нетерпением дожидаясь конца затянувшегося, как ему казалось, обеда, чтобы перейти к делу. Это не укрылось от наблюдательного француза, и он с любезной улыбкой осведомился о причинах минорного настроения его русского друга. Федоровский отделался общей, ничего не значащей фразой. Едва они покончили с кофе и закурили. Федоровский начал разговор о днестровских событиях, но Клюзо его перебил:

— Не будем терять время, господин Федоровский. Я в курсе дела, читаю газеты. Задумано неплохо… Румыны решили дать урок нашим либералам. Будем надеяться, что он пойдет впрок. Так, кажется, у вас говорят.

— Совершенно верно, господин Клюзо, и чтобы этот урок, как вы очень верно выразились, пошел действительно впрок, нужно ваше содействие. Помнится, на нашей предыдущей встрече вы обещали…

— О каком содействии вы говорите, господин Федоровский? Француз казался искренне изумленным. — Когда ваши там, в Бухаресте, замышляли эту операцию «Днестр», они с нами не советовались, и теперь вдруг содействие? О чем, собственно, речь?

«Набивает себе цену», — решил Федоровский и вкрадчиво продолжал:

— Вы говорите, господин Клюзо, что узнали о днестровских событиях из газет, однако, полагаю, у вас есть и другие, более надежные источники информации.

— Возможно, — небрежно сказал его собеседник и внимательно взглянул на Федоровского.

— Разрешите узнать, господин Клюзо, в каких именно газетах вы прочитали об этих событиях?

— А почему вас это интересует, господин Федоровский? — вопросом на вопрос ответил Клюзо. — И какое это имеет значение?

— Потому, господин Клюзо, что от вашего ответа зависит наш дальнейший разговор.

Француз на секунду задумался.

— Допустим, в вашей уважаемой газете, господин Федоровский, — он любезно улыбнулся. — В «Ами де пепль», которую издает, как вам известно, наш парфюмерный король Коти, в «Матэн», «Либертэ», «Пти паризьен», наконец. А зачем вам это?

— А затем, что все эти газеты стоят на крайне правых позициях. Больше того, скажу вам откровенно, большевики называют их желтой прессой.

— И ваша уважаемая газета — тоже желтая? — Клюзо с иронической улыбкой взглянул на Федоровского. Тот смешался от неожиданности.

— Ну не красная же, — неудачно отшутился Федоровский. — Но дело не в моей скромной газете, господин Клюзо, а в том, что солидные органы прессы, например «Фигаро», «Тан» и другие, сдержанно комментируют эти события, и ни одна не послала в Бессарабию, где происходят такие события, своего корреспондента. Газеты ограничиваются простой перепечаткой материалов из бухарестских и кишиневских газет, а это, согласитесь, не укрепляет доверия читателей к этим публикациям.

— Однако вы, мой дорогой господин редактор, не очень высокого мнения о своих коллегах в Румынии. — Клюзо саркастически улыбнулся. — Впрочем, вам виднее.

— И потому, — пропустив эту реплику мимо ушей, продолжал Федоровский, — было бы хорошо для пользы дела, если бы одна из авторитетных французских газет послала в Бессарабию своего корреспондента. Ему будет оказан надлежащий прием и созданы все условия для плодотворной работы.

— В этом я не сомневаюсь, господин Федоровский. — Клюзо о чем-то размышлял. — К сожалению, не все здесь, в Париже, понимают, что днестровские события затрагивают интересы не только Румынии, но и Франции. Наш долг — открыть глаза всем честно заблуждающимся французам, которые поддались большевистской пропаганде, помочь им узнать правду о бессарабском вопросе. Мы должны также вывести на чистую воду гнилых политиканов, тех, кто ищет сближения с Советами. Высшие интересы Франции и всего цивилизованного мира требуют разоблачения истинного лица бесчеловечного режима, навязанного большевиками многострадальному русскому народу, к которому французский народ всегда питал горячие чувства симпатии, — закончил он с пафосом.

— Совершенно с вами согласен, господин Клюзо, однако мы несколько отклонились от существа дела, — нетерпеливо произнес Федоровский, которому порядком надоели разглагольствования француза. — Итак, мы говорили о направлении в Бессарабию представителя солидной парижской газеты…

— Да, конечно, господин редактор. Я немного увлекся. Джео Лондон… Вам что-нибудь говорит это имя? Между прочим, все почему-то считают, что это его псевдоним, однако Лондон — его настоящая фамилия.

— Это тот самый, из «Ле журналь»? — уточнил на всякий случай Федоровский.

— Он самый. Король репортеров, охотник за сенсациями. Вы должны помнить его сенсационное интервью с Леоном Додэ.

— Конечно, господин Клюзо, отлично помню. Высший класс!

Федоровскому, как и многим другим, действительно запомнилось это наделавшее много шума скандальное интервью, которое Лондону удалось заполучить у бежавшего из парижской тюрьмы «Ситэ» печально знаменитого убийцы и гангстера Леона Додэ. Помнил он и другой сенсационный материал Лондона: интервью с знаменитым чикагским гангстером, имя которого по известным причинам названо не было. На подобных сенсациях и сделал себе имя пронырливый репортер.

— Я тоже журналист, господин Клюзо, — продолжал Федоровский, — и как журналист преклоняюсь перед мастерством и изобретательностью господина Лондона. Однако позволю себе высказать и некоторое сомнение. Лондон — не совсем подходящая кандидатура для столь важной миссии. Он не пользуется репутацией солидного журналиста. Хотелось бы…

— А вы что, хотите, чтобы мы Кассандру[23] туда отправили? Бесцеремонно перебил его француз. — Я не знаю — тот или не тот человек Лондон, но он — наш человек, и это главное. Да, и вот еще что, услуга за услугу, так у вас говорят?

Федоровскому не раз приходилось выполнять самые разнообразные «услуги», как деликатно называл свои задания майор «Сюртэ женераль», и он напряженно ожидал, чего именно потребует Клюзо сейчас.

— Господин Федоровский, если верить газетам, среди беженцев из Советской России есть и бывшие солдаты Красной Армии. Во всяком случае Бенони в своем душераздирающем репортаже, — Федоровскому показалось, что Клюзо усмехнулся, — приводит беседу с одним из военнослужащих. Скажите, ему можно верить?

— Кому именно? — не понял Федоровский.

— Естественно, Бенони, вы его должны знать, не так ли?

Федоровский действительно был знаком с ведущим журналистом «Бессарабского слова» Бенони не только по газетным публикациям; они встречались и беседовали во время наездов Федоровского в Кишинев.

— Видите ли, господин Клюзо, профессия журналиста весьма сложная. Иногда приходится во имя большой правды прибегать к гиперболизации отдельных фактов. Отсюда и пошло — вторая древнейшая профессия. Нет ничего нелепее этого сравнения, которое выдумали враги свободного слова. Те, кому правда глаза колет.

— Уж не большевиков ли вы, уважаемый Владимир Павлович, имеете в виду? Насколько я понимаю, это определение родилось задолго до того, как вообще появились большевики. — Клюзо весело улыбался, и эта издевательская улыбка задела за живое Федоровского.

— Позвольте вам напомнить, господин Клюзо, что у свободной демократической прессы и без большевиков хватает врагов. Вы сами это прекрасно знаете.

— Что верно, то верно, — философски ответил собеседник. — Кстати, а какая первая древнейшая профессия? Просветите.

— Если вы действительно не знаете, — обиженно парировал Федоровский, — пойдите сегодня вечером на пляс Пигаль и все поймете.

— Ну ладно вам, — миролюбиво произнес Клюзо. — Мы, кажется, отвлеклись. С этими беглыми красными солдатами, насколько я понимаю, беседовали, причем гораздо обстоятельнее, чем господин Бенони, ваши румынские друзья. — Клюзо искоса внимательно посмотрел на своего собеседника.

Федоровский, еще не остывший от нанесенных его самолюбию обид, которые он терпеливо сносил на протяжении всего обеда, на этот раз не выдержал.

— Господин Клюзо, — с тихой злостью прошептал он сквозь зубы, — прошу больше никогда не называть этих людей моими друзьями.

— Пусть будет по-вашему, господин Федоровский, — с усмешкой произнес француз. — Будем их называть нашими друзьями. Согласны?

Федоровский молчал, рассматривая затейливый орнамент на скатерти.

— Так вот, — продолжал француз, как будто ничего не произошло, — мы бы были чрезвычайно благодарны нашим, — он выделил голосом это слово, румынским друзьям за информацию об этих беседах, и не только с красными солдатами, а вообще с людьми с той стороны. Дислокация воинских частей, укреплений, пограничных застав, вооружение, фамилии командиров, их слабые места, политические настроения в армии и среди гражданского населения… Он говорил деловито, четко, будто отдавал приказ. — Снабжение населения продовольствием и промышленными товарами. Слухи, сплетни, анекдоты…

— А это зачем? — Федоровский оторвался наконец от заинтересовавшего его узора на скатерти.

— Сразу видно непрофессионала, — снисходительно улыбнулся Клюзо. Иногда популярный анекдот может сказать о настроениях в стране больше, чем целый том социологических исследований. Вам, как редактору, пора это знать… и не только как редактору, — многозначительно добавил француз. Разумеется, труд наших румынских друзей не останется без вознаграждения. Как всегда. Так же, как лично ваш, уважаемый Владимир Павлович, и вашего друга… как его… Новосельцева. Передайте им, что нужна информация из первоисточников, а не факты, переписанные из советских газет, и всякие эмигрантские побасенки. Запомните: никакая липа — так у вас, кажется, говорят, — не пройдет. Мы здесь тоже читаем советские газеты. И вот еще что, господин Федоровский, нам нужно перебросить на совсторону одного нашего человека, потребуется помощь… — он запнулся, чуть не сказав «румынских друзей», но вовремя спохватился. — Пусть там подумают, как это лучше сделать, а вы поставите меня в известность. У вас есть ко мне еще вопросы? Нет? Прекрасно.

Клюзо подозвал разодетого в живописный костюм а ля рюсс молодцеватого официанта с выправкой гвардейского офицера, заплатил по счету, добавил не очень щедрые чаевые, и они вышли на улицу.

Дмитрий Трофимов налегке выскочил на крыльцо, поежился от утреннего морозца. «Однако крепко пробирает, совсем как у нас во Владимире. И снега, снега-то сколько навалило за ночь! Прямо настоящая русская зима, кто бы мог подумать. Весна уже на носу, а вот поди ж ты… А еще говорят солнечная Молдавия…» Он взял в сенях метлу и под одобрительные взгляды тетушки Марии широкими энергичными взмахами стал сметать снег с крыльца, потом расчистил дорожку и раскрасневшийся, довольный проделанной работой вернулся в дом. Сюда, к одинокой тетушке Марии, его определил на постой председатель сельсовета Данилэ Мунтяну. Мария как могла заботилась о своем постояльце, тем более, что с его приходом в доме прибавилось съестного. Вот и сейчас, едва Трофимов вошел в дом, хозяйка позвала к столу, на котором дымилась миска с мамалыгой и брынзой. Трофимову пришлось по вкусу это молдавское кушанье, которое он впервые отведал недавно, когда его перевели служить в эти края. Тетушка Мария сидела тут же, с материнской улыбкой глядя, как ее молодой постоялец управляется с завтраком, и пересказывая ему сельские новости. Словоохотливая женщина, хорошо говорящая по-русски, знала все новости и охотно делилась ими с Трофимовым, находя в нем заинтересованного слушателя. Ясная не по годам память тетушки Марии хранила все сколько-нибудь важные события и происшествия в жизни села. После ее бесконечных и не очень связных рассказов сложившееся у Трофимова первоначальное представление о селе как о замкнутом, однообразном маленьком мирке, значительно расширилось. В Протягайловке кипели подспудные страсти, складывались и рвались сложные отношения между людьми. Бурные события той памятной ночи обнажили и выплеснули страсти наружу. Трофимову предстояло в причудливом переплетении противоречивых слухов, пересудов, домыслов найти единственно правильные ответы на вопросы, стоящие перед всяким следователем: кто, где, когда, с какой целью, каким образом?

Он мог бы узнать больше, если бы люди не сторонились его. Стоило Трофимову завести разговор о тех событиях, как они замыкались в себе, неохотно отвечали на вопросы. Ко всему стояли крепкие для февраля морозы, крестьяне отсиживались по домам, и только в сельсовете или правлении колхоза да еще в кооперативе можно было встретить человека, которого привели туда неотложные дела.

«Хорошо, хоть Гонца и Мунтяну помогают, без них было бы трудно, — с благодарностью подумал Трофимов о председателе колхоза и председателе сельсовета. — Понимают: дело важное, политическое».

Дмитрий Трофимов был молодым сотрудником органов ГПУ и теперь выполнял первое серьезное самостоятельное задание. Он не раз вспоминал наказ своего первого наставника — питерского металлиста, начавшего свою службу в ЧК с первых дней революции: всегда внимательно выслушай человека, с которым беседуешь, не перебивай, дай ему высказаться до конца. Среди ненужных, казалось бы, подробностей может всплыть нечто важное, именно то, что тебя интересует. Все на первый взгляд просто. Однако надо суметь расположить к себе собеседника искренней, а не показной заинтересованностью. Люди всегда чувствуют, насколько интересны они тебе, и ведут себя в зависимости от этого.

Поблагодарив тетушку Марию, Трофимов вышел на заснеженную улицу. Снег прекратился еще ночью, выглянуло солнце, и он с удовольствием вдыхал свежий, пахнущий арбузом воздух. Казалось, село еще не пробудилось от сна; только вьющийся из печных труб дымок говорил, что люди уже проснулись. Однако можно было заметить, что дымились не все трубы. Трофимов уже поравнялся с запорошенным толстым слоем снега крыльцом. Покинутое своими обитателями жилище смотрело на него с молчаливым укором, хотя никакой вины лично его, Трофимова, в том, что произошло на границе, не было. Опустевший дом живо напомнил чекисту о его ответственном задании, выполнение которого продвигалось медленно.

Анализируя и сопоставляя отрывочные, порой противоречивые данные, Трофимов «вышел» на Василия Мугурела, младший брат которого Григорий давно ушел за Днестр. Нашлись и такие, с кем совсем недавно Василий заводил разговоры о распрекрасной жизни на той стороне. Ближайший сосед Мугурела Илие Мадан будто бы видел, как в доме Василия допоздна светились окна и слышал голоса явно подвыпивших мужчин. Сегодня утром Трофимову предстояла встреча с этим Маданом; его вызвал по просьбе Трофимова в сельсовет Мунтяну.

Мунтяну уже сидел за столом. Трофимова обдало волной табачного духа, въевшегося навсегда в стены председательского кабинета. Они обменялись крепкими рукопожатиями.

— Как дела, товарищ агроном? — приветствовал его председатель. Тебе, можно сказать, повезло с погодой, подмораживает, а то бы сеять скоро начали. Уж мы бы тебя тогда запрягли, посмотрели, какой ты есть агроном.

— Я не против, — поддержал его Трофимов. — Если начальство отпустит, что вряд ли. Сначала надо с этим делом кончать, Данила Макарович.

— Как раз звонили вчера вечером. Требует тебя к себе начальство. Срочно!

— Зачем, не сказали? — обеспокоенно спросил Трофимов.

— Да разве ваши скажут? — удивился Мунтяну. — Думаю, не затем, чтобы благодарность объявить. За этим начальство не вызывает, уж поверь мне на слово.

Пока Трофимов раздумывал, ехать сразу же или дождаться Мадана, за дверью послышались неуверенные, робкие шаги, и в дверном проеме показался мужчина лет пятидесяти. Сняв кушму, он остановился, не решаясь войти. Его слезящиеся с мороза глаза обеспокоенно смотрели на председателя.

— Вызывали, товарищ председатель? — произнес он простуженным голосом. — Если насчет поставок, то я же все сдал… Даже больше… — Он тяжело повернулся в сторону Трофимова, связывая, видимо, неожиданный вызов в сельсовет с его, Трофимова, присутствием и явно ожидая от него поддержки.

— Ты не волнуйся, Илие Кондратьевич, — успокоил его Мунтяну. — С поставками у тебя полный порядок. Присаживайся, чего стоишь? Другой у нас, — он кивнул на Трофимова, — разговор будет.

Видимо, эти слова не успокоили, а, напротив, только прибавили беспокойства. Мадан переводил тревожный взгляд с Мунтяну на Трофимова.

— Ладно, хватит в прятки играть, не маленькие, — чуть повысил голос председатель сельсовета. — Расскажи-ка нам, Илие Кондратьевич, о своем соседе Василии Мугуреле.

— А чего о нем рассказывать? — удивился Мадан. — Ушел на ту сторону, и бог с ним. Оно и понятно — брат там у него, Григорий.

— А вы знали Григория? — Трофимов решил, что ему пора вмешаться.

— Как не знать! — снова удивился Мадан. — На моих глазах вырос. Я и отца ихнего покойного знал. Крепкий был хозяин, ничего не скажешь, но прижимистый. За мешок кукурузы два требовал отдать. Кулак, одним словом, нынче их так называют. Я у него батрачил… — он тяжело вздохнул. Мадану явно не хотелось вспоминать прошлое.

— А о сыне его, Василии, что можете сказать?

Мадан молчал, теребя в руках кушму. Наконец нехотя произнес:

— Сказать ничего не могу.

— Как это — не можешь? — председатель повысил голос. — Если спрашивают, отвечай.

— Погоди, Данила Макарович, — остановил его Трофимов. — Понимаете, уважаемый Илие Кондратьевич, — обратился он уже к Мадану, — мы же не просто так, из любопытства, интересуемся. Тут дело важное, можно сказать даже — государственное.

Мадан по-прежнему молчал, опустив голову.

— Да ты, Илие Кондратьевич, никак боишься этого Мугурела? председатель испытывающе взглянул на него. — Не ожидал, честное слово. Ты ж у нас передовик колхозного производства, ударник! И испугался какого-то кулака. Эх ты!

Мадан, наконец, оставил в покое свою кушму, не глядя ни на кого, пробормотал:

— Не приучен я, товарищ председатель, на людей наговаривать, тем более на соседей. — И еще тише добавил: — А если он вернется и все узнает? Что тогда будет? Дом подпалит, он на все способен…

Мунтяну нахмурился, прошелся по комнате и остановился возле стула, на котором сидел Мадан.

— Запомни крепко и передай всем, кто сомневается. Такие, как Мугурел, никогда не вернутся. Не позволим. А тех мироедов, которые палки в колеса колхозу вставляют, народ мутят, ликвидируем как враждебный класс. Понял? Так всем и передай. Советская власть крепко стоит. А теперь говори.

— А что говорить? Вы спрашивайте… — решился, наконец, крестьянин.

— Вот вы, Илие Кондратьевич, сказали, — обратился к нему Трофимов, вдруг Мугурел вернется и узнает… Что именно он мог узнать, что вы имели в виду?

…Случилось это две недели назад. Мадан уже спал, когда ночью, в котором часу, он не знает, часов у него нет и никогда не было, его разбудил громкий лай соседской собаки. Мадан знал, что пес так лает только на незнакомых людей. Обеспокоенный, он встал, взглянул в окно и увидел, как Мугурел открывал дверь и впустил в дом двоих. Один был повыше, другой ниже ростом и худее. Их лиц не разглядел, ночь была темная, безлунная. Мадан стал не то чтобы приглядывать за домом соседа, нет, просто его одолевало любопытство. Однажды выдалась лунная ночь, не спалось, он услышал, что дверь в доме соседа отворилась, взглянул в окно и обомлел от удивления: по двору шел младший брат Василия — Григорий, тот самый, который сгинул много лет назад. Он, Илие Мадан, в бога верует, но на пришельца с того света Григорий никак не походил: мертвецы малую нужду не справляют, да еще прямо во дворе. Откуда же он взялся? Не иначе, с другой стороны, да еще не один. Видел Мадан, как другой, незнакомый мужчина, ростом пониже Григория и сложением послабее, выходил ночью во двор за тем же самым. Лицо его разглядеть не удалось, хотя луна светила. И вот еще что очень заинтересовало Мадана. Он видел, как в дом Мугурела по вечерам приходили люди, группами по нескольку человек, чему он, Илие Мадан, очень удивился, так как сосед жил уединенно и к нему раньше редко кто захаживал.

Закончив свой рассказ, который изредка прерывал уточняющими вопросами Трофимов, Мадан с облегчением вздохнул, свернул толстыми пальцами самокрутку и нетерпеливо затянулся. Никогда еще за свою жизнь он так много не говорил. Проводив глазами сгорбленную не столько годами, сколько тяжким трудом спину Мадана, председатель задумчиво сказал, обращаясь скорее к самому себе, чем к Трофимову:

— Думаешь, он один такой? Многое еще не понимают крестьяне. А те контрики, — он резко вскинул руку в сторону Днестра, — этим и пользуются. Мало, стало быть, я эту контрреволюционную сволочь порубал.

— Может, и мало, — откликнулся Трофимов. — Только тогда война шла в открытую, ясно, кто свой, кто чужой. А теперь, Данила Макарович, другие времена. Шашкой можно таких дров нарубать, что долго расхлебывать придется, чем мы, кстати, сейчас с тобой и занимаемся.

Трофимов, сам того не желая, почти дословно повторил высказывание секретаря обкома по поводу «дров». Мунтяну расценил это как напоминание о недавнем разносе начальства, однако смолчал. Он вышел, растолкал прикорнувшего в коридоре у теплой печки старика-возницу и велел ему отвезти агронома в Тирасполь.

Начальник Трофимова, выслушав доклад, остался, как показалось тому, доволен его работой.

— Явственно прослеживается почерк сигуранцы. Сведения закордонного источника подтверждаются. Неизвестным спутником Марчела был Григорий Мугурел. Так и доложим. А вот кто такой этот Марчел? Судя по всему, он и есть главный.

— Допустим, это мы узнаем за кордоном? А что дальше?

— Дальше видно будет. Такая наша работа — узнавать, молодой человек. А пока что тебе новое задание, и учти — из самой Москвы. — Он строго взглянул на Трофимова. — Нужно срочно подобрать парочку верных и толковых хлопцев из Протягайловки для заброски на тот берег. Окраска — беженцы. Там наш человек с ними свяжется. Мы должны знать из первых рук обстановку, настроения, вообще все, что с ними там делает сигуранца. Подберешь доложишь. Мы еще с ними здесь потолкуем. Разрешаю посоветоваться с Данилой Мунтяну. Он парень надежный, я его хорошо знаю, горячий только слишком, но это в данном случае не помеха. И больше никому — ни слова. Ясно?

— Так точно! — бодро отвечал Трофимов, хотя ясно ему было далеко не все.

Сельчан, особенно молодых, он знал еще плохо. Вдруг тот, с кем он заведет разговор, откажется и после проболтается? Действовать надо только наверняка. Размышляя таким образом, он пришел к выводу, что без председателя сельсовета никак не обойтись.

Стоял уже поздний вечер, когда двуколка Трофимова въехала на околицу Протягайловки. Порядком уставшая лошадка, почуяв село, прибавила шагу. Молчавший всю дорогу старик-возница, недовольный тем, что его оторвали от теплой печки для этой поездки, осведомился, куда везти агронома — к тетушке Марии или в сельсовет. Порядком продрогшему в своем пальтишке Трофимову очень хотелось поскорее добраться домой, согреться горячим чаем или чем-нибудь покрепче, и проголодался он изрядно, однако попросил отвезти в сельсовет. «Если не застану там, схожу домой», — решил про себя. Тускло освещенное окошко сельсоветского домика Трофимов разглядел еще издали. Председатель был на месте. Мунтяну внимательно взглянул на него красными от недосыпания глазами.

— Ну как, Митя, прав я был или нет? — Он понимающе улыбнулся. Попало тебе от начальства или обошлось?

— Представь себе, Данила Макарович, обошлось, — в тон ему ответил Трофимов. — И даже наоборот.

— Что значит — наоборот? — не понял Мунтяну.

— А то, что даже похвалили… и тебя тоже…

— Однако по твоему лицу незаметно, чтобы хвалили, видно не очень… Зачем вызывали, если не секрет?

— Вообще-то дело секретное, — озабоченно произнес Трофимов, — однако не для тебя. Понимаешь, Данила Макарович…

Узнав, что именно от него требуется, председатель сельсовета недовольно нахмурился.

— Не по душе мне все это, скажу тебе откровенно, не по душе, повторил он задумчиво. — Пойми, я с врагами привык в открытую драться. А тут… — он развел руками.

— Я тебя очень даже понимаю, — согласился Трофимов. — Но и ты, Данила Макарович, должен нас понять. Бояре и сигуранца на том берегу подняли дикий вопль вокруг этих так называемых беженцев, которых они же сами и переманили. Мне в Тирасполе рассказывали, что там в газетах пишут. Довели, мол, большевики до ручки молдаван, вот они и бегут от них за Днестр. Вот ты, — Трофимов замолк, подыскивая слова поубедительнее, — в разведку ходил, когда у Котовского служил?

— Всякое бывало, — сдержанно ответил Мунтяну. — А зачем тебе это?

— А вот зачем. Дело, о котором идет речь, тоже разведка, только другими средствами. Мы должны знать, что делается во вражеском лагере. Иначе грош нам цена. Думаешь, этих людей, ну тех, кого на льду нашли после той ночи, наши пограничники убили? — он приберег напоследок еще один довод.

— А кто же еще? Да и зачем их вспоминать? — спокойно ответил Мунтяну. — Туда им и дорога, кулацкому отродью. Сами под пули полезли.

— Если и сами, то не все, и ты это знаешь, Данила Макарович. Людей взбаламутили агенты. Но не это хочу сказать. Пули-то оказались не наши.

— А чьи же? — с удивлением спросил Мунтяну.

— В том-то и дело. Пули из браунинга были выпущены, а наши пограничники вооружены трехлинейками, браунингов у них сроду не было.

— Так кто же их убил? — до Мунтяну еще не дошел смысл сказанного Трофимовым.

— Да сами же они, их агенты, и прикончили. Чтобы страшней и убедительнее все выглядело.

— Вот гады, — пробормотал Мунтяну. — Хотя они на все способны. Ладно, давай поговорим о деле.

В ту ночь дольше, чем обычно, светилось окно председательского кабинета. Спустя два дня поздним вечером в дверь маленького дома, уединенно стоящего на тихой тираспольской улице, постучали двое молодых ребят. Перебросившись с парнями несколькими словами, начальник Трофимова пригласил их войти.

Шандор Фаркаши шел вдоль длинной вешалки, разглядывая висящие на ней костюмы. Их было немного, зато все они были сшиты из дорогой ткани по последней моде.

— У тебя, Иван Степанович, — с улыбкой обратился он к молча стоящему поодаль пожилому человеку в военной гимнастерке с четырьмя треугольниками в петлицах, — выбор прямо как в «Галери Лафайет»[24].

— Не бывал, товарищ командир, мне это их буржуйское барахло ни к чему, век бы его не видал.

В его голосе Фаркаши уловил раздражение и обиду. Старшину перевели на спокойную должность кладовщика Центра недавно по состоянию здоровья, и он не мог примириться с этой, как ему представлялось, унизительной для кадрового служаки работой. Старшина позволял себе поворчать в присутствии начальства. На его ворчание никто внимания не обращал, потому что Иван Степанович отличался большой аккуратностью и содержал свое хозяйство в образцовом порядке.

Фаркаши снял с плечиков темно-серый костюм, повертел в руках, пощупал плотную, добротную ткань. Сбросив свой потертый на обшлагах, уже начавший лосниться синий пиджак, надел новый, придирчиво оглядел себя в зеркале со всех сторон.

— Что скажешь, Иван Степанович? — повернулся он к кладовщику и прочитал в его взгляде неодобрение. — Не нравится? А мне кажется, сидит хорошо. Как будто на меня шили.

— Мне все одно, — проворчал старшина. — Я в этом буржуйском барахле не разбираюсь. Нравится — берите. Только потом сдать обратно не забудьте. Согласно инструкции. Говорите, чего еще надо?

Фаркаши выбрал пальто с широкими ватными плечами, тоже серое, в тон костюма, остроносые полуботинки на толстой двойной подошве, несколько рубашек, скромный, но модный галстук.

— А белья заграничного в твоем хозяйстве нет, Иван Степанович? — без особой надежды спросил он кладовщика.

Извините, исподнего не держим, — ответил тот, заполняя какой-то листок.

— Извините… не держим, — передразнил его Фаркаши. — Ты же не в лавке какой старорежимной у купца в приказчиках служишь, и я ведь тоже не барин какой-нибудь… Плохо, что не держите.

Он не стал объяснять кладовщику, что в одежде человека его профессии все должно быть продумано до последней мелочи. «Ладно, за кордоном сразу и куплю, только бы не забыть, а начальству надо сказать, пусть позаботится».

Кладовщик неумело завернул «обновы». Сверток получился большой и неуклюжий, из бумаги торчали рукава. Фаркаши взялся за дело сам, и пакет уменьшился почти вдвое.

— Однако здорово это вы, товарищ командир, — вымолвил кладовщик и протянул Фаркаши листок с перечнем вещей. — Распишитесь. Так положено, извиняющимся тоном пояснил он. — Вы уж меня, если что не так, извиняйте.

— Да ничего, все в порядке, Иван Степанович. Спасибо. Бывай здоров.

Оставив сверток в своем кабинете, Фаркаши взбежал на четвертый этаж и постучался в дверь.

— Андрей, заходи, давно жду, — русоволосый мужчина пожал руку Фаркаши. — «Андрей» — так на русский манер называли его в Центре. — Все готово. — Русоволосый подошел к массивному сейфу с металлическим изображением саламандры, открыл ключом толстую дверцу. — Держи, — он протянул Фаркаши два паспорта. — Смотри только, не перепутай на границе, подмигнул хозяин кабинета.

Фаркаши полистал твердые негнущиеся страницы чехословацкого паспорта на имя гражданина Чехословацкой республики Иржи Мачека; другой, советский, был выдан Степанову Николаю Константиновичу. В нем уже были проставлены транзитная виза на проезд через Чехословакию и въездная виза посольства Австрии в Москве.

Утром следующего дня у Белорусского вокзала остановилось такси. Прохожие невольно обратили внимание на хорошо одетого иностранца, важно, с достоинством вышедшего из машины. Водитель услужливо подал дорогой кожаный чемодан. Подскочил плечистый носильщик с огромной бляхой на груди, схватил багаж и понес к международному вагону, где иностранец щедро расплатился с носильщиком и зашел в свое купе, сдержанно кивнул попутчику, уже сидевшему на своем месте. До отхода поезда оставалось минут десять, и Фаркаши вышел на перрон. Сделав несколько шагов, он увидел стоящего поодаль от толпы провожающих Соколовского. Тот едва заметно улыбнулся краем губ и отвернулся. Фаркаши понял, что все в порядке, и возвратился в свое сверкающее чистотой и надраенной медью купе. Когда поезд тронулся, он выглянул в окно. Соколовского на перроне уже не было.

Попутчиком Фаркаши оказался работник внешторга, который ехал за границу в командировку. Он почти все время молчал, уткнувшись в книгу, явно сторонясь иностранца, что весьма устраивало Фаркаши. За всю дорогу они едва обменялись несколькими ничего не значащими фразами по-немецки. Паспортный и таможенный контроль прошел без осложнений. Чехословацкий пограничник, полистав новенький паспорт Степанова и сверив его лицо с фотографией, поставил штамп о въезде, сделав у себя запись о том, что советский гражданин Н. К. Степанов следует транзитом через Чехословакию в Австрию. Пожелав доброго пути, он перешел в соседнее купе.

В Прагу поезд прибыл к вечеру. На перроне попутчика Фаркаши встречали, видимо, сотрудники торгпредства. Фаркаши еще из окна вагона «вычислил» своих соотечественников среди толпы встречающих. И так бывало всякий раз, когда он находился за границей. «Видимо, есть у наших нечто, что отличает их от жителей Западной Европы». Что именно, он сказать затруднялся. «Неужели и меня можно вот так «вычислить»? Последний раз за кордоном Фаркаши был несколько лет назад. Прошло уже достаточно времени, чтобы «пропитаться» воздухом отечества. Да, отечества! Советская Россия стала его второй родиной. «Однако рановато ты, дорогой, начал нервничать, а это — последнее дело».

На ярко освещенной привокзальной площади к нему подъехало такси.

— Просим, пане, — шофер предупредительно открыл дверцу. — Куда ехать?

— В отель «Амбассадор», — коротко распорядился пассажир.

Такси остановилось подле монументального здания старой архитектуры на главной улице — Вацлавском наместе. Внушительного вида портье любезной улыбкой приветствовал гостя и осведомился, какой номер он желает. О цене номеров портье умолчал: в подобных гостиницах не принято говорить о таких незначительных подробностях, все будет указано в счете. Однако Фаркаши и без портье знал, что номера, даже самые скромные, стоят здесь дорого. Но он еще лучше знал и то, что проживание в фешенебельном отеле служит своеобразной визитной карточкой, которая ему может пригодиться.

— Пожалуй, мне достаточно и одной комнаты, — небрежно произнес он по-немецки. — Я не собираюсь долго задерживаться в Праге.

Портье понимающе кивнул, придвинул книгу регистрации постояльцев и попросил назвать имя и фамилию.

— Иржи Мачек.

— Пан чех? — перешел на чешский портье. Фаркаши показалось, что он удивился.

Фаркаши ответил по-чешски утвердительно и взял ключ, прикрепленный к пузатому бочонку. Мальчишка в униформе донес его багаж до самых дверей номера на третьем этаже. Наскоро осмотрев комнату, Фаркаши прошел в ванную, вытащил из кармана пиджака советский паспорт и, держа его над умывальником, поджег спичкой. Толстая бумага нехотя поддавалась огню, но в конце концов огонь сделал свое дело и от паспорта осталась груда пепла, которую поглотила вода. В ней как бы растворился, исчез советский гражданин Степанов, пересекший границу сегодня утром, о чем свидетельствовала запись, сделанная в бумагах чешским пограничником. На белый свет родился гражданин Чехословацкой республики Иржи Мачек.

Фаркаши взглянул в зеркало, провел рукой по щеке. «Не мешало бы побриться, пан Мачек». Мачек… Он еще не знал, как относиться к своей новой фамилии и имени, нравятся они ему или нет. Говорят, человек и его имя неотделимы, они как бы взаимно дополняют друг друга. Ерунда, ничего подобного. В Японии, например, знаменитые поэты в зените славы публикуют свои стихи под другим именем, дабы над читателем не довлела магия прежней славы. Изменившие имя с замиранием сердца ждут, что скажут о произведениях нового, никому не ведомого поэта. Мудрые восточные люди. «А ты ведь совсем не поэт, даже в юности не писал стихов. Просто нужно привыкать к новому имени, пан Мачек, к новой профессии коммерсанта».

Фаркаши побрился, принял ванну, уселся в кресло и закурил. Было начало десятого. Спать еще рано, да и в поезде отоспался; он решил прогуляться по вечерней Праге, и сразу слился с толпой оживленных, хорошо одетых людей, заполнивших Вацлавскую площадь. Так почему-то называлась главная улица чешской столицы, хотя, как с удивлением обнаружил Фаркаши в свое первое посещение Праги, никакая это была не площадь, а просто широкая и нарядная улица. Он еще тогда сразу влюбился в Прагу, где причудливо переплелись седая старина и современность и во всем ощущался ее славянский «характер»: и в округлых славянских, похожих на русские, лицах ее жителей, и в мягком, певучем языке, и в плавных архитектурных линиях.

Фаркаши медленно шел по тротуару, разглядывая богатые витрины магазинов. «Ничего, и у нас в Москве будет не хуже, дайте только время», подумалось ему. Остановился у входа в ресторан, решив зайти поужинать, но передумал и свернул в боковую улочку. Вскоре он уже шагал по узким, выложенным гранитной брусчаткой улицам Малой Страны, как называют пражане эту старинную часть столицы. На вершине Градчан темнел величественный силуэт собора святого Вита. Фаркаши шагал уверенно, не спрашивая дороги, да и спросить было не у кого: на улочках ему не повстречалось ни одного прохожего.

Миновав старый город, он вышел на улицу Набоишти и остановился перед входом в пивную с огромным изображением кубка. Пивная так и называлась «У чаши». Он вошел, с любопытством осмотрелся. На стене, на самом видном месте висел большой портрет императора Франца Иосифа. Фаркаши улыбнулся, вспомнив, что именно из-за этого засиженного мухами портрета начались злоключения и похождения бравого солдата Швейка в годы войны, запечатленные на многочисленных рисунках, развешанных рядом. Обрамленный лавровым венком, с иронической улыбкой взирал на Фаркаши с портрета и сам создатель бессмертной одиссеи. Собственно говоря, на свидание с Ярославом Гашеком он и пришел сюда, в знаменитую пивную. Фаркаши хорошо знал этого остроумного обаятельного чеха еще по русскому плену, они сблизились на Восточном фронте, в далеком Бузулуке, куда судьба забросила военнопленных — бывших солдат австро-венгерской армии.

Гашек в то время уже был коммунистом, членом Российской Коммунистической партии, и ему поручили ответственный участок — вести пропагандистскую работу по интернациональному воспитанию пленных немцев, чехов и венгров. Их первая встреча произошла в Иркутске, в редакции венгерского журнала «Рогам», который, как и немецкий «Штурм», редактировал Гашек. В редакцию и принес свою первую заметку Шандор Фаркаши. Гашек внимательно прочитал ее, похвалил автора и попросил рассказать о житье-бытье военнопленных венгров. Они долго разговаривали, и Шандор проникся безграничным доверием к этому обаятельному человеку. Только позже Фаркаши понял, что эта и последующие встречи круто переломили его жизнь. В то время в голове у молодого венгра, как, впрочем, и у многих его товарищей, царил полный политический сумбур. Гашек на многое открыл ему глаза, и, когда Фаркаши подал заявление с просьбой принять его в РКП(б), он уже был убежденным коммунистом-интернационалистом.

Их дружба продолжалась и после войны, уже в Москве, до того морозного дня, когда Фаркаши вместе с многочисленными друзьями провожал Гашека на родину. Прощаясь, Ярослав сказал ему:

— До встречи в социалистической Праге, дорогой Шандор. Мы еще посидим с тобой за кружкой доброго пива «У калиха». Такого пива, как там, нет нигде.

Вспоминая любимую Прагу, Гашек часто упоминал расположенную поблизости от его дома пивную, называя ее по-чешски — «У калиха».

Фаркаши ответил:

— Обязательно посидим, Ярослав. А ты приедешь ко мне в свободный Будапешт. У нас в Венгрии тоже есть чем угостить дорогого гостя.

Мог ли он тогда думать, что всего через два года чешский друг уйдет из жизни, даровав другую, бессмертную жизнь своему бравому солдату Швейку? Как бы порадовался Ярослав, если хотя бы краем глаза увидел, какой любовью окружено в Чехословакии его имя.

В прошлые свои приезды в Прагу Фаркаши никак не удавалось заглянуть сюда, где все напоминало о Гашеке, и вот теперь он, наконец, осуществил свое давнее желание, отдал долг памяти своему другу.

Пивная была заполнена. Голоса сливались в общий сдержанный гул. Официанты ловко лавировали между тесно расставленными столиками, подняв унизанные кружками руки. Он с трудом отыскал свободное место за столиком, где сидели трое немолодых людей, по виду рабочих. Его соседи продолжали прерванный его вторжением разговор, не проявляя к нему никакого интереса.

Официант принес кружку пива и шпекачки. И пиво, и горячие, сочные сосиски проголодавшемуся Фаркаши показались необыкновенно вкусными. Покончив с едой, он еще немного посидел, расплатился, кивнул на прощание соседям, которые, судя по кружочкам от выпитых кружек, обосновались здесь давно.

Уже за полночь он вернулся в отель. Поднявшись в номер, первым делом проверил, не открывали ли в его отсутствие чемодан. В чемодане, разумеется, не было ничего такого, что могло заинтересовать любопытных. Просто у него выработалась привычка, своя система проверки. Убедившись, что к вещам никто не прикасался, лег в уже раскрытую горничной постель и сразу уснул.

Проснувшись, Фаркаши почувствовал себя бодрым и хорошо отдохнувшим, что именно сегодня было весьма важно: предстояла деловая встреча, и он должен был выглядеть как можно лучше. Проходя в ресторан, попросил портье узнать адрес румынского консульства. Пока Фаркаши завтракал, тот навел справки и протянул ему листок с адресом. Консульство располагалось рядом с посольством на одной из центральных улиц. Фаркаши объяснил дежурному цель своего визита. Дежурный позвонил по внутреннему телефону и сказал, что вице-консул его примет, только придется подождать. Фаркаши проводили в комнату, где уже дожидались приема несколько человек. Некоторые от нечего делать перелистывали румынские газеты и журналы, разбросанные на столе. Фаркаши тоже взял один.

Наконец подошла и его очередь. Вице-консул восседал за массивным письменным столом. На его смуглом лице, украшенном тонкими усиками, казалось, навсегда застыло выражение брезгливого высокомерия и скуки. Бегло взглянув на посетителя и, очевидно, приняв Фаркаши за своего соотечественника, испытывающего за границей денежные затруднения, вице-консул небрежным жестом указал на стул, сказав несколько слов по-румынски. Фаркаши ответил тоже по-румынски и передал ему свой чехословацкий паспорт и визитную карточку представителя братиславской торговой фирмы, пояснив, что просит визу на въезд в Румынию. Консул повертел карточку в руках, полистал паспорт, еще раз, уже внимательнее, взглянул на Фаркаши. Видимо, его озадачил чешский коммерсант, говорящий по-румынски.

Выдержав многозначительную паузу, вице-консул спросил, что именно интересует господина коммерсанта в его стране.

— Румыния — очень богатая страна, уважаемый господин. У вас много вина, фруктов, пшеницы… Это наш обычный импорт из Румынии.

Дипломат, по-видимому, удовлетворился этим ответом и самодовольно улыбнулся.

— Вы хорошо говорите по-румынски…

— Я родом из Закарпатья, господин консул, — Фаркаши повысил его в дипломатическом ранге. — Там многие знают ваш красивый язык.

— А сейчас приехали в Прагу из Братиславы, не так ли?

Фаркаши подтвердил.

— В каком, кстати, отеле вы остановились, господин Мачек?

Упоминание об «Амбассадоре» рассеяло последние сомнения вице-консула, если они у него вообще были, и он почти любезным тоном сказал, что просьба господина коммерсанта будет рассмотрена через неделю. Кроме того, он должен уплатить за визу тридцать крон. Вытащив из бумажника стокроновую купюру, приготовленную заранее специально для посещения консульства, Фаркаши положил ее на стол. Вице-консул сделал вид, что роется в своем портмоне в поисках сдачи. Не найдя денег, с сожалением отодвинул купюру и попросил господина Мачека подождать, пока посыльный разменяет деньги в соседнем магазине. Оказалось, однако, что у посетителя важное деловое свидание, он боится опоздать и может подождать до завтра, когда придет за визой.

Вице-консул, только что называвший недельный срок, не поправил посетителя. На другой день он приветствовал Мачека как доброго знакомого и вручил ему паспорт с визой. О сдаче чиновник, видимо, запамятовал, а посетитель не стал напоминать.

Плутоньер[25] Вирджил Станеску подкинул дров в печурку, сухие дрова жарко полыхнули, обдав его приятным обжигающим теплом. Вирджил потянулся к оплетенной большой бутылке и сделал основательный глоток. Стало еще теплее. Задумчиво поворошил в печурке кочергой и уставился на огонь. Его игра завораживала, привлекала, и вскоре плутоньер погрузился в сладкую дрему. Привиделся теплый солнечный день ранней осени, он сидел во дворе своего дома под тенью старого ореха. На столе кувшин с молодым вином тулбурелом. В предвкушении воскресного обеда выпивает стаканчик искрящегося, бьющего в нос тулбурела и нетерпеливо посматривает в сторону летней кухни, откуда доносятся дразнящие запахи мамалыги, жареной курицы и чего-то еще. «Сейчас, Вирджил», — слышится голос жены. Она торопливо с казанком мамалыги пересекает двор, ставит казанок на стол и улыбается… Однако вместо голоса жены над ухом плутоньера раздался грубый мужской голос. Плутоньер вздрогнул, очнулся, потер глаза. Перед ним почтительно склонился солдат пограничник и что-то говорил. Позади стояли двое молодых людей, за которыми маячила долговязая фигура еще одного пограничника. Плохо еще соображая, недовольный, что его оторвали от такого чудного сна, плутоньер спросил:

— Кто такие? — он хмуро рассматривал незнакомцев.

В рваных тулупчиках, с побелевшими от мороза, испуганными, растерянными лицами они выглядели жалко. Однако Станеску был старым служакой и отогнал от себя всякую мысль о жалости.

— Разрешите доложить, господин плутоньер, — снова заговорил солдат, эти двое, — он обернулся в сторону молодых людей, — задержаны при переходе границы. Говорят, от большевиков сбежали… Сопротивления не оказали, — и выжидательно взглянул на плутоньера, лицо которого по-прежнему выражало крайнее недовольство.

— Как зовут? Откуда и куда идете? — Его голос звучал требовательно и грозно. Остатки сна уже окончательно покинули плутоньера, и он полностью вернулся к действительности.

Оба молчали, простуженно шмыгая носами.

— Вы что, оглохли? Я кого спрашиваю? — Станеску повысил голос.

— Из Протягайловки мы, домнуле офицер, — тихо произнес тот, что стоял поближе и казался постарше. — Думитру Затыка я… А это — Николай Потынга.

— Зачем пришли сюда?

— За хлебом… за свободой. Из колхоза сбежали мы.

— За хлебом, свободой… — недоверчиво и недовольно повторил Станеску. — Завтра утром отправим вас в сигуранцу, там вам покажут свободу… и хлеб тоже. — Он выругался. — Носит вас, болванов безмозглых, нелегкая. Лодыри, не хотят работать у себя, вот и бегут за Днестр. Здесь тоже надо работать, если конечно, найдете работу. Никто вас даром кормить не будет. Вы это понимаете? — он взглянул на парней.

— Понимаем, как не понять, домнуле офицер, — тотчас согласился Думитру. — Только не на большевиков в колхозе…

— А на кого? — с нескрываемым интересом спросил плутоньер. — Кому нужна, болван, в Бессарабии твоя работа? Здесь безработных полно.

Парни молчали, переминаясь с ноги на ногу.

— Ну ладно, пока хватит, — заключил плутоньер и приказал солдатам: Обыскать, запереть в погреб, охранять до утра. Утром доставите этих болванов в Тигину и сдадите под расписку полиции.

В погребе было темно и сыро, но довольно тепло, и парни забылись в тяжелом зыбком сне. Рано утром их растолкал уже знакомый солдат и отвез на телеге в Тигину. После короткого допроса в полицейском участке Думитру и Николая отвели в городскую тюрьму. Кроме них в грязной и холодной камере никого не было. Сквозь маленькое зарешеченное оконце едва пробивался слабый зимний свет. На деревянных нарах валялось какое-то тряпье. Преодолев брезгливость, завернулись в него, чтобы немного согреться. Помня наказ своего тираспольского наставника — поменьше говорить, ибо, как сказал тот человек, и у стен есть уши, и побольше запоминать, они лишь изредка обменивались однозначными фразами.

Время, казалось, остановилось. Стояла давящая гробовая тишина. Вдруг за дверью раздались тяжелые шаги, вошел надзиратель и, ни слова не говоря, швырнул на нары миску с холодной мамалыгой, политой какой-то бурдой. Мамалыга оказалась давно прокисшей, и оба, не сговариваясь, отодвинули миску подальше, хотя со вчерашнего вечера ничего не ели.

Снова появился надзиратель. Увидев нетронутую еду, ухмыльнулся:

— Не нравится? Большевики лучше кормили? Кто Думитру Затыка? Пойдешь со мной.

— Куда, господин начальник? — спросил Думитру.

— Куда надо, здесь не спрашивают.

Надзиратель, гремя связкой ключей, которыми то и дело открывал двери, привел Думитру в темную и низкую комнату с забранными решеткой окнами. За столом сидел худощавый бледный мужчина с мелкими чертами лица. Он с минуту внимательно разглядывал стоящего перед ним парня, потом бросил:

— Садись.

Табуретка стояла далеко от стола, и Думитру решил подвинуть ее поближе, однако не смог оторвать от пола. Человек за столом сказал:

— Не трать напрасно силы, они тебе еще пригодятся. Садись там, где стоишь.

Думитру, догадавшись, что табуретка привинчена к полу, виновато произнес:

— Извините, господин начальник, я не знал…

— Ничего, в следующий раз будешь знать. Мы с тобой, Думитру Затыка, еще встретимся. Впрочем, это зависит только от тебя. Ты меня понял?

— Не совсем, господин начальник.

— Ладно… Скажи, Думитру Затыка, если, конечно, это твое настоящее имя, ты там, в своей России, слышал что-нибудь о сигуранце?

— Да… кое-что…

— Что именно? — мужчина ждал ответа.

— Ничего особенного, — пробормотал Думитру.

— Ты не бойся, говори как есть.

Думитру молчал, не понимая, к чему клонит сидящий за столом.

— Молчишь? Тогда я скажу. — Он закурил странную папиросу без мундштука, Думитру таких папирос никогда не приходилось видеть. — Изверги, палачи, изуверы и как еще там… провокаторы. — Он затянулся, выпустил дым, и Думитру почувствовал приятный аромат табака. — Правильно я говорю?

Затыка молчал, склонив голову.

— А теперь скажи — похож я на палача?

— Что вы, господин начальник, — ответ прозвучал вполне искренне, и тот, кажется, остался доволен.

— Прекрасно, Думитру Затыка. Так тебя зовут, я не ошибся?

Думитру в знак согласия кивнул.

— Скажи, зачем ты с твоим другом перешли на эту сторону?

— Так я уже говорил тому офицеру в пикете, господин начальник, простодушно отвечал Затыка.

Этот ответ человеку за столом не понравился. Он недовольно пошевелил губами, нахмурил тонкие подбритые брови и зло сказал:

— Можешь и повторить язык не отсохнет, большевистский выкормыш.

— От колхоза сбежали, господин начальник. Все равно бы от голода померли. А здесь есть и хлеб, и работа. Из Протягайловки мы с Николаем.

— Из Протягайловки, значит? Очень хорошо. А почему вместе с вашими не перешли Днестр? — он впился в Затыку глазами.

— Так получилось, господин начальник. Ничего не знали мы. А когда все случилось, то решились. У нас в селе еще много желающих сюда перейти. Большое недовольство, нет жизни в этих большевистских колхозах. У отца все забрали в колхоз комиссары: и корову, и землю, и лошадь. Как жить?

— А как другие живут? Не все же сюда бегут.

— За других ответить не могу. Да разве это жизнь? — Затыка вздохнул. Он быстро и незаметно посмотрел на мужчину. «Пока все идет по плану, так как и говорил тот, в Тирасполе».

«Начальник» встал и подошел вплотную к Думитру. Схватив Затыку за подбородок, он задрал ему голову повыше, размахнулся свободной правой рукой и сильно ударил по лицу.

— А теперь скажи, большевистский шпион, какое задание ты получил от ГПУ? У нас есть точные сведения, что вас заслали к нам чекисты. Говори, большевистская сволочь!

Думитру почувствовал, что весь похолодел. Кровь отлила от головы, ноги стали тяжелыми, непослушными.

«Откуда он все знает? — обожгла его мысль. И за ней сразу же вспомнились слова, которые им с Николаем говорил в Тирасполе их наставник: «Держите с сигуранцей ухо востро, им там деньги не зря платят. Вопросы могут быть самые неожиданные». Не исключался и этот, который сейчас был задан.

— Не понимаю, о чем вы говорите, господин начальник, — Затыка даже улыбнулся. — Мы бедные крестьяне, никто нас не посылал, сами ушли.

«Начальник» уже сидел за своим столом, слушал его с иронической улыбкой. Вызвав надзирателя, сказал:

— Уведи этого болвана и приведи другого.

Оставшись один в камере, Думитру прилег, собираясь с мыслями. Вспоминая шаг за шагом ход допроса, он решил, что вел себя правильно, однако слова сигурантщика о задании ГПУ не выходили из головы, мысли тревожно бились. Мало-мальски опытный разведчик сразу бы разгадал этот нехитрый прием — «брать на пушку».

Думитру нетерпеливо прислушивался к звукам за дверью, ожидая появления своего товарища. Того не было долго. Наконец послышались уже знакомые тяжелые шаги надзирателя, который привел Николая. Они неслышно, тихо пошептались. Выходило, что допрашивали их об одном и том же, и отвечали они примерно одинаково.

Несколько дней прошло в томительном ожидании. Надзиратели менялись, еда же оставалась неизменной — прокисшая мамалыга, облитая вонючей коричневой жидкостью, гнилая луковица, кусок черствого хлеба. Казалось, о них забыли. Однажды утром дверь в неурочное время отворилась, явился надзиратель, велел одеться. Пройдя мрачными, полутемными коридорами, они свернули в сторону и неожиданно оказались во дворе, окруженном со всех сторон высокой каменной стеной с рядами колючей проволоки. Ядреный морозный воздух кружил голову, как будто хлебнули молодого вина. Думитру и Николай медленно, с трудом передвигая затекшие ноги, прохаживались по заснеженному, пустынному двору, когда во дворе появилась группа людей, среди которых они узнали своих односельчан Василия Мугурела, Федора Пантелеевича Круду, Симиона и других. Поговорить, однако, так и не пришлось. Конвойные вывели во двор людей в тюремной одежде. Едва они появились, какой-то невысокий худощавый человек, стоявший рядом с Федором Круду, выскочил из толпы вперед и закричал:

— Смотрите, братья, это ваши мучители-коммунисты. Они хотят и здесь такие же порядки установить, как там, откуда мы ушли. Бей их!

Он подбежал к пожилому высокому мужчине, с размаху ударил его по лицу. Молодой коренастый парень, стоявший рядом, с силой оттолкнул худощавого, и тот чуть не упал. Опомнившись, худощавый злобно выругался и еще громче завопил:

— Бейте их, бейте!

Он сам, однако, не решался приблизиться к людям в тюремной одежде. А тех уже окружило людское кольцо. Раздались ругательства, Думитру и Николай услышали глухие звуки ударов. Они с ужасом наблюдали, как разъяренная, подогреваемая выкриками толпа избивала узников.

К Думитру и Николаю подбежал худощавый, злобно ощерил щербатый рот:

— А вы чего стоите? Дайте им парочку хороших затрещин.

Оба, не сговариваясь, поняли, что отказ может им дорого обойтись, смешались с толпой и сделали вид, что принимают участие в побоище. Трудно сказать, чем бы оно закончилось, если бы, наконец, невозмутимо наблюдавшие за всем происходящим жандармы не вмешались и не приказали разъяренной толпе разойтись.

Думитру и Николая снова отвели в камеру. Их еще несколько раз вызывали на допрос, пока не оставили в покое, поверив, видимо, их показаниям. Через неделю их привели на тюремный двор, где уже собралась большая толпа людей, среди которых было и немало своих, протягайловских. Земляки с недоверием и любопытством смотрели на парней.

— А вы как здесь очутились? — Федор Круду сверлил их маленькими острыми глазами.

— Так же, как и вы, Федор Пантелеевич, — ответил Думитру. — Через Днестр, другой дороги нет.

— Зачем пожаловали? — выражение его глаз оставалось недоверчивым и настороженным.

— А вы зачем? — вопросом на вопрос ответил Думитру.

— Ну это уж мое дело. Ты кто такой, чтобы меня пытать?

— Да вы, Федор Пантелеевич, не обижайтесь, это я так просто. Рыба ищет, где глубже, а человек — где лучше. Не зря так говорят. Вот мы и подались. Вслед за вами.

Односельчане внимательно прислушались к их разговору. Кто-то сказал:

— А откуда знаете, что здесь лучше?

— Да уж хуже, чем там, не может быть, — Думитру обернулся и узнал в спрашивающем Симиона. — Ты же вот тоже убежал.

— Мне все одно, терять нечего, — Симион безразлично пожал плечами.

— И нам тоже нечего.

Во дворе появилось несколько человек в форме, кроме одного, одетого в черное пальто с серым барашковым воротником и такую же кушму. Он что-то сказал стоящему рядом офицеру. Тот почтительно вытянулся и громко произнес:

— Друзья, братья, бежавшие от красного ига! Мы рады приветствовать вас на родной земле. Здесь вы найдете то, за чем пришли. Родина не оставит в беде своих детей, которые в тяжелую для них годину ищут спасения и защиты. Вас ожидает новая счастливая жизнь в свободной Румынии. Вы получите землю, и те, кто будет хорошо трудиться, будет иметь всего вдоволь. Никто не запретит вам ходить в церковь и молиться господу богу.

Офицер сделал паузу и бросил быстрый взгляд на человека в черном пальто, как бы ожидая его одобрения. Тот кивнул, и офицер продолжал:

— Мы переводим вас в другое помещение, там вам будет лучше. Прошу соблюдать порядок при передвижении по улице.

Ворота распахнулись, пропуская толпу людей, окруженную полицейскими. Стоящие по обе стороны улицы горожане образовали живой коридор, сквозь который медленно, вразнобой, брела вереница мужчин, женщин и детей; некоторые женщины несли на руках малышей. Шли молча, опустив головы, лишь изредка бросая короткие взгляды по сторонам. Прохожие тоже молча разглядывали вереницу людей. В глазах читалось и любопытство, и жалость, и сочувствие. Стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь шарканьем ног о мостовую. Вдруг в тишине раздался отчетливый громкий голос: «Что вы сделали, безумцы? Куда и зачем пришли? Вы еще пожалеете!» Вслед за ним раздался другой: «Они убежали, потому что лодыри! Ничего, здесь их научат работать!»

Двое жандармов стремглав бросились туда, откуда раздались выкрики, угрожающе размахивая на ходу дубинками. Несколько молодых людей из колонны замедлили шаги, ожидая, чем это кончится. К ним тотчас подбежал один из жандармов и процедил сквозь зубы: «Чего уставились, не задерживайтесь».

Людская вереница, следуя за жандармами, остановилась перед двухэтажным зданием с облупившейся штукатуркой, обнесенным деревянным крашеным забором. Над калиткой была растянута тряпица с намалеванными вкривь и вкось словами: «Добро пожаловать, заднестровские братья!» Видимо, писавший очень торопился. Пониже, на одном из столбиков калитки, висела табличка: «Ремесленное училище».

Жандармы, подгоняя людей нетерпеливыми окриками, разделили женщин и мужчин и развели по комнатам. Думитру Затыка и Николай Потынга вместе с другими односельчанами оказались в комнате, стены которой были увешаны различными схемами и таблицами. Возле пыльного, плохо пропускающего дневной свет окна пугающе чернела грифельная доска, исчерканная мелом. Пол усеян обрывками бумаги, стружками и другим мусором. Вместо ученических столов стояли двухэтажные деревянные нары.

В комнате было холодно, и люди кутались в ветхие одеяла, которыми были застланы нары. Вполголоса гадали, что их ждет. Разговоры смолкли с появлением жандарма. Что-то недовольно пробормотав, он повел их в столовую. Когда все собрались, пришли несколько офицеров и людей в штатском.

— Дорогие заднестровские братья и сестры! — раздался громкий, хорошо поставленный голос одного из штатских. — Мы рады приветствовать вырвавшихся из большевистского рабства на родной румынской земле. Здесь, в этом доме, вы получите временный приют и еду. Позже каждый, кто желает, сможет построить собственный дом, получит землю.

— Уважаемый господин, — раздался робкий голос. — А сколько мы здесь будем жить?

Оратор немного смешался.

— Это зависит не только от нас…

Сдержанный гул голосов был ответом на его слова. Все заговорили разом. Человек в штатском предостерегающе поднял руку, призывая к тишине, и сказал, что сейчас их накормят обедом. Началась небольшая давка, женщины с детьми стали оттирать остальных. Возникла перебранка. Обед состоял из миски жидкого супа и куска мамалыги. Изголодавшиеся на тюремном пайке люди торопливо поглощали еду и расходились по своим комнатам.

Думитру и Николай вслушивались в обрывки разговоров, которые доносились до них из разных концов комнаты. Люди были явно обескуражены расплывчатыми обещаниями, да и скудный обед отнюдь не способствовал хорошему настроению. Только один, небольшого роста, с бегающими острыми глазками, сохранял приподнятое настроение. Он сновал между нарами, улыбался, отпускал соленые шуточки, подбадривая приунывших людей. Думитру и Николай узнали в нем того самого, что на тюремном дворе кинулся избивать коммунистов.

— Кто такой, не знаешь ли часом? — спросил Думитру Симиона. Они оказались соседями по нарам.

— Как не знать? — ухмыльнулся Симион. — Марчелом его зовут. Вместе Днестр переходили. Через него все и получилось…

Думитру показалось, что его собеседник вздохнул.

— Кто же он все-таки, этот Марчел? — не отставал Думитру. — Откуда он взялся? Не наш, не протягайловский же?

— Откуда, откуда… — передразнил его Симион. — Вот пристал. А черт его знает, откуда он взялся. Говорит, что сам из Молдавии, только где-то в России жил. — Симион замолчал, раздумывая, продолжать или нет свой рассказ. — Все одно, секрета уже нету, вы ведь с Николаем тоже от большевиков сбежали.

Чувствовалось, что Симиону очень хотелось выговориться.

— Чего только не сулили они с Григорием Мугурелом. Рай земной, а что получилось? — тоскливо закончил свой рассказ Симион. — Сначала в тюрьму посадили, словно мы шпионы какие, потом сюда запихали. Тоже не лучше тюрьмы, и кормят, как в тюрьме. Дурак, послушался. Кабы трезвый был, никогда бы на эту сторону не пошел. Все вино проклятое… У них вина было — хоть залейся.

— У кого — у них? — поинтересовался Думитру.

— А тебе какое дело? — почему-то разозлился Симион.

— Загадками говоришь, Симион, — равнодушным голосом ответил Думитру. — Я, понимаешь, загадок не люблю. Никто тебя за язык не тянет. Не хочешь, не надо. Подумаешь, секрет какой.

— Да какой там секрет! — чуть ли не в голос вскричал Симион. — Нету никакого секрета, понял? Нету! В доме у Василия Мугурела пили. Брат его, тот, который еще давно за Днестр ушел, объявился… ну и Марчел этот проклятый неизвестно откуда. Он же… — Симион осекся и быстро взглянул на Думитру. Тому показалось, что Симион чего-то недоговаривает. — А вас-то чего сюда занесло?

— Хотим жить хорошо на собственной земле. Говорят, землю дают, дом… Ты же сам слышал.

— Мало ли чего сказать можно, — недоверчиво протянул Симион. — Пока что хорошего мало. Если так и дальше пойдет, назад подамся, в Протягайловку. Там хоть какой, но все же родной дом. Пусть накажут. Не пропаду. А после в колхозе можно жить, если, конечно, не лодырничать, вот что я вам скажу, — тихо, озираясь по сторонам, закончил он.

Не дождавшись ответа, Симион улегся на нары и задремал.

Потекли дни, похожие как две капли воды, монотонные, однообразные. Изредка появлялись хорошо одетые люди. Они невидящим равнодушным взглядом скользили по лицам беженцев и, брезгливо поводя носами, исчезали.

Допросы продолжались. Симиона держали особенно долго. После допроса он улегся на нары, вытащил из кармана грязный платок, приложил ко рту. На платке расплылось красное пятно. Бросив взгляд по сторонам, Симион быстро спрятал платок в карман, однако Думитру все видел.

— Кто это тебя, мэй? — участливо спросил Думитру.

Симион не ответил, даже не обернулся в его сторону. Думитру уже решил, что ответа не последует, когда вдруг Симион подал голос.

— Сволочи, — сквозь зубы пробормотал он, едва сдерживаясь от душившей его злобы, отчаяния и обиды. — Так мне и надо. Убить меня, дурака, мало. И тебя тоже, и Николая, и всех нас, баранов безмозглых. — Он, наконец, поднял глаза на Думитру. — Не понравилось господам, как я разговариваю с ними. А как я разговаривал? Обыкновенно. Они спрашивают — я отвечаю…

— Да о чем они тебя расспрашивали? Рассказывай поскорее.

— Сначала по-хорошему: кто отец, какое у него хозяйство, вступил ли в колхоз. Я, конечно, отвечаю все как есть: отец единоличник, хозяйство безлошадное, у меня лично ничего нет и не предвидится, потому и перешел на эту сторону, чтобы хозяином стать. Тут один из них говорит: «Чтобы твоя мечта исполнилась, нужны деньги, много денег. Запомни, никто даром тебе ничего не даст. Но мы готовы помочь, если ты нам поможешь». Я очень удивился. Спрашиваю: «Какую такую помощь могу оказать важным господам начальникам?» Они засмеялись, а тот говорит: «Очень большую, дорогой Симион». По имени назвал, сволочь. «Ты, говорит, парень молодой, крепкий, смелый, по-русски хорошо говоришь…»

— Они с тобой по-русски разговаривали? — уточнил Думитру.

— И по-русски тоже. Слушай дальше. «Мы дадим тебе письмо: перейдешь на ту сторону, поедешь на поезде в один город в России, — какой, не сказали, — передашь это письмо одному человеку, возмешь от него пакет. Получишь много денег».

— Похоже, не согласился? — Думитру взглянул на вспухшую губу своего собеседника.

— Как видишь, — невесело усмехнулся Симион. — Я же понял, к чему клонит. Сказал, что не затем сюда пришел, чтобы в шпионы записываться. И потом, знаешь, Думитру, — доверительно сказал он, — боязно снова Днестр переходить. Хватит и одного раза. Этого, конечно, я им не сказал, зато спросил, долго ли будут нас под замком держать, словно преступников. Он как заорет: «Молчать, красная сволочь! Я тебя научу держать язык за зубами. Это тебе не колхозное собрание». И вот, сам видишь. — Он снова приложил платок к окровавленному рту. — Одно слово — сигуранца. Я тебе как другу скажу. — Он припал к самому уху Думитру и зашептал: — Если так и дальше пойдет, обратно убегу. Врут все они — насчет работы, земли, дома. А ты что думаешь делать? Если что, давай вместе.

— Ты же границу боишься переходить, — ушел от ответа Думитру. Смотри, больше никому не говори об этом, и не заикайся. Если узнают, не то что зуб — голову потеряешь. Понял? А мы еще поговорим об этом.

Симион затих, крепко задумавшись, может, впервые в своей жизни.

Утром в комнате появился толстый жандармский офицер, которого раньше здесь никто не видел. Его сопровождали уже знакомые надзиратели. Тяжело дыша, офицер прошелся по комнате, заглядывая во все углы, потянул носом воздух и брезгливо поморщился.

— Все помыть, прибрать, проветрить! — он говорил короткими рублеными фразами, будто отдавал команду. — А этих, — офицер кивнул в сторону молча стоящих людей, — привести в божеский вид. И пошевеливайтесь, они уже выехали…

— Будет сделано, домнуле майор, будьте покойны, — ответил один из сопровождающих.

Майор уже громче, чтобы все слышали, продолжал:

— Люди не только в Румынии, но и во всех странах Европы хотят знать правду о зверствах большевиков, — он сделал паузу, чтобы перевести дух. Вытащив из кармана огромный платок, отер вспотевший лоб, громко высморкался и продолжал. — Сегодня вы будете удостоены большой чести. Вас посетит знаменитый французский журналист господин Джео Лондон. Отложив свои важные государственные дела, его нашли возможность сопровождать сам генеральный инспектор бессарабской сигуранцы господин Маймука и господин сенатор Гробшаряну. Так будьте же достойны этой чести! Господин журналист едет сюда для того, чтобы рассказать всему миру о том, какие лишения, голод и зверства большевиков пришлось перенести вам там, на той стороне Днестра. — Офицер показал рукой куда-то за спину. — На все вопросы отвечайте ясно, кратко и правдиво. Если спросят, как вам живется здесь, в свободной и радостной Румынии, что вы ответите? — Его усы грозно зашевелились, и он обвел стоящих вокруг людей взглядом, не предвещавшим ничего хорошего. Люди истолковали этот взгляд правильно.

— Хорошо живем, о нас заботятся, — раздались разрозненные голоса.

— Прекрасно, теперь я спокоен. Поторопитесь с уборкой. Чтобы все блестело. — С этими словами майор и его свита покинули помещение.

Люди нехотя, понукаемые служителями, принялись за уборку. К обеду навели кое-какой порядок и потянулись в столовую, которая встретила их непривычной чистотой. Вместо жидкой баланды — борщ с мясом и горячая свежесваренная мамалыга со шкварками.

— Почаще бы начальство приезжало, — с набитым ртом, довольно ухмыляясь, сказал Симион сидящим рядом за столом Думитру и Николаю.

После обеда в их комнату еще раз зашел майор, проверил, все ли в порядке, отдал несколько распоряжений и быстро удалился. Минут через десять он появился снова, с угодливой улыбкой пропуская вперед группу хорошо одетых людей.

— Прошу, задавайте ваши вопросы, господин Лондон, — обратился к маленькому черноволосому человеку представительный дородный господин.

Пока переводчик переводил, француз зорко посматривал по сторонам, будто фотографировал все запоминающим взглядом своих черных глаз.

— Кто желает поговорить с господином журналистом? — громко спросил дородный господин.

— Я желаю! — на середину комнаты вышел Марчел.

Француз удовлетворенно заулыбался, вытащил из кармана блокнот и вечное перо и что-то спросил через переводчика. Слушая Марчела, он удовлетворенно кивал, а его авторучка быстро бегала по блокноту. Они беседовали вполголоса, до Думитру и Николая доносились лишь отдельные слова, которые Марчел произносил подчеркнуто громко, и этими словами были «ГПУ», «колхоз», «восстание», «голод», «пулеметы».

Закончив интервью, француз пожал руку Марчелу. Больше беседовать с журналистом желающих не оказалось, и важные гости покинули комнату.

Через несколько дней все повторилось: в общежитие пожаловал гость из Бухареста — главный редактор газеты «Универсул» Стелиан Попеску. В отличие от своего французского коллеги он ни о чем не расспрашивал, больше говорил сам. Смысл его напыщенной речи сводился к тому, что Бессарабия — это старинная румынская провинция и навсегда останется неотъемлемой частью Румынии.

— Бессарабия никогда не отойдет от нас, — с пафосом воскликнул Попеску, — ибо она наша. Ни о каком плебисците не может быть и речи. В ответ на предложение Советов провести в Бессарабии плебисцит, оставаться ли ей в составе Румынии или отойти к Советам, мы говорим: посмотрите на этих несчастных, гонимых, которые толпами устремились к нам в Бессарабию под пулями чекистских пулеметов. С риском для жизни вы уже сделали свой выбор. И если бы не чекистские пулеметы, так же поступили бы и тысячи других молдаван, которые томятся по ту сторону Днестра. Родина-мать готова принять своих сынов. Я привез вам, дорогие братья, убедительное доказательство. — Попеску приподнял пухлый черный портфель. — А теперь подходите по одному.

Первым подошел к столу Симион. Редактор пожал ему руку, вытащил из портфеля две монеты, подкинул их на ладони, чтобы все видели, и, широко улыбаясь, как будто это ему доставляло огромное удовольствие, вручил Симиону. Тот повертел деньги в руках и сунул их в карман.

Портфель редактора опустел, и все разошлись. Симион вытащил из кармана две монеты по сто леев и с любопытством стал рассматривать.

— Интересно получается, — задумчиво произнес он, — деньги есть, и вроде их нет.

— Как это? — не понял сидящий рядом на нарах Думитру.

— Словно в тюрьме сидим. А в тюрьме деньги ни к чему.

— А что бы ты купил, если бы на воле оказался?

— Папиросы, подыхаю без курева, ну и пару стаканчиков пропустил бы, как о чем-то решенном мечтательно ответил Симион. — Ботинки бы купил. — Он поглядел на свои латаные-перелатаные разбитые сапоги.

— Ишь, размечтался, — насмешливо вступил в разговор Николай. — Двести леев — невелики деньги.

— А ты откуда знаешь? — недоверчиво спросил Симион, вертя в руке монету с надменным мужским профилем.

— Сам убедишься. Не век же нас взаперти держать будут.

Николай оказался прав. После того, как беженцев заставили подписать какие-то бумаги, им позволили на короткое время отлучиться. Симион, Думитру и Николай отправились в город втроем. Возле первой же табачной лавочки Симион остановился, отворил дверь. Бородатый старик-лавочник оторвал голову от газеты и осведомился, чего желают молодые люди. Симион молчал, разглядывая прилавок с яркими разноцветными пачками.

— Мне бы папирос… Подешевле, — неуверенно попросил Симион.

— Папиросы? — удивленно переспросил старик. — Какие в наше время могут быть папиросы! — он внимательнее посмотрел на вошедших печальными темными глазами. — А… Я, кажется, начинаю понимать. Скажите, молодые люди, вы-таки не из этих… не с той стороны будете?

— Допустим… — ответил за всех Думитру. — А вы откуда узнали?

— И он еще спрашивает? — старик всплеснул руками. — Чтобы я так жил, откуда я знаю. Молодой человек, — назидательно продолжал лавочник, — чтобы вы таки знали — папиросы делают только там, в России. А в других странах сигареты.

— Дайте пачку, посмотрим, что за штуковина такая. — Симион протянул старику монету в сто леев.

— Ого, — удивился тот, — барон Ротшильд случайно не ваш родственник? — Старик лукаво улыбнулся. — Впрочем, о чем я говорю, откуда вам знать, кто такой Ротшильд.

Он подал ему яркую разноцветную пачку, порылся в ящике, отсчитал сдачу.

— Девяносто четыре лея. Считайте деньги, не отходя от кассы. У вас, кажется, так говорят?

Симион медленно, с трудом разбираясь в незнакомых деньгах, принялся считать. Потом неумело открыл пачку, вытащил сигареты, удивленно повертел, не зная, с какого конца закуривать. Наконец, сообразил. Старик чиркнул спичкой, дал прикурить. Симион жадно затянулся и разочарованно произнес.

— Не пойму чего-то, дым есть, а крепости никакой. Нет, наши куда крепче. А еще шесть леев стоят.

— Не нравится? Я так и знал. — Старик, помолчав, глубокомысленно изрек: — Молодые люди! Вам много чего здесь не понравится. И тогда вы вспомните старого Лазаря Аматерштейна.

В облике словоохотливого старика было что-то такое, что располагало к доверию. Он был первым человеком на этой стороне, с кем можно было потолковать, и трое друзей не спешили уходить. Старик тоже был не прочь продолжить разговор.

— Я таки вижу, вас что-то интересует. Или я ошибаюсь? Спрашивайте, будьте любезны! — Не дожидаясь вопросов, заговорил сам. — Ответьте мне, молодые люди, только без всяких там хитростей: зачем вы сюда пришли, или потеряли что-нибудь?

— Зачем? — переспросил Симион. — Слышали, здесь можно хорошо жить. Вот мы и…

— Так… понимаю. Хорошо там, где нас нет, — по-русски сказал лавочник. — Ну и что теперь скажете?

— Там будет видно. Пока нас кормят. Дали вот по двести леев. Землю обещают, дома построить.

— А если обманут?

— Как это — обманут? Нам ихние большие начальники твердо обещали.

— Эх, молодые люди, — старик печально покачал головой. — Они все могут. Пока вы им нужны, будут кормить, и денег могут дать, немного, конечно, но на сигареты хватит. А потом выгонят на все четыре стороны. Не вы первые, не вы последние. Я, слава богу, уже повидал таких бедолаг с той стороны.

— А как все же они живут? — спросил Думитру.

— По-разному. Кто батрачит у помещика или попа, кто в мастерской или на фабрике. Разве это жизнь?

— Как же так? — недоверчиво сказал Симион. — Здесь все в магазинах есть: и хлеб, и масло, и колбаса, и мануфактура. Мы сами видели.

— Таки да, все, — охотно подтвердил старик. — Для того, у кого есть вот это. — Он выразительно потер палец о палец и для ясности добавил: Леи.

— Неужели мы не заработаем? Силенок еще хватит. Были бы руки, а дело найдется. С голоду, даст бог, не помрем.

Старик слушал, покачивая головой в такт словам Симиона.

— Какой прыткий. Ты кто, — он перешел на «ты», — доктор, инженер, может быть, адвокат? Нет? Я так и знал. Ты умеешь работать только на земле. А в городе можешь только мешки таскать, и все. А таких здесь и без вас хватает. Вот что, молодые люди, послушайте, что вам посоветует старый Аматерштейн. Пока не поздно, тикайте обратно домой. Я знаю, что там, на том берегу, сейчас нелегко, но все проходит, и это пройдет. А здесь вам дороги не будет. Аматерштейн знает, что говорит.

Расспросив, как пройти к центру, они попрощались и вышли на улицу.

— Вот чертов старик, — неожиданно в сердцах проговорил Симион. — Всю душу разворотил. Неужели правду говорит? — Он искоса взглянул на Думитру и Николая.

— Какой смысл ему врать? — откликнулся Думитру. — Сам посуди, ему лучше видно, он же местный.

— А черт его знает. Может, он из этих… коммунистов.

— Ну и дурак же ты, как я погляжу, — засмеялся Думитру.

На главной улице магазины и лавочки с витринами, полными разнообразных товаров и продуктов, попадались на каждом шагу. Однако, к удивлению друзей, редкий прохожий заходил туда за покупками. Симион остановился возле обувного магазина, рассматривая витрину, удивленно присвистнул: цены были такие, что даже на самые дешевые башмаки денег не хватало.

Они побродили еще немного по улицам и по настоянию Симиона зашли в бодегу с непонятным названием «Трафальгар», выпили дешевого вина и отправились «домой».

Следующий день, как и другие, не принес ничего нового, если не считать многочисленных слухов, касающихся их дальнейшей судьбы. Будущее обитателей ремесленного училища оставалось туманным не только для них самих, но и для их хозяев.

Шандору Фаркаши уже довелось побывать в Кишиневе, еще до войны, гимназистом. Он упросил отца, собравшегося в Кишинев по делам, взять его с собой. Отец сначала не соглашался, говорил, что будет очень занят, однако в конце концов сдался. Отец, человек прижимистый, считал непозволительной роскошью тратиться на гостиницу, и они остановились на постоялом дворе в нижней части города. Стояли знойные июльские дни. На постоялый двор они приходили только к вечеру, усталые, особенно отец, и сразу ложились спать. На следующий день с раннего утра отец отправлялся в торговые конторы, лавки, на базар в поясках кожевенного товара, за которым, собственно, и приехал. Шандор повсюду его сопровождал. Кишинев запомнился ему сонным, зеленым, пыльным городом, где жизнь, казалось, остановилась. Мог ли он, мальчишка, думать-гадать, что много лет спустя снова окажется в этом городе под именем какого-то мифического Иржи Мачека?

Фаркаши приехал в Кишинев из Бухареста вечером и остановился в гостинице «Лондонская». Выйдя утром на улицу, он на миг зажмурил глаза: так ослепительно ярко, совсем не по-зимнему светило февральское солнце. Он шел медленно и не спеша, и со стороны его можно было принять за одного из многочисленных щеголеватых мужчин, фланирующих по тротуару. Они пристально, оценивающими взглядами рассматривали нарядных женщин в причудливых шляпках. Призывно виляя бедрами и делая вид, что спешат, дамы сновали по тротуару. Фаркаши про себя усмехнулся этому своеобразному параду женщин, который принимали фланеры, и тому, что он стал невольным его участником. На углу улиц Михайловской и Александровской он задержался возле магазина с вывеской «Грабойс и сыновья». В витрине на видном месте среди гирлянд колбас и огромных окороков висела табличка, извещавшая, что «первая в Бессарабии колбасная фабрика «Г. Грабойс и сыновья» ежедневно выпускает свежие гигиенические продукты, изготовленные под постоянным личным наблюдением самих владельцев, являющихся дипломированными мастерами-экспертами, имеющими в этой области 49-летний опыт и удостоенными золотых медалей и дипломов за безукоризненное качество своих фабрикатов».

В чистом, недавно вымытом стекле витрины отражалась вся улица. Убедившись, что «хвоста» нет, он неторопливым шагом человека, который никуда не спешит, пересек улицу, зашел в заведение Ковальского, перекусил, снова незаметно огляделся и направился в сторону Армянской. Чем дальше он удалялся от центра, тем больше скромно, даже бедно одетых людей попадалось ему навстречу. На углу Армянской и Александровской он снова остановился возле толстой рекламной тумбы, облепленной объявлениями. Они извещали, что в зале Епархиального Дома состоятся вечера цыганской песни и романсов в исполнении известного артиста, пользующегося громадным успехом во всех центрах Европы, — Петра Лещенко. В программу включены новые и старые песни, в том числе любимые публикой «Чубчик», «Прощай, мой табор», «Ты моя аллилуйя», «Твои глаза зеленые», «Вам 19 лет» и другие. В кинотеатре «Одеон» демонстрировался новый фильм «Торговцы живым товаром» из цикла «Невинно-падшия». Господин Пападаки с афиши зазывал публику в свой кинотеатр «Орфеум» насладиться невиданным в Кишиневе зрелищем — полным обозрением парижских нравов в знаменитом театре «Фоли Бержер».

Безудержная и в то же время в чем-то наивная реклама вызвала на лице Фаркаши улыбку. Обходя вокруг тумбы и читая объявления, он поглядывал по сторонам и не заметил чего-либо подозрительного. Вдруг он почувствовал, что кто-то осторожно тянет его за рукав пальто. Фаркаши стало на миг не по себе, он медленно обернулся. Перед ним стоял мальчишка-оборвыш лет десяти с протянутой рукой. Фаркаши сунул ему один лей. Мальчишка крепко сжал монету в кулаке, словно боялся, что господин передумает и заберет такие большие деньги обратно.

Вдоль Армянской выстроились в ряд извозчики. Фаркаши сел в первый фаэтон и потребовал отвезти его на Ренийскую угол Жуковского. Извозчик цокнул языком, фаэтон, мягко покачиваясь на рессорах, покатил вверх и через несколько кварталов свернул направо. На углу улицы Жуковского Фаркаши расплатился и прошел пешком несколько кварталов. Возле аккуратного, несколько вычурного особнячка замедлил шаги. Улица была пустынна, только вдали виднелось несколько прохожих. Позвонил. Ему открыла пожилая женщина. Не приглашая войти, ни о чем не спрашивая, она вопросительно смотрела на него.

— Мадемуазель Рая принимает? — осведомился Фаркаши.

Женщина, очевидно прислуга, после некоторого колебания шире распахнула дверь и сделала знак, чтобы он следовал за ней. «Она что, глухонемая?» — подумал он, входя в небольшой, со вкусом обставленный холл. Женщина удалилась, вскоре появилась снова и молча повела его в глубь особняка. При его появлении с дивана поднялась молодая красивая женщина с гладко зачесанными иссиня-черными волосами, схваченными черепаховым гребнем. Плечи женщины укрывал яркий, цветастый платок. Низким, приятным голосом она пригласила его присесть и указала на стул возле инкрустированного столика. Фаркаши последовал приглашению.

Стены комнаты от потолка до пола были увешаны дорогими коврами. Он перевел взгляд на этажерку в углу и вздрогнул от неожиданности: на него уставился пустыми глазницами человеческий череп. Хозяйка слегка улыбнулась.

— Итак, чего желает уважаемый господин? Я называю имя клиента, кто кого любит, кто о ком задумывает, имя отсутствующего… — скороговоркой произнесла она. — Гадаю о нем или о ней по почерку, фотографии, какому-нибудь знаку. Говорю планету и напоминаю со дня колыбели до могилы. Я говорю интерес каждого клиента и даю правильное направление действий. Она сделала паузу. — Гадаю на картах «Девица Ленорман», по которым была предсказана смерть Наполеона. Разгадываю сны, гадаю из «Зодий», по кофе и линиям рук по методу знаменитого хироманта, сербского профессора Ахмеда Дина. — Гадалка умолкла, выжидательно глядя на Фаркаши.

— Профессор Ахмед Дин помнит вас, свою лучшую ученицу, и просил кланяться, — тихо, переходя на русский, сказал Фаркаши. — Я видел профессора в последний раз в воскресенье.

— Когда увидите профессора снова, передайте привет от его ученицы, по-русски же ответила женщина. — Ну, наконец-то! Здравствуйте, с приездом. Когда приехали?

— Вчера вечером.

— А где остановились?

— В «Лондонской». Коммерсант из Братиславы Иржи Мачек. Интересуюсь знаменитым бессарабским черносливом и не менее знаменитым вином и грецкими орехами.

— Рада познакомиться. Мадемуазель Рая. Профессиональная гадалка, как вам известно, — она улыбнулась.

— Скажите, Рая, а вы действительно ученица этого профессора Ахмеда Дина? — полюбопытствовал Фаркаши.

— А вы как думали? В Загребе брала уроки. У меня и диплом есть. Хотите, погадаю? — женщина шутливо притянула к себе его руку и стала внимательно изучать, что-то бормоча себе под нос.

— В следующий раз. Поговорим о деле.

Рая встала, тихо подошла к двери, прислушалась и отворила. За дверью никого не было.

— На всякий случай. Моя домработница Вероника не любопытна, однако проверить не помешает, тем более, что вы пришли в неприемный час.

Фаркаши стало понятно странное поведение Вероники.

— Итак, о деле, — Фаркаши закурил и приготовился слушать.

— Давайте о деле. Итак, вы остановились в «Лондонской». Это звучит солидно для коммерсанта, однако именно в таких первоклассных гостиницах сигуранца проявляет повышенное внимание к иностранцам. Учтите это. Может быть, подыщете гостиницу попроще или пансионат? — Она говорила тихо, почти шепотом. — Ионел арестован. Вы это знаете.

— А его связи? — быстро спросил Фаркаши.

— Связи остались. Его взяли одного… пока одного. По крайней мере, я еще здесь, как видите. — Рая открыла изящную деревянную шкатулку, вынула длинную сигарету и тоже закурила.

— Мне не очень нравится ваше настроение, мадемуазель Рая, — жестко произнес Фаркаши. — Мы знаем Ионела. Он будет молчать.

— Я его тоже знаю, Мачек. Однако я знаю и то, что могут сделать с человеком эти подонки из сигуранцы. — Ее черные глаза вспыхнули ненавистью.

На минуту в комнате воцарилось молчание.

«Похоже, — подумал Фаркаши, — у нее особые счеты с сигуранцей», — но расспрашивать не стал.

Рая уже взяла себя в руки и виновато улыбнулась.

— Вы уж извините меня за минутную слабость. Я же все-таки женщина. Все время на нервах. И это мое занятие… Надоело до смерти. Вы даже не представляете, какие дуры сюда приходят. И то ей скажи, и это, и как замуж за богатого и красивого выйти, и как молодость сохранить, и много всякого, о чем даже рассказать мужчине совестно.

Фаркаши ее не прерывал, давая возможность высказаться. Он был сейчас единственным близким, своим человеком с той стороны.

— Из Центра передают, — продолжала Рая уже деловым тоном, — вам необходимо заинтересоваться уроженцем Протягайловки Григорием Мугурелом и неким Марчелом. По не проверенным, но заслуживающим доверия сведениям, этих двоих видели в Протягайловке накануне массового перехода границы. Судя по всему, именно Марчел основная фигура. Григорий играл подсобную роль, видимо его завербовали ради «крыши»: брат имел дом в Протягайловке и тоже сбежал. Григорий же много лет назад ушел в Румынию, чем здесь занимался, узнать не удалось. Установить контакт с Марчелом и Григорием Мугурелом вам должны помочь Думитру Затыка и Николай Потынга, это наши люди из Протягайловки, перешедшие Днестр под видом беженцев. Они должны находиться в Тигине, в ремесленном училище. Вы для них — дядя Георгий.

— Все верно. По-чешски имя Георгий звучит как Иржи.

— Запомнили фамилии или повторить?

— Повторять не надо, — сухо ответил Фаркаши. — Однако я не понял, что значит — должны находиться?

— Не знаю, так было в шифровке. Это первоочередное задание.

— Понятно, — кивнул Фаркаши. — Продолжайте.

— После этого вам необходимо сосредоточиться на Новосельцеве Александре Васильевиче, владельце бакалейной лавки. Это русский, бывший офицер. Есть основания думать, что он связан с сигуранцей и разведотделом третьего корпуса, однако его роль не совсем ясна.

Фаркаши слушал, хотя уже знал кое-что о Новосельцеве. В Центре его ознакомили с донесениями Ионела, касающимися Новосельцева и других лиц, попавших в поле зрения советского резидента.

— А вам что-нибудь известно об этом человеке? — спросил он свою собеседницу.

— Почти ничего… Я ведь только связная.

— Не скромничайте. Рая. Вы не просто связная, Ионел очень ценил вас как верного, надежного помощника. К сожалению, приходится употреблять глагол в прошедшем, времени. Надеюсь, и мы с вами будем так же хорошо работать. Крыша у вас надежная?

— Трудно сказать, — не сразу ответила она. — По крайней мере, ничего подозрительного не замечала. Я же гадалка, причем весьма популярная, сюда много народу разного ходит.

Обычно явочными квартирами, которые посещал Фаркаши, были кабинеты частнопрактикующих врачей, фотоателье, парикмахерские, салоны красоты и другие подобные заведения, где всегда многолюдно и появление посетителя не привлекает ничьего внимания. Вместе с тем в выборе подобных «крыш» таился и немалый риск. Контрразведчикам противной стороны это тоже хорошо известно, и подобные заведения пользовались у них особым вниманием. И вот теперь — квартира модной гадалки. С такой явкой он встречался впервые за свою многолетнюю работу в разведке и отдал должное удачному выбору «крыши». Он знал: надежная явка — это полдела. Не один разведчик «светился» именно на явке. Он мог бы вспомнить немало эпизодов из своей практики, когда важную информацию оказывалось подчас получить проще, чем передать ее своим. Связь — надежная, безопасная, быстрая — вот что ему нужно, особенно сейчас, после провала Ионела. О рации не может быть и речи: сигуранца, безусловно, тщательно прослушивает эфир и пеленгует все подозрительные сигналы. Остается одно — поддерживать связь через курьеров. Вряд ли сигуранца станет подозревать эту гадалку, однако известный риск он, естественно, не исключал. Ну а вдруг он сам, Фаркаши, у них уже под «колпаком», просто так, как иностранец, и привел сюда, на Садовую, «хвост»? Ну что ж, пусть даже и так. Он, коммерсант, человек суеверный, и прежде чем заключить сделку, обязательно «советуется» с картами. Если они все-таки усомнятся в его личности, пусть запрашивают торговый дом «Новак и сыновья» в Братиславе, служит ли у них Иржи Мачек и где он в настоящее время находится. Там свои люди, и нужный ответ придет без промедления.

— Что же я сижу! — вдруг спохватилась Рая. — Гостей полагается угощать. Я сейчас…

Она исчезла и вернулась, неся на подносе две чашечки. Фаркаши еще на расстоянии ощутил приятный, ни с чем не сравнимый аромат.

— Отличный кофе, — похвалил он, сделав несколько глотков.

— В самом деле? — недоверчиво спросила Рая, приняв похвалу за вежливый комплимент.

— Видите ли, Рая, — сказал Фаркаши, — у нас в Москве сейчас не до кофе. Мы не избалованы. Накормить бы народ, а потом и до кофе дойдет очередь.

— Москва… — тихо, с затаенной нежностью и грустью сказала Рая. Взглянуть бы на нашу Белокаменную. — Ее глаза затуманились. — Вы даже не представляете, Мачек, как я рада вам и как завидую. По-хорошему, конечно. Ведь вы еще несколько дней назад ходили по московским улицам и, может быть, по моей родной Якиманке. Ведь я же москвичка. — И, как бы предупреждая удивление и недоверие своего собеседника, добавила: — Это долгая история, когда-нибудь расскажу. — И без видимой связи закончила: А кофе меня научила готовить по своему рецепту одна из жен турецкого паши, когда я жила в Константинополе. Вот такие дела, мой господин. — Она поправила сползшую с плеча шаль и снова закурила.

Фаркаши с сожалением допил свою чашку и поставил на поднос. Рая перевернула ее вверх дном, немного подождала, потом снова взяла чашку и стала изучать испещренную бороздами и причудливыми линиями темно-коричневую гущу. Заговорила профессиональным голосом:

— Уважаемого господина ждет удача в коммерческих и других делах и большая дорога. — Рая поставила чашку на место и лукаво улыбнулась. Господин доволен таким предсказанием?

— Господин верит лучшей ученице профессора Ахмеда Дина, — в тон ей ответил Фаркаши.

Фаркаши распрощался и вышел на улицу, которая полого спускалась вниз, и вскоре снова оказался в центральной части. На углу Александровской и Пушкинской он еще утром приметил ресторан «Корсо» и направился туда, чтобы пообедать. Его внимание привлекла кучка людей, толпившихся возле какого-то объявления у входа в пассаж. Подошел поближе и прочитал заголовок вверху большого листа: «Воззвание», и стал читать. «В 1917 г. небольшая группа людей, воодушевленная безграничной любовью к своему народу, взяла на себя инициативу объединить всех воинов Бессарабии, разбросанных по окопам русского фронта. Боевой клич был услышан во всех концах России и верные сыны Бессарабии собрались в Кишиневе на конгресс молдавских воинов, положив основание Центральному Молдавскому исполнительному комитету. Они были инициаторами созыва краевого парламента. 27 марта 1917 г. исполнилась заветная мечта — Бессарабия была возсоединена со своей матерью-родиной Великой Румынии. Сегодня нам вновь нужно стать грудь с грудью и образовать несокрушимую стену против тех, кто еще не может примириться с тем, что румынская нация на веки вечные объединилась в единое мощное национальное целое от Тисы до Дуная…»

— Ромыния маре — мэмэлигэ н'аре[26] — послышался насмешливый молодой голос.

Он обернулся и увидел двух молодых людей, на лицах которых играла язвительная усмешка. Молодые люди, заметив, что они привлекли его внимание, тотчас исчезли.

«В настоящий момент, — продолжил чтение Фаркаши, — когда в Риге советское правительство вновь подняло бессарабский вопрос, мы должны открыто и громко заявить: долой поработителей народов! Бессарабия была, есть и будет неотъемлемой частью Великой Румынии. Сегодня мы все, от солдата до генерала, должны вновь объединиться под славным знаменем бывших фронтовиков. Запись в члены организации принимается в помещении комитета в Александровском пассаже. Председатель Бессарабской организации демобилизованных Герман Пынтя».

«Жив, стало быть, еще курилка, — усмехнулся про себя Фаркаши, дочитав до конца «Воззвание». — Не случайно, видно, зашевелились бывшие воины. «Несокрушимую стену… Великая Румыния от Тисы до Дуная… Под славным знаменем…» Ничего не скажешь, красиво пишет этот Пынтя, если, конечно, за ним не стоит щелкопер пограмотнее». Имя Германа Пынти было ему знакомо. Еще в Центре, когда Фаркаши готовился к заданию, оно часто попадалось в местных газетах. Бывший церковный пономарь, ставший во время войны прапорщиком, ловкий, не обремененный образованием демагог, он проделал «головокружительную» карьеру от прапорщика до военного «министра» «Сфатул Цэрий». Пынтя верой и правдой, точнее — неправдой, служил своим боярским хозяевам, которые сделали его нынешним примарем Кишинева. «Надо будет поинтересоваться этой организацией поближе», — решил Фаркаши.

Покончив с обедом, Фаркаши отправился в гостиницу. В номере все было аккуратно прибрано, чемодан стоял на месте, однако тоненькая, невидимая постороннему глазу контрольная ниточка оказалась сдвинутой. Фаркаши никогда не запирал чемодан на замок, полагая, что этим только навлечет подозрение, ну а тот, кого интересует его содержимое, легко найдет способ незаметно открыть простенький замочек. Он приподнял крышку и окончательно убедился: в чемодане рылись. Вещи в беспорядке. Видимо, тот, кто рылся, не стремился это скрыть. Бесцеремонный досмотр не внушил ему особого беспокойства, тем более, что там не было ничего, что могло заинтересовать незваных гостей. Копаться в белье иностранцев входило в круг рутинных обязанностей сигуранцы, а с каким-то никому не известным чешским коммерсантом можно и не церемониться, рассуждал Фаркаши. Однако все же это был сигнал, из которого следовало сделать соответствующие выводы, и самый главный — ускорить выполнение задания.

Соколовский подержал на весу толстую пачку только что прибывших газет, отодвинул папки с бумагами, секунду помедлил, раздумывая, с какой газеты начать, и остановился на «Бессарабском слове». Пробежал глазами заголовки, задержался на одном: «Меморий заднестровских беженцев-молдаван Лиге Наций». «В настоящий момент, — прочитал Соколовский, — когда отчаяние заднестровских молдаван достигло кульминационного пункта, при виде того, как большевики систематически и с дьявольской настойчивостью приводят в исполнение свой план искоренения румынского населения, мы в качестве представителей этих румын, спасшихся бегством в свободной Румынии, обращаемся к высшему судилищу народов с горячей просьбой принять меры, чтобы наш протест против массовых расстрелов отдался могучим эхом во всем мире…»

«Интересно все-таки, кто-нибудь из этих «спасшихся бегством» читал этот «меморий»? — усмехнулся Соколовский. И стиль, и дух послания с головой выдавали его подлинных авторов, использующих беженцев в своей собственной политической игре. А ведь совсем недавно эту самую Лигу Наций обзывали (и не где-нибудь, а в румынском парламенте) жидовским институтом, а заодно того же названия удостоился и Версальский мирный договор.

По мере того как пачка газет худела, Соколовский все отчетливее понимал, что этим разноязычным, но слаженным хором дирижирует опытная, уверенная рука.

…В румынском парламенте депутат Б. Параскивеску делает запрос правительству о расстрелах молдаван на советском берегу…

…Депутат доктор Казаку предлагает, чтобы члены парламента пожертвовали до 100 леев в пользу спасшихся от советских пулеметов беженцев…

…В румынском парламенте премьер-министр Иорга, министр юстиции Валерий Попа и товарищ министра Оттеску отвечают на запрос депутата Жоржа Братиану. Премьер-министр заявил: «Румынский народ потрясен, но мы не можем помешать расстрелу наших заднестровских братьев, так как не поддерживаем с Советами дипломатических отношений. Мы предложили им пакт о ненападении, но большевики поставили условием возвращение Бессарабии, которая по собственной воле присоединилась к Румынии. Большевики утверждают, что у них есть какие-то права на Бессарабию, но исторические факты свидетельствуют против. Эти документы хранятся в Москве, в сейфах, нам их не дают… Румынское правительство довело до сведения Лиги Наций о зверствах большевиков…»

…В Женеве состоялось заседание Лиги Наций. Румынский делегат заявил, что Румыния протестует против кровавой бойни на днестровской границе. Он также указал, что Советская Россия развивает агрессивные действия. Делегат потребовал, чтобы этот вопрос подвергся всестороннему обсуждению…

…В Брюсселе создано общество «Москва нападает». Барон Октав Лекка прочел лекцию о расстрелах на Днестре. Принята резолюция, требующая от Лиги Наций, чтобы все ее члены порвали дипломатические и торговые отношения с СССР…

…Парфюмерный король Пьер Кота опубликовал в своей газете «Ами де пепль» статью «Страна красного дьявола», в которой призывает к крестовому походу против большевизма во имя спасения мировой культуры и цивилизации. Он обещает внести в фонд крестоносцев 100 млн. франков. Парфюмерный король пишет: «Нужен год лишений и бедствий для европейской армии крестоносцев, но зато можно быть уверенным, что через год от большевиков останется только мокрое место…»

…Парижская газета «Либерте» публикует сообщение известного журналиста Джео Лондона, находящегося в Бессарабии, о восстании против большевиков всего населения Молдавской Советской республики. Восставшие разгромили консервный и сахарный заводы. Части Красной Армии, брошенные на усмирение, перешли на сторону восставших…

…«Пти паризьен» печатает серию репортажей Джео Лондона «Кошмарные ночи на Днестре».

…Французский сенатор Анри де Жувенель заявил, что советская пятилетка — это подготовка к агрессивной наступательной войне. Цель пятилетки — создание военной промышленности, постройка стратегических путей сообщения и подготовка технических военных сил…

…Бывший товарищ министра внутренних дел Румынии Г. Татареску прочитал в клубе «Либертатя» лекцию на тему «Последняя фаза коммунизма». «Румыны не могут оставаться безразличными к тому, что происходит за Днестром. Сегодня мы стали чужими, завтра, быть может, сцепимся в дикой борьбе». Лектор привел высказывание французского публициста Жоржа Дюгамеля, который назвал большевистскую Россию лабораторией с разбитыми окнами. Советская идеология, заявил Г. Татареску, представляет собой перманентную опасность. Пакты о ненападении являются прелюдией к нападению…

Соколовский сложил газеты со своими пометками и отправился на доклад.

Всегда спокойный, выдержанный Старик сегодня был чем-то озабочен. Таким своего начальника Соколовский видел редко. Выслушав его доклад, Старик заговорил не сразу.

— Этого следовало ожидать, — задумчиво произнес он. — Все идет как по нотам. По фальшивым, разумеется. Теперь нет никаких сомнений: мы имеем дело с тщательно спланированной широкомасштабной пропагандистской акцией. И шумиха вокруг этого невозвращенца Агабекова, и так называемая «днестровская кампания» — звенья одной цепи. Мы же пока, к сожалению, отмалчиваемся. Мы обязаны противопоставить этой грязной кампании факты, и еще раз факты, а их пока нет. Не пойман — не вор. Весьма сомнительная поговорка, но что делать, в данном случае она весьма кстати. То, что из этой грязной кампании за версту торчат уши сигуранцы, нам с вами совершенно ясно. Нужно показать эти уши миллионам людей у нас и на Западе. Об этом мне еще раз напомнили там, — он показал глазами наверх. — От Тарафа что-нибудь есть?

— Только вчера пришло первое донесение, товарищ комкор. Через курьера. Подтвердились наши худшие опасения. Ионел схвачен сигуранцей, у него на квартире нашли рацию.

— А остальные?

— Связная и другие наши люди на месте. Пока, — добавил Соколовский и тут же пожалел об этом.

— Что значит — пока? — Старик впервые за время их беседы чуть повысил голос. — Не должно быть никаких пока, Анатолий Сергеевич. Ионелу я верю, как самому себе. Он будет молчать в любом случае.

— Я не то хотел сказать, товарищ комкор. Мы же не знаем, может быть, они нащупали и его связи. И тогда…

— Не будем гадать, что будет тогда, — прервал его Старик. — Во всяком случае, пока связи целы, и об этом свидетельствует хотя бы прибытие курьера, поэтому передайте Тарафу мою личную просьбу: максимально сосредоточиться на задании по «днестровской кампании», все остальное после.

За окном вагона медленно проплывали заснеженные поля, лишь кое-где чернели проталины, указывая на близкую весну. Безлюдными и пустынными выглядели часто сменяющиеся за окном села; могло показаться, что жизнь здесь остановилась, если бы не легкий сизый дымок, вьющийся из печных труб.

От долгого сидения у Фаркаши затекли ноги, и он решил немного размяться. Вагон второго класса был почти пуст. Зато соседний, куда он заглянул из любопытства, был заполнен почти до отказа. Пассажиры, в основном крестьяне в овчинных тулупах и барашковых кушмах, степенно вел» неторопливую беседу: о том, что весна нынче задержалась, однако природа возьмет свое и лето будет жарким, виноград должен уродиться на славу, что цены на него падают, а налоги растут. Одним словом, люди говорили о самом насущном. Фаркаши и сам не прочь был перекинуться словечком с кем-нибудь из этих медлительных, по-крестьянски недоверчивых людей, и заговорил с соседом. Тот бросил удивленно-недоверчивый взгляд на по-городскому одетого господина, что-то пробормотал и отвернулся. Фаркаши тоже замолк, поняв, что он здесь — чужой, барин, к которому крестьяне испытывают инстинктивное недоверие.

Поезд, мерно постукивая на стыках рельсов, приближался к конечной станции. Под стук колес хорошо думалось, и Фаркаши, прикрыв глаза и делая вид, что дремлет, размышлял о своем задании. На первый взгляд, оно казалось проще простого: адрес ремесленного училища можно узнать у любого встречного, пойти туда, разыскать кого нужно. Если верить газетам, власти сняли некоторые ограничения для беженцев, и этим кончилось. Создавалось впечатление, что они просто не знают, что дальше делать со своими «заднестровскими братьями». Попалось на глаза несколько заметок, скупо сообщавших об отсутствии средств для их содержания; какой-то сердобольный адвокат обратился к «общественности» с призывом создать фонд помощи «жертвам коммунизма». Пропагандистская волна не спадала, больше того, она набирала новую высоту.

Нет, размышлял Фаркаши, в училище ему, иностранцу, появляться нельзя. Наверняка там крутятся агенты сигуранцы, и появление незнакомого человека не останется незамеченным, увяжется «хвост». Надо искать другой путь. Фаркаши хранил в памяти несколько явок в Кишиневе и Тигине, полученных еще в Центре, о которых не знала даже связная. Старик предупредил особо: пользоваться ими следует лишь в случае крайней необходимости и пояснил, что эти явки — квартиры коммунистов-подпольщиков, а любого коммуниста сигуранца именует не иначе как агентом Коминтерна. Нетрудно представить, какой вой поднимется в прессе, если Фаркаши «засветится». Хотя, как говорил Старик, Советское правительство никогда не признавало захвата Бессарабии и считает ее жителей советскими гражданами. Фаркаши решил: пришел тот самый крайний случай.

На привокзальной площади в Тигине он «проверился», сел на извозчика и поехал в гостиницу. Портье с любопытством взглянул на иностранца, сделал запись в книге приезжих и дал ему ключ. Фаркаши поднялся на второй этаж, оставил в номере саквояж, спустился вниз и подошел к конторке. Портье всем своим видом показывал, что он готов оказать услугу постояльцу. Фаркаши сказал, что его привели сюда коммерческие дела, в Тигине он впервые и был бы весьма благодарен, если бы портье назвал несколько фамилий оптовых торговцев фруктами и вином. Говоря все это, он осторожно положил на конторку столеевую купюру. Портье незаметным движением взял деньги, понимающе кивнул и заговорил. Деньги развязали ему язык, и вскоре Фаркаши узнал не только фамилии наиболее крупных оптовых торговцев, но и оказался в курсе городских новостей. Портье с гордостью сообщил, что недавно именно в их гостинице останавливался сам господин генеральный инспектор сигуранцы Маймука, другие важные господа, которые сопровождали журналиста из Парижа по фамилии Джео Лондон; он жил в том же номере, что изволит снимать господин Мачек. Видимо, сказал портье доверительным тоном, этот француз был очень важной птицей, хотя по его внешнему виду этого не скажешь, сам господин генеральный инспектор оказывал ему большое уважение. Господин коммерсант может и не знать, — продолжал человек за конторкой, — что их город оказался в центре важных событий. Не проходит дня, чтобы о них не писали в газетах. — Он развернул номер газеты «Универсул». — И сегодня тоже. Город дал приют этим несчастным, которые перешли Днестр. Газеты о них только и пишут…

Он хотел продолжить, однако Фаркаши сказал:

— Извините, беженцы меня не интересуют. Я приехал сюда по коммерческим делам, и вы обещали мне помочь…

— Как же, как же, — пробормотал старый портье. — Есть крупные оптовики, уважаемые люди. — Он объяснил, где можно найти оптовиков.

Фаркаши направился по указанным адресам. Он мог бы и без портье найти этих торговцев. Обращаясь к нему, он был уверен, что словоохотливый старик состоит на службе у сигуранцы, иначе его давно бы вышвырнули. Теперь портье доложит хозяевам о разговоре с иностранцем — и у Фаркаши будет нечто вроде алиби. На своем опыте Фаркаши имел возможность убедиться, что такой в общем нехитрый отвлекающий маневр срабатывает, по крайней мере на первое время.

Оптовые конторы располагались в центре, недалеко от гостиницы. Местные коммерсанты проявили неподдельный интерес к чешскому коллеге, говорящему на их языке. Он вежливо улыбался, обещал обдумать деловые предложения, однако от сделок воздерживался, заявляя, что надо посоветоваться с руководством фирмы.

В гостиницу возвратился только к вечеру. Обменявшись несколькими фразами с портье, поднялся к себе, сел на диван, развернул свежую газету, скользнул глазами по строчкам и незаметно для себя задремал. Очнулся, когда за окном уже сгущались сумерки, и вышел. Подозвав извозчика, назвал одну из окраинных улиц. Извозчик пробормотал, что путь дальний, обратно придется возвращаться пустым, потому как там живет одна голытьба, не привыкшая ездить, и заломил непомерную цену, причем потребовал деньги вперед. Фаркаши не стал торговаться. Всю дорогу извозчик недоверчиво оглядывался, как бы желая убедиться, не сбежал ли его пассажир, хотя деньги тот заплатил, как и договаривались, вперед.

Окраина имела почти сельский вид. Немногочисленные прохожие жались к обочине, провожая глазами редкий здесь фаэтон. Чтобы не привлекать внимания, Фаркаши попросил остановиться и пошел дальше пешком. Начало темнеть. Возле одного из домов — маленького, неприметного, он остановился, постучал в окно. Залаяла собака, во дворе появился молодой мужчина и осведомился, кто нужен. Прежде чем ответить, Фаркаши закурил, держа спичку так, чтобы можно было разглядеть лицо хозяина дома. Убедившись, что перед ним тот, фотографию которого ему показали в Центре, он произнес:

— Я от Петра Тимофеевича. Он сказал, у вас сдается комната.

— К сожалению, комната уже сдана, но я могу помочь, — последовал ответ.

Мужчина вышел из калитки, оглядел улицу, соседние дворы и пригласил Фаркаши в дом.

— Здравствуйте, товарищ! — он крепко пожал руку гостя и улыбнулся. Улыбка у него ясная, открытая. — Будем знакомы. Серджиу Блэнару.

— Иржи Мачек, в данном случае чешский коммерсант.

Осведомившись, есть ли еще кто-нибудь в доме и услышав в ответ, что жена с ребенком уехала к матери в село, Фаркаши перешел к делу.

— Вы знаете, что в вашем городе живут так называемые беженцы с той, советской стороны Днестра?

Серджиу закивал.

— Не только слышал, но и видел. Слоняются по городу. У нас каждый день о них говорят.

— А где это — у вас?

— Где? — с удивлением переспросил Блэнару. — Я же в железнодорожном депо работаю. И батя мой тоже там работал. Убили его они… в феврале восемнадцатого, я еще мальчишкой был, а все помню, будто вчера случилось. Много наших тогда полегло у «черного забора.»[27] — Спохватившись, он виновато произнес: — Однако, что это я… Слушаю вас, товарищ!

— Что в депо говорят о людях, которые Днестр перешли?

— Всякое. Если кулак сбежал, то сюда ему и дорога, кулака в обиду не дадут, он же родной человек, а если победнее или совсем бедняк — тогда дело плохо. Жалеют их рабочие, те, которые сознательные. А некоторые рассуждают: у нас своих безработных девать некуда, а тут еще с той стороны. Ну а еще… — он заколебался, — слышал, будто на том берегу трудно живется, голодно. Всех, кто желает, кто нет — все равно в колхоз записывают. Перегибы у вас это называется. А в газетах чего только не пишут об этих беженцах. Да вы, верно, сами читали эту брехню. Мы, конечно, ведем разъяснительную работу.

— Мы? — переспросил Фаркаши.

— Ну да, мы — коммунисты, — с достоинством пояснил Блэнару. — Я же член Румынской компартии.

Фаркаши с интересом взглянул на своего собеседника, который предстал перед ним как бы в новом свете. Пожалуй, впервые за последние годы он вот так запросто, не таясь, разговаривал с румынским коммунистом.

— А что же именно вы разъясняете?

— Работы хватает, — сдержанно отвечал Серджиу, — потому как не все еще до конца понимают, что у трудовых румын и бессарабцев один враг румынский империализм. Вы, должно быть, знаете, — доверительно продолжал он, — что в декабре прошлого года прошел пятый съезд румынских коммунистов. На съезде говорилось, что СССР — пролетарское отечество трудящихся всех стран, а у румын и бессарабцев один классовый враг помещики и капиталисты. Бессарабия же — неотъемлемая часть Советского Союза и должна быть ему возвращена.

Серджиу замолчал и, как показалось Фаркаши, смущенно улыбнулся: Может быть, я немного высокопарно говорю, вы уж извините.

Фаркаши тоже так показалось, однако он запротестовал:

— Ну почему же, все очень доходчиво и понятно. Однако вернемся к беженцам, меня они весьма интересуют, особенно двое, некие Думитру Затыка и Николай Потынга. Твоя задача, Серджиу, — он перешел на «ты», — разыскать их. Мне обязательно надо с ними встретиться. Запомни — Думитру Затыка и Николай Потынга. Они из Протягайловки. Сам понимаешь, мне туда, где они находятся, идти самому никак нельзя.

— Так я сам схожу. Что передать? — как о само собой разумеющемся спросил Серджиу.

Фаркаши не сдержал улыбки, услышав эти слова, и подумал: «Что значит иметь дело с непрофессионалом».

— А ты подумал о том, что там шпиков полно? Нет, тебе, коммунисту, нет смысла им глаза мозолить. Можно все испортить. Учти, чаще всего попадаются как раз на простом задании. Нужен человек вне всяких подозрений. Есть такой?

Рассудительный тон охладил пыл молодого парня, он растерянно взглянул на своего старшего товарища.

— Есть, есть… — воскликнул Серджиу.

— Кто такой?

Серджиу широко улыбнулся.

— Наш парень, хотя и мелкий собственник. Уличный торговец, продает на своем лотке всякую всячину. Его каждая собака в городе знает. — Прочитав на лице Фаркаши сомнение, он горячо продолжал: — Да вы не сомневайтесь, товарищ, я же говорю — свой парень, он не раз наши поручения выполнял, и в ремесленном у беженцев бывал… по своим торговым делам. Яшка-рыжий, а фамилии не знаю. Его все так называют.

— Ну ладно, — после некоторого колебания согласился Фаркаши. — Скажи этому Яшке, чтобы разыскал в ремесленном Думитру Затыку и Николая Потынгу и передал, что с ними хочет встретиться дядя Георгий. Они поймут. Твоя жена когда приезжает? Недели через две, говоришь? Очень хорошо. Пусть Яшка приведет этих двоих к тебе вечером, ты его отошли, он меня не должен здесь видеть. Завтра же. Успеешь?

— Успею, он живет на нашей магале.

— Только учти, Серджиу, дело серьезное, я на тебя надеюсь. И никому ни слова.

Серджиу порывался его проводить, однако Фаркаши из предосторожности отказался. В гостиницу добрался поздно вечером. Старик портье дремал над газетой. В маленьком холле в этот поздний час никого не было, только в дальнем углу развалился в кресле какой-то мужчина. Кресло стояло так, что сидящему в нем были видны все входящие. Глубоко надвинув на глаза шляпу, мужчина делал вид, что дремлет. Фаркаши на своем веку повидал немало шпиков секретных служб разных стран. Однако их роднило нечто общее, они были неуловимо похожи, чем именно, он затруднялся точно сформулировать, здесь работала интуиция. «Этого следовало ожидать, — рассудил Фаркаши, беря у заспанного портье ключ. — Ты честно отрабатываешь свой кусок хлеба, старик». Спиной чувствуя на себе пристальный взгляд человека в кресле, Фаркаши не спеша поднялся по лестнице. «Зацепиться им не за что. По крайней мере, пока. До сих пор, кажется, я нигде не «наследил». Старик доложил об иностранном госте, и этот в шляпе пришел взглянуть на меня, обычное дело».

Осмотр чемодана не оставил никаких сомнений: потайной метки на месте не оказалось. Фаркаши по минутам вспоминал закончившийся день. Слежки он за собой не примечал. Кроме встречи с Блэнару у него не было никаких подозрительных контактов. Да, эта встреча — единственное, за что они могли уцепиться. Не поторопился ли он? Может быть, написать ему письмо и назначить встречу в другом месте? Где гарантия, что оно не попадет в чужие руки? Конечно, можно было найти и другие варианты, однако времени в обрез. Центр торопит, и он сам понимал: надо действовать энергичнее. Нет, он все делает правильно, а без риска не обойтись. Никогда раньше ему не приходилось выполнять такое необычное задание. В Центре определенных инструкций не дали, поставили только общую цель, ему была предоставлена полная свобода действий. «В соответствии с обстановкой», — сказал Старик. Обстановка же не ясна. Информация, которую успел сообщить в Центр Ионел, была весьма скудной. Ее, правда, дополнили сведения, поступившие из Протягайловки и переданные ему связной Раей. Безусловно, между появлением в Протягайловке нежданных гостей из-за Днестра и переходом границы ее жителями прослеживается связь. Однако древние предостерегали: после этого не значит вследствие этого. Во всяком случае, нет пока достаточных фактов, за которые можно зацепиться и идти по цепочке дальше.

Первую половину следующего дня Фаркаши посвятил своим торговым делам, потом у себя в номере долго просматривал газеты, пока не стемнело. Вышел, заглянул в несколько лавок. На этот раз «проверялся» особенно тщательно: тот тип в шляпе не выходил из головы. Убедившись, что «хвоста» нет, взял извозчика, проехал несколько кварталов и дальше пошел пешком. Когда подошел к уже знакомому дому на окраине, было совсем темно. Одно окно, забранное занавеской, слабо светилось. Осторожно постучал. Серджиу крепко пожал ему руку и прошептал:

— Они здесь!

Думитру Затыка и Николай Потынга сидели за столом с тарелками с брынзой, кусками вареного мяса и другой снедью. Графин красного вина был наполовину опорожнен. Фаркаши недовольно покосился на графин. Серджиу заметил этот взгляд:

— Вы уж извините, товарищ, — сказал он, — так уж получилось. Они ведь там, — он кивнул на своих гостей, — совсем оголодали. Ну и решил их угостить.

— Оголодали? — Фаркаши чуть улыбнулся, чтобы разрядить обстановку. Верно говорит? — он уже обращался непосредственно к Думитру и Николаю.

Оба смущенно кивнули.

В комнате воцарилось молчание. Фаркаши выразительно взглянул на хозяина дома. Серджиу понял его без слов.

— Я, пожалуй, пока во дворе побуду, — и вышел.

Оставшись наедине с парнями, Фаркаши произнес:

— Вам шлет привет дядя Георгий и просит передать, что у него все в порядке, он вас помнит.

— Значит, нога у старика уже не болит, — Думитру в упор посмотрел в глаза Фаркаши.

— Не болит, мои дорогие, совсем не болит! Ну, рассказывайте подробнее.

Думитру озадаченно взглянул на Николая, ища у него поддержки.

— А что вас интересует? Не знаю даже, с чего начать.

— Начинай с самого начала! — Фаркаши ободряюще улыбнулся. — А дальше как-нибудь разберемся.

Думитру, как вскоре понял Фаркаши, оказался рассказчиком неважным. Не умея отделить главное от второстепенного, он тонул в излишних подробностях, уходил в сторону, и Фаркаши приходилось прерывать его наводящими вопросами. «Совсем, как на школьном экзамене». Сходство с экзаменом дополняли «подсказки», которые иногда делал Николай. Вместе с тем, что с удовлетворением отметил про себя их «экзаменатор», свой главный экзамен оба выдержали с честью. Говорят не очень складно, зато ребята смелые, сообразительные, много успели подметить и запомнить. Молодцы! Фаркаши как бы изнутри увидел многое, о чем умалчивали газеты, и ему стало совершенно ясно: вся эта история с побегом за Днестр инсценирована вражеской агентурой.

Рассказанное Думитру и Николаем подтвердило и дополнило сведения, которые удалось раздобыть коллегам в Протягайловке. Он попросил Думитру повторить во всех подробностях все, что тому говорил Симион о Марчеле, и пришел к выводу: этот человек и был главным.

— А где сейчас Григорий Мугурел?

— Не знаю, мы его не видели, — ответил Думитру.

— А Марчел и сейчас вместе с беженцами живет? Что он делает?

— А что ему делать? — удивился Думитру. — Шныряет туда-сюда, болтает, что все будет хорошо. Иногда пропадает где-то, приходит с опухшей мордой. Злой, глаза красные. Не иначе, как после сильного перепоя. Не любят его у нас, особенно Симион.

— А почему именно Симион?

— Кто его знает. Симион вообще не рад, что попал в эту историю. Он же не кулак и даже не середняк. Говорит, по пьяному делу перешел. Думаю, можно ему верить, он парень неплохой… когда трезвый, конечно. Симион говорит, что через него, значит, через Марчела, все получилось… с переходом этим. Сдается мне, что Симион что-то знает о Марчеле, но скрывает, боится его. Ну и вино, мол, виновато.

— Стало быть, вино виновато? — повторил Фаркаши. — А вы сами как думаете?

Парни молчали, не находя ответа.

— Тогда я отвечу. Вино само по себе не может быть ни правым, ни виноватым. За все отвечает сам человек. В первую очередь. А потом уже обстоятельства. Однако вернемся к делу. Значит, Симион раскаивается в своем поступке? А еще есть такие… раскаивающиеся?

— Хватает… Люди говорят промеж себя: златые горы обещали, а что получилось? Ни кола, ни двора. Жизем впроголодь. Слух прошел, будто бы землю дадут только кулакам, а остальных на улицу выкинут. Большое недовольство. Я так думаю, — сказал Думитру, — многие бы с радостью вернулись обратно, да боятся. Эти ведь… ну наши хозяева, или как их там, твердят: кто вернется — того большевики расстреляют или в Сибирь сошлют.

Фаркаши взглянул на часы, удивленно покачал головой: время приближалось к полуночи.

— Вот что, ребята, пора расходиться. Спасибо вам за то, что сделали, но еще предстоит поработать. Слушайте меня внимательно. Первое: разъяснять, только осторожно, что тем, кто возвратится домой, ничего не будет. Им вернут и дома, и все остальное. Только осторожно, с умом, знать того, с кем говоришь. Понятно?

Думитру и Николай понимающе кивнули.

— Второе: постарайтесь узнать у Симиона, что именно он скрывает и почему так ненавидит Марчела. Видимо, у него есть на то причины. Хотелось бы знать, какие именно? И вообще, постарайтесь сойтись с Марчелом поближе. Значит, пьет этот Марчел?

— Еще как! Особенно за чужой счет, — подтвердил Думитру.

— Вот это и можно использовать.

— Это как же? — удивился Николай. — Неужто пить с этим гадом?

— Вот именно.

— У нас и денег нет на угощение.

— С этим уладим. — Фаркаши достал из кармана деньги и отсчитал несколько купюр. — Пока хватит. Если спросит, откуда деньги, скажите, заработали на разгрузке вагонов. Ведь ваши там подрабатывают, не так ли?

— А зачем все это? — спросил Думитру, не притрагиваясь к деньгам.

— Надо, мои дорогие помощники. Мне крайне необходимо с ним познакомиться. Сделаем так… Куда они могут его пригласить? — обратился он к Серджиу. — Я имею в виду локал[28] попроще.

— Пожалуй, «Под липами» сойдет.

— Завтра вечерком я загляну туда. Если меня увидите, то очень удивитесь, будто встретили старого знакомого. Я — бывший работник заготконторы, с которым вы познакомились в Тирасполе. Георгий Петрович, фамилию не знаете. В селе вашем, в Протягайловке, я никогда не бывал. Вы меня знаете только по Тирасполю. Я сначала вас не узнаю, и вы должны сказать, что приходили в заготконтору по своим делам и меня запомнили. Если завтра вечером в локале вас не застану, приду послезавтра. Все ясно?

— Честно говоря, не совсем, — пробормотал Думитру. — Однако постараемся сделать все, как вы говорите.

— Вот и отлично, — Фаркаши ободряюще улыбнулся, хотя и ему далеко не все было ясно. Он начинал весьма рискованную игру, которая, по-видимому, стоила свеч.

Локал «Под липами» никак не соответствовал своему поэтичному названию. Не успел Фаркаши до конца открыть дверь, как в нос ему ударил специфический запах табачного дыма, горелого мяса, прокисшего вина. Он медленно продвигался по слабо освещенному залу между столиками, пока его не окликнул Думитру:

— Георгий Петрович, неужели это вы?

Он обернулся и увидел стол, за которым сидели Думитру, Николай и третий, незнакомый. Думитру встал, направился к Фаркаши, и громко произнес:

— Вот так встреча!

— Простите, молодой человек, — холодно сказал Фаркаши, — я вас не знаю.

На лице парня промелькнуло недоумение, эти слова не вписывались в «сценарий», однако он не растерялся:

— Мы же давно знакомы. Еще по Тирасполю, мы к вам в заготконтору приходили.

— Кажется, начинаю припоминать. Если не ошибаюсь, вы из Протягайловки? На неправильный налог приходили жаловаться.

Фаркаши искоса взглянул на стол, за которым сидели спутники Думитру, и убедился, что Марчел внимательно прислушивается к разговору.

— Вот именно. Таким налогом обложили, что и вспоминать страшно, по миру пустили большевики, — Думитру все больше входил в свою роль. Спасибо вам, Георгий Петрович, помогли тогда. Присаживайтесь к нам, посидим, если, конечно, не брезгуете.

Фаркаши немного поколебался и согласился:

— Пожалуй, только ненадолго.

Подведя Фаркаши к своему столу, Думитру, указывая на Николая, сказал:

— С ним мы как раз и приходили.

— Да, вроде лицо знакомое.

— А это наш новый друг, — повернулся он к Марчелу. — Уже здесь познакомились.

Фаркаши пожал обоим руки, сел на свободный стул. Думитру налил вина.

— За встречу, Георгий Петрович! Не ожидал вас встретить на этом берегу. Если не секрет, как вы здесь оказались?

Фаркаши сделал глоток, взглянул на Марчела и молча поставил стакан на стол.

— Вы не опасайтесь, Георгий Петрович, — Думитру слегка потрепал Марчела по плечу. — Это свой человек, тоже от большевиков сбежал. Только он раньше, а мы с Николаем чуть позже. И живем вместе. Скоро нам землю дадут. Заживем хозяевами. Правильно я говорю, Марчел?

— Все верно говоришь, умный парень. — Марчел осклабился в улыбке, не сводя глаз с Фаркаши. — Однако наш гость, я вижу, придерживается другого мнения. Уж не большевик ли он? — Марчел пьяно захихикал, но Фаркаши видел, что он совсем не пьян.

— Как я сюда попал, — это долгая история, как-нибудь потом, если встретимся, расскажу. У вас с большевиками свои счеты, у меня — свои. Потому-то я и здесь, а не в Совдепии.

— И давно вы, уважаемый, оттуда вырвались? — Марчел позабыл о своем стакане, который уже доверху наполнил Думитру.

— Не очень… Я ведь из Одессы, — без видимой связи добавил он. — Вот оттуда давно пришлось уехать. Одесса… Что с ней сделали большевики! Это же надо, Приморский бульвар назвать именем какого-то большевика Фельдмана. Папа, вечная ему память, слава богу, не дожил до такого позора.

— Так вы, значит, из Одессы? — оживился Марчел. — А я думал тираспольский, сосед наш.

— Нет, мы потомственные одесситы. Когда отца взяли в ЧК, подался в Тирасполь… Поближе к границе.

— А здесь, уважаемый, каким образом оказались? — допытывался Марчел.

— Я, кажется, уже говорил: это история длинная, сейчас не время… Давайте выпьем.

Фаркаши подозвал официанта, потребовал самого лучшего вина. Официант стремглав кинулся выполнять дорогой заказ: такое вино здесь спрашивали не часто. Фаркаши поднял свой бокал и прочувствованно сказал:

— За свободную Одессу!

— За свободную Молдавию! — поддержал его Марчел.

Пришло время расходиться, и Думитру достал деньги, чтобы расплатиться, однако Фаркаши заплатил по счету сам. Марчел, узнав, что Фаркаши остановился в гостинице, вызвался проводить, говоря, что время позднее, гость здесь человек новый, а ночью всякое может случиться. Фаркаши не возражал, и они зашагали по ночным улицам. По дороге Марчел завел разговор об Одессе.

— Чудесный город, — произнес он мечтательно.

— Да, — откликнулся Фаркаши. — Приходилось там бывать?

— Было дело, — пробормотал Марчел. — А вы, Георгий Петрович, — он впервые назвал Фаркаши по имени и отчеству, — вижу, очень скучаете по родному городу. Я не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь.

— Наверное, и родственники, друзья там остались? — вопрос прозвучал как бы между прочим.

Фаркаши понял, что вопрос этот задан неспроста; больше того, он давно ожидал его и обдумал ответ, как и вообще всю линию своего поведения. Сообщение из Центра, и то, что он узнал от Думитру и Николая, свидетельствовали о связи Марчела с сигуранцей, где ему была отведена роль провокатора, однако через него можно было выйти на тех, кто стоял за его спиной. Марчел клюнул, как говорится, на «живца» и шел в расставленные сети. Фаркаши понимал: Марчел проявляет к нему интерес отнюдь не ради простого любопытства. Сын крупного коммерсанта, сгинувшего в подвалах Чека, ненавидящий большевиков да еще имеющий родственников и друзей в Одессе, — такой человек в глазах Марчела представлял большую ценность для хозяев.

— Не всех же чекисты забрали. Двоюродный брат в порту служит. Ну и друзья! Конечно, немного, зато верные люди. Когда из Одессы уходил, очень мне помогли.

Он почти физически ощущал, как напряженно прислушивается, запоминает каждое слово Марчел.

Возле гостиницы Фаркаши протянул руку, чтобы попрощаться. Марчел с преувеличенной горячностью пожал ее и сказал:

— Вы мне очень нравитесь, Георгий Петрович. Надеюсь, мы еще встретимся.

— Все может быть. Только не в Тигине. Я завтра уезжаю в Кишинев. Время — деньги, как говорят американцы. Я же коммерсант. В Кишиневе меня можно найти в гостинице «Лондонская».

— Однако… — Многозначительно произнес Марчел. — Бедный беженец из России — и такая шикарная гостиница.

— Кто вам сказал, что я бедный? — в свою очередь удивился Фаркаши. Мой отец был очень предусмотрительным человеком. Еще до войны обратил все наличные деньги в драгоценности. Мне кое-что удалось унести с собой. Хватило, чтобы открыть маленькое дело в Чехословакии. У нас там были деловые связи. Вот они и пригодились. В гостинице у портье спросите, в каком номере остановился господин Мачек.

— Мачек? — переспросил Марчел. — Кажется, это чешская фамилия.

— Да, чешская. А что, собственно, вас удивляет?

— Ничего не удивляет, господин Мачек, — подчеркнуто четко произнес его фамилию. — Надеюсь, мы еще встретимся.

— И я тоже, — в тон ему ответил Фаркаши.

«Центру. Для дальнейшей работы необходима легенда: мой отец, крупный одесский коммерсант или банкир, арестован сравнительно недавно за экономический саботаж, спекуляцию, валютой, незаконное хранение золота или что-то в этом роде, особого значения не имеет. Его сын, примерно моего возраста, после ареста отца скрылся из Одессы, лучше всего за кордон. Нужны также адреса нескольких явок в Одессе, возможна проверка агентами с этой стороны. Прошу подготовить нужные материалы по возможности оперативно и передать через курьера. Тараф».

Новосельцев, чуть волоча правую ногу, медленно шел вдоль прилавка, протирая его влажной тряпкой. Окинул придирчивым взглядом полки, уставленные банками с маслинами, консервами, черным перцем, кофе… Провел пальцем по одной — палец оставил пыльный след. «Откуда только эта пыль берется, каждый день приходится вытирать», — он недовольно покачал головой. Привычку к чистоте и порядку Новосельцев еще с юнкерского училища сохранил навсегда. Покончив с полками, тщательно подмел пол в лавке и устало присел на стул, осторожно поглаживая вдруг занывшую ногу. «Видать, к перемене погоды, ничего не поделаешь — весна. Или просто перетрудил».

Покалеченная в бою под Перекопом нога в последнее время все чаще давала о себе знать. Если бы не ранение, кто знает, как бы сложилась дальнейшая жизнь Александра Васильевича Новосельцева. Ранение оказалось тяжелым, он потерял много крови. Придя в себя, с ужасом почувствовал, что койка, на которой лежал, проваливается куда-то вниз, в бездну. И без того тяжелая голова пошла кругом, и он снова впал в забытье. Очнувшись, увидел, что комната до отказа заставлена койками с перебинтованными людьми. По-прежнему качало, и Новосельцев наконец догадался, что находится на пароходе. Мучительно хотелось пить. Слабым голосом попросил у женщины в белом халате воды. Она странно посмотрела на него и принесла неполную кружку. Хватило едва на несколько глотков, вода была невкусной и плохо утоляла жажду. Он попросил еще, однако сестра лишь развела руками и сказала, что вода кончается. От нее Новосельцев узнал, что пароход следует в Константинополь.

Здесь сошла на берег лишь небольшая часть разбитого войска генерала Врангеля; остальные, в том числе и Новосельцев, поплыли дальше, в Дарданелльский пролив, где и высадились в небольшом городке Галлиполи на полуострове того же названия. Новосельцев, которого вынесли на носилках, увидел полуразрушенные дома, стены которых хранили следы пуль и снарядов. Потом он узнал, что во время войны здесь высадился десант английских и французских войск и произошел кровопролитный бой.

Надвигалась зима. Задули холодные, пронизывающие ветры с моря. В бараках было холодно и голодно, однако его молодой организм брал свое. Скоро Новосельцев уже мог ходить на костылях. В глубине души он был даже рад этому, ранение избавляло от изнурительной муштры, которую насаждал генерал Врангель, лелея мечту возобновить вооруженную борьбу с большевиками. Дисциплина в лагере была драконовская. Особенно жестоко, вплоть до расстрела, карали тех, кто выражал желание вернуться на родину. На плацу в галлиполийском лагере Врангель приказал выложить камнями свое изречение, гласившее «Только смерть может избавить тебя от исполнения долга».

Умирать Новосельцеву не хотелось, ну а что касательно долга… Свой долг перед Россией он выполнил, кажется, до конца, халупником[29] никогда не был, воевал честно, в армии Врангеля тоже служил не за страх, а за совесть, пока не оказался на этом забытом богом и людьми скалистом полуострове за тридевять земель от России. Что ожидает его и тысячи других русских, потерявших в одночасье родину? Кому они теперь нужны и нужны ли вообще?

Эти вопросы мучили не одного Новосельцева. Длинными зимними вечерами в бараках шли нескончаемые, по-русски беспорядочные споры. Одни доказывали, что борьба не окончена и белую армию Европа использует для крестового похода против Совдепия. Другие полагали, что все само собой устроится, третьи мечтали вернуться на родину, однако вслух об этом говорить не решались, потому что это могло стоить жизни. Помалкивал и полковник Новосельцев. Никаких особых счетов с советской властью у него не было, она у него ничего не отняла, да и что можно было отнять у отца, простого сельского священника в одном из глубинных сел Тамбовской губернии? Сам же Новосельцев никаким имуществом обзавестись не успел, единственным его «богатством» был чин полковника генерального штаба, но и это «богатство» было весьма сомнительным в глазах окружавших его кадровых офицеров, о чем ему не раз недвусмысленно давали понять. Я в самом деле. Пройдя ускоренный курс военной академии генерального штаба за полгода, он в 1916 году получил чин капитана. Полковника ему присвоил уже Врангель, и это обстоятельство как раз вызывало скептические усмешки.

После беспорядочных споров он долго лежал с открытыми глазами, слушая вой ветра за тонкими стенами барака. Надвигалась страшная, безысходная тоска, до жути зримо перед глазами вставали сверкающие на зимнем солнце деревья, все в снегу, улицы родного села, церковь на холме, уютный теплый дом, моложавая красивая мать. Где все это теперь, что стало с родными? И что ждет его самого?

К весне 1921 года французское правительство, убедившись, что «большевиков нельзя победить русскими или иностранными силами, опорная база которых находилась вне пределов России, и вдобавок победить с помощью солдат, которые в момент наилучшего состояния армии в Крыму на родной почве оказались не в силах защитить его от прямого нападения советских войск», прекратило помощь остаткам врангелевской армии. Она рассредоточилась по разным странам. Новосельцев снова оказался на пароходе, на сей раз французском, который держал курс в Константинополь. Стояли теплые, почти летние дни, пассажиры все время проводили на палубе и по своему обыкновению спорили. Новосельцев, как всегда, только слушал. Его внимание привлек сравнительно молодой мужчина с бородкой в пенсне, резко выделявшийся среди военных не только типично интеллигентской внешностью, но и манерой говорить. «Большевистская революция, — доказывал он, — была чудовищной исторической ошибкой, вызванной случайным стечением обстоятельств, гримасой истории. Если бы ее не было, Россия все равно пошла бы по пути демократии и прогресса. История все расставит на свои места, и Россия пойдет вместе с другими цивилизованными странами по пути демократии и прогресса. Большевизм в России доживает свои последние дни».

Он говорил складно, убедительно, как по писаному. Человека с бородкой Новосельцев видел впервые и поинтересовался у стоящего рядом худого поручика, с мрачным выражением лица слушавшего бородатого интеллигента, не знает ли он, кто этот человек. «Федоровский, — недовольно буркнул поручик. — Типичный халупник. Смотрите, как разошелся. А спросите его, где он был, когда мы краснопузых били? Из-за таких, как он, мы и проиграли. Россия не созрела для демократии. Давить нужно этих краснопузых жидомасонов. Только силой оружия можно спасти Россию от большевиков, а мы тонем в словесах».

Фамилия Федоровского Новосельцеву уже встречалась в «Информационном листке». Они познакомились здесь же, на пароходе. Новосельцева заинтересовали рассуждения Федоровского. В отличие от большинства офицеров Федоровский был противником монархии и видел будущее процветание и величие России в демократии и прогрессе. Правда, для Новосельцева осталось неясным, что именно подразумевает его новый знакомый под этими словами. Видимо, и Федоровскому он чем-то понравился, скорее всего, его самолюбию льстил неподдельный интерес, который молодой офицер проявлял к его персоне. Когда пароход пришвартовался в бухте Золотой Рог, они были почти друзьями.

В Константинополе их пути разошлись. Федоровский вынашивал планы создания собственной газеты и понимал, что в Турции, где русских эмигрантов было сравнительно мало, издание заранее обречено на провал. Он решил ехать в Софию, звал с собой Новосельцева, однако тот отказался. Он подумывал о возвращении на родину и рассудил, что легче всего уехать из Константинополя. Однако сделать это оказалось совсем не просто. Советские суда в порт не заходили, небольшие деньги, которые у него были, таяли, в Константинополе никакой работы найти не мог, да и почти ничего делать не умел, разве что воевать. В порту, правда, можно было подработать на разгрузке судов — амбалом, как здесь называли грузчиков, однако, какой из него, с покалеченной ногой, амбал…

Как-то во время скитаний по пыльным и грязным портовым улочкам с ним заговорил по-французски молодой иностранец. Новосельцев знал французский неважно, однако они друг друга поняли. Иностранец оказался помощником капитана французского грузового судна. Видимо, ему стало жаль русского офицера, своего сверстника, и он привел Новосельцева к капитану. На судне требовался электромонтер. Новосельцева, который окончил артиллерийское училище и немного разбирался в электротехнике, взяли электриком. В Марселе он сошел на берег и больше на пароход не вернулся.

Его дальнейшая судьба мало чем отличалась от судеб тысяч таких же русских эмигрантов. На чужбине сполна пришлось вкусить эмигрантского лиха: был мойщиком посуды в ресторане, закручивал гайки на конвейере автомобильного завода «Рено». По вечерам ходил на собрания союза офицеров генерального штаба и постепенно понял, что господа офицеры озабочены не столько судьбами бывшей родины, сколько своими собственными распрями и дележом эфемерных должностей. Их объединяла лишь звериная ненависть к большевикам, советской власти.

Вести с родины находились в разительном противоречии с тем, что говорилось на собраниях. Советская Россия крепла и набиралась сил. Да и сам Новосельцев, начав зарабатывать свой кусок хлеба тяжким трудом, по-иному уже смотрел на события и все реже ходил на собрания.

Однажды Новосельцев узнал, что он вместе с другими рабочими фирмы «Рено» уволен в связи с сокращением производства. «Все верно, — с горечью подумал он, — эмигрантов берут последними и увольняют первыми». Времени у безработного достаточно, и Новосельцев целые дни проводил на улице, скитаясь по Парижу, только теперь открывая для себя этот город. Как-то в русском кафе ему попалась на глаза газета «За свободную родину». Он стал просматривать ее без особого интереса, заранее зная, о чем пишется в эмигрантских газетах, каких немало в последнее время стало выходить в Париже. Однако он в своих предположениях ошибся. Внимание привлекла статья о притязаниях большевистской России на Бессарабию — исконно румынскую землю; жизнь в этой бывшей русской губернии описывалась в радужных красках. Патриотические чувства Новосельцева — сторонника единой и неделимой России — были уязвлены.

Внизу последней страницы значилась фамилия редактора: В. П. Федоровский. Новосельцев не сразу сообразил, что это тот самый Федоровский, с которым он познакомился в свое время на французском пароходе, и отправился по адресу, указанному в газете. Федоровский его узнал, не выказав, впрочем, особой радости, посетовал, что газета, как он выразился, идет неважно, решив, видимо, по внешнему весьма жалкому виду своего гостя, что тот пришел просить денег. И ошибся. Новосельцев еще сохранил свои представления об офицерской чести. Убедившись, что старый знакомый ничего не просит, Федоровский повеселел, стал расспрашивать о житье-бытье. Узнав, что тот ищет работу, неожиданно предложил место корректора в своей газете, сразу предупредив, что жалованье весьма скромное. Новосельцев был рад и этому.

Свои обязанности бывший полковник исполнял добросовестно, редактор был им доволен, и постепенно между ними установились если не дружеские, то доверительно-приятельские отношения. Новосельцеву приходилось от корки до корки прочитывать каждый номер, и его всегда неприятно удивляло и поражало обилие материалов из Румынии и Бессарабии. В их подаче, тональности четко просматривалась прорумынская направленность, особенно в бессарабском вопросе.

Однажды вечером, когда они сидели в ресторане «Душка», заговорил на эту тему с редактором. Тот отделался общими словами в том смысле, что Румыния — это форпост против большевизма на Востоке. «Мы — активисты, — с пафосом произнес Федоровский, подогретый несколькими рюмками водки, — а это значит, что в священной борьбе против большевизма хороши любые средства и любые союзники, тем более сейчас, когда русскую эмиграцию раздирают противоречия. Пора попять, что собственными силами сковырнуть Совдепию мы не в состоянии».

Ответ звучал убедительно. Так считали все сторонники «активизма», приверженцы активной борьбы с советской властью, считавшие, что в этой борьбе допустимы все средства, вплоть до террора.

В маленькой редакции все на виду, и Новосельцев заметил, что редактор уединяется с какими-то непонятными, явно не русскими людьми, а потом с подобострастным видом провожает их чуть ли не до первого этажа. Кто-то из газетчиков сказал Новосельцеву, что это румыны. Иногда Федоровский неделями не появлялся в редакции. В Париже его тоже в это время не было. Где он пропадал, никто толком не знал, поговаривали, что он ездит куда-то за границу.

Как-то после недельного отсутствия редактор пригласил в свой кабинет Новосельцева и стал жаловаться: в Париже слишком много конкурентов русских газет, тираж «За свободную родину» падает, и он подумывает переехать в Бессарабию и издавать газету там. Кишинев, по его словам, оставался русским по духу и языку городом, в чем он сам убедился, недавно посетив его. Федоровский намекнул о каких-то своих влиятельных друзьях в Бухаресте, которые обещали помочь, и приглашал Новосельцева с собой. Тот согласился, рассудив, что новую работу, подобную этой, в Париже вряд ли удастся найти, а другая ему просто не по силам. Федоровский, не ожидавший, видимо, скорого согласия, обрадовался и, к удивлению Новосельцева, предложил поехать в Румынию для переговоров вместе, пояснив, что присутствие полковника генерального штаба придаст им большую солидность и весомость. Новосельцев в глубине души не очень поверил такому объяснению не то что полковников, но и бывших генералов было полно не только во Франции, но и вообще в Европе, не исключая, естественно, и Румынию, однако не стал уточнять.

В Бухаресте Федоровский где-то пропадал целыми днями, оставляя Новосельцева одного и уже не вспоминая о его полковничьем чине. Однажды, возвратившись вечером в гостиницу, он с огорчением сообщил: министерство иностранных дел Румынии разрешения на издание не дает, мотивируя отказ тем, что в Кишиневе и так слишком много русскоязычных газет. В тот же вечер Федоровский впервые пригласил Новосельцева на важную, как он выразился, деловую встречу. С кем конкретно предстояла встреча, он не уточнил. Такси, которое они взяли возле гостиницы «Гранд», миновало ярко освещенный центр, чем-то напомнивший Новосельцеву Париж, свернуло на тихую улицу, остановилось у двухэтажного особняка за высоким забором. Федоровский нажал кнопку звонка, им пришлось довольно долго ждать, прежде чем из дома вышел высокий пожилой человек. Обменявшись несколькими словами с Федоровским, он пригласил их следовать за собой. В богато обставленной старинной мебелью гостиной им навстречу поднялся представительный мужчина с аристократическим, несколько надменным лицом. Новосельцеву бросилась в глаза его выправка, и он сразу признал в нем военную косточку. Хозяин дома с подчеркнутым радушием приветствовал Федоровского и повернулся к Новосельцеву. Федоровский представил Новосельцева как полковника русского генерального штаба и своего коллегу. Пожимая руку Новосельцеву, тот сказал, что уже слышал о нем от господина Федоровского и рад видеть в своем доме собрата по оружию и даже однокашника.

— Как я слышал, вы тоже окончили академию генерального штаба?

Он стал вспоминать профессоров академии, осторожно, будто невзначай, расспрашивая о них Новосельцева, и тот почувствовал, что его как будто проверяют. Воспользовавшись паузой, Новосельцев спросил, в каком полку служил его собеседник.

— Разве господин Федоровский вам не говорил? — Он взглянул на редактора. — А, понимаю, — продолжал с улыбкой, — господин Федоровский известный конспиратор. У меня была другая служба, дорогой полковник. Полковник Херца, бывший российский военный атташе в Румынии. — Он сделал паузу, колеблясь, продолжать или нет, и добавил: — А нынче — полковник генерального штаба румынской армии. Служу во втором отделе.

«Из этих… халупников, — с неприязнью подумал Новосельцев. — Неплохо устроился во время войны, да и после».

Федоровский с озабоченным лицом молча сидел в кресле.

— Не огорчайтесь, господин Федоровский, — наигранно бодрым тоном произнес Херца. — Эти господа из министерства иностранных дел осторожничают, полагая, что создание еще одной русской газеты сейчас, когда наметилось некоторое сближение с Советами, может отрицательно отразиться на их дипломатической игре. Они до сих пор не поняли, что с большевиками можно разговаривать только с позиции силы. Посмотрим, как запоют наши доморощенные талейраны, когда Советы вплотную поставят бессарабский вопрос. — Херца недовольно поджал тонкие губы. — Однако нет худа без добра. Вы, господин Федоровский, и ваша уважаемая газета в это сложное, тревожное время больше нужны нам там, в Париже, а не здесь, в Бессарабии. Ах, Париж, Париж! — с оттенком ностальгической грусти сказал Херца. — Я вам завидую, господин Федоровский, вы живете в столице мира. Небось, развлекаетесь напропалую на пляс Пигаль? — он улыбнулся улыбкой сатира и уже деловым тоном спросил. — Надеюсь, я могу быть откровенным в присутствии господина Новосельцева?

— Безусловно, господин полковник, — подтвердил тот.

— Мы здесь, в Бухаресте, высоко ценим, господин Федоровский, вашу работу по разъяснению среди русской эмиграции правильного понимания акта исторической справедливости — воссоединения Бессарабии с Румынией. К сожалению, далеко не все еще русские понимают и поддерживают этот исторический акт. Не только во Франции, но даже здесь, в Румынии, немало сторонников великой, единой и неделимой России. Пора кончать с этими иллюзиями. Румыния естественный геополитический союзник западных демократий, противостоящий коммунизму на Востоке. И вы, господин Федоровский, призваны внести достойный вашего публицистического таланта вклад в наше общее дело. Можете рассчитывать, как и прежде, на нашу помощь и поддержку.

Херца и Федоровский заговорили о своих делах, понимая друг друга с полунамека, будто старые добрые знакомые. Новосельцев не вникал в разговор, потому что он касался большой политики, которой он никогда особенно не интересовался, а в последние годы, соприкоснувшись с погрязшими в раздорах и дрязгах эмигрантскими течениями и группами, вообще потерял к ней интерес.

В гостиницу они возвратились уже ночью. Несмотря на позднее время, Федоровский зашел в номер к Новосельцеву и заявил, что обстановка и интересы дела требуют, чтобы его газета имела в Кишиневе своего представителя, и этим представителем должен быть он, Новосельцев. Предложение было неожиданным, застало Новосельцева врасплох, и он молчал, не зная что ответить. Федоровский расценил молчание по-своему и поспешил добавить, что, поскольку обязанности представителя газеты не очень обременительны, то и жалованье будет соответствующее, однако выше, чем корректора. Он даже готов оказать ему небольшую услугу: дать денег, чтобы открыть в Кишиневе маленькую лавку. Потом, когда Новосельцев разбогатеет, с улыбкой говорил Федоровский, он вернет долг. Новосельцев вспомнил, что не раз говорил Федоровскому о своем заветном желании: открыть в тихом провинциальном городе свое «дело», скопить к старости капиталец и доживать свои дни на покое.

Прежде чем дать согласие, Новосельцев все же попросил уточнить, в чем именно будут заключаться его обязанности. Федоровский сказал, что в Кишиневе много беженцев из Советской России; Новосельцев должен этих людей опрашивать и передавать полученную информацию ему в Париж. Это обычная журналистская работа, поспешил добавить редактор, видя, что Новосельцев колеблется, вам помогут наши румынские друзья. Новосельцев чувствовал, что его собеседник чего-то не договаривает, однако предложение было слишком заманчивым, и он согласился.

Накануне отъезда в Париж Федоровский дал ему несколько адресов друзей в Кишиневе. Новосельцев, проводив патрона, в тот же вечер уехал в Кишинев. Когда на следующее утро он вышел из поезда и смешался с толпой, заполнившей привокзальную площадь, ему почудилось, что попал в Россию: всюду звучала русская речь. Сняв номер в дешевой гостинице, он отправился бродить по городу.

Тихий, утопающий в свежей зелени Кишинев, являл разительный контраст с шумным, пропахшим бензином Парижем. Слух ласкали исконно русские названия улиц: Пушкинская, Михайловская, Купеческая, Мещанская, Жуковская, Инзова. Впрочем, у них были и другие, официальные, названия, но они не прижились. И русская речь, и названия улиц будоражили, бередили тоску по родине.

Ему понравился Кишинев с его размеренной жизнью, где люди никуда не спешили.

Один из друзей Федоровского, живший в особняке на углу Михайловской и Кузнечной, которого Новосельцев посетил в первый же вечер, любезно его встретил, угостил бокалом красного вина, очень напомнившего Новосельцеву французское бордо. Выслушав гостя, хозяин особняка сказал, что разрешение на открытие лавки дает торгово-промышленная палата, тем более, когда речь идет об иностранце, каковым является господин Новосельцев. Он говорил по-русски бегло, лишь легкий акцент выдавал, что этот язык для него не родной. Однако он постарается это дело быстро уладить, и уважаемый домнул колонел[30] получит необходимое разрешение. Больше того, поскольку господин Новосельцев человек в Кишиневе новый, он сам поможет ему подыскать подходящее помещение для лавки.

И действительно, все уладилось на удивление быстро, и вот уже около года он является владельцем небольшой бакалейной лавочки на Мещанской. «Однако как время быстро летит», — подумал Новосельцев, машинально поглаживая разболевшуюся ногу. Наступил полуденный час, когда и без того немногочисленные покупатели редко заглядывали в лавку. Разве что прибежит мальчишка и попросит на несколько леев кулечек фиников или леденцов.

Мелодичный звон колокольчика, укрепленного на двери, отвлек Новосельцева от воспоминаний. В вошедшем он узнал Марчела. Их первая встреча произошла здесь, в лавке. Случилось это вскоре после того как Новосельцев открыл свое дело. Он находился в подсобке, когда звякнул колокольчик, и поспешил к покупателю. При его появлении человек в поношенной одежде испуганно вздрогнул, как будто ему помешали. «Мелкий воришка или бродяга», — решил Новосельцев, разглядывая давно не бритое испитое лицо посетителя. Тот заискивающе поздоровался, голодными глазами пожирая выставленные на полках продукты. Его жалкий, униженный вид живо напомнил Новосельцеву годы собственных скитаний, и у него возникло чувство, похожее на жалость. Они разговорились. Незнакомец рассказывал о себе сбивчиво, путано, явно что-то утаивая. Новосельцев пообещал его накормить, если поможет перетаскать тяжелые мешки с сахаром и мукой. Тот охотно согласился. Закончив работу, набросился на еду, не забывая прикладываться к бутылке дешевого вина, выставленной хозяином. Насытившись, поблагодарил своего, как он выразился, «благодетеля», глубоко затянулся предложенной сигаретой.

Вино развязало ему язык. Говорил по-русски чисто, как российский житель, и Новосельцев поинтересовался, откуда он родом. Новый знакомый охотно пояснил, что из Курской губернии, отец был крепким хозяином, наотрез отказался вступить в колхоз, и семью сослали в Сибирь. В холодной Сибири отец вскоре помер, не выдержав страшных лишений. Ему же удалось бежать, пробраться к румынской границе и перейти на эту сторону. В Бессарабии он перебивается случайными заработками. Здесь ему нравится: тепло, вина полно, пей — не хочу.

Новосельцев вгляделся в серое, изможденное лицо, отливающие лихорадочным блеском глаза и заключил: «Из пьющих».

Его новый знакомый с сожалением докурил сигарету, еще раз поблагодарил хозяина за хлеб-соль и поднялся. Новосельцев сказал, чтобы заходил еще — помогать по хозяйству. Не думал, не гадал, что его судьба так тесно переплетется с этим человеком.

Однажды вечером, когда он собирался закрывать лавку, в ней появился маленький человек со стертым, неприметным лицом и тихим голосом сообщил, что господина Новосельцева сегодня вечером ждет у себя господин Тарлев. Эту фамилию он произнес почтительным шепотом. Новосельцев вспомнил, что Тарлев — фамилия человека, которого он посетил в первый же вечер с письмом Федоровского.

Пожимая ему руку, Тарлев с упреком произнес:

— Нехорошо, Александр Васильевич, забывать друзей. Где это вы пропадаете? Заглянули бы вечерком запросто, тем более, что вы нам очень нужны.

— Все некогда, — пробормотал Новосельцев. — С утра до вечера в лавке, в открытии которой вы оказали содействие. Еще раз разрешите поблагодарить.

О том, зачем именно он понадобился Тарлеву и кого тот имел в виду, говоря «нам», он спросить не решился.

— Я слышал, — с улыбкой продолжал Тарлев, — вы делаете большие успехи на торговом поприще. Далеко пойдете, господин Новосельцев. Оказывается, вы — прирожденный коммерсант. — Он сделал паузу и продолжал. — Если, конечно, палата не аннулирует разрешение на торговлю.

Озадаченный, Новосельцев растерянно молчал. О каких успехах идет речь? Скорее, наоборот, торговля шла слабо, клиентура только начала складываться. И этот намек на возможное аннулирование разрешения, за которым скрывалась явная угроза?

Угадав состояние собеседника, Тарлев продолжал:

— Видите ли, господин Новосельцев, местные торговцы не любят конкурентов, особенно иностранцев. У них большие связи в жандармерии и сигуранце, я хочу по-дружески предостеречь. Может случиться так, что даже я со своими связями не сумею помочь. Надеюсь, вы меня поняли?

Хотя Новосельцев понял далеко не все, а главное — куда клонит Тарлев, он молча кивнул.

— Вот и прекрасно, Александр Васильевич, продолжим. Будем говорить откровенно, как подобает военным людям.

При упоминании о военных людях Новосельцев с удивлением взглянул на Тарлева.

— Вот именно, господин Новосельцев. Вы — полковник, хотя, к сожалению, бывший, бывшей же царской армии, а я хотя всего лишь майор, но зато на действительной службе в румынской армии, заместитель начальника разведотдела третьего армейского корпуса, который, как вам должно быть известно, призван обеспечить порядок и спокойствие в Бессарабии. У нас здесь очень много врагов, господин Новосельцев. Вы удивлены? Разве уважаемые господа Херца и Федоровский не поставили вас об этом в известность? Ну ладно. Займемся делом. Вы нам можете и должны помочь.

— Каким образом? Я же всего лишь мелкий лавочник…

— Не скромничайте, Александр Васильевич. Начну с того, что вы в Кишиневе человек новый, не примелькавшийся, еще не расшифрованный вражеской агентурой. Скажу вам доверительно: Бессарабия кишит агентами третьего интернационала. От них вся смута. Иногда просто не знаешь, кто друг, кто предатель. Трудно стало работать, да и не с кем. Приходится иметь дело с подонками, отбросами рода человеческого, пьяницами, проходимцами и бог знает еще с кем. Всучат липу — глазом не моргнут, а потом приходится краснеть. Недаром говорят, что наша работа настолько грязная, что делать ее имеют право только самые честные люди, — с глубокомысленным видом изрек Тарлев. — И вы именно такой человек. Полковник генерального штаба — это звучит.

— Бывший полковник, господин Тарлев, как вы изволили выразиться, вставил Новосельцев.

— Извините, я не хотел вас обидеть. Ближе к делу. Нам нужны люди, на которых можно положиться. Вам, торговцу, приходится каждый день сталкиваться со многими, самыми разными людьми. Присматривайтесь к ним повнимательнее, завязывайте знакомства, ищите таких, кто пригоден для разведработы. Особый интерес представляют те, у кого остались родственники в Советском Союзе. Кстати, — как бы между прочим спросил он, — кто у вас там остался?

— Отец умер после октябрьского переворота, потом и матушка. Я еще в России тогда был. Младший брат жил в Севастополе, врач. Жена с сыном оставались в Петрограде. Она же питерская, женился, когда был слушателем академии. Первые годы переписывался с ними, а потом перестал писать, боялся повредить им письмами. В Париже до меня дошел слух, что забрала ее Чека как жену белого офицера. Ну а сын… — Он не окончил. — Словом, не знаю.

— Могу вас обрадовать, Александр Васильевич, — несколько торжественно объявил Тарлев. — Супруга ваша, Мария Григорьевна, так ее, кажется, зовут, на свободе, здорова и проживает по прежнему адресу вместе с сыном. О брате пока сказать ничего не могу.

Пораженный неожиданной новостью, Новосельцев растерянно молчал.

— Значит, Маша жива, — не веря услышанному, выдавил он. — А я думал, пустили… как они выражаются, в расход.

Ему очень хотелось верить, что все обстоит именно так, как говорит Тарлев, однако сомнения не исчезали. Откуда, собственно, Тарлеву знать о его близких, тем более, что он никогда ему о родственниках не рассказывал. «Зато говорил Федоровскому, — вспомнил Новосельцев. — Значит, тот все передал».

— Я очень хотел бы верить вашим словам, господин Тарлев, — ровным голосом произнес Новосельцев. — Однако насколько достоверны эти сведения? Если, конечно, не секрет.

— Вообще-то секрет, господин полковник, но вам могу сказать, потому что доверяю. Вы недооцениваете наши возможности. Мы дали задание нашим людям за кордоном поинтересоваться вашими родственниками. Со временем, может быть, поможем вам передать им весточку. Но об этом позже, а пока ваша задача — подыскать нужных нам людей. Я сведу вас с председателем беженского комитета, это наш человек. Среди перебежчиков попадается подходящий человеческий материал. Будете также контактировать с комиссаром кишиневской сигуранцы Георгиу. Он, правда, не нашего ведомства, но мы делаем одно дело. И еще. Через вас я буду поддерживать связь с господином Федоровским, — голос майора звучал так, будто он отдавал приказ. — Само собой разумеется, вся эта работа будет соответствующим образом вознаграждена. Я полагаю, что две-три тысячи леев в месяц вам не помешают. Неправда ли?

Этот разговор не был совершенно неожиданным для Новосельцева. Он и раньше догадывался, что Федоровский втягивает его в какую-то темную игру, однако не предполагал, что все произойдет так стремительно. Он только начинал становиться на ноги. Отказаться — значит все начинать сначала. Федоровский его обратно в газету не возьмет. А начинать новую жизнь в его возрасте и с его здоровьем совсем не просто. «И потом, — размышлял Новосельцев, — они, может быть, помогут связаться с семьей, если этот Тарлев не лжет».

— Согласен, господин майор, — по-военному сказал Новосельцев.

— Я так и думал. Более подробные инструкции получите позднее, а пока займитесь вербовкой, — он не считал нужным прибегать к эвфемизмам.

Марчел стал первым, кого завербовал Новосельцев. Тот согласился сразу, не раздумывая. Потом были и другие, но этот — первый.

И вот теперь «первенец» стоял в лавке, обнажая в улыбке гнилые желтые зубы. Когда Новосельцев узнал Марчела поближе, чувство сострадания сменилось брезгливостью. Марчел оказался ловким и удачливым агентом, несколько раз переходил на ту сторону и возвращался обратно. С каждым переходом он держался наглее и развязнее.

Однажды заявился подвыпившим, попросил, скорее, потребовал вина. Основательно захмелев, плакался на свою несчастную судьбу, поносил всех и вся: большевиков, которые поломали ему жизнь, Тарлева, а заодно и всех румын.

— Знаете, Александр Васильевич, я же только что оттуда, из-за кордона, — с пьяной откровенностью бормотал Марчел. — Живет матушка Россия. Кругом свои, русские люди, тоска взяла… Какая ни есть, а все же родина. Не хотелось возвращаться сюда, да еще шкурой рисковать.

«Похоже на провокацию», — подумал тогда Новосельцев и осторожно спросил: — А что же помешало тебе остаться? Повинился бы, отсидел годика три — и все.

— Годика три… Шутите, уважаемый. Тремя годами мне не отделаться. Как бы к стенке не поставили. Я же срок отбывал. За изнасилование малолетки. Все водка проклятая. Дали двенадцать лет. В Харькове мы жили. А про отца я наврал. Он у меня рабочий, на паровозостроительном заводе, и я там работал слесарем, пока все это не случилось. И не Марчел я вовсе, это я уже здесь Марчелом заделался. Виктор я, фамилия Кравченко. Ну да что вспоминать, — он пьяно ухмыльнулся. — Теперь я как тот воробей: попал в дерьмо, так не чирикай.

— Вот именно, — поддакнул Новосельцев. Он все еще не исключал провокации.

Такие, как Марчел, среди тех, кого удалось завербовать в беженском комитете, во главе которого стоял агент сигуранцы, и среди посетителей его лавки, составляли большинство. У каждого из них была своя «история», темное, а то и уголовное прошлое. Все его старания найти «новых» честных людей, как того требовал Тарлев, ни к чему не привели. Однако Тарлев, которому он передавал свою «клиентуру», смотрел на это сквозь пальцы, вопреки своим же собственным требованиям. Новосельцев понял: именно таких проходимцев и уголовников легче всего держать на привязи, шантажировать прошлым.

— Здравствуйте, Александр Васильевич! — Марчел подошел совсем близко к прилавку, протянул скользкую потную руку, которую неохотно, преодолевая отвращение, пожал Новосельцев. — Небось, соскучились?

Новосельцев всмотрелся в его глаза: вопреки обыкновению Марчел был совершенно трезв.

— Выпить чего не найдется? Горло пересохло, да и пожрать не мешает, совсем отощал в Тигине. Этих беженцев одной баландой да прокисшей мамалыгой кормят. У нас в тюряге и то получше жратву давали. — Он рассмеялся мелким, неприятным смешком. — И зачем эти мучения? Ничего нет для нас подходящего. Быдло. Крестьянин он и есть крестьянин, что на той стороне, что на этой. Кроме земли да хлеба ничего не надо. Зачем меня там держат? Я уже свое сделал. Нет, не отпускают, ищи, вдруг затесался среди этой публики агент ГПУ.

Новосельцев был в курсе всего, что говорил Марчел. Он сам принимал активное участие в подборе агентов для операции «Днестр». В ней были задействованы самые надежные агенты разведотдела, среди которых Марчел занимал не последнее место. После окончания операции Марчела и других внедрили к беженцам и поручили вести тайную контрразведывательную работу и вербовку. Новосельцев состоял с ними на связи.

— Не отпускают, — продолжал жаловаться Марчел, наливая в стакан вино из бутылки, которую раскупорил Новосельцев. — Между нами говоря, Тарлев просто помешался на этих агентах ГПУ. Да какие там агенты! Крестьяне, темные, как земля, даже выпить не с кем. Один раз, правда, подфартило. Хорошо посидели, причем нашармака, и лея не потратил.

— Смотри, Марчел, не доведет тебя до добра эта пьянка. Тарлев очень недоволен.

— Да пошел он… — Марчел грязно выругался.

— Ну ты, полегче, — на всякий случай сказал Новосельцев, хотя к Тарлеву не питал симпатий.

— Да ладно вам, — отмахнулся Марчел. — Мы же с вами русские люди и можем говорить откровенно. Думаете, я ничего не вижу? Да вы этого Тарлева и всех их терпеть не можете.

— Значит, нашармака? — повторил Новосельцев полузабытое словцо, напомнившее его военную молодость. Беседа принимала нежелательный оборот, и он решил сменить пластинку. — Кто же тебя угощал?

— В этом-то все и дело, Александр Васильевич, — серьезно сказал Марчел. — Потому и пришел к вам. Позвали меня, значит, двое из этих беженцев, Николай и Думитру, в кабак. Неплохие ребята, тихие. Подзаработали где-то, захотели гульнуть, а не знают, где и как, ну деревенские, сами понимаете. Позвали меня с собой. Только уселись — входит солидный такой господин, одет чисто, по-городскому, и вид городской. Думитру к нему. Поговорили они и к нашему столу подходят. Я очень удивился, откуда у них такой знакомый. Оказалось — на той стороне еще познакомились, заготовителем вроде работал в Тирасполе. Сидим, выпиваем, он дорогое вино заказал, — не без почтения в голосе вспомнил Марчел. Видать, при деньгах. За все сам заплатил. Слово за слово, начал его полегоньку щупать. Говорит, из Одессы сам, отца, коммерсанта, посадили, а ему удалось перейти на эту сторону. Сейчас живет в Чехословакии. Коммерсант. И сюда прибыл по своим торговым делам. Что-то мне не нравится этот коммерсант, Александр Васильевич, — Марчел снова приложился к стакану.

— А фамилию этого коммерсанта и где он остановился, небось, не узнал?

— Обижаете, господин полковник, — Марчел сделал вид, что в самом деле обиделся. — Мачек его фамилия, остановился в «Лондонской». При деньгах, еще раз с нескрываемой завистью сказал он. — Нутром чую — не тот, за которого себя выдает. Сам вроде русский, а фамилия у него какая-то… Говорит — чешская.

Новосельцев, слушавший сначала болтовню Марчела вполуха, теперь ловил каждое слово. В самом деле. Откуда и почему взялся этот бывший русский с нерусской фамилией именно в Тигине, там, где живут беженцы из-за Днестра? И эта странная встреча с двумя из них в кабаке? Откуда простые крестьянские парни могли знать, причем довольно близко, этого коммерсанта?

— Ты спрашивал у других беженцев об этом Мачеке? Знает ли его кто-нибудь еще?

Марчел озадаченно почесал затылок.

— Так о чем спрашивать-то? По фамилии его вряд ли кто знает, скорее в лицо, а как его покажешь?

— Как, как… Сам должен был додуматься. А кому-нибудь ты о нем вообще говорил? Из наших или из сигуранцы?

— Никому, Александр Васильевич, не успел. А что? — тревожно спросил Марчел.

— Нет, ничего, все правильно. Ты, Марчел, пока никому не говори. Я сам займусь этим человеком. — Он помолчал, принимая решение. — Сходи к нему в гостиницу сегодня же и скажи, что с ним хочет познакомиться твой друг, такой же, как он, русский коммерсант. Если согласится, приведешь вечером его ко мне домой. Понял?

— Так точно, господин полковник? — Марчел иногда позволял себе попаясничать.

Марчел, видимо, догадывался, зачем Новосельцеву понадобилась встреча с этим человеком. Однако он знал службу и ни о чем не расспрашивал, а Новосельцев не стал посвящать его в свои планы. Они были весьма несложные. Если верить Марчелу, к нему в сети шла крупная рыба: интеллигентный человек, недавно с той стороны, с родственными и дружескими связями, и не где-нибудь, а в Одессе. Если же это шпион, или, как они там говорят, разведчик, то он утрет нос этим бездельникам и взяточникам из сигуранцы. Все лавры пожнет разведотдел, и ему лично кое-что перепадет.

Допив остатки вина, Марчел отправился восвояси, чтобы вечером появиться в квартире Новосельцева уже в сопровождении своего нового знакомого Мачека.

Фамилия Новосельцева Фаркаши была знакома еще до того, как ее назвал Марчел, сообщивший, что его русский коллега, коммерсант, желает с ним познакомиться. Он запомнил ее, готовясь к выполнению задания и изучая донесения резидента советской разведки в Кишиневе. Информация Ионела была скупой и отрывочной, из нее вытекало, что Новосельцев, судя по некоторым данным, — бывший русский офицер, объявился в Кишиневе сравнительно недавно. Откуда приехал, неизвестно. Жил скромно, уединенно, политикой не занимался, держась в стороне от различных обществ и объединений русской эмиграции в Бессарабии. Единственное обстоятельство, которое казалось подозрительным и трудно объяснимым, было то, что Новосельцеву в короткое время удалось открыть бакалейную лавку. Ионел особо подчеркивал, что для этого нужно получить разрешение торгово-промышленной палаты, которая дает его далеко не каждому, тем более иностранцу, к тому же русскому. Ионел не исключал, что лавка могла служить «крышей» для агентуры. Появление Марчела в гостинице и последовавшее затем приглашение как будто подтверждало предположения Ионела.

Фаркаши встретил Марчела сдержанно, как бы подчеркивая этим дистанцию между преуспевающим коммерсантом и его случайным знакомым. Марчел, подавленный провинциальной гостиничной роскошью, утратил свою обычную наглость и держался скованно. Фаркаши, выслушав его, сказал:

— Видите ли, дорогой, я привык иметь дело с крупными оптовыми продавцами. Вряд ли мелкий лавочник может представить для меня интерес.

Марчел более настойчиво повторил приглашение:

— Господин Новосельцев не такой уж мелкий лавочник, — добавил он со значением.

Получив наконец согласие, Марчел поспешил сообщить, что его знакомый живет совсем близко. Минут через десять они подошли к двухэтажному дому на Садовой, где Новосельцев снимал комнату у вдовы отставного чиновника. Дверь открыл он сам, и Марчел тотчас ушел.

Некоторое время Фаркаши и Новосельцев молча разглядывали друг друга. Первым на правах хозяина нарушил молчание Новосельцев.

— Рад с вами познакомиться, господин… Мачек. Всегда приятно встретить на чужбине соотечественника, к тому же коллегу. Я слышал, вы тоже коммерсант? Давно оттуда?

— Откуда именно?

— Оттуда… из России.

Только вчера Фаркаши получил через связную соответствующую легенду и чувствовал себя уверенно.

— Года два назад удалось уйти. Сразу после ареста отца. Мы жили в Одессе, на Старой Портофранковской. Я уже рассказывал вашему… — он запнулся, не зная, как назвать Марчела, — вашему знакомому.

— Он мне говорил, — сдержанно, как бы между прочим, ответил Новосельцев.

— Вообще, мне показалось, что этот Марчел, — продолжал с улыбкой Фаркаши, — проявил ко мне повышенный интерес. Отчего бы это?

— Он мне иногда помогает, — неопределенно отвечал Новосельцев. И, меняя тему разговора, осведомился, что конкретно интересует торговую фирму, которую он, господин Мачек, имеет честь представлять. — У меня есть некоторые связи в торговых кругах, — любезным тоном добавил Новосельцев, и я готов помочь соотечественнику. Между нами говоря, среди здешних торговцев много нечестных людей. Могут и обмануть.

Извинившись перед гостем, он вышел из комнаты. Фаркаши заметил, что он припадает на правую ногу. Оставшись один, огляделся по сторонам. Старая потрескавшаяся мебель, оклеенные выцветшими обоями стены. Ничего в обстановке и убранстве комнаты не выдавало привычек или увлечений ее обитателя. Над диваном приколота фотография. Фаркаши всмотрелся в пожелтевший снимок. В молодом бравом офицере с трудом можно было узнать хозяина квартиры; рядом сидела красивая женщина с чисто русскими чертами лица, держа на руках ребенка двух-трех лет. В нижнем углу снимка было написано: «Фотосалон И. В. Помозова. Петроград, Невский 97. 1914 г.».

Фаркаши услышал шаги и обернулся. Новосельцев, увидев, что Фаркаши рассматривает снимок, сказал:

— Это я с женой и сыном. Перед отъездом на фронт сфотографировались. В начале войны. На память.

Новосельцев разлил в бокалы красное густое вино.

— За знакомство и успехи в делах! — Он отпил из своего бокала. Отличное вино, не уступит их хваленому бургундскому. И в несколько раз дешевле. А все потому, что местные торговцы не умеют торговать. Вы, господин Мачек, не прогадаете, закупив здесь большую партию этого вина.

Фаркаши с видом знатока посмаковал вино, поблагодарил и сказал, что подумает.

— И вообще, — продолжал Новосельцев, — заходите запросто, не стесняйтесь. Мне всегда интересно поговорить с соотечественником, особенно с таким, который только недавно оттуда.

— А что вас там интересует? — Фаркаши сделал ударение на слове «там». — Могу только сказать одно: власть большевиков крепнет, они и не думают никому ее уступать. К прошлому возврата нет. Тот, кто считает иначе, глубоко ошибается. Я реалист, господин Новосельцев, и не питаю никаких иллюзий. Поверьте, мне очень нелегко далось решение покинуть Россию, тем более, что у меня, как и у вас, насколько я понимаю, на той стороне остались близкие.

Новосельцев задумчиво сказал:

— Наверное, вы правы, господин Мачек, — он взглянул на фотографию, которую только что рассматривал Фаркаши. — Это все, что у меня осталось в России.

— Не так уж и мало, — серьезно сказал Фаркаши. — Где сейчас жена и сын? Вам что-нибудь известно об их дальнейшей судьбе? — Фаркаши показалось, что его собеседник подавил вздох.

— Первые годы переписывался с Машей, она жила в Петрограде. А потом писать перестал: боялся повредить ей своими письмами. Чека, как вам известно, очень не любит жен царских офицеров, тем более эмигрантов. Может, замуж вышла. Она ведь красавица. Павлику двадцатый год пошел. Совсем взрослый. Так и умру на чужбине, не повидав. Однако заговорил я вас, господин Мачек. Вы уж простите старика.

— Ну какой же вы старик, Александр Васильевич, — запротестовал Фаркаши. — Вам еще жениться не поздно. Вы же один живете? Нет, что ни говорите, а хозяйка в доме нужна.

— А у меня и дома своего нет, — Новосельцев горько улыбнулся. — Разве это дом? — он обвел рукой комнату. — Да и кому я вообще нужен? Нет, так и умру бобылем на чужбине. А до России отсюда рукой подать, вот она, рядом.

— А если вернуться? — Фаркаши решился на откровенный вопрос.

— Чтобы в расход?

— А если бы к стенке не поставили? Другие же возвращаются — и ничего, живут. — Он, кажется, нащупал самую болезненную струну в душе сидевшего напротив него человека: тоска по жене и сыну, страх перед надвигающейся старостью… На этой струне можно было сыграть.

— Странный у нас разговор получается. Вы, добровольно покинувший Россию, как будто бы уговариваете меня вернуться. Здесь нет логики, господин Мачек, если это действительно ваше настоящее имя.

Фаркаши слегка опешил, собираясь с мыслями. «Неужели он о чем-то догадался, не перегнул ли я палку?»

— Логика здесь простая, господин Новосельцев. Мой отец был одним из самых богатых людей в Одессе. Я уже говорил об этом вашему приятелю. Еще до войны он предусмотрительно поместил ценности в швейцарском банке. Кое-что удалось спрятать при обыске. Мне не было смысла оставаться там, если за границей можно жить припеваючи. В общем, уби бене иби патрия, как говорили римляне. Где хорошо, там и родина. Ну, а насчет фамилии вы правы. Отец давно поддерживал не только деловые, но и дружеские связи с чехами. Влиятельные люди помогли получить чешский паспорт, а заодно сменить фамилию. Так, знаете, ли проще. Фамилия отца — Колобов, Старо-Портофранковская, 12. Будете в Одессе — можете убедиться, — с улыбкой закончил Фаркаши.

— Все может быть, — неопределенно отвечал Новосельцев. Но Фаркаши чувствовал: он ему не верит.

— Кстати, и здесь немало бывших русских, — с неприязнью в голосе сказал Новосельцев. — Вчера был Дмитриев, сегодня, глядишь уже Димитриу, Васильев — Василиу, Петров — Петреску, Пономаренко — Паскалуца. И так далее. Однако черт с ними. Я родился русским и умру русским.

— Будем надеяться, это случится еще не скоро. Куда торопиться?

Непритязательная шутка немного разрядила напряженную обстановку. Они расстались не столько довольные, сколько заинтересованные друг другом.

Стоял поздний вечер, однако никто из обитателей ремесленного училища не спал. То тут, то там возникали и распадались группки. Люди возбужденно шептались, оглядываясь по сторонам.

Самая многочисленная кучка, в которой были Думитру Затыка и Николай Потынга, сбилась в углу, возле нар Симиона, который только что пришел из города и был немного под хмельком.

— Это что ж такое получается, люди добрые? — горячился Симион. — У кого и там, за Днестром, была земля, тому и здесь дадут, а мы, безземельные, куда денемся?

— На фабрику, сказывают, работать пошлют. И карнеты какие-то выдадут. Заместо паспорта.

— Да на кой… — Симион выругался, — мне их карнет? Мне земля нужна. На фабрике или заводе могли и дома работать.

— Правильно говоришь, Симион! Какой хозяин с этим карнетом на фабрику возьмет? Своих безработных девать некуда. И делать мы ничего на этой фабрике не умеем. Видели, как рабочие у них живут. В магазине, на базаре всего полно, а покупателей не видно. Денег нет у людей.

— В том-то и дело, люди добрые! — все больше распалялся Симион. Обманули нас, дураков, словно детей неразумных. — Он уже почти кричал, забыв об осторожности.

На какой-то миг стало тихо, и в тишине отчетливо раздалось:

— Не слушайте его, добрые люди, не верьте ему, он продался большевикам, я давно его хотел вывести на чистую воду. Такие, как этот большевистский смутьян, заодно с другими врагами великой Румынии — жидами, венграми и болгарами — продают нашу родину. Бейте большевистского шпиона!

Никто не тронулся с места. Все только повернули голову в сторону невесть откуда подкравшегося Марчела. Первым пришел в себя Симион. Он шагнул к Марчелу, рванув на груди рубаху.

— На, стреляй, гад! — он подошел почти вплотную. Марчел попятился. Испугался?! А стрелять в наших людей там, на Днестре, не боялся? Я же все видел, пусть мои глаза лопнут, если вру! Это он убил наших, а не советские пограничники. Он!

На крики Симиона со всех концов большой комнаты сходились остальные. Растерянный, оцепеневший от страха, Марчел оказался в плотном людском кольце. Опомнившись, открыл было рот, чтобы ответить, но его опередили громкие, исполненные ненависти голоса:

— Так это ты, гад, убил мою жену!

— И мой Павелаш… сынок, тоже там остался… на льду…

— Брат мой погиб.

Марчел затравленно озирался. Углядев небольшую брешь, он метнулся туда, но люди сомкнулись, и он так и остался в кольце. Страшный удар вскинул ему голову, он сделал еще одну попытку вырваться, но тщетно. Со всех сторон обрушились удары. Били куда попало, не разбирая, давая выход отчаянию, безысходности, гневу. Марчел жалобно охал, потом повалился на пол, прикрывая руками голову. Пошли в ход тяжелые башмаки. Он затих, бессильно раскинув руки и закатив глаза. Все молча, загипнотизированно смотрели, как струйка алой крови медленно вытекала из полуоткрытого рта и стекала на грязный, заплеванный пол.

— Мы же его убили. Мы пропали, люди, — послышался в тишине голос.

— Собаке — собачья смерть, — жестко, без сожаления сказал Симион. Туда ему и дорога.

— Теперь уже ничего не исправишь. Надо уходить, скорее, пока они не спохватились, скорее, — торопил Думитру Затыка.

— А куда? Они же везде нас найдут, — раздались неуверенные голоса.

— Домой, за Днестр, больше некуда. Там они нас не достанут. Только быстро, немедленно, — повторял он. — Уходим по два-три человека.

— Вы что, совсем с ума сошли? — раздался злой голос Федора Круду. — В Сибирь захотели?

— Врешь ты все про Сибирь, кулацкое отродье. — Думитру снова поторопил группу замешкавшихся было односельчан. — Скажем, что обманули нас такие, как этот, — он ткнул пальцем в сторону Круду.

В ту же ночь им удалось проскользнуть мимо румынских пограничников и перейти Днестр по еще крепкому льду.

Выпавший ночью обильный снег быстро таял под мартовским солнцем, растекаясь грязным месивом по проезжей части дороги и тротуарам. Проклиная городские власти за отсутствие ливневой канализации, Новосельцев с трудом ковылял в свою лавочку. Несмотря на ранний час и непогоду, старик-газетчик, русский эмигрант, с которым он уже успел познакомиться, занимал свое обычное место на углу. Перекинувшись с ним парой слов о капризах местного климата, Новосельцев купил «Бессарабское слово». Непогода распугала покупателей, и он развернул газету. Пробежав заголовки и несколько сообщений из-за рубежа, он хотел уже отложить газету, как внимание его остановила заметка в разделе «Происшествия». Тигинский корреспондент сообщал, что в местном ремесленном училище, где временно размещены беженцы из СССР, обнаружен труп некоего Марчела Кравченко со следами тяжких побоев. Подробности пока неизвестны, однако предполагают, что несчастный беженец, которому удалось проскочить невредимым сквозь огонь чекистских пулеметов, стал жертвой большевистских агентов. Полиция уже приступила к анкете.

«Анкета»! Неужели нельзя сказать по-русски — «расследование», поморщился Новосельцев и перечитал заметку. Его не волновала участь, постигшая Марчела. Скорее, наоборот. В глубине души он даже почувствовал нечто похожее на удовлетворение. «Закономерный конец, этого следовало ожидать», — холодно констатировал Новосельцев. И тут же со смутным чувством тревоги и беспокойства вспомнил о русском коммерсанте из Чехословакии, с которым его познакомил покойный Марчел. Этот неведомо откуда взявшийся русский с чешской фамилией не выходил у него из головы. Он интуитивно чувствовал, что это не тот человек, за которого себя выдает. А вдруг существует связь между смертью Марчела и появлением этого русского? Если этот Мачек — советский агент, то в его интересах было убрать Марчела, который их познакомил. Теперь никто, кроме них двоих, не знает, что именно Марчел их познакомил, если Марчел сам не проболтался кому-нибудь из сигуранцы. Неужели этот Мачек все так хорошо рассчитал и подбирается к нему? Не зря же говорят, что искусство разведчика состоит в том, чтобы оказаться в нужное время в нужном месте среди нужных людей. Рассказать обо всем комиссару Георгиу или Тарлеву? А если его и след простыл? Георгиу и Тарлев спросят: где вы были, господин Новосельцев, раньше? Опять он виноват. Да и о чем, собственно, докладывать, фактов у него никаких нет.

Рассуждая так, Новосельцев даже с собой не был до конца откровенен. Его удерживало другое. Встреча затронула за живое, напомнила о России. Мысли о родине, жене и сыне в последнее время неотвязно преследовали, даже во сне. Он просыпался среди ночи в холодной сырой комнате и с открытыми глазами дожидался утра. Жизнь в Кишиневе складывалась не совсем так, даже совсем не так, как ему представлялось. Здесь он так ни с кем и не сблизился, его мучило одиночество, чувство собственной неполноценности, даже унизительности своего существования. Полковник генерального штаба — а кто он теперь? Мелкий лавочник, содержатель явки, вербовщик, осведомитель.

Новосельцев так глубоко ушел в свои мысли, что не сразу услышал звяканье колокольчика на двери. Он поднял голову лишь тогда, когда под самым его ухом раздался громкий хрипловатый голос:

— Здравия желаю, господин полковник! О чем задумались, хотел бы я знать? Эдак всю вашу лавочку вместе с хозяином могут унести, — говоривший засмеялся своей шутке и изучающе устремил свой единственный глаз на Новосельцева. Другой покрывала черная повязка.

— Здравствуйте, господин полковник, — сдержанно ответил Новосельцев.

Фамилия одноглазого была Жолондовский, однако был он больше известен под кличкой Циклоп. Жолондовский был значительно старше Новосельцева и участвовал еще в русско-японской войне. Находясь в подпитии, что случалось довольно часто, он любил прихвастнуть своим боевым прошлым и с гордостью говорил, что глаз потерял при осаде Порт-Артура. Судьбы Новосельцева и Жолондовского в чем-то были схожи. Оба — полковники, оба служили в артиллерии, оба вкусили горький хлеб чужбины. Но, в отличие от Новосельцева, Жолондовский происходил из семьи шляхтича, владевшего до революции огромным поместьем на Украине. Революция лишила его всего. Он был из тех, по его же словам, эмигрантов, которые ничего не забыли и ничему не научились.

— Есть что-нибудь новенькое, Александр Васильевич? — спросил Циклоп. — Свежего материала, как я понимаю, достаточно. — Он хрипло засмеялся.

— Вы сегодня газеты читали, господин полковник? — Новосельцев кивнул на лежащий перед ним номер.

— Не успел, — пробормотал Циклоп, — а при чем здесь газеты? О наших делах они, слава богу, еще не пишут.

— Очень даже при чем. Вот, — он протянул газету, ткнув пальцем в заметку, которую только что прочитал.

Циклоп, далеко отставив от себя газету, на удивление скоро пробежал единственным глазом заметку.

— Нашли чем удивить. Ну и что такого случилось особенного? Обычное дело. Подрались холопы, пся крев. Марчела, конечно, жаль, способный был агент, однако ничего не поделаешь. Неизбежные издержки. Нам нужны люди и свежая информация, Александр Васильевич, — в голосе Циклопа зазвучали требовательные нотки, — вы давненько ничего нам не подбрасывали стоящего.

С Циклопом Новосельцева познакомил Тарлев вскоре после того, как помог открыть лавочку. Циклоп занимал какую-то незначительную должность в кишиневском трамвайном депо, где работало много русских эмигрантов. Однако служба в депо была отнюдь не основным его занятием. Одноглазый был резидентом «Интеллидженс сервис» в Кишиневе, о чем он сам сказал Новосельцеву, предложив сотрудничать. Удивленный, даже шокированный этим необычайным предложением, Новосельцев не дал определенного ответа и сразу сообщил обо всем Тарлеву. Пока Новосельцев говорил, снисходительная усмешка не сходила с полного лица майора.

— Вы должны пойти на сотрудничество с Циклопом. Это вполне достойный человек, которому мы доверяем. Советы, господин Новосельцев, наш общий враг, и мы обязаны работать сообща. Не понимаю, почему вас так удивляет его предложение? Вы поддерживаете точно такое же сотрудничество с господином Федоровским.

— Я действительно передаю господину Федоровскому кое-какие сведения, полученные из беженских источников, но исключительно для использования в газете, — горячо ответил Новосельцев.

— Неужели вы так действительно считаете? — удивился Тарлев. — Разве вам не известно, что Федоровский тесно сотрудничает с «Сюртэ женераль», особенно с ее «Сервис д'Ориан»? Службой Востока, — пояснил он по-русски.

— Я достаточно знаю французский, господин майор, чтобы понять, что это означает. — Новосельцев обиженно замолчал. — Однако…

— Однако, господин Новосельцев, — бесцеремонно перебил Тарлев, предоставьте нам самим решать, что к чему. Советы — наш общий враг, господин полковник, — уже мягче, как бы вразумляя Новосельцева, продолжал майор, — и мы должны выступать против них единым фронтом, не исключая, разумеется, и разведывательных служб. И потом, — Тарлев понизил голос, правительство недооценивает всю важность и значение нашей деятельности. Я говорю об этом с величайшим сожалением. Поэтому мы вынуждены оказывать кое-какие услуги нашим друзьям во Франции и Англии. Они на разведку денег не жалеют.

В тот раз Новосельцев поверил Тарлеву не до конца. Но однажды в лавку пришел молодой русский, судя по выправке, из бывших офицеров. Он передал Новосельцеву письмо Федоровского, в котором тот просил помочь подателю письма в переходе через Днестр, для чего ему, Новосельцеву, надлежало обратиться именно к Тарлеву. И тогда он окончательно убедился, что майор говорил правду. Свидание молодого офицера и Тарлева состоялось в лавке. Они долго беседовали, не стесняясь присутствия Новосельцева. Тарлев заверил, что румынские пограничники не будут чинить ему никаких препятствий, и обещал свести с лодочником-переправщиком Гицей, который перевезет его на тот берег. Удалось ли ему перейти границу, Новосельцев так и не узнал. Он видел, как русский под конец разговора вытащил из кармана толстую пачку денег — Новосельцев сразу узнал франки — и передал Тарлеву. Тот подержал пачку на ладони, подумал, отсчитал несколько купюр и протянул Новосельцеву. Избегая взгляда майора, Новосельцев деньги взял.

Эти сто франков обошлись ему дорого. Тарлев действовал уже открыто, не таясь. Регулярно встречался в лавке с Жолондовским и еще какими-то людьми, передавая им, а точнее, продавая сведения, стекающиеся по различным разведывательным каналам, в том числе и те, которые добывал Новосельцев. Эту же информацию Тарлев через Новосельцева пересылал Федоровскому в Париж, а тот, в свою очередь, — дальше, своим хозяевам. Информация, как не раз убеждался Новосельцев, носила случайный характер, не перепроверялась и часто была откровенной липой. Однажды поделился своими сомнениями по этому поводу с Тарлевым, однако тот цинично ухмыльнулся и махнул рукой.

Новосельцев окончательно понял: громкие слова Тарлева, Федоровского и прочих «идейных» борцов против большевиков — не более чем ширма. Главное, что их действительно интересовало, — это собственный карман. Постепенно он стал свыкаться со своей двойной, даже тройной жизнью лавочника, вербовщика и агента-связника, содержателя явочной квартиры, тем более, что эта жизнь имела и свои преимущества: ему тоже кое-что перепадало.

Лишь когда Тарлев завел разговор о жене и сыне, оставшихся в Петрограде, он взглянул на себя как бы со стороны и ужаснулся, как низко пал.

— Помните, Александр Васильевич, — мягко начал Тарлев, — мы говорили о вашей семье, оставшейся в Петрограде. Я сказал тогда, что мы вернемся к этому разговору.

При первых же словах Тарлева Новосельцев внутренне насторожился. Он уже достаточно узнал своего собеседника, чтобы понять: Тарлев завел об этом речь неспроста, он что-то задумал.

— Так вот, — продолжал Тарлев, — пришло время вернуться к этому разговору. По нашим данным, супруга ваша Мария Григорьевна пребывает в добром здравии и проживает с сыном по адресу: Литейный проспект, 129, квартира 15. Вы ведь там и до октябрьского переворота жили, не так ли? Тарлев взглянул на Новосельцева, желая убедиться, какой эффект произвели его слова.

Новосельцеву показалось, что сердце проваливается куда-то вниз, а ноги стали ватными, он никому, даже Федоровскому, не говоря уже о Тарлеве, не называл адреса жены. Стало быть, майор не лгал.

— Помнится, — сказал Тарлев, делая вид, что не заметил реакции своего собеседника, — я обещал вам помочь передать жене весточку. Однако мы не альтруисты, как вы имели возможность убедиться, — деловым тоном добавил майор, — и потому, в свою очередь, ожидаем от вас кое-каких услуг.

— Каких именно? — глухо пробормотал Новосельцев, догадываясь, к чему тот клонит.

— Самых обычных, — господин полковник, — Тарлев даже улыбнулся. Видите ли, руководство, — он простер руки к потолку, — требует активизации разведработы. Пока, к сожалению, нам похвастаться нечем, выжимаем информацию у беженцев, перебежчиков и прочей мелочи. Они же не располагают ничем существенным. Подбираем крохи. Готовится солидная акция, переброска опытных сотрудников на ту сторону для оседания. Вот мы и вспомнили о… вашей супруге. Им нужна будет надежная крыша, пока прочно не осядут. И братец ваш нас тоже весьма интересует, но об этом потом. Я, конечно, понимаю ваше беспокойство за судьбу близких, — в голосе Тарлева послышались вкрадчивые нотки, — но поверьте старому разведчику: ничего страшного. Поживут у них недельку-другую, и все.

— Я подумаю над вашим предложением, — нерешительно пробормотал Новосельцев.

— Некогда думать, господин полковник, — жестко сказал Тарлев. — Надо действовать, и немедленно.

— А что будет, если я откажусь?

— Дело ваше, Александр Васильевич, однако могу сказать, что будет очень плохо. — Новосельцев уловил скрытую угрозу и согласился.

Тарлев продиктовал ему письмо к жене и, внимательно прочитав, спрятал в карман. С тех пор прошло уже немало времени, однако ответной весточки не приходило. Тарлев уходил от прямого ответа на его вопросы, отделываясь ничего не значащими заверениями, и Новосельцев решил: случилось самое худшее — агента при переходе границы схватили и нашли при нем письмо. Правда, оно носило невинный частный характер, не имело адреса и не давало повода для подозрений, однако лишь при одном условии: если агент будет молчать. Новосельцев же слишком хорошо знал людей Тарлева, которых он сам же ему и вербовал. Провалившийся агент, спасая свою шкуру, на первом же допросе выложит все, до последней ниточки. Вообще в этой истории, пришел к выводу Новосельцев, было много неясного. С человеком, ушедшим на ту сторону, Новосельцев не встречался и не знал его в лицо. Сопоставив некоторые факты, он пришел к выводу, что Тарлев использует его в собственных интересах, и человек, ушедший с его письмом, не имеет отношения ко второму отделу румынского генштаба и работает на другую разведку, скорее всего на «Интеллидженс сервис». Там щедро оплачивают подобные услуги. Впрочем, в этом мог убедиться и сам Новосельцев, когда завербовал и передал Циклопу двух перебежчиков с той стороны. Циклоп не поскупился, причем заплатил не какими-то леями, а английскими фунтами. После подготовки с помощью Тарлева их переправили через Днестр, и они словно в воду канули. Циклоп несколько раз с упреком говорил Новосельцеву, что тот подсунул ему людей, у которых не было за кордоном надежной крыши. Именно это и стало, по его мнению, причиной провала. Новосельцев думал по-другому, однако держал свое мнение при себе: он лучше Циклопа изучил завербованных. Это были жалкие, опустившиеся, без всяких моральных устоев, людишки. Один — мелкий растратчик, бежавший из ссылки, другой — тупой деревенский парень, дезертировавший из армии. Новосельцев почти не сомневался, что они, перейдя границу, просто-напросто струсили, понимая, что в случае разоблачения вышки не миновать, и сами сдались пограничникам в надежде облегчить свою участь.

После провала этих агентов Циклоп все настойчивее и чаще заводил с Новосельцевым разговор о брате, живущем в Севастополе, и тот горько пожалел, что проговорился Жолондовскому в минуту откровенности. Циклопа весьма интересовала «крыша» на квартире солидного, занимающегося частной практикой врача, да еще в таком городе, как Севастополь. Однако Новосельцеву вовсе не хотелось ставить под угрозу свободу, а может быть, даже жизнь близкого человека. Ему и без того не давало покоя отсутствие вестей от жены, к которой ушел человек Тарлева, и он под всяческими предлогами отклонял домогательства Циклопа. Тот же становился все назойливее, сулил большие деньги.

Вот и теперь Циклоп завел разговор о крыше для агента, которого его начальство готовит для глубокой, как он выразился, разведки в Советском Союзе. Новосельцев не выдержал и в сердцах сказал:

— Господин полковник, я родственниками не торгую.

Циклоп растерянно заморгал своим единственным глазом, потом деланно рассмеялся.

— Зато торгуете родиной, господин Новосельцев.

Новосельцев весь вспыхнул.

— Как и вы, господин Жолондовский.

— Ошибаетесь, коллега. Я поляк, и моя родная Польша, слава Иисусу Христу, наконец-то освободилась от москалей.

Это было уже явным оскорблением. Самолюбию Новосельцева был нанесен чувствительный удар. Однако он молчал, затрудняясь в ответе.

— Господин полковник, — глухо выдавил он, — я не отвечаю оскорблением на оскорбление, да вас и нельзя оскорбить, и потому не желаю продолжать этот разговор. Прошу вас оставить меня одного.

Жолондовский удивленно уставился на него, потом неторопливо шагнул к двери и уже в дверях угрожающе бросил:

— Вы еще пожалеете об этом разговоре, полковник.

Он хлопнул дверью с такой силой, что колокольчик, жалобно зазвенев, чудом не оторвался.

Весь день Новосельцев ходил сам не свой. Циклоп даже не подозревал, какой болезненный удар нанес он ущербному самолюбию своего коллеги. Скова и снова возвращаясь к этому разговору, Новосельцев со всей ясностью представил себе всю унизительность своего положения и с беспощадной откровенностью признавал, что Циклоп прав. С нетерпением дождавшись вечера, он закрыл вдруг опостылевшую лавку и поплелся домой, если можно было считать домом комнату, во всем хранящую отпечаток убогого пансионного уюта, отчего она выглядела еще непригляднее.

В таком состоянии и застал его Фаркаши. Новосельцев не ожидал этого визита, однако встретил любезно, раскупорил бутылку вина, подвинул полный бокал гостю. Фаркаши кивком поблагодарил и, не прикасаясь к бокалу, осведомился:

— Что это с вами сегодня, Александр Васильевич? На вас лица нет. Неужели смерть Марчела так подействовала?

— А вы откуда знаете, что он умер… вернее — погиб? Хотя, что это я спрашиваю, в газетах ведь написано.

— Вот именно, — Фаркаши отхлебнул из бокала. — Знаете, Александр Васильевич, я давно хотел вас спросить: что связывало вас, интеллигентного, образованного человека с этим Марчелом?

— А вас, господин Мачек? — вопросом на вопрос ответил Новосельцев.

— Меня? — удивленно переспросил Фаркаши. — Абсолютно ничего. Мы встретились случайно. Я уже рассказывал.

Новосельцев, припадая на правую ногу, прошелся по комнате, постоял возле двери.

— Извините, господин Мачек, я вам не верю. Кто вы?

В жизни разведчика бывает свои звездный час, когда на карту поставлено все, и решение надо принимать сразу, немедленно. Он машинально взглянул на черный кожаный портфель, который принес с собой и поставил в углу. Новосельцев поймал этот взгляд и по выражению лица гостя догадался, что с портфелем связано нечто важное. Внутренний голос подсказал Фаркаши: «Сейчас ты должен это сделать». В портфеле лежали письмо жены Новосельцева и ее снимок вместе с сыном, доставленные вчера курьером с той стороны. Он открыл портфель и достал пакет.

— У меня есть кое-что для вас, Александр Васильевич, — он передал пакет.

Новосельцев обеспокоенно повертел пакет в руках, надорвал бумагу. В нем оказался конверт без надписи. Он быстро вскрыл его, достал исписанный листок бумаги, узнал почерк жены и изменился в лице. Фаркаши, чтобы не мешать, отошел в сторону, издали наблюдая, как на лице Новосельцева сменялась целая гамма чувств: удивление, радость, недоверие, надежда…

— Откуда это у вас, господин Мачек? — наконец пробормотал он, не выпуская из рук листок.

— С той стороны, разумеется, откуда же еще. Что пишет супруга? — он мог бы и не задавать этого вопроса, потому что знал содержание письма.

Разыскать Марию Григорьевну Новосельцеву в Ленинграде его коллегам из Центра не составило труда, и они сумели убедить ее передать письмо и фотографию.

— Маша пишет, что у них все в порядке, — он положил письмо на стол и стал рассматривать фотографию. — Почти не изменилась, а ведь сколько лет прошло. Зато сына не узнать. Совсем взрослый. Она пишет: учится в политехническом институте. Нет, этого не может быть. Мистика какая-то. Не поверю, пока не увижу своими глазами.

— Так в чем же дело, Александр Васильевич? Что вам мешает, что вас удерживает здесь?

— Ничего. — Он сказал это, не раздумывая, как о давно решенном. — Но куда мне деваться, кому я нужен?

— Знаете, что я вам скажу? Возвращайтесь-ка на родину. Там вас ждут.

— Чтобы поставить к стенке, — он невесело усмехнулся.

— Вы уже наделали в своей жизни немало ошибок. Не делайте еще одну, самую, может быть, непоправимую. Никто вас к стенке не поставит… Никогда не поздно искупить вину перед родиной.

— А кто вы, собственно такой, чтобы говорить от имени родины? — в голосе Новосельцева проскользнули нотки недоверия и злости. — Я на своем веку достаточно повидал патриотов, все говорят от имени России, а на деле… — он не договорил и махнул рукой.

— Кто я такой, не так уж важно. Главное уже сказал: я с той стороны. И представил веские доказательства, — Фаркаши показал на письмо и фотографию. — Теперь все зависит от вас. Решайте, Александр Васильевич.

Они проговорили до рассвета. Вернее, говорил один Новосельцев, Фаркаши слушал, изредка прерывая уточняющими вопросами. Его собеседник вел рассказ сбивчиво, перескакивая с одного на другое. Фаркаши чувствовал, что Новосельцев ничего не утаивает и хочет выговориться до конца. У него оказалась хорошая память, но у слушателя еще лучше. Фаркаши многое узнал о Федоровском, Тарлеве, Марчеле, Жолондовском и всей подоплеке операции «Днестр», фамилии и приметы агентов, завербованных Новосельцевым и засланных на советскую сторону.

За окном забрезжил рассвет, когда Новосельцев передал свой разговор с Циклопом, и, устало откинувшись на спинку стула, сказал:

— Ну вот и все, господин Мачек. Я буду вас так называть, мне нравится это имя, хотя оно и не ваше. Теперь все.

— Нет, не все, Александр Васильевич. Постарайтесь помириться с Циклопом и примите его предложение.

Новосельцев некоторое время размышлял, потом улыбнулся и тихо произнес:

— Хорошо… Теперь я окончательно понял, кто вы, господин Мачек.

Фаркаши пришел в гостиницу ранним утром, а после обеда, в назначенный по телефону час, уже входил в особняк профессиональной гадалки мадемуазель Раи. Гадание затянулось, и клиенты мадемуазель Раи терпеливо дожидались в приемной, пока она не освободилась и не пригласила пышную молодящуюся брюнетку, чья очередь была первой.

Старик закрыл серенькую, канцелярского вида папку, оценивающе подержал в руке, как бы взвешивая.

Анатолий Сергеевич Соколовский молча наблюдал за его движениями, ожидая, когда Старик заговорит.

— Теперь мы, наконец, располагаем конкретными и убедительными фактами о подоплеке этой грязной провокации и шумихи вокруг этих так называемых беженцев. Я уже доложил наверх. Эти факты должны как можно скорее стать достоянием советской и европейской прессы. Подумайте, Анатолий Сергеевич, как это лучше сделать, и не откладывайте. Дело срочное. Пусть все знают, куда ведут следы и кому выгодна вся эта грязная возня.

— Будет сделано, товарищ комкор, немедленно свяжусь с кем следует по соответствующим каналам.

— Тарафу передайте — пусть продолжает успешно начатую работу. У него, судя по всему, появились новые возможности, и он должен их полностью использовать. Передайте также ему мою личную благодарность. — Старик помолчал, о чем-то раздумывая. — Новосельцева тоже поблагодарите. Он нам очень помог и еще поможет. Да, чуть не забыл! Этим ребятам тоже передайте мою благодарность.

— Каким ребятам? — удивленно переспросил Соколовский.

— Нехорошо, Анатолий Сергеевич, забывать своих помощников. — Старик укоризненно покачал своей седой головой. — Я ведь о Думитру Затыке и Николае Потынге говорю.

— Извините, товарищ комкор, не сразу сообразил, о ком речь, несколько обескураженно произнес Соколовский.

— Бывает, и не такое забываешь. — Старик бросил внимательный взгляд на своего собеседника, от чего тот смутился еще сильнее. — А как, кстати, они себя чувствуют, и вообще что о них слышно? Держались молодцами, ничего не скажешь, с заданием справились.

— С ними все в порядке. Сумели благополучно, как и остальные, перейти на нашу сторону. Работают в колхозе, часто рассказывают односельчанам о своих злоключениях на той стороне.

— Вот, вот, — оживился Старик, — это очень важно. Следует всемерно, так сказать, расширять аудиторию слушателей. Ведь свидетельства очевидцев особенно ценны. Хорошо бы, чтобы рассказы бывших беженцев услышали и представители прессы. И вообще, не упускайте этих ребят из своего поля зрения. Кто знает, они могут еще понадобиться, а то — подучим — и в кадры.

— Понятно товарищ комкор. — Соколовский поднялся. — Разрешите идти?

Старик кивнул, и Соколовский быстрыми шагами вышел из кабинета.

Встреча Федоровского и Клюзо, как всегда, состоялась в ресторане «Медведь». Вопреки обыкновению француз выглядел мрачным, даже подавленным, от его игривого тона не осталось и следа. Клюзо долго и пристально вглядывался в лицо Федоровского. Пауза грозила затянуться на неопределенное время, и Федоровский наконец нарушил ее вопросом:

— Я вас не узнаю, господин Клюзо, что случилось?

Этот вопрос, заданный вежливым, даже участливым тоном, окончательно вывел из себя француза.

— И он еще спрашивает, что случилось! — сквозь зубы процедил Клюзо. Можно подумать, что вы, уважаемый, кроме своего листка, других газет не читаете.

Федоровский еще не успел ответить, как Клюзо нервным движением вытащил из внутреннего кармана пиджака сложенную вчетверо газету, развернул ее и чуть ли не швырнул в лицо Федоровскому. — Случилось худшее, именно то, чего я так опасался. Этот коммунистический щелкопер Габриель Пери зашел слишком далеко в своих писаниях. Судя по всему, он имеет доступ к первоисточнику. Мы явно недооценили возможности русской разведки. Не сомневаюсь, что вслед за «Юманите» другие левые газеты поднимут большой шум вокруг этой операции «Днестр» или как там ее назвали ваши румынские друзья…

— Господин Клюзо, я, кажется, просил не называть этих людей моими румынскими друзьями.

Это замечание окончательно вывело из себя француза.

— Да бросьте вы, уважаемый… Именно ваши румынские друзья заварили, как говорят русские, всю эту кашу. Топорная, между нами говоря, работа. А мы позволили втянуть себя в эту историю. С вашей помощью, господин редактор.

— Но позвольте, господин Клюзо, — обиженно возразил Федоровский, наши интересы совпали, потому-то и ваше ведомство не осталось в стороне. Кто, к примеру, устроил поездку Джео Лондона в Бессарабию?

— Причем здесь этот жалкий репортеришка? — Клюзо недовольно поморщился. — Речь идет о вещах гораздо более серьезных, а точнее — о политическом проигрыше. Убежден, что одними газетными публикациями дело не ограничится. Красные постараются извлечь политический капитал из провала операции «Днестр». Да и наши гнилые либералы вроде Бриана, Эррио и им подобных тоже. Если события будут и дальше развиваться в таком направлении, я не удивлюсь, если в ближайшее время будет подписан пакт о ненападении между Францией и Советами, а там, глядишь, и Румыния нормализует отношения со своим восточным соседом[31]. — Он помедлил, искоса взглянул на Федоровского и тихо произнес: — Мне предложили подать в отставку.

В глазах Федоровского промелькнуло нечто вроде сочувствия или жалости, что не укрылось от внимательных глаз его собеседника.

— Пусть вас, господин Федоровский, не беспокоит моя судьба, у меня уже есть кое-какие интересные предложения, причем платить будут побольше, чем в «Сюртэ». А вот что будете делать вы, господин редактор?

— Как это — что? — с наигранным удивлением переспросил Федоровский. То же, что и раньше… Издавать газету, вносить свою лепту в дело борьбы с большевиками.

Выслушав эту тираду, Клюзо ухмыльнулся и жестко сказал:

— Боюсь, что ваша уважаемая газета с ее не менее уважаемым редактором скоро никому не понадобится, и в особенности вашим румынским друзьям.

Федоровский хотел было возразить, однако передумал. В глубине души он чувствовал, что его собеседник прав. За столом воцарилось тягостное молчание, каждый был погружен в мысли о собственной судьбе. Наконец они обменялись несколькими ничего не значащими фразами и холодно распрощались, чтобы больше никогда уже не встречаться.

По официальным данным, в 1931–1933 гг. на границе с Румынией было изъято контрабанды на 8 миллионов рублей.

Из источников, близких к контрабандистам: в ночь на 15 февраля через погранпункт «Спиру Харет» на совсторону перешел агент центра «Б» разведотдела III корпуса Марчел вместе с человеком, личность которого установить пока не удалось. Имеются данные о переходе агентами границы на пункте «Чаир». Цель пока установить не удалось, соответствующая работа ведется. Ионел.

Грэничэр — пограничник (рум.).

Касамаре — горница, парадная комната дома.

Пофтэ бунэ — приятного аппетита (молд.).

Бывший царский генерал А. П. Кутепов, председатель РОВС (Российский общевоинский союз), самой крупной контрреволюционной организации за рубежом, в январе 1930 г. неожиданно исчез. Буржуазные газеты выдвигали самые фантастические версии его исчезновения, среди которых основной было похищение генерала агентами ГПУ.

В ночь на 9 января 1932 г. в предместье Сорок Бужоровке были зверски убиты шесть молодых людей — безработных. Согласно официальным данным властей, молодые люди были советскими шпионами и пытались перейти Днестр; несмотря на трехкратное предупреждение пограничников, они не остановились. Тогда пограничники были вынуждены применить оружие. В действительности же они были с помощью контрабандиста заманены в ловушку и расстреляны далеко от границы выстрелами в живот и грудь, т. е. в них стреляли спереди. Преступление оккупантов вызвало широкий протест среди трудящихся Бессарабии, а также за рубежом. 22 января в Париже состоялся митинг рабочих, заклеймивший в принятой резолюции это преступление.

Власти воспользовались событиями в Сороках для расширения зоны осадного положения вдоль Днестра до 50 км.

На совсторону переброшено несколько опытных агентов с заданием подготовить крупномасштабную политическую акцию, связанную с советско-румынскими переговорами в Риге. Предполагается широкое освещение этой акции в печати. Срочно присылайте в Кишинев своего сотрудника.

М. Стурдза — поверенный в делах румынского посольства в Латвии, глава румынской делегации на советско-румьгнских переговорах в Риге в январе 1932 г.

Французский министр иностранных дел Аристид Бриан был известен как искусный оратор. В конце 1931 г., обеспокоенный усилением военной мощи Германии, он предложил СССР начать переговоры о заключении пакта о ненападении. Правые, реакционные силы во Франции и Румынии, интересы которых выражает Клюзо, всячески пытались сорвать перспективу заключения пакта о ненападении между СССР и Францией.

Клюзо обыгрывает ораторские способности Бриана и его якобы симпатии к красным.

Кэ д'Орсэ — набережная, где находится французское министерство иностранных дел. Так часто называют французское МИД.

«Сервис д'Ориан» — служба Востока.

Здесь необходимо следующее уточнение. Михаил Агабеков (он же Григорий Арутюнов) действительно не служил в советском полпредстве в Париже. Он был резидентом советской разведки на Ближнем Востоке и принял решение не возвращаться в Советский Союз. Личность Агабекова неоднозначна и противоречива, о чем свидетельствует его поведение за границей. Он оказался замешанным в ограблении ювелирного магазина в Брюсселе. В 1937 г. его труп был обнаружен на франко-испанской границе. Считается, что невозвращенец Агабеков был ликвидирован органами НКВД по личному указанию Ежова.

Вперед, братья! Не бойтесь. Видите, они не стреляют. Вперед, быстро, быстро! (молд.).

Шперц — взятки, комиссионные (рум.).

Пост рестант — до востребования.

Мандат де адучере — разрешение на привод в полицию.

Квестор — начальник полиции.

Тигина — так в то время назывался г. Бендеры.

Николае Титулеску — известный политический деятель Румынии либерального толка.

Карнет — специальное удостоверение на жительство.

КРО — контрразведывательный отдел.

Кассандра — так называли знаменитую французскую журналистку Женевьеву Табуи.

«Галери Лафайет» — один из самых фешенебельных магазинов в Париже.

Плутоньер — унтер-офицерский чин в румынской королевской армии.

Великая Румыния — у тебя мамалыги нет.

7 февраля 1918 г. боярские оккупанты расстреляли более 150 бендерских рабочих-железнодорожников, выступивших против оккупации Бессарабии королевской Румынией.

Локал — распивочная, ресторан (рум.).

Халупниками презрительно называли тех, кто в бою прятался в халупе, т. е. в укрытии.

Домнул колонел — господин полковник (рум.).

Советско-французский договор о ненападении был подписан 29 ноября 1932 г. 9 июня 1934 г. были установлены дипломатические отношения между СССР и Румынией.