Идет дождь. Мерно движущиеся по стеклу «дворники» с трудом успевают создавать мелькающие просветы. Но ехать все-таки неплохо, только нужна осторожность. Хорошо, что у меня поставлена новая резина и я не боюсь резко тормозить.

За редкими пешеходами и встречными автомобилями следит один центр мозга, а другой пытается разобраться в причинах какого-то смутного чувства — то ли досады, то ли раздражения или недовольства собой. В чем дело? Лекцию я прочитал, без сомнения, хорошо, темпераментно. И построена она была, как мне по крайней мере кажется, на безупречном в смысле логики каркасе. И слушали внимательно. Где надо — смеялись, в иных местах с напряжением следили за моей «игрой в творчество» (лекторский прием: хотя и строишь логическое рассуждение, знакомое, как рисунок обоев в своей спальне, все равно надо делать вид, что неизбежный логический вывод из исходных посылок только сию минуту впервые предстал перед твоим сознанием). Аплодировали, пожалуй, не из приличия, а от души. Так в чем же дело?

Крошечная капля дегтя отравляет вкус бочки меда. Дело, конечно, в поведении этой тройки — мрачного мужчины с тяжелым взглядом исподлобья, вихрастого юнца в очках и чиновного вида дядьки, который не рискнул оставить свой портфель в гардеробе. Я не только не убедил их в своей правоте, но, напротив, привел в раздражение своим убежденно рациональным подходом, скептическим и насмешливым отношением ко всякому вздору. Вот в этом-то и причина моего недовольства собой. Те несколько сот человек, которые согласились со мной, не уравновешивают этой троицы.

Какое это замечательное и одновременно опасное свойство человеческой природы — стремление завербовать единомышленников, желание увеличить число людей, думающих, как ты, и — придется признаться — желание повергнуть противника в споре, когда он упрямо отвергает твою логику, которая безупречна, глух к приводимым тобой фактам, которые очевидны, отмахивается от твоих выводов, которые естественны и жизненны. Кажется, чего только не сделаешь, чтобы пробиться в отгородившуюся от тебя душу.

Но в конце концов эти трое не просто упрямы. Вероятно, они мыслящие люди. И их можно было бы убедить (во всяком случае юнца), если бы у меня было больше времени. Правда, со зрелыми людьми, мнения которых устоялись, трудно справиться. Они просто тебя не слушают. Им нравится слушать лекторов, которые говорят им то, что они уже знают, то, во что они верят, и лишь немного расширяют привычный круг фактов и идей.

А вот молодые люди — это другое дело. Они — моя аудитория, и по их реакции я должен судить об успехе или провале пропаганды своих идей, своей веры.

Во что же я верю?

…Пожалуй, лучше притормозить, переключить фары на подфарники и пристроиться за этим такси. Так оно поспокойнее, а то уж очень слепят встречные огни…

Да, так во что? Прежде всего в то, что весь мир един и подчиняется — живой он или не живой — одним и тем же законам природы — законам строгим и неумолимым. В то, что бога, бестелесного духа, жизнь там, наверху, судьбу, чудо выдумали люди, чтобы заполнить душевную пустоту свою и своих ближних. А пустота эта возникает у тех, кому чего-то не хватает в жизни. В то, что, не исповедуя этой веры, не понимая незыблемости законов природы, не чувствуя границы между вероятным и невозможным, не умея с придирчивостью естествоиспытателя «брать на зубок» каждый факт и каждую фразу — без всего этого человек становится слабым и беззащитным.

…Такси повернуло направо, включим дальний свет…

Ну хорошо, пусть легковерие. А кто сказал, что с этим не надо вести борьбу? Надо, определенно надо. Легковерие ведет к разочарованиям — самым горьким человеческим переживаниям. Вера в несуществующее мешает находить радости в простом земном бытии, приводит к тому, что человек не обращает внимания на счастье будней.

Сохранил ли я записки, которые прислали после лекции? Да, вот они, в левом кармане. Приеду домой — перечитаю. Что писал этот мрачный субъект? Жалко, что сейчас нельзя посмотреть. Он сам мне передал небрежно вырванный тетрадный листок. Ах да…

«Откуда у вас такая уверенность, что человек не может силой своей воли сдвинуть с места предмет? Что мы знаем о великих психических силах, свойственных некоторым людям?»

Значит, он пропустил мимо ушей все, что я говорил. Ему хочется верить в возможность чудесного, необычного. Его ни в малейшей степени не волнует, что возможность невероятного подкосила бы все естествознание, а значит — и весь фундамент, на котором строится жизнь.

А про вероятность, наверное, спрашивал этот юноша в очках. «Вы говорите, что вода не может испариться сквозь стенки плотно закупоренного сосуда. Но ведь существует же флуктуация молекул. Вероятность ее имеет конечную величину. Почему не предположить, что один раз такое просачивание произошло?»

Какой вздор! Но не страшный. Молодой человек просто не имеет представления о теории вероятностей.

А что спрашивал тот, с портфелем? Аккуратно сложенная записка, написанная витиеватым почерком, наверняка его.

«Возможности науки беспредельны, и если мы сегодня не понимаем, как может человек узнавать цвет бумаги, которая лежит в свинцовом ящике, то это не значит, что мы не будем знать этого завтра. В свое время близорукие люди отрицали теорию относительности, много лет не признавали гена и кибернетики. Вот на какой опасный путь вы становитесь».

Какой кавардак в голове! Поймет ли объяснение такой товарищ? Станет меня слушать или читать? Разговор должен быть неторопливым и обстоятельным. Надо втолковать, что беспредельность науки состоит не в том, что она способна переварить любую комбинацию событий.

Да, обо всем этом надо говорить и писать. Не знаю, удастся ли переубедить верующих. Но и для неверующих, и колеблющихся, и ищущих нужна духовная профилактика. Значит, надо писать книгу!

…Вот уже город. И дождь перестал. Как хорошо дышится после дождя…

Но намерение написать книгу, вооружающую читателя научным мышлением, книгу, воспитывающую в человеке надлежащий скепсис ко всякой чепухе и рассказам о чудесах, — это еще не все. Надо было прийти в такое состояние, чтобы ненаписание этой книги стало бы невозможным. И нужные для этого впечатления не заставили себя ждать.

…Некоторое время спустя я возвращался из города Фрунзе домой. До Москвы шесть часов лету. Без интересной книги скучно, и перед посадкой в самолет я направился к книжному киоску, где с удовольствием обнаружил второй выпуск альманаха научной фантастики, а в нем целых три вещи Станислава Лема. Какая удача!

Рассказы оказались великолепными. Неуемная фантазия и бесподобное чувство юмора Лема припасовались друг к другу как нельзя лучше. Прелесть прочитанных страниц — в сочетании у-ж-ж-асно научной терминологии и обстановки фантастического будущего с чепухой и вымыслом.

Несмываемая улыбка, сопровождающая чтение, лишний раз подтвердила один из законов смешного: объединять следует то, что обычно живет раздельно. Скажем, элегантный котелок — и стоптанные туфли Чаплина. Каменное лицо Бестера Китона — и разрушения, производимые им дубинкой. Все это, как говорится, из одной оперы.

Но приведем хотя бы по одному примеру из каждой новеллы Лема.

На Луне завелся дракон. Как его уничтожить, спрашивают у Машины. «Она загремела, забренчала, зашумела, наконец, откашлялась и сказала: «Надо изготовить антилуну с антидраконом, вывести на орбиту Луны, присесть и пропеть: «А я робот молодой, обливаюся водой, через воду прыг да прыг, не страшуся ни на миг, темной ночью день-деньской, погоди, дракоша, стой».

А вот абзац из другого рассказа:

«Представитель центрального управления кустарной и художественной промышленности заходит по пути на искусственный спутник на рюмочку радиоактивной и застает там собственную жену тет-а-тет с одним американским роботом…»

В третьем произведении — телевизионной пьесе — «машина времени» приносит из далекого будущего человека, в мозг которого введены две индивидуальности. Сверх того в нем в скрытом виде сидит нан. Выясняется, что наны бывали и раньше, то есть в наше время. Пришелец из будущего сообщает: «Когда они появлялись, люди говорили, что это одержимость или как там…» Так что старые наши знакомые — черти — переименовались в будущем в нанов.

Юмористическая ситуация пьесы заключается в ссоре двух личностей, помещенных в одну оболочку.

Смешно и занятно. Я прочитал последнюю строчку. Хорошо, но, к сожалению, мало.

Мне оставалось откинуть спинку кресла и предаться размышлениям. Мысли привлекло название на обложке. А в самом деле, зачем называют эти сочинения научной фантастикой? Куда лучше было бы назвать — юмористическая фантастика.

Да и в других случаях стоит ли злоупотреблять прилагательным «научная»? Фантастические ситуации иногда используются авторами для того, чтобы острее ставить философские и политические проблемы. Часто научно-фантастический роман — это просто современная сказка для больших детей. И совсем редко появляется книга, в которой автор, возводя в энную степень достижения науки, фантазирует о будущем мира. Пожалуй, только такие произведения и заслуживают названия научно-фантастических.

Для борьбы с легковерием было бы полезно провести линию (или, вернее, полосу), отделяющую научную фантазию от беспочвенной.

Спешу оговориться. Все стили хороши, кроме скучного. И я вовсе не собираюсь ратовать за ограничение жанра. Напротив, я полагаю, что помещение героя в какие-то фантастические условия, как это любят делать Лем и многие другие авторы, является интересным и часто увлекательным литературным приемом. Любая фантастика приемлема. Но не всякое сочинение этого рода дозволительно преподносить под лозунгом «А почему бы и нет?».

Убеждая читателя, что все на свете возможно, мы отучаем его сомневаться и критически мыслить. То есть помогаем распространять легковерие. Я не уверен, что это мнение не приведет в раздражение некоторых читателей, а главным образом отдельных писателей.

«Как?! В век немыслимых дерзаний, в то время, когда все сказки становятся былью, когда наука и техника доказали свои беспредельные возможности, появляемся сомнения в том, что нам откроют грядущие десятилетия? Это уж слишком!»

Этот голос явственно прозвучал в книге, которую я держал в руках, и я немедленно вспомнил своего недовольного слушателя с портфелем, не пожелавшего согласиться с тем, что видение в тех условиях, когда видеть невозможно, является чепухой.

Я и правда не возьму на себя смелость предсказывать открытия будущего. Но я рискну утверждать, что есть вещи, которые наука никогда не откроет. Я верю, что здание науки строится кирпич за кирпичом. Я знаю, что ее предыдущие завоевания не отменяются последующими. Я убежден, что все, что противоречит науке, несбыточно.

Эта простая мысль, казалось бы, тривиальна. Но оказывается, того, кто не сталкивается с естествознанием, кому не дороги его успехи, эта мысль может раздражать.

В том же сборнике научной фантастики в рассказе Лукодьяконова устами героя говорится:

«Но когда некоторые деятели с апломбом заявляют, что пришельцев (с других планет или звезд) не только не было, но и быть не может, я злюсь. Мне кажется, что такие деятели втайне придерживаются взглядов Птолемея на строение вселенной. Хотя вслух хвалят Коперника».

Очень характерная фраза! Вот интересно, станет ли злиться такой герой, если «некоторые деятели» скажут, что никогда собака не рожала котенка, что никогда реки не текли в гору, что никогда человек не передвигал предметы силой своей воли и что так действительно никогда не было и не будет?

Скорее всего станет. Поскольку еще встречаются люди, исповедующие принцип, что легче верить сказкам, чем учиться научному мышлению. А скептика обругают, заявив, что он руководствуется здравым смыслом. А наука-де неоднократно доказывала, что здравый смысл приводит к заблуждениям, неприятию нового и прочим грехам.

Досадным является то, что, ругая здравый смысл (а этим действительно занимались многие естествоиспытатели и я в том числе), люди, причастные к науке, и герой Лукодьяконова иже с ними, понимают под здравым смыслом совсем иные вещи.

Когда физики срамили здравый смысл за то, что он не приемлет отсутствие траектории у электрона или относительность времени, мы имели в виду ограниченность мышления. А вот некоторые авторы научно-фантастических романов и множество их верных читателей и почитателей пригвоздили здравый смысл к столбу позора за то, что он-де доверяет слепо законам природы.

Придется изменить терминологию. Во всех последующих изданиях своих популярных и публицистических книг я внесу соответствующие изменения. Атаку на здравый смысл придется теперь называть атакой на ограниченность мышления. А за здравый смысл, который не допускает коварства со стороны законов природы, буду теперь вступаться. Пора!

В чем состоял характер заблуждений, заставлявших людей упорствовать в своем желании видеть в электроне горошинку и считать, что протяженность временного интервала имеет абсолютный характер, мы разберем детально попозже. Сейчас же достаточно сказать, что эти ошибки возникли из-за неспособности представить себе, что законы эти, справедливые в одних строго определенных условиях, перестают быть верными тогда, когда условия иные. Плохо было не то, что человек верил в законы природы. Плохо было то, что он забыл об их опытном происхождении и экстраполировал далеко за пределы условий, при которых они были установлены. Так в недрах физики возникли квантовая механика и теория относительности, а их развитие показало: нельзя переносить правила, найденные для мира больших тел, на мельчайшие частички вещества; нельзя думать, что тела, которые движутся с земными скоростями, подчиняются тем же законам, что и тела, которые перемещаются с немыслимыми для воображения скоростями, близкими к скорости света.

Вполне прав средневековый житель Сибири, ничего не знающий о далеких странах, когда говорит: зимой выпадает снег — это закон природы. И верно, для их определенных широт это незыблемый закон. Но тот же человек проявит ограниченность мышления (а вовсе не здравый смысл), если, перебив рассказчика о климате Южной Индии, будет говорить, что это сказки и такого не может быть.

Таким образом, здравый смысл, признаком которого является утверждение: этого никогда не может быть, потому что ни я, ни мои родственники, ни знакомые ничего подобного не видели, — не подлежит осмеянию. Заверениям здравого смысла надо придать жесткие рамки, после чего к ним надо относиться с превеликим уважением, поскольку они есть не что иное, как обобщения человеческого опыта.

Необходимость изменить терминологию и таким образом отмежеваться от нападок на здравый смысл стала для меня ясной после того, как я прочитал две странички комментариев к сочинениям Лема, помещенных в сборнике, который помог мне скоротать часы в самолете. Озаглавлены эти примечания вполне уместно: «Лем смеется». Однако оказывается, что Лем смеется в двух случаях из трех. Рассказ «Автоинтервью» назван ироническим; «Сказка о цифровой машине» — юмористической; а вот телевизионная пьеса заслужила другую оценку. Мы должны увидеть в ней, по словам комментатора, «сочетание смелой и удивительно щедрой фантазии с подлинно современным по типу научным мышлением, сверкающего, будто беззаботного юмора с глубокой философской мыслью».

Все верно. И относительно фантазии, и относительно юмора. Глубокой же философской мысли я, честно говоря, не разглядел. Однако не станем по этому вопросу спорить: десяток ассоциативных ступеней приводит, как известно, к глубоким филоз-з-зофическим заключениям даже из созерцания яичной скорлупы. А вот слова «современное по типу научное мышление» обязательно следовало бы заменить словами «современная научная терминология». И тогда все стало бы на свое место.

В пьесе Лема фигурирует здравомыслящий молодой магистр, который не желает принять на веру сдвоенного пришельца из будущего с застрявшим в нем дьяволом. По поводу мнений этого героя комментатор говорит:

«Но поверхностный, обывательский здравый смысл никогда не помогал постичь истинную сущность явлений. В конце концов, если верить этому самому «здравому смыслу», то ясно будет, что Солнце вращается вокруг Земли, а не наоборот: ведь люди твердо стоят на Земле и никакого вращения не чувствуют, а Солнце на наших глазах каждый день всходит и заходит. Вот и верь после этого астрономам».

Да, так что осторожнее, читатель! Опять вас грозят зачислить в сторонники Птолемея, если вы безоговорочно назовете сказкой (какой бы вы эпитет ни прибавили — вздорной, забавной, философской) машину времени. Или подумаете, что Лем хотел вас лишь насмешить, а не научить широко и смело мыслить (как полагает комментатор), прочитав следующее объяснение, которым гость из будущего поясняет темному человеку XX века, каким образом в нем застрял нан.

«Наны миллионы лет передают друг другу формулы своих индивидуальностей. Им удобно применять в качестве проводника, в качестве медиума — посредника, человеческий мозг в связи с биопазитовым полем, которое создается вокруг корпус каллосум. Я не могу вдаваться в подробности. Этот Грапсадор (так зовут дьявола) сидит во мне в скрытом виде, как — ну, не знаю — какие-нибудь ужасные бациллы находятся в скрытом виде в теле человека…»

Слов нет, милая, забавная чепуха (юмор которой, кстати говоря, много лучше ощутит человек науки, а не далекий от нее читатель), но по поводу этого набора слов взывать к пренебрежению здравым смыслом?! Это уж слишком!

Меня совершенно не беспокоит попрание здравого смысла авторами фантастики. Ради бога! А вот комментаторам и авторам предисловий следовало бы воздержаться от ссылок на предвидения Жюля Верна и ограничиться критикой и рекомендацией литературных достоинств этих нужных и занятных произведений. И еще раз повторю свое предложение — давайте переименуем подобного рода научно-фантастические романы в просто фантастические; тогда все будет стоять на своих местах.

Разумеется, сам по себе фантастический роман не является учебником легковерия. В конце концов, разве только самые наивные читатели, те, что запрашивают издательства о судьбе литературных героев, думают, что все было (или могло быть) на самом деле.

О гораздо худшем источнике легковерия я вспомнил некоторое время спустя, когда мне на глаза попал журнал «Смена» (июнь 1965 г.), из которого я вычитал следующие бесподобные вещи.

«В 1953 году английские путешественники Алан Эллис и Билл Клейтон отправились к озеру: не без труда разыскав его и не решившись искупаться, они наполнили озерной водой две вместительные бутылки и крепко завернули пробки. Что было дальше? Предоставим слово Алану Эллису, автору статьи в журнале «Уайд уорлд».

«Когда на следующее утро мы отправились в обратный путь, Билл вдруг остановился и сказал: «Мне все-таки интересно, что стало с этой водой?» Мы развязали рюкзак и достали бутылки. Они были пусты. Пробки, по-прежнему крепко привинчены. Я хотел вернуться и снова наполнить бутылку, но Билл и слышать не хотел о возвращении».

Вода, улетучившаяся из закрытых бутылок? Невероятно, и при желании можно не верить рассказчику. Но в том же 1953 году и с той же целью к озеру отправился профессор Бернсайд из Наталя со своим ассистентом Таккером. Они захватили с собой сосуды из стекла, фарфора, бакелита, пластмассы и набор разнообразных пробок. Они не только взяли пробы воды. Профессор обмакнул в озеро палец и попробовал воду на вкус. Она оказалась едкой. Таккер собрал гербарий растений озера. Они заночевали на полпути между озером и местом, где оставили машину. Дежуривший Таккер услышал вдруг какой-то странный звук наподобие улопка. Он разбудил профессора, и они с фонарями обошли окрестность, но ничего не нашли, что бы могло послужить источником звука. Утром они достали сосуды. Все они были пусты. Пробки крепко привинчены. Они вернулись к озеру и вновь наполнили сосуды…»

И так далее в таком же роде. Заметка заканчивается следующими словами:

«Единственное можно сказать наверняка: невероятное озеро Фундудзи ждет серьезной, хорошо оснащенной научной экспедиции. Разгаданная тайна может стать немаловажным научным открытием».

Глядишь, и правда снарядят. И пошлют. В печати появятся отчеты, что, мол, ничего не нашли. Ну, что же, пошлем еще одну экспедицию.

А может быть, не стоит? А может быть, наверняка можно сказать: написанное есть то, что в народе называют бредом сивой кобылы? И если посылать комиссии и экспедиции для проверки такого рода «уток» и прочего беззастенчивого вранья, то и делом некогда будет заниматься.

Но разве так уж видно, что это вздор? Мне казалось, что это яснее ясного. Но оказывается, читатели верят. А то, что это противоречит законам природы, то есть здравому смыслу, никого не волнует. Значит, придется объяснять, почему эта стряпня заслуживает только одного названия — чепуха.

Увы, сообщения такого типа не редкость. В газете «Московская правда» не так давно был отчет о командировке корреспондента, посетившего где-то на Урале исследователя, изучающего кожное зрение. Скорее всего, что никакого кожного зрения нет, но если бы обнаружился скромный факт узнавания цветов ярко освещенной бумаги по теплоотдаче, то крушение естествознания не произошло бы. Не противоречит законам природы узнавание цвета рукой в тех условиях, когда возможно видение глазом. Оставим это в стороне. Но корреспонденту был продемонстрирован другой опыт — угадывание цвета листа бумаги, заключенного в непрозрачный конверт. Волнуясь и восторгаясь, корреспондент описывает опыт, в котором он сам являлся отгадчиком.

Корреспонденту пояснили, что если над цветной поверхностью плавно опускать руку, то на какой-то высоте от поверхности ладонь почувствует, что воздух словно стал плотнее. Слабая воздушная подушка. Барьер, который над разными цветами находится на разных высотах. «Над красным примерно здесь», — ладонь психолога повисла примерно в пятнадцати сантиметрах от стола. «Над синим — здесь, — ладонь взмыла вверх. — Вы попробуйте сами».

И корреспондент начинает пробовать. Опыт производится в полной темноте. Цветная бумага прячется в кассеты со стальными — уж потрясать науку, так до основания — крышками толщиной пять миллиметров. Предоставляется слово корреспонденту.

«Готовлюсь, как Брумель перед мировым рекордом. И так же волнуюсь. Очень хочется «увидеть» правильно. «Под левой — синяя, под правой — красная». Через пять минут экспериментатор включает свет. Восемь из десяти. Мы ошалело смотрим друг на друга…»

Я думаю, что ошалело смотрел лишь корреспондент. Что касается постановщика-экспериментатора, то вряд ли он удивлялся.

Вот так все и написано. И опять ни малейшего беспокойства о том, что рассказанное есть чудо. А раз печатают, читают, верят, значит придется объяснить все это в деталях и втолковать — почему такого нет и быть не может, и никакая беспредельность науки здесь ни при чем.

Несомненно, что такого рода сообщения (а это далеко не единственные) в максимальной степени способствуют распространению легковерия. То, что на свете существует множество вр… простите, выдумщиков, обожающих поражать общественное мнение и таким образом становиться в центр внимания, а иногда и заработать на этом, не удивительно. А вот то, что газеты и журналы предоставляют свои страницы подобным «сенсационным открытиям», стремясь сделать свое издание наиболее занимательным, вот это уже непозволительно.

Право же, не стоит заниматься попранием здравого смысла с серьезной миной.

Борьба против легковерия оказывается нелегким делом. В этом я убедился после того, как выступил со статьей, отрицающей телепатические явления. Доводы, которые говорят против существования этих явлений, будут приведены мною в своем месте книги. Сейчас же я хочу рассказать о встречах со сторонниками телепатии лишь для того, чтобы осветить психологический аспект легковерия.

Оказывается, много людей любят верить в чудеса, верить в чепуху и с досадой встречают скепсис и недоверие к «фактам», понимая под фактами газетное сообщение, рассказ знакомого или опыт фокусника.

Так вот, после опубликования этой статьи редакция одного из наших научно-популярных журналов дважды приглашала меня на телепатические сеансы. Интересны не сами опыты, с которыми меня познакомили, а та обстановка нетерпеливого ожидания чуда, свидетелем которой я оказался.

Первый сеанс был дан товарищем В. Он выполнял опыты такого же типа, какие неоднократно публично проводил хорошо известный в нашей стране Вольф Мессинг. Сущность этих опытов сводится к следующему. Загадывается какое-то действие, которое должен совершить В. Например, подойти к одному из присутствующих в зале, снять с него очки и положить их в сумочку дамы, сидящей напротив. Кто-либо «внушает» действие. Индуктор — так называют внушающего — должен настойчиво думать о той серии операций, которую заказано выполнить В. Думать индуктору надо последовательно, предписывая В. каждый шаг. В. держит индуктора за руку или движется с ним рядом. Сделав один шаг, В. спрашивает: «А теперь куда… очки?.. Что с ними делать?.. Сюда… Нет, сюда… Думайте, думайте».

Как правило, эти опыты получаются. Я был сам индуктором и наблюдал за другим. Разгадка удачи крайне проста и вполне рациональна.

Думает или нет индуктор, прямого значения это не имеет, но, думая, он своим дыханием, непроизвольными движениями подсказывает В., в какую сторону ему надо идти и что надо делать. Будучи заранее уверенным, что именно в этом дело, я, выполняя роль индуктора, внимательно следил за своим поведением. Я по-честному напряженно думал, но не сделал ни одного движения, которое вело бы В. к нужной цели. Поэтому со мной у него не удался ни один опыт. Так же не выходили опыты и с другими людьми, которых я инструктировал, как себя держать.

Пожалуй, самое интересное для меня было следить за частью присутствующих. На их лицах я видел страстное желание удачи. Этим товарищам очень хотелось, чтобы все получилось. Они же были крайне разочарованы рациональным объяснением опытов, которое мне представлялось очевидным. Они потребовали постановки таких опытов, которые можно было трактовать только как передачу внушения на расстоянии. Опыты не удались, и эта часть присутствующих искренне огорчилась.

Впрочем, на сеансе присутствовали и скептики вроде меня. Но они были в меньшинстве.

Еще ярче желание узреть чудо проявилось несколько месяцев спустя, когда редакция того же журнала привезла из Харькова некоего Р., обладавшего, по слухам, потрясающими способностями воспринимать мысли через стены.

Первый сеанс окончился неудачей. Присутствующие потеряли несколько часов. Это были занятые люди, которые не позволили бы себе постоять в очереди за билетом в кино или подождать час-другой начало доклада на научной конференции.

Все приглашенные прибыли в полном составе и на второй сеанс. Три часа шли неудачные опыты. Затем стемнело, и Р. «выдал» поразительный результат. Вот как ставился опыт.

В одной из комнат в одиночестве разместился Р., в соседней комнате, отделенной от первой легкой дощатой перегородкой (можно было переговариваться, не повышая голоса), находились я и индуктор. Р. выбрал пять больших предметов, таких, как портфель, ваза и др., и попросил индуктора ходить по комнате, держа предмет в руках, и то отдалять его, то приближать к своему лицу.

Две-три минуты продолжалось это хождение, потом Р. говорил из своей комнаты: «Можно следующий», Я указывал индуктору, какой предмет взять, и отгадывание повторялось.

Р. записывал результаты своего «отгадывания». После, кажется, тридцати передач мы сверили результаты. Успех был практически стопроцентный.

Все это закончилось по истечении четырех часов. Никто из собравшихся не ушел. Когда я с некоторой растерянностью и досадой сообщил об удаче, то было, так сказать, всенародное ликование. Все эти люди, которым, вообще говоря, было ни жарко и ни холодно от успеха или провала Р., не скрывали своего восторга. Есть чудо! По-моему, только одного меня волновал вопрос: как же это понять?

Надо сказать, что возбужденная атмосфера подействовала и на меня. В продолжение получаса я не был в состоянии трезво оценивать факты. Это очень заразительная вещь — вера в чудо! Как хорошо это обстоятельство используется уже тысячелетия церковниками всех мастей!

Так вот, лишь оставшись один, приведя себя в состояние равновесия, я махнул рукой и рассмеялся. Рациональных объяснений было сколько угодно. Р. ждал сумерек, долго мучил всех ожиданием, приспосабливался к условиям. Р. настаивал, чтобы индуктор ходил по комнате. Достаточно малейшего отверстия в стене, чтобы можно было разглядеть предмет. Я позвонил по телефону нескольким участникам спектакля и сообщил свое мнение. И конечно, был ими обруган скептиком.

Прошло несколько недель, и устроители сеанса мне сообщили: Р. оказался мошенником, он просто просверливал в стене дырочки. Таким образом, я оказался провидцем и, не скрою от читателя, испытал чувство полного довольства.

Встречи и разговоры на этих сеансах, беседы со знакомыми, которые порицали меня за борьбу «против», и письма читателей, ознакомившихся с моими антителепатическими статьями, — все это убеждает меня в том, что существует такое интересное психологическое явление, как склонность верить в существование чудесного, таинственного, непонятного.

Плоды просвещения играют здесь, видимо, ведущую роль. У людей создалось (и вполне справедливо) представление о неограниченных возможностях науки и техники. То, что раньше казалось чудом, стало сегодня действительностью.

Лишь лица, хорошо знакомые с естествознанием, способны видеть, что нет чудес в прямом смысле слова в современной технике. Ни искусственный луч, посланный за миллионы километров, ни энергия водородной бомбы, ни полеты в космос не потребовали отказа от известных законов природы, а, напротив, были разработаны на их основе.

В конце концов, трудно требовать от стороннего человека, чтобы он не видел чуда в межпланетном путешествии, но считал бы чудом такое «мелкое событие», как испарение воды из закрытой бутылки. Трудно объяснить в двух словах, почему не являются чудом крохотные приемники и передатчики, позволяющие поддерживать связь на далеком расстоянии, и в то же время «не вписывается» в науку передающее информацию электромагнитное излучение мозга.

И еще одно. Наш век характерен обеспечением людей относительно богатой духовной пищей. Привычка слушать радио, смотреть телевизор, читать газеты вошла в плоть и кровь народа. А вот мало кто допускает, что через эти каналы просачивается иногда и ложная информация. По поводу какой-либо путаной статьи говоришь читателю: «Да ведь это выдумка!»

Отвечают: «Не станут же газеты выдумки печатать!»

А вдобавок к этому еще одно в общем-то хорошее человеческое свойство — вера в правдивость людей.

Говоришь: «Да ведь он все наврал!»

Отвечают: «Зачем ему понадобилось врать?»

Люди охотно верят своему ближнему. Это превосходное качество. Но не следует его доводить до абсурда. Вам кажется странным, с чего это будет врать некий Иванов, ставивший опыты видения через стену. Люди врут редко, и вероятность того, что Иванов врет, вам кажется редкой. Но в этом рассуждении кроется ошибка. То, что Иванов занялся опытами видения через стену, выделяет его из общей массы. И присваивать его словам ту среднюю степень достоверности, которую заслуживают слова случайного человека, нелогично.

И наконец, еще одно, может быть, самое важное. Это сознательная или бессознательная уверенность в собственной исключительности. Непомерное желание рассматривать себя как нечто особенное, а не как объект, подчиняющийся законам природы. А отсюда абсолютное противопоставление одухотворенного человека неживой природе. Поэтому неверие в то, что человек построен из таких же атомов, что и дерево. Поэтому неприязнь к мысли, что между материальной сущностью человека и кибернетического устройства нет принципиального различия.

От этого рождается легковерие к лженаукам, отвергающим естествознание, как, например, парапсихология. Отсюда же недоверие к таким главам естествознания, как молекулярная генетика и бионика.

Вывод, который я сделал из всего сказанного для себя, был таков: во-первых, с легковерием надо бороться, а во-вторых, с этим недугом не так легко справиться; двумя строками здесь не отделаешься. Поэтому я и сел писать эту книгу.

Наука начинается с наблюдения. Долгие века для осмысливания того, что происходит в мире, хватало новых естественных событий.

Накапливался опыт человеческий, и каждому следующему поколению становилось все труднее находить новое в природе. Знания, которые были раздобыты в каком-нибудь веке, передавались следующему веку при помощи книг. А ученым этого следующего века для установления новых фактов надо было прибегать к эксперименту, то есть ставить природу в те или иные особые условия, которые в жизни не встречаются или встречаются редко.

Сначала для этой цели было достаточно немудрых приспособлений — новые факты добывались с поверхностного слоя действительности. Постепенно и эти возможности исчерпывались. Приходилось копать глубже и строить для исследования природы сложные приборы. Это становилось уже не под силу одному человеку. Наука начала приобретать коллективный характер.

Уже в наше время в большинстве областей естествознания получение новых фактов превратилось в совместную деятельность огромной массы людей. Достаточно вспомнить, что для измерения какого-либо параметра элементарной частицы требуются фантастически дорогие и сложнейшие ускорители, в конструировании и создании которых принимают участие тысячи людей. И часто эти люди даже ничего не знают о тех новых победах, которые одержит наука благодаря их труду на их ускорителе.

Кроме того, несмотря на большую разницу в технологии получения опытных данных между сбрасыванием предметов с Пизанской башни и определением массы мезонов, методологического различия между ними нет.

Значит, к фактам, которые составляют науку, предъявляются одни и те же требования вне зависимости от века, когда они были добыты, и от способа, с помощью которого они устанавливаются. Факты должны быть прежде всего воспроизводимы.

Можно было бы не пояснять, что это значит, если бы не цель нашей книги: борьба с рениксой. Так вот, дело в том, что символом веры всякого естествоиспытателя, правилом, без которого не могла бы существовать наука, является положение: если природу поставить несколько раз в одинаковые условия, то она должна откликнуться на тождественные ситуации одинаковым образом. Вот это и значит воспроизводимость факта. И прежде чем удостоить новые сведения высокого титула научного знания, надо показать, что именно так и обстоит дело с новым фактом.

Сообщая миру о своем наблюдении, исследователь обязан перечислить условия опыта с той степенью детализации, которая позволила бы всем, кто бы то ни был, повторить эксперимент и удостоверить таким образом истину, найденную первооткрывателем.

До тех пор, пока исследователь не добрался в своей работе до этой стадии, не положено ему тревожить общественное мнение. Если факт не удается воспроизвести, то, значит, в наблюдении есть ошибки. Или это значит, что условия опыта, которые считаются тождественными, на самом деле не одинаковы. Но последнее просто означает, что факта нет.

По сути дела, любое воспроизводимое явление говорит о существовании закона природы. Мы знаем, что железный стержень, внесенный в огонь, покраснеет, когда раскалится. Сколько бы раз этот опыт ни повторялся в одинаковых условиях, он всегда приведет к тем же результатам. И тот, кто будет утверждать, что наблюдал укорочение стержня или вместо красного свечения видел зеленое, либо ошибается, либо желает нас уверить в том, что возможны чудеса на свете.

Уверенность в непременном повторении одних и тех же явлений в тождественных условиях вытекает из человеческого опыта. Мы знаем по честным книгам, что такие наблюдения делали тысячи людей; у нас всегда есть возможность проверить эти наблюдения и убедиться в том, что книги не врут. Если так, то у нас создается незыблемая уверенность, что такой факт будет наблюдаться всегда.

Основной задачей науки является исследование явления при изменении условий, в которых оно происходит. Исчерпывающее знание и заключается как раз в том, чтобы иметь ясное представление о том или ином факте, происходящем в любых мыслимых условиях. Очень важно знать, какие изменения внешнего мира безразличны для интересующего нас факта, а если влияние есть, то изучить его количественно. Надо найти условия, при которых явление «кричит о себе», и такие обстоятельства, при которых явление отсутствует.

Факты, установленные, как говорится, по правилам науки, являются ее приобретением навечно. Мы не можем себе представить такого положения дел, при котором они перестали бы осуществляться.

Еще раз я подчеркиваю, что воспроизводимость факта в строго заданных условиях является непременным условием существования науки. А поскольку достижения науки впитаны всей жизнью, всей цивилизацией, пользующейся самолетами, электромашинами, телевизорами, построенными на основании этого непременного условия, то поэтому должно быть ясно: нарушение закона природы, формулирующего воспроизводимость явления, невозможно и является чудом — чудом в том самом смысле, которое присваивается этому слову религиозными фанатиками.

Если вы с серьезным видом сообщите своему сослуживцу, что ваша собака вчера родила котенка, то он в лучшем случае ответит вам, что не надо молоть чепуху, а если он олицетворяет собой верх наивности, то скажет: «Бог мой, но ведь это чудо!»

Точно так же любой человек, вне зависимости от образования и если он не клиент психиатрической лечебницы, назовет чепухой или библейским чудом утверждение, что вчера солнце взошло на западе, что камень, выпущенный из руки, полетел к небу, что недельный ребенок попросил почитать журнал «Смена», что барон Мюнхгаузен пересел с одного пушечного ядра на другое. Именно чудом или чепухой! В зависимости от воспитания. Ибо, конечно, можно воспитать человека так, чтобы он верил в возможность чудес, совершающихся по воле бога или нечистой силы. Но эта книга написана для людей, не верующих в сверхъестественные силы… По крайней мере, откровенно. Наивно верующих в чудеса надо перевоспитывать исподволь и много более скромной аргументацией, чем та, которая используется автором. Так что оставим их в покое.

Но утверждение, что в каком-то двигателе, предложенном гениальным, безвестным доныне конструктором, не соблюдается закон механики Ньютона; или журнальная статья, в которой описывается вода, испаряющаяся из герметически закупоренного сосуда; или рассказ свидетеля о человеке, который видит сквозь стену, — такие и им подобные истории не причисляются к чепухе очень многими людьми. Среди них бывают и с высшим образованием. Они с жаром отвергают возможность чудес. О, они не так воспитаны, чтобы верить в нечистую силу. Но почему не допустить, что все эти интересные события просто еще не поняты наукой? Почему не думать, что когда-нибудь и этим явлениям будет найдено превосходное и безупречное объяснение, ничуть не противоречащее всеобщим законам?

Одна из причин доверия к рениксе заключается в том, что незнакомые с естествознанием люди не видят полного тождества этого сорта чепухи с чепухой более явной, вроде говорящей собаки.

Впрочем, для здорового сомнения важно не столько знакомство с естествознанием, сколько умение логически рассуждать — хотя бы в самых скромных размерах.

Почему, например, не потратить труд на то, чтобы разобраться в мудреном описании принципа работы нового вечного двигателя? А вдруг…

Да нет же! Достаточно бросить беглый взгляд на расчеты нашего горе-изобретателя, и все окажется понятным. Он настойчиво демонстрирует свою грамотность, оперируя законами механики Ньютона, а ему и невдомек, что невозможность перпетуум-мобиле с неотвратимой неизбежностью следует из этих самых законов. Логики в его работе ничуть не больше, чем, скажем, в таком рассуждении: «Поскольку уголовный кодекс призван защищать интересы и жизнь граждан, в нем должна быть предусмотрена свобода действия для жуликов, ибо ограничение их возможностей портит им нервы».

Но о софистике, с помощью которой можно обосновать все, что угодно, у нас речь еще впереди. Сейчас же я должен подчеркнуть другую сторону дела: правдоподобность какого-то одного явления не только не находится в изоляции, но, напротив, теснейшим образом переплетается с возможностью или невозможностью тысяч других событий. Наука — это не просто собрание фактов. Ни один кирпич невозможно вытащить из стен, образующих здание науки, не разрушив этого здания.

Всякий необразованный человек на деле знает законы падения камня, хотя, возможно, и не знает, как их следует формулировать. Может превосходно сообразить, как бросить камень, чтобы он летел подальше. Этот же человек знает из опыта время восхода и захода солнца и форму пути, который оно пробегает по небу.

То новое, что знает наука по сравнению с этим непосредственным наблюдателем, заключается в утверждении, что и падение камня, и движение небесных светил являются следствием одного и того же закона природы — закона всемирного тяготения Ньютона. До тех пор, пока такие общие законы природы не найдены, до этих пор наука носит описательный характер и существенно ограничена в своей способности предсказывать.

Если наука не знает общих законов, то конкретное явление значит для нее не много. В этой своей стадии наука — беспорядочная груда фактов, куча кирпичей. Хотите забрать один из них или, наоборот, бросить в кучу еще один? Что же! Это нисколько не затрагивает остальное хозяйство. В этом случае дело обстоит как с географическими открытиями. Прибавится на карте еще одно озеро поперечником в сто километров или, напротив, будет обнаружено отсутствие ранее нанесенного, это нисколько не отразится на существовании других тысяч озер на земном шаре.

Но если общие законы найдены, проверены, если их следствия подтверждены на огромном числе примеров, тогда нетерпим даже один лишний или недостающий факт, нарушающий схему.

Все материальные тела притягиваются друг к другу с силой, обратно пропорциональной квадрату расстояний между ними и пропорциональной произведению их масс, — так говорит закон всемирного тяготения, Все тела, все без исключения.

Поэтому если какой-нибудь камешек отказался бы падать на землю, то это его поведение сразу поставило бы под угрозу все мироздание. Если разрешается капризничать камню, то нет основания быть уверенным и в завтрашнем восходе солнца. Существование исключения означает нарушение не только частного закона, но и общего закона природы. А значит, и допустима возможность нарушения всех следствий этого закона. Поэтому естествоиспытатель не имеет права пожертвовать любителям чудес даже самый маленький, самый вроде бы пустяковенький факт! Вернемся к примеру с чудесным озером Фундудзи.

Значит, зачерпнули из него водички, налили в бутылку и крепко закупорили. Всем известно, что в таких условиях воду можно хранить годами. Однако озеро-то чудесное! И вода через сутки испаряется. Как?

Ну что за докучливый вопрос! Если есть ответ, то это перестанет быть интересным, чуда не будет.

Но ведь несколько неловко на страницах советской печати признаваться в вере в чудеса.

А мы и не признаемся — отмежевывается редакция. После того как факт будет изложен, мы лишь добавим, что он непонятен сегодня. Но не стоит беспокоиться, завтра наука найдет ему объяснение, поскольку горизонты ее, то есть науки, беспредельны.

Автора и редактора этой (и подобных) заметки нисколько не волнует то, что вещество состоит из молекул, что быстрая диффузия через толстые стенки сосуда невозможна.

Я надеюсь, что легкомыслие станет более очевидным, если я повторю рассуждения, сделанные только что по поводу взлетевшего в небо камешка.

Физика — это не груда беспорядочных фактов, а стройное здание, которое уже много десятилетий возводится армией ученых-строителей этаж за этажом. И особенность здания науки состоит в том, что ни один кирпичик не может быть удален: такая уж неприятная конструкция. Кажется, ну что стоит допустить существование описанной выше водички, которая может диффундировать через стенки стеклянного сосуда? Вроде бы невинный пустячок! А вот физики, эти начисто лишенные фантазии и поэтического вдохновения «сухари», морщатся и говорят: это собачий вздор. И непонятно романтику из страны околонаучной фантастики, что допущение возможности такой водички рушит все естествознание, ликвидирует начисто какое бы то ни было понимание происходящих вокруг нас явлений.

Подумайте только, много десятков лет физики и химики изучают строение вещества. Знают, что вещество построено из молекул. Несмотря на невообразимую малость этих частичек, физики научились измерять их размеры и форму, подробно описывать скорость и характер их движения. Это делается превосходно разработанными методами. И такие данные установлены для тысяч веществ.

Физика знает, как молекулы одного вещества пробираются среди молекул другого. Это явление, которое называется диффузией, досконально изучено. Молекулы твердых и жидких веществ расположены очень плотно друг по отношению к другу. Пробраться молекуле водички сквозь молекулы стекла удастся с огромным трудом. Представьте себе битком набитый трамвай. Допустим (я понимаю, что это смелое предположение), что все граждане вежливо и со вниманием относятся друг к другу. Тогда одному из пассажиров удастся пробраться к выходу в том случае, если произойдет сложное перемещение — каждый из соседей потеснится на два-три сантиметра, эти сантиметры сложатся, и он протиснется на шаг вперед. Вот так движутся одни молекулы среди других.

Но в трамвае часто так не бывает и никогда не случается в мире молекул. Движутся они хаотично. Законы этого движения превосходно изучены и лежат в основе бесчисленного количества технологических процессов и природных явлений. Невыполнение этих законов хоть один раз означает для естествоиспытателя, что он не имеет логического основания пользоваться этими законами и во всех других случаях. А он это делал, и не только он один, а огромное число исследователей, и всегда с успехом. Мало того, исследователь понимает, что крушение законов диффузии приводит к ликвидации возможностей делать предсказание в любой области молекулярной физики. Законы диффузии сами являются следствиями из общих законов молекулярной физики, и их крушение означает гибель доброй половины физических знаний.

А почему нельзя допустить, что найдена особенная жидкость, которая не состоит из молекул?

Да по той же причине. Молекулярное строение жидкостей есть общий закон природы, и, приняв на веру один факт, я тем самым уже отрекся бы и от общего закона.

Если теперь читатель, несмотря на все мои объяснения, продолжает думать, что ничего особенного нет в том, что в каком-то случае закон природы отказал, как это бывает со стартером автомобиля, значит, виноват лишь я. Значит, я не сумел дать почувствовать, что наличие «законов», которые могут беспричинно нарушаться, означает невозможность существования науки, а значит, и всей жизни.

Поясним все же, почему так смело и категорически физик отвергает видение через стену или узнавание цвета бумажки, вложенной в светонепроницаемую кассету. Бессмысленность факта, увы, серьезно излагавшегося в газетах и журналах, очевидна даже из самой формулировки задачи. Кассета непроницаема для света!

При таких условиях видение является абракадаброй. Что заставляет лист бумаги быть красным? Ответ на этот вопрос получен очень давно. Белый свет, скажем солнечный или свет электрической лампы, представляет собой смесь разных цветов. Впервые это показал Ньютон, пропуская белый свет через стеклянную призму.

Когда свет встречается с веществом бумаги или любого другого тела, то наблюдаются три явления: свет проходит насквозь, свет поглощается, свет рассеивается (отражается).

Если мы видим бумагу красной, то это значит, что от нее отразились лучи красного участка спектра, а синие, зеленые и прочие лучи были поглощены веществом бумаги.

Прозрачное красное стекло кажется нам красным по другой причине — оно пропускает через себя только красные лучи.

Какие лучи отражаются, какие пропускаются тем или иным веществом, изучает огромная область физики, именуемая спектроскопией. Причина поглощения и рассеяния превосходно известна — она связана с электронной и атомной структурой молекул вещества.

Должно быть понятно даже самому наивному человеку, что цветная бумага, лежащая в светонепроницаемой кассете, просто не имеет цвета. До нее, во-первых, не дошел свет от источника (солнце, лампа и т. д.), во-вторых, если он до нее как-то и дошел, то, отразившись от нее, не вышел. Понятие цвета в темноте не имеет смысла. О цвете в темноте можно говорить не с большим успехом, чем о мелодичности непроигранной патефонной пластинки.

Но, может быть, человек обладает способностью судить об электронной структуре листа бумаги, заключенного в кассету?

Да нет, не получается.

Фундаментальный принцип атомной физики утверждает, что суждение об электронной структуре равносильно суждению об энергетических состояниях вещества. Ведь сведения об энергетических возможностях предмета могут быть получены только путем наблюдения переходов из одного его состояния в другое. А эти переходы и есть не что иное, как процессы излучения или поглощения света.

Так что ничего не поделаешь, информации об электронной структуре вещества надо в виде света пробираться через стенки кассеты. А свету взяться-то неоткуда!

Но даже если бы наш красный лист внутри непрозрачной кассеты подсвечивался бы помещенной в той же кассете маленькой лампочкой (то есть проявил бы свой цвет), то чудо не проявилось бы, поглощение света стенками кассеты может быть количественно оценено.

Ученым-светофизиологам превосходно известны количества световых порций, необходимых для создания зрительного изображения на сетчатке глаза. Светонепроницаемая — значит светонепроницаемая, Видение в условиях, когда видеть невозможно, есть чудо.

Честно говоря, даже неловко давать разъяснения этого порядка. И я никогда бы не стал подозревать в' такой степени безграмотности так называемого «среднего читателя», если бы не упомянутые газетные статьи и, главное, отношение к ним читательской публики, с которым я сталкивался.

Причины, видно, в том, что логическое мышление требует усилия. Разумеется, проще и легче заимствовать «свои» мнения из так называемых авторитетных источников, чем доходить до них своим умом.

Как будто существует и другое обстоятельство — какое-то психологическое противление идее о существовании законов природы, которые действуют без исключения.

— Откуда вы знаете, — спрашивает этакий «пытливый ум», — что законы природы не могут нарушаться, что камни всегда падают на землю, а люди никогда не будут рожать ослов?

Нельзя логически обосновать незыблемость законов природы. Имеется и имелось множество любителей схоластических рассуждений по этому поводу. Выводы их сводятся к одному: я знаю, что я ничего не знаю; или — я знаю лишь одно свое существование.

Не надо вступать в спор со вздорными софистами (об этой категории «прогрессистов» мы поговорим позже). Отвернитесь лучше. Помните, что человек не имеет права забывать об эмпирической природе своих знаний. Нерушимость законов природы доказывается человеческой практикой. На протяжении многих поколений люди имели возможность убедиться в том, что если солнце всходило на востоке миллион раз, те оно выглянет в миллион первый. Если миллиарды людей-сотни раз убеждались в том, что камень, выпущенный из рук, падает на землю, то нет места сомнению в этом правиле. То, что является обобщением человеческого опыта, незыблемо, и на этом построено наше существование.

Беспредельные возможности науки» — эти крылатые словечки беззаботно порхают по страницам романов и газетных статей.

Да, в некотором смысле наука беспредельна. Здание науки находится в состоянии непрерывного строительства. Входят в строй и подводятся под общую крышу отдельные секции. Но никто не возьмется назвать срок окончания всего строительства. Вот в таком смысле наука действительно беспредельна.

Но это совсем не означает, что наука способна переварить любую комбинацию фактов. И из сказанного ни в малейшей степени не следует, что научное здание находится в состоянии перестройки и что инженеры, строящие это здание, по первому возгласу любого дилетанта готовы сломать любой из возведенных корпусов и на его месте воздвигать новый. А именно так, к сожалению, думают многие. И таких людей нисколько не смущает утверждение любой рениксы.

— Подумаешь! — рассуждают они. — Пройдут десятилетия, и наука доберется до понимания сегодняшних тайн.

Или:

— Противоречия с современным уровнем знания?! Что за печаль! На то вы и ученые с широким кругозором. Ломайте ваше здание, чего его жалеть, стройте новое.

Разумеется, им не жалко, не они строили.

А вот ученым действительно жалко. И не только на перестройку, даже на замену одного треснувшего кирпича исследователи идут с превеликой осторожностью. И пойдут лишь тогда, когда будет достаточно неоспоримых фактов, свидетельствующих о необходимости такой замены.

Что же касается полной перестройки, то пока в ней нужды нет. И нет опасности, что за сколько-нибудь фундаментальную реконструкцию придется взяться когда бы то ни было впредь!

— Как так! — воскликнет иной читатель научно-популярной литературы. — Что это за консерватизм! Как это не придется перестраивать, когда наука только и делает, что перестраивается! Вы что? Забыли про теорию относительности, про квантовую механику?

Нет, не забыл. А, напротив, остановлюсь сейчас на этих вещах подробней. Моей целью будет показать, что наука развивается поступательно, что предыдущие ее завоевания не отменяются последующими, что новые приобретения науки относятся к новым условиям, с которыми не сталкивалась «старая» наука.

Лучше всего познакомимся с этой важной особенностью науки на примере механики.

Совсем-совсем давно великий Исаак Ньютон сформулировал свои законы механики. Записанные по-латыни крупным шрифтом, они украшали сумрачную физическую большую аудиторию старого Московского университета на Моховой улице, где я учился. Они напоминали о вечности и незыблемости науки, о великих ее свершениях, о ее могуществе — способности предвидеть события, предвычислять траектории комет. Они были флагом, знаменем, символом того отряда человечества, к которому мне хотелось принадлежать.

Сотни, тысячи задач решались с помощью этих законов. Достаточно задать систему тел, силы, которые действуют на эти тела, их направление и изменение во время движения, и вы будете знать про Движение этих тел все. Вот, скажем, данное тело: направится ли оно вправо или влево, ускорится или замедлится, в какой момент доберется вот до этого места и в каком направлении продолжит отсюда свое путешествие.

Правда, десятки страниц, исписанных формулами, должны лечь на стол одна за другой, но ответ будет найден — ответ на все вопросы, которые вам только захочется поставить. Не верите? Пожалуйста, проверяйте. Расхождения с опытом не будет. А будет предсказано движение во всех деталях.

Первое предсказание такого рода и его триумф хорошо известны. (Я сейчас представляю себе, как поморщится мой редактор. «Бог мой! — воскликнет он. — Опять пример с Леверье, описанный во всех книгах и даже в другой книге того же автора».)

Хорошо, деталей не будет. Но все же, дорогой читатель, знайте и помните. С помощью законов механики Ньютона было рассчитано, в какое время и в каком месте должна находиться неизвестная до тех пор планета, и потом (чувствуете — потом!) планета была обнаружена именно там и именно тогда, где и когда это предписали законы Ньютона.

Бесчисленным является количество задач, решенных при помощи законов Ньютона.

Бесчисленным является число механизмов и машин, которые построены и успешно действуют на основе этих законов.

Да, ускорение тела строго пропорционально действующей на него сумме сил. Да, силы в природе встречаются только равными и противоположно направленными парами. Да, тело, предоставленное самому себе, будет двигаться прямолинейно и равномерно, и только вмешательство сил может вывести его из этого состояния.

Нет числа примерам из других областей наук, которые строго логическим рассуждением выводятся из этих законов.

Механика Ньютона — величайшее завоевание человеческой мысли — вечна и непоколебима.

Почему не может быть такого положения дела, чтобы механика Ньютона оказалась неверной? Я ответил на это несколькими страницами раньше. Потому что она есть не что иное, как обобщение человеческого опыта.

— А как же?..

— Да, да! Все знаю, одну минутку.

Общий закон природы, которым пользуются естествоиспытатели, сервируется всегда под некоторым соусом Сущность закона останется неизменной, но его обрамление, толкование, подача читателю меняются с каждым десятилетием. И ньютоновская механика, которую преподают сегодня в вузе, мало похожа на механику, созданную самим Ньютоном.

В чем же неизменная сущность закона?

Она состоит в тех правилах, которые являются руководством для решения задач. Она состоит в описании и предсказании явлений, которые должны произойти в таких-то и таких-то условиях. Она состоит в указании процедур измерений некоторых величин и в описании тех графиков, которые получатся, если некий игрек откладывать в функции икса.

А обрамление?

Оно содержит ряд определений, с помощью которых сокращается разговор и предмет делается более наглядным. Скажем, траектория — это кривая, по которой движется тело. Кроме определений, имеются некоторые утверждения о свойствах пространства и времени, далеко не всегда имеющих прямое отношение к делу, и из которых не всегда понятно, что хотел сказать автор теории или ее комментатор.

Так что в обрамление входят всяческие слова и фразы, не имеющие отражения в опытных процедурах.

Отделение сущности от фестончиков далеко не всегда является простой задачей.

После смерти Ньютона прошло много времени. Родилась электродинамика. Было доказано, что световые волны являются электромагнитным излучением. Измерение скорости света стало интересной задачей, служащей для проверки электромагнитной теории света. Майкельсон ставит свои знаменитые опыты по измерению скорости света и обнаруживает неприятную деталь, нарушающую безупречность теории: скорость света в направлении движения Земли и в направлении, перпендикулярном движению Земли, оказывается одинаковой.

Это не укладывалось в существующие представления. Большинство ученых думало, что пространство заполнено некоторым неподвижным эфиром (пространство ведь абсолютно, так сказано у Ньютона), а земной шар движется по отношению к эфиру. Если так, то Земля как бы догоняет луч света, посланный по движению, и убегает от луча, посланного «назад». Ясно, что такой эффект должен сказаться на скорости светового луча. А он не сказывается. Неприятность? Темное пятнышко? Или, как было сказано одним крупнейшим физиком того времени, облачко, омрачающее синее небо науки конца XIX века?

Да! Это нетерпимо, как зубная боль. И много лучших умов искало выхода из противоречия. Решение пришло в 1905 году. Так родилась теория относительности Альберта Эйнштейна — гения, равного Ньютону.

Вот здесь-то и понадобилось очистить орех от скорлупы. Признание абсолютности пространства и времени — это обрамление закона Ньютона. А сущность закона совсем не здесь, а в соотношениях между силой и ускорением, в утверждении независимости массы тела от скорости движения. Эти положения не могут быть опровергнуты; они есть обобщение человеческого опыта.

Но опыт касался тел, движущихся со скоростями, несравненно меньшими, чем скорость света. Значит, теперь мы вправе вносить в законы Ньютона любые поправки, но с одним непременным условием: при малых значениях отношения v/с — скорости тела к скорости света — новая теория должна оставить законы Ньютона в целости и сохранности. Иными словами, новая теория должна быть неким обобщением, из которого прежняя теория (незыблемое завоевание науки!) должна вытекать как частный случай.

Откинув утверждение Ньютона об абсолютности времени, объявив независимость скорости света от системы координат, в которой ведется наблюдение, законом природы, Эйнштейн формулирует теорию относительности, которая решает сразу много задач.

Во-первых, она разрубает гордиев узел противоречий, связанных с опытом Майкельсона. Во-вторых, она дает естественное объяснение возрастанию массы электрона со скоростью его движения.

Но отказ от привычного обрамления механики сопряжен с большой ломкой, и поэтому, чтобы теория завоевала признание, нужно сделать предсказания таких явлений, которые еще не наблюдались. Теория относительности выдержала такое испытание.

Из постулатов новой теории строго вытекает знаменитое уравнение взаимосвязи массы и энергии. Сущность его следующая. Если в результате какого-либо процесса система выделяет энергию, то масса системы должна уменьшиться на легко рассчитываемую величину. К сожалению, этот эффект слишком мал для химической реакции, но очень значителен при реакции атомных ядер. А такие реакции удалось осуществить в наши дни.

Окончательный триумф теории можно формально отнести к этому моменту. Но на самом деле физики «признали» ее задолго до непосредственной проверки с помощью уравнения, связывающего массу с энергией. Были проверены, в частности, некоторые астрономические следствия теории. Эти проверки плюс исключительная стройность и изящность теории и, наконец, прозрение того, что лишь ограниченность мышления и метафизические предрассудки заставляют ученых цепляться за фальшивую скорлупу, облекавшую известные до 1905 года общие законы природы, обеспечили теории относительности стопроцентное признание здравомыслящих физиков.

Таким образом, произошла настоящая революция в мировоззрении исследователей. Но смены одного закона природы другим не произошло, как это часто принято думать.

Еще раз и еще раз стоит повторить: новый закон природы не может отменить старого. Новый закон является (если он, конечно, истинно новый) обобщением, он не зачёркивает, а лишь обводит четкой линией область применимости старого закона. Открытие нового закона означает, что наука овладела такой областью, которая была ей ранее недоступна.

Новый закон — это расширение старого, но не разрушение его.

Ошибочные представления связаны, вероятно, с бурными дискуссиями, не имевшими прямого отношения к науке. В этих спорах происходило назойливое противопоставление механики И. Ньютона и механики А. Эйнштейна. Это было искажением, дезориентировавшим лиц, далеких от естествознания. Спорил не А. Эйнштейн с И. Ньютоном. Спорили между собой метафизики, обсуждавшие с темпераментом, заслуживавшим лучшего применения, к каким совпадениям или противоречиям с высказываниями тех или иных философов можно прийти, если считать, что время абсолютно или время относительно.

Тонны бумаги были истрачены на то, чтобы исследовать право энергии быть связанной с массой. При этом на щитах борющихся были начертаны имена И. Ньютона и А. Эйнштейна! А корень недоразумения крылся в смешении воедино совсем разных вещей: соотношения общих законов природы, установленных Ньютоном и Эйнштейном, и сопоставления некоторых определений и модельных представлений, существовавших до 1905 года и получивших становление после этого срока.

Может быть, еще более поучительно такое же смешение в одну кучу разных вещей, происшедшее при открытии квантовой механики. Здесь события развивались следующим образом.

Когда в 1913 году Н. Бор сформулировал законы движения электрона около атомного ядра, стало очевидным, что если желаешь разобраться в атомных спектрах, то придется отказаться от мысли, что движение электрона в атоме подчиняется механике И. Ньютона. Убежденность в том, что микрочастицы ведут себя как-то по-особенному, продолжала крепнуть. События закончились созданием в середине двадцатых годов новой механики для микрочастиц, получившей название квантовой, или волновой.

Да, такая механика была действительно необходимой. Без нее можно было бы стать в тупик, так как множество обнаруженных к тому времени новых явлений не объяснялось классической механикой. Чего только стоит дифракция электронов! Электроны (их представляли частицами, тельцами), падая на кристалл, ведут себя так же, как рентгеновы лучи (а это волны). И законы И. Ньютона в этом явлении бессильны что-либо предсказывать. Что делать? Появилась мысль — отказаться от привычных представлений об электроне как частице.

Уже первые работы на этом пути Луи де Бройля, Э. Шредингера и В. Гейзенберга вызывали чувство уверенности у грамотного читателя, что найдено нужное направление для объяснения каверзных явлений. Было сразу же установлено, что новые теории выдерживают первое испытание: они не опровергают механику И. Ньютона, а впитывают ее как частный случай.

Микрочастицы в фантастическое число раз легче самой крошечной пылинки. От новой теории надо потребовать, чтобы она переходила в законы И. Ньютона при некотором определенно большом размере частиц. Такое условие в совершенно явной форме было сформулировано В. Гейзенбергом. И оказалось, новая механика нужна лишь в том случае, если требуется рассчитывать движение электронов, атомов, иногда небольших молекул.

Мы еще поговорим о формуле В. Гейзенберга в своем месте, а именно тогда, когда пойдет речь о строгом смысле, который физики вкладывают в определение понятия траектории. Сейчас же весь этот разговор нам понадобился лишь опять для той же цели — подчеркнуть, что новая механика ни в малейшей степени не отменила старой. Открытие законов движения микрочастиц только еще более четко выделило ту область применения (поистине грандиозную), где законы механики И. Ньютона играют и будут вечно играть свою роль господина и пророка.

Соусы, под которыми может быть подана на стол читателю квантовая механика, могут отличаться весьма сильно. И споры между интерпретаторами квантовой механики, сторонниками классической точки зрения, лицами, разделяющими сомнения Эйнштейна, и т. д. и т. п. продолжаются по сей день.

Но, как говорится, «а Васька слушает да ест». Физики либо пропускают мимо ушей эти споры, либо с интересом к ним прислушиваются; однако сами продолжают применять квантовую механику для расчетов и интерпретации явлений. И при этом с огромным успехом. Ведь квантовая механика однозначно связывает условия постановки опыта с его результатами. А больше ничего и не требуется от общего закона природы для его использования.

Таким образом, революции в мировоззрении естествоиспытателей не затрагивают спокойной глубокой воды — общего закона природы, который должен быть сформулирован таким образом, чтобы не зависеть от метафизических наслоений. Эта сущность общего закона природы не подлежит изменениям и является завоеванием науки на вечные времена.

Почему? Потому что общий закон природы есть не что иное, как обобщение человеческой практики.

Итак, общие законы природы не отменяются последующим развитием науки. А нельзя ли, отталкиваясь от этого утверждения, поразмышлять над тем, что может и что не может быть открыто грядущими веками? Дело это, конечно, сложное. Но рискнуть тем не менее стоит.

Столбовая дорога науки — это изучение природы в новых условиях: либо таких, которые редко возникают, и потому исследователи не смогли еще изучить то или иное явление в этих необычных условиях; либо таких, которые искусственно создаются с помощью современной мощной техники. Как будет вести себя вещество при давлениях в миллионы тонн? Как будут протекать химические реакции при температурах, близких к абсолютному нулю? Как будут сталкиваться элементарные частицы, разогнанные в фантастически мощных ускорителях? Каково поведение человеческого организма в условиях длительного одиночества и невесомости? Как происходит деление клетки при мощном воздействии радиации?..

Нельзя сказать, столкнемся ли мы, шествуя по этим дорогам, с необходимостью отказа от наших старых законов. Но это, во всяком случае, не исключено.

Поскольку законы, которые нам известны, установлены для более скромных условий, то может оказаться, что они пригодны лишь в границах сегодняшнего опыта. А за пределами этих границ, возможно, существует немало не открытых еще законов. Однако мы знаем, что такие неоткрытые законы не должны перечеркивать все то, что известно нам сейчас. Напротив, неоткрытые законы природы должны содержать в себе как частные случаи те общие законы, которые находятся сегодня на вооружении науки.

Вполне возможно, что вступление в новые области вызовет отказ от принятых сегодня наглядных моделей, потребует изменения формулировок и определений, модернизации научного языка. Впереди сколько угодно споров о природе вещей, жарких взаимных обвинений в непонимании принципов устройства мира. Это все будет. Но то, что наукой завоевано в виде обобщения человеческого опыта, войдет в науку будущего. Во всяком случае, того будущего, в которое еще есть смысл заглядывать.

Как известно, семь мудрецов могут встать в тупик от вопросов одного…

Да, много вопросов можно задать: и почему у верблюда горб, и зачем на небе Луна, и почему листья зеленые, и почему у собаки хвост, а у человека его нет, и почему у Ивана Никифоровича голова редькой хвостом книзу, а у Ивана Ивановича редькой хвостом кверху, и почему на другой стороне земного шара люди вверх ногами ходят и не падают, и почему свет движется так быстро, что уж быстрее нельзя?.. Можно спросить и про то, а что было перед тем, как создалась солнечная система, а перед тем, как образовалась Галактика, куда она входит, а еще раньше что было? Можно полюбопытствовать о том, что будет через миллиард миллиардов…

А вот и другие вопросы: чем объясняется сверхпроводимость, почему луч лазера способен проходить большие расстояния, почему от родителей к детям передаются наследственные признаки?..

Многое можно спросить. Но не на все вопросы можно ответить.

Что же это за вопросы, на которые нельзя ответить? Во-первых, это вопросы, лишенные смысла, или лишенные содержания, или лишенные права на постановку. Во-вторых, есть вопросы не бессмысленные, но ответ на которые практически дать невозможно, а потому они неинтересны. И наконец, есть вопросы, правильно поставленные; на некоторые из них можно дать ответ, но на другие пока еще ответа дать нельзя.

Вот в поисках ответа на правильно поставленные вопросы и работают сподвижники науки.

Во всем этом нам нужно разобраться. И прежде всего надо условиться, что значит объяснить явление.

Почему брошенный камень падает на землю? Почему бывают океанские приливы? Почему космический снаряд, движущийся со скоростью меньше восьми километров в секунду, не удастся превратить в спутник Земли? Что такое гравитационные методы разведки?

Ответить на все вопросы, которые я перечислил, объяснить явления, о которых шла речь, — значит показать, что все они являются следствиями общего закона природы — закона всемирного тяготения. Объяснение — это сведение частного к общему, это нахождение для явления его полочки в здании, увенчанном крышей общего закона природы. Ясно, не правда ли?..

Да, но… почему все-таки тела притягивают друг друга?

Увы, дорогой читатель! Вот на это не могу ответить, не могу удовлетворить вашего любопытства. Так уж устроена природа. На сегодня закон всемирного тяготения есть общий закон природы. И называется он так именно по той причине, что нет никаких более общих положений, из которых его можно было бы получить как следствие.

Значит, объяснение имеет потолок?

Совершенно верно. И всегда его будет иметь. Другое дело, что потолок этот имеет тенденцию повышаться. Возможно, когда-либо будет найден такой закон природы, из которого как частные следствия будут вытекать и закон всемирного тяготения, и законы электромагнитного взаимодействия. А может быть, даже и будет когда-либо найдена одна величественная формула, из которой рассуждениями или расчетами можно будет вывести все наблюдаемые в мире явления. Тогда это будет потолок потолков. Но это фантазия.

Что же касается сегодняшней науки, то она естественным образом распадается на ряд областей, где в каждой имеется свой генерал — закон.

Разобраться в явлении, понять его, получить объяснение, получить ответ на вопрос — это значит показать, что явление однозначно следует из генерал-закона и беспрекословно ему подчиняется во всех деталях своего поведения.

Не надо думать, что все вопросы такого типа получили уже ответ. Есть и без ответов, и их немало. Некоторые очень долго раздражали физиков своей непонятностью. Вот, например, явление сверхпроводимости. Открыто оно было более 50 лет назад. Заключается оно в практически полной потере сопротивления электрическому току ряда металлов и сплавов при очень низких температурах (близких к абсолютному нулю, то есть к минус 273 градусам Цельсия). В замкнутой цепи из сверхпроводящего кабеля электрический ток может циркулировать часами при отсутствии источника тока.

В том, что это поразительное явление не нашло себе объяснения сразу после обнаружения, нет ничего удивительного. Просто ученые еще мало знали. Хотя в конце двадцатых годов общие законы движения электронов были установлены вполне надежно и это давало стопроцентную уверенность, что нет никакого чуда, нет «сверхпроводящего чертика» и что явление будет объяснено уже установленными общими законами природы, которые на сотнях и тысячах примеров доказали с блеском свою справедливость.

Примерно тридцать лет отделили открытие квантовой механики от создания теории сверхпроводимости. Отсутствие объяснения сверхпроводимости тридцать лет раздражало физиков. И не удивительно, что тем, кто избавил мир от этой неприятности, немедленно была присуждена одна из высших наград ученого — Нобелевская премия.

Разумеется, этот большой интервал был не случайным. Много наблюдений и теоретических расчетов сделано предшественниками, чтобы создать тот строй мыслей, родить ту догадку, которая привела к созданию теории. Совсем не лежало на поверхности то следствие из общих законов природы, которое объясняло сверхпроводимость.

Оказалось, что причина сверхпроводимости — в способности электронов образовывать пары, легко передвигающиеся благодаря взаимодействию с тепловыми колебаниями атомов в кристаллической решетке. Объединенные два электрона напрочь лишены тормозных качеств. Если что-либо замедлило один электрон, то его напарник меняет свое движение таким образом, что вклад пары в силу текущего тока остается неизменным.

Ну как, поняли? Нет? Не огорчайтесь. В данном случае причина непонимания совершенно очевидна — недостаток знаний. И большой недостаток моего объяснения! Оно должно было бы заключаться в строгом логическом выводе возможности сверхпроводимости из общих законов природы — законов квантовой механики. Но из-за невозможности это сделать я сказал несколько смутных для вас фраз, претендующих лишь на то, чтобы дать представление о неожиданности результатов, хранившихся долгие годы в скрытом виде в аппарате квантовой механики.

Сверхпроводимость является примером явления, долго мучившего физиков своей непонятностью, но в конце концов покорно подчинившегося генерал-законам. Впрочем, иначе и быть не могло.

Но бывают случаи, когда долгое время остается скрытым не только объяснение, но и само явление. Так обстояло дело с открытием лазеров.

Законы испускания и поглощения света были очевидны и ясны еще задолго до того, как кроваво-красные рубины появились в лабораториях оптиков. Видимо, до 1958 года мало кому ввиду своей кажущейся нереальности приходил в голову вопрос: а нельзя ли заставить возбужденные атомы «подождать» друг друга с тем, чтобы излучение произошло, так сказать, одним махом — чтобы все атомы сразу отдали бы запасенную энергию.

Самая первая, можно сказать пионерская, работа, говорившая о такой возможности, появилась (кстати говоря, у нас в Советском Союзе) еще до войны. Но она оказалась преждевременной. Надо было пройти порядочному числу лет, пока технический уровень не стал реальным для осуществления этой мысли. И не случайно, что практически задача была решена независимо и одновременно в Советском Союзе и США. Открытия такого рода закономерно подготавливаются развитием науки и промышленности.

Открытие лазеров оказалось неожиданным. Но надо ясно представлять, что явилось оно не в результате находки какого-либо неизвестного ранее принципа. Нет, нужно было «всего лишь» догадаться., как надо сделать. А после этого уже любой физик, используя старые, хорошо известные законы природы, мог приняться за расчеты интенсивностей излучения, достижение которых казалось ранее совершенно немыслимым, так как скидывалась со счетов возможность накачки энергией атомов излучателя.

Вероятно, были преподаватели физики, которые лет тридцать назад решали задачи вроде: «Допустим, что все атомы, заключенные в теле размером один кубический сантиметр, одновременно излучат квант красного света. Какая интенсивность света будет излучена и на какое расстояние сможет пройти такой луч, чтобы быть обнаруженным чувствительным болометром?»

Прекрасная физическая задача! И те астрономические цифры, которые стали теперь будничными, появлялись в ученических тетрадях с возгласами: «Ну и ну, вот если бы это стало возможно».

Таких задач я, правда, не решал в юности. А вот сколько энергии выделилось бы согласно уравнению Эйнштейна из одного грамма атомов водорода — такое «пустяковое» вычисление я делал в то время, когда почти все без исключения физики, включая и самого Эйнштейна, говорили о полной невозможности раздобыть энергию, спрятанную в атомном ядре.

Мораль из сказанного такая. Если какое-то явление следует из установленных общих законов природы, то весьма велика вероятность того, что это явление будет осуществлено. В этом отношении нет более мощного импульса к техническим открытиям, чем законы науки.

В законах природы, сейчас нам известных, спрятано немало объяснений еще непонятному. И нет сомнений, что с их помощью человечество сделает великолепнейшие открытия, не уступающие лазеру.

До сих пор у нас шла речь о явлениях, которые объясняются или могут быть в принципе объяснены. Еще раз повторим: объяснить явление — значит показать, что оно представляет собой следствие общих законов природы.

Но еще не все общие законы природы установлены исследователями. Есть явления, еще не имеющие объяснения. Речь идет об области науки, которая изучает поведение микрочастиц, движущихся со скоростями, очень близкими к скорости света. Законы поведения элементарных частиц в таких условиях находятся в стадии выяснения. Лишь в самое последнее время забрезжил слабенький свет некоторых успехов. Кое-что удалось предсказать; у некоторых исследователей есть уверенность, что разгадка близка, хотя немало еще и сомнений.

От этой еще не существующей теории ожидаются ответы на такие вопросы, как, например, почему электрический заряд всех частиц по абсолютной величине не отличается от заряда электрона; почему элементарных частиц столько-то, а не иное количество; исчерпался ли список элементарных частиц или, может быть, он никогда не закроется и будет возрастать по мере увеличения энергии столкновения.

Вот вам примеры осмысленных вопросов, на которые пока что еще ответить нельзя.

Совершенно правильно поступает естествоиспытатель, разнося вопросы по следующим полкам.

Вопросы, на которые есть ответы. Явления из этой категории относятся к области, где генерал-законы известны, а также ясна логическая цепочка, ведущая от закона к этому явлению.

Вопросы, на которые можно ответить. Речь идет о явлениях, попадающих в «управляемую страну» (генерал-закон имеется), но логическая нить закрыта туманом.

Вопросы, на которые еще нет ответа. К этой группе явлений относятся те, для которых отсутствуют общие законы.

И вопросы, на которые нельзя ответить. Это те самые, с которых мы начали разговор… Про семь мудрецов.

Этим в какой-то степени сказано, чего мы должны ждать от дальнейшего развития науки. Ответы на вопросы, на которые нельзя ответить, есть интересная разновидность рениксы — о них у нас разговор впереди. Говорить о вопросах, на которые пока что нет ответа, значит заниматься пророчествами. К этому у автора нет вкуса, да и область элементарных частиц далека от его научных занятий.

Остается сказать несколько слов о вопросах, на которые можно ответить, то есть об области, где имеется командование в виде генерал-закона.

Законы, управляющие движением атомов и электронов, пребывающих при обычных температурах и давлениях, установлены твердо и проверены человеческой практикой. Одним из тезисов современного естествознания является утверждение, что все явления живой и неживой природы подчинены этим законам.

Разумеется, никто не спорит, что законы эволюции, согласно которым изменяется, скажем, биологический вид жирафов, являются особенностью лишь живой природы. Но то, что видоизменения жирафов с веками несравненно сложней процесса, скажем, выветривания камней, вовсе не означает, что камни и жирафы подсудны разным законам природы.

Как бы ни отличались объекты физика, химика и биолога, все равно речь идет о системах, построенных из тех же электронов и протонов, и мы не можем отказаться от уверенности в праве пользоваться этими законами для объяснения всех природных явлений.

А как же все-таки законы биологической эволюции? Они не применяются для камней по той простой причине, что атомы камня сложены в простую регулярную постройку и не сорганизовались в нерегулярные цепи огромной длины (молекулы белков и нуклеиновых кислот представляют собой как раз такие цепи). Значит, разницу между камнем и живой клеткой мы видим тогда, когда сравниваем большие группы атомов. Так как эти группы в камнях и клетках устроены по-разному, то ясно, что и законы, по которым протекают их жизни, будут отличаться друг от друга. Но если, так сказать, взять увеличительное стекло посильнее и понаблюдать за поведением групп из двух-трех атомов или тем более за поведением электронов в атомах, входящих в состав камня или жирафовой клетки, то разницы в их поведении мы не найдем. Все атомы устроены одинаково, все электроны и протоны взаимодействуют по одинаковым правилам независимо от того, входят ли они в состав живой или неживой материи.

Итак, наиболее бурно развивающееся направление естествознания — биологическая физика, молекулярная биология, бионика — строится на основе предположения о возможности и необходимости распространения законов природы, установленных для более простых случаев, на сложные биологические системы. Пока этот процесс приносит огромные успехи, и у пишущего эти строки нет сомнения в том, что это единственно верная дорога.

В этой области мы ждем потока новых открытий. Но они все будут типа сверхпроводимости и лазера. Мы увидим, сколько еще нераскрытых явлений, сколько еще ответов на непонятное таится в законах природы, венчающих уже современное здание науки.

— Значит, — спросит разочарованный читатель, — вы не ждете в будущем открытия каких-нибудь сигма-лучей или какого-нибудь биопазитового поля, которые свойственны только живому существу, а еще лучше — только лишь людям?

— Не жду. И попытаюсь объяснить почему. Пусть сигма-лучи или что-то в этом роде имеются. Как вам больше хочется: чтобы они действовали на физические приборы или нет?

— Чтобы действовали, — предположим, скажет читатель.

— Хорошо. Существующие приборы обладают предельной чувствительностью по отношению к электромагнитному излучению, электронам, атомам. Они считают отдельные частички. Таким образом, если им не удастся уловить сигма-лучи…

— Подождите, — перебьет меня читатель, — а может быть, удастся.

— Совсем нехорошо. Если удастся, то, значит, существуют какие-то силы, дополнительные к тем, которые мы знаем, действующие на атомы или электроны.

— Ну и что же, значит, сделаем шаг вперед к познанию истины.

— Знаете, вы лучше… Поймите, что если бы так оказалось, то это означало бы лишь одно: те законы природы, которые сейчас установлены, оказались бы неверными. А ведь они, как мы знаем, позволяют предсказать все силы, действующие на частицы, а эти самые сигма-лучи ликвидировали бы предсказательную силу законов природы.

— Наука беспредельна…

— Ну, тогда позвольте прекратить с вами разговор. Вы не удосужились сколько-нибудь внимательно прочесть то, что было написано. Те общие законы природы, которыми мы сейчас пользуемся, подтверждены всей человеческой практикой, и они незыблемы, как скала. Так что я вас прошу…

— Подождите, не выходите из себя, — успокаивает меня собеседник. — Ведь есть же еще один вариант. Допустим, сигма-лучи не улавливаются современными физическими приборами. Но ведь они исходят из живого и воспринимаются только живым.

— Да, вы правы. Это, во всяком случае, логичное предположение. Но тем не менее я его решительно отвергаю.

— Подобное утверждение означает признание, что мир состоит из двух сущностей, двух материй, или, скажем яснее, возвращаясь к официальной терминологии, души и материи. Я не верю в это. Я верю в то, что мир един.

— Нельзя исходить из веры или из высоких принципов в суждении об истине, — скажет читатель.

— Это верно. Нельзя. Верховным судьей является практика. Если вы поставите убедительные опыты, которые продемонстрировали бы мне, что человек состоит из тела и души, я перейду в другую веру. Но полагаю, что не придется этого делать ни мне, ни моим потомкам. Успехи науки каждый день и каждый час демонстрировали торжество представлений о единстве природы, то есть о том, что весь мир — живой и неживой — построен из тех же строительных камней и жизнь всех построек подчиняется одним и тем же законам.

Есть еще одна линия противления рациональному объяснению жизни. Если послушать физика, то все в мире происходит в согласии со строгими законами. А если присмотреться к жизни, то сколько в ней таинственных случайностей и странных совпадений! Наверное, за этим что-нибудь да кроется.

— Не люблю глазеть на прохожих. А тут словно что-то меня толкнуло. Подошла к окну, вижу — идет Петя, товарищ моего детства, ведь десять лет не виделись! — рассказывает одна гражданка.

Другая делится иным:

— Решила приобрести лотерейный билет. Думаю, возьму номер, который заканчивается Сережиным днем рождения. И что же? Выиграла ведь! Замечательный ковер получила.

Так что же это за событие — случай? Может быть, наука не интересуется случайным?

Нет, интересуется. Забыть про случай значило бы резко ограничить, а то и уничтожить завоевания естественных наук. Но как же прописать случайные явления в доме, где все построено на законах?

Сейчас расскажем, как это сделать. Нам придется познакомиться с особым сортом закономерностей, которые называются статистическими.

Один мой приятель любил играть в такую игру. Едем на автомобиле по шоссе, обгоняем грузовики и спорим о цифрах на номерном знаке. Можно выдумать разные игры — и на последнюю цифру, и на сумму цифр…

Наша встреча с грузовиком — типичное случайное событие. Это значит — нет никакой связи между его и нашей поездками. На нашем пути с одинаковым успехом может очутиться грузовик, номерной знак которого оканчивается на семерку, восьмерку или любую другую цифру. Всего десять возможностей. Каждая из них — так говорит естествоиспытатель — осуществляется с равной вероятностью.

Мы едем и один за другим обгоняем пять грузовиков с цифрой семь на конце, потом долгое время нет ни одной тройки. Попытки угадать цифру большей частью оканчиваются неудачей. А иногда вдруг повезет, и несколько раз ваши прорицания оказываются успешными. О какой же закономерности здесь может идти речь? Случай — он случай и есть!

Итак, мы с приятелем отправились в Крым. Делать все равно нечего: до Симферополя ехать еще весь день. Возьмем лист бумаги и начнем записывать последние цифры номеров всех машин, которых мы обогнали. К вечеру их набралось несколько тысяч: дело в том, что мой приятель вел автомобиль со скоростью, не встречающей особого одобрения у представителей автоинспекции. Мы остановились на отдых, теперь можно приступить, выражаясь языком науки, к обработке наблюдений: сколько насчитали нулей, сколько единиц, сколько двоек… Подсчет закончен, и статистическая закономерность начинает проглядывать из-за леса цифр.

Прежде всего установлено, что каждая цифра появлялась у нас перед глазами примерно одинаковое число раз. Число наблюдений было десять тысяч — следовательно, отклонения от одной тысячи для каждой цифры вряд ли больше, чем полсотни. Иными словами, отношение числа появлений какой-то определенной цифры к общему числу наблюдений будет близко к одной десятой.

А теперь посмотрим, какие варианты вообще могли бы быть.

Если число наблюдений невелико, например сто, то отклонение от одной десятой будет больше чем если число наблюдений тысяча. Можно убедиться на опыте, то с ростом числа наблюдений процентное отклонение от одной десятой будет становиться все меньше. Таким способом и устанавливается, что вероятность появления нуля, единицы или любой другой цифры равняется одной десятой.

Опыт в нашей игре, строго говоря, нужен лишь для того, чтобы убедиться, что милиция действительно выдает грузовикам все номера с любыми последними Цифрами. Если в этом нет сомнения, а также есть уверенность, что встречи с грузовиками действительно случайные, то можно безбоязненно отважиться на предсказание вероятности. Для этого надо прикинуть, какая доля от всех возможностей ложится на интересующий вас вариант.

Всего возможностей десять. Вас интересует одна из них. Значит, вероятность этой интересующей вас возможности — одна десятая. Так же точно вы без колебаний скажете, что вероятность цифр, делящихся на четыре, будет равна двум десятым (четверка и восьмерка).

А чему равняется вероятность появления подряд двух одинаковых цифр?

И это сообразить нетрудно. Вероятность появления, скажем, тройки равна одной десятой. Вслед за ней могут с одинаковыми шансами появиться все десять цифр. Значит, искомая вероятность равна одной десятой от одной десятой, то есть одной сотой.

Так же точно выясняется, что шанс на три тройки подряд равен одной тысячной, а на пять троек подряд — одной стотысячной.

Эти закономерности и называются статистическими. Они проявляются тогда, когда обрабатывается большое количество наблюдений. А могут ли они помочь в предугадывании отдельного случая?

Вот одно из наивных заблуждений, которое разорило уже не одного игрока. Предположим, из десяти возможных цифр пятерка выпала пять раз подряд. Невероятно, чтобы она появилась еще раз, рассуждает игрок и предлагает соответствующее пари. И проигрывает. Случайные события не могут зависеть от предыдущей партии, и потому вероятность появления пятерки (так же как и любой другой цифры) каждый раз равна одной десятой. Это заключение — я знаю это из разговоров с любителями карт — зачастую удивляет.

Но подумаем как следует. Ведь иначе и быть не может. Пусть за большое время десять тысяч раз пятерка выпадала пять раз сряду. Разве не ясно, что среди этих десяти тысяч случаев имеется примерно одна тысяча вариантов 555551, столько же 555552 и т. д. Следовательно, шестая пятерка появится на том же основании, то есть примерно в одном случае из десяти.

Это непонимание или забывчивость того, что случайные события не зависят от прошлого, распространено не только среди картежников. Достаточно вспомнить, что на войне стараются спрятаться в воронку от снаряда: второй раз-де, мол, не попадет в то же место. Если по окончании артобстрела подсчитать число одиночных и двойных попаданий, то, разумеется, вторых будет много меньше, точно так же, как пять пятерок подряд будет встречаться в десять раз чаще, чем шесть пятерок подряд. Но тем не менее прятаться в воронку по статистическим соображениям нет ни малейшего смысла. Разумеется, дело меняется (но это уже не имеет отношения к статистике), если ведется «стрельба по площади». В том случае поле обстреливается орудием точка за точкой.

В связи с этим вспоминается занятный рассказ Вересаева. На заре авиации некто попал в аварию. Остался ночевать на аэродроме и на следующий день полетел опять.

— Вы рассуждали, что мала вероятность двух аварий кряду? — «догадались» одни.

— Да нет, — последовал разумный ответ. — Я считал, что после аварии технический состав удвоит свое внимание и тщательнее обычного подготовит следующий полет.

Итак, одно из правил в использовании вероятностных суждений о случайных событиях — это забыть о прошлой истории.

Теперь другое. Сама по себе малая вероятность события еще не означает, что вы не будете с ними сталкиваться. Все зависит от того, насколько часто в вашей жизни бывают случаи, при которых это событие может возникнуть.

Случайные совпадения иногда кажутся совершенно поразительными. Если вы их увидели своими глазами, значит, так и есть. А если о невероятном случае рассказывает очевидец? Верить или нет?

Есть вполне разумный способ отличить правду от выдумки. Надо сказать, что интуитивная оценка возможности того или иного случая, которая развита у каждого разумного человека жизненной практикой, хорошо совпадает с простыми подсчетами вероятностей.

Положим, в автомобильной гонке за грузовиками вы обгоняете подряд десять машин, номера которых оканчиваются одной и той же цифрой. Даже не зная, что такое вероятность, вы ощутите, что вряд ли это случайно. Скорее всего движется колонна машин из одного гаража, которому зачем-то выдали номера с одинаковой последней цифрой.

Или еще. У вас свидание с девушкой на площади Пушкина в семь часов вечера. Девушки пока нет, но мимо, для вас некстати, проходит сокурсник. «Привет, Володя, — слышите вы. — Ты что здесь делаешь?»

Досадный случай. Но что это! Появляется второй приятель. Но теперь уже вы задаете вопрос: «Вы что тут, ребята, прохаживаетесь?»

А сами думаете: «Что за черт, совершенно невероятный случай!»

Но тут вдалеке показывается фигура еще одного приятеля.

Мысль о случайности у вас исчезает. «Разыграли, гады», — решаете вы. И если друзья будут клясться и божиться, что никакого сговора не было, и о вашем свидании никто и представления не имел, и что это просто случай — мол, мало ли чего на свете не бывает, — то вы сумеете вывести их на чистую воду с помощью простой арифметики.

Пусть в городе миллион жителей, а друзей у вас десять человек. Вероятность того, что случайный прохожий окажется вашим другом, равна одной стотысячной. Хотя эта цифра и мала, она не исключает возможности случайной встречи.

За полчаса ожидания мимо вас пройдет, скажем, тысяча человек (для площади Пушкина в Москве такая оценка для семи часов вечера совершенно реальная). Вероятность встречи с другом повышается уже до одной сотой.

Сотня свиданий за время обучения в университете у вас уж, наверное, была. Значит, вероятность досадной встречи становится равной единице.

Эта прикидка показывает, что неприятный случай отнюдь не фантастичен.

А какова вероятность встречи одновременно с двумя приятелями? Вероятность этого сложного события равняется одной стотысячной.

Дальнейшее рассуждение остается тем же самым, и оказывается, что вероятность «тройного столкновения» станет равной единице лишь при увеличении срока университетского обучения (с сохранением частоты свиданий) до четырех-пяти сотен тысяч лет.

Итак, уже тройное столкновение является чудом, не говоря уже о четверном. Вы подверглись розыгрышу и можете считать, что привели этому абсолютно строгое доказательство.

Я хотел показать, что о реальности случая надо судить не только по вероятности единичного события, но оценивать полное число событий, которое могло произойти за жизнь человека, за время существования цивилизации, за время существования земного шара…

В игорном доме в Монте-Карло идет игра на красное и черное. Вероятность появления красного равна одной второй, появления этого цвета два раза подряд — одной четвертой, три раза подряд — одной восьмой… пятнадцать раз подряд — единице, деленной на 32768. Как не трудно догадаться, это число есть два в пятнадцатой степени (2¹⁵).

Я не был в Монте-Карло и совсем не знаю «технологии» игры. Но допустим, что одна игра занимает минут пять (пока поставят деньги, пока банк расплатится с выигравшими и загребет деньги проигравших). За час двенадцать игр, за пять часов — совершенно произвольно посчитаем, что для напряженной работы крупье рабочий день такой продолжительности вполне достаточен — шестьдесят. Казино, наверное, работает без выходных. Значит, за год 21900 игр. Получается, что появление пятнадцать раз подряд красного цвета — событие реальное. Оно в среднем будет происходить раз в два года.

Так что можете поверить очевидцу, который рассказывает вам драматическую историю об игре графа Сен-Жермена или герцога Сен-Потена, которые пятнадцать раз не снимали своей ставки с красного цвета, выиграли несметные деньги и разорили армию игроков.

Казалось бы, нет особенно качественного различия между ситуациями, когда события повторяются пятнадцать раз подряд и тридцать раз подряд. Однако это не так. С той же уверенностью, с которой вы подтверждаете возможность появления кряду пятнадцати «красных» цифр, пятнадцати четов, пятнадцати решек при бросании монеты, вы можете сказать, что тридцать раз подряд — это либо выдумка, либо жульничество. Действительно, вероятность тридцатиразового события есть единица, поделенная на квадрат от цифры, приведенной на предыдущей странице, — 32768. Получится совсем малое число. Ясно, что подобное событие могло бы произойти от силы один разочек, если бы казино работало ежедневно с момента, когда наши прародители научились разжигать костры.

Значит, если события какого-то класса происходят достаточно часто, то надо считаться с возможностями случаев, вероятности которых измеряются стотысячными и миллионными долями.

Если же речь идет о мире атомов, то наблюдаемыми становятся случайности и еще более редкие.

Многие химические реакции состоят в том, что молекула разваливается на две половинки под ударами соседей. Таким атакам молекула может подвергаться тысячи миллиардов раз в секунду. В настоящее время мы располагаем аналитическими средствами, которые позволяют нам заметить реакцию даже в том случае, если развалится какой-нибудь миллион молекул (напомню, что это ничтожно мало, так как в грамме содержатся миллиарды миллиардов молекул). Элементарная арифметика показывает, что при вероятности «удачного» столкновения молекул, равной всего лишь одной миллиардной, мы уже через несколько часов сумеем обнаружить продукт реакции.

Напротив, можно сомневаться в реалистичности событий и с вероятностью порядка сотых долей, если речь идет о редко наблюдаемых событиях.

Скажем, вероятность выбрасывания трех шестерок игральной кости подряд около одной сотой. Если, однако, рассматривать лишь только те броски, которые делаются в момент двенадцатого удара часов в ночь на Новый год, то реалистичность события становится небольшой — такое событие будет в среднем происходить раз в сто лет.

Наличие в природе случайных событий ни в малейшей степени не означает, что есть какая-то возможность выбраться из подчинения законам природы.

Случайные явления — это те, которые обусловлены очень большим числом факторов.

Практически невозможно учесть все обстоятельства, которые привели к интересующему нас событию. Ничего не поделаешь. Придется согласиться с тем, что такое событие непредсказуемо.

На первый взгляд кажется, что подобное признание противоречит тому, что сказано тремя строками выше: если непредсказуемо, то, значит, вышло из повиновения законам.

Многие великие умы прошлого такого мнения и придерживались. Бескомпромиссно веря в законы природы, они не находили в ней места случайному. Механики и математики гордо заявляли: «Задайте нам координаты и скорости всех молекул, и мы сумеем вычислить будущее мира».

Что и говорить, точка зрения последовательная, стройная, красивая, но… лишенная практического смысла.

Детерминисты не обращали внимания на то, что достаточно выпустить из виду одну молекулу, одну-единственную из миллиарда миллиардов, чтобы потребовалось перестроиться на позицию вероятностных предсказаний. В справедливости сказанного убедиться совершенно несложно. Хорошо известно, что молекулы газа при нормальных условиях сталкиваются друг с другом примерно миллиард раз в секунду. Как только не учтенная нами молекула натолкнется на соседку, число молекул, про которые мы ничего не знаем, сразу удвоится. В следующую миллиардную долю секунды уже про поведение четырех молекул мы не сможем сказать чего бы то ни было. В третью миллиардную секунды молекул, движущихся неизвестно как, станет уже восемь. Через четыре миллиардных доли секунды — шестнадцать. А через одну секунду число неизвестных молекул будет уже равно двум в миллиардной степени. Мы провели, правда, несколько упрощенное рассуждение. Но тем не менее должно быть ясно, что сведения о поведении молекул в самых больших объемах теряются немедленно, если только в сделанном реестре координат и скоростей пропущена хотя бы одна молекула.

Итак, механический детерминизм лишен смысла. Он практически невозможен, а для нас это равносильно признанию безоговорочной невозможности, так как в этой книге мы решили не признавать слов, оторванных от дел.

Именно на этом пути мы найдем выход из парадокса «свободы воли», мучившего философов многие века. В чем же этот выход?

Никак нельзя спорить с тем, что каждый поступок, даже самый мельчайший, предопределен внешними условиями, нашим опытом, нашим разумом. Все это так. Но мозг, нервная система человека — машины исключительной сложности. Поэтому каждое конкретное решение связано со всеми нашими воспоминаниями, с оценкой возможных последствий поступка, о которых мы судим по рассказам и по прочитанным книгам, при помощи логики, которой нас научили, на основании этических принципов, которые в нас воспитали.

Если речь идет о трудном решении, если человек колеблется, как ему поступить, то, значит, в сознании происходит взвешивание на весах всех «за» и «против». На обе чаши весов кладется множество гирь — больших и маленьких. Достаточно упущенного пустяка, и коромысло отклонится в другую сторону. Эта практическая невозможность перечислить все факторы, из которых выкристаллизовывается решение, и равносильна практически свободной воле. Поэтому мы и полагаем человека ответственным за свои поступки.

Мы обосновываем необходимость вероятностного подхода к сложным явлениям, не прибегая к той мотивировке, которая следует из квантовой. механики. Действительно, если сама природа вещей такова, что невозможно задать координаты и скорость электрона, то ясно, что эта незначительная неопределенность приведет к необходимости введения элементов случайности в молекулярные процессы, а значит и в биологические явления.

Но мне хотелось подчеркнуть, что и без этого обоснования естествоиспытателю очевидна необходимость введения для описания действительности вероятностных законов.

Итак, есть классы явлений, где наука отказывается (считает бессмысленным) делать достоверные предсказания единичного события. Никто не может заранее утверждать, под каким углом отправится путешествовать электрон, прошедший через отверстие экрана. Нельзя сказать, вправо или влево отклонится в данный момент легкое крылышко мельнички, подвешенное в сосуде с сильно разреженным газом. Я не могу сказать, в какую точку земной поверхности упадет листок, сорванный ветром с дерева. Я не могу сказать, сработает ли условный рефлекс у собаки в данном конкретном случае. Невозможно знать, как среагирует на оскорбление этот именно юноша. Невозможно дать стопроцентную гарантию, что картина Пикассо вот этой девушке понравится или не понравится.

Однако это совсем не значит, что речь идет о незакономерных явлениях.

Про один электрон я ничего не могу сказать заранее. Но про миллиарды могу. Я сумею предсказать, какая доля электронов и под каким углом отклонится при выходе из отверстия. Поведение крылышка в газе в данный момент непредсказуемо, но я могу предложить формулу, которая предскажет среднюю амплитуду его колебаний. На основании экспериментальных исследований воздушных потоков я расскажу, как уляжется лиственный покров. Сложность какого-либо рефлекса такова, Что он проявляется не всегда. Мне трудно выяснить причины торможения в конкретном случае, но на основе наблюдения я сумею предсказать долю положительных реакций. Этические и эстетические ценности человека зависят от его характера и воспитания. Но, опросив многие тысячи юношей и девушек, исследовав их вкусы и поведение как функцию воспитания, я достаточно смело предскажу процент юношей, которые не стерпят оскорбления, и долю девушек, которым будут нравиться картины Пикассо.

Вероятностные предсказания выполняются тем лучше, чем к большему числу случаев они относятся. Об этом мы уже говорили с самого начала. Средние цифры, характеризующие поведение той или иной группы испытуемых, будут выполняться тем строже, отклонение от них будет тем реже, чем больше число примеров, из которых выведено среднее. Когда это число велико, то с уважением говорят на научном жаргоне — «большая статистика».

Надо сказать, что последнее обстоятельство для естествознания очень важно. Мир состоит из молекул, за каждой из которых проследить никак невозможно. Но, к счастью, в одном грамме вещества их так много, что мы не замечаем отклонения от среднего значения тех непосредственно измеряемых величин, которые обусловлены поведением миллиардов миллиардов молекул.

Скажем, в сосуде имеется газ. Манометр показывает давление его на стенку этого сосуда; мы видим, что стрелка самого чувствительного прибора замерла в неподвижности! А ведь давление обусловлено совершенно беспорядочными ударами молекул о стенку. И почему не может быть так: в какое-то мгновение стрелка рванулась к тысячам атмосфер? Ведь для этого достаточно, чтобы все молекулы в сосуде повернули одновременно в одну сторону к стенке — и все. Вот вам и чудесный случай!

Но не взлетают котлы на воздух, если нет другой какой-нибудь причины. А «большая статистика» на молекулярном уровне не приводит к непредсказуемому поведению молекул.

Колебания давления, плотности, температуры, энергии и любых других величин, которые происходят из-за хаотичности движения молекул, или, как говорят, из-за флуктуации молекул, могут быть строго подсчитаны.

Именно благодаря тому, что вещи, с которыми мы имеем дело в жизни, построены из невообразимо большого числа молекул, они не могут преподнести нам никаких вероятностных сюрпризов.

Вы помните юнца в очках, который задал мне «умный вопрос» о флуктуациях как о причинах чудесных явлений? Надеюсь, он будет удовлетворен, прочитав последние страницы.

Эстетикой называют науку о прекрасном, науку о красоте. Определение выдается без труда. Но положение дел становится тяжелее, если поинтересоваться, что красиво, а что не заслуживает этого высокого названия.

Раскроем, например, «Краткий словарь по эстетике» издания, увы, 1964 года, на странице 170. Мы выясним, что красота — одна из важнейших категорий эстетики, которая… служит для оценки таких эстетических свойств предметов и явлений действительности, как совершенство, гармоничность, выразительность, завершенность. Поинтересовавшись теперь, что такое гармоничность, мы выясним на странице 47, что подлинно научное обоснование понятия гармонии состоит в том, что гармония является одним из существенных признаков прекрасного. Для ясности сообщаем, что прекрасное… есть наиболее красивое — страница 273.

Сочетания слов, которые приведены, называются по-русски просто и выразительно — пустословие.

Сталкиваться с пустословием приходится очень часто. Надо уметь его узнавать, так как рядится оно в разные одежды.

Предположим, вы участник ежегодной конференции ветеринаров области. Вырвались из своего села и прибыли в областной центр, чтобы послушать умные речи. Вынули из кармана ручку, приготовили блокнот. На трибуне оратор.

«Дорогие товарищи, год прошел с нашей последнее встречи. Для одних этот год длился долго, для других дни пролетели быстро. Триста шестьдесят пять дней за полнены были трудами, отдыхом, семейными заботами Те, кто хорошо поработал в этом году, чувствуют себя удовлетворенными. Напротив, у кого работа шла плохо, тот испытывает известное чувство неудовлетворения…» и т. д. и т. п. Можно долго так говорить, часами не сообщив слушателям ни одной мысли, которая не была бы им известна.

Но это, пожалуй, наименее опасный вид пустословия — оно очевидно.

Гораздо труднее обнаружить пустоту фразы, с помощью которой будто бы изрекаются глубокие мысли. Очень многие читают с уважением что-нибудь вроде:

«Эманация человеческой сущности есть адекватное выражение социального характера человеческого общества». Или: «Понятия добра и пользы, имманентно присущие человеку, являются доказательством его божественной природы». Или: «Мы имеем дело с вещами, которые одухотворены человеком в реальном процессе его материально-практической деятельности»… К этой же категории словосочетаний относятся суждения о красоте, которые мы выписали из эстетического словаря.

На первый взгляд в фразе все на месте. Она построена по правилам грамматики и синтаксиса. Имеется смутное ощущение какой-то мысли, спрятанной за слова. И вы начинаете повторять про себя фразу несколько раз, у вас досадное ощущение какого-то ускользающего от вас смысла. Вы приходите к заключению, что не можете понять прочитанного, что, видимо, вы глупы.

Но не торопитесь с таким грустным заключением. В подавляющем большинстве случаев фразы, смысл которых никак вам не дается, свидетельствуют лишь об отсутствии четких мыслей у того, кто эти фразы сочинил.

В примерах, которые мы привели, пустословие смыкается с бессмыслицей.

Природа создала язык для описания фактов. Он был нужен для успешной борьбы за существование. В далекие времена каждая фраза была ясной, недвусмысленной. Сочетание слов несло непосредственно прикладную нагрузку. Пользуясь модным словом, можно сказать, что использовались лишь такие фразы, которые содержали информацию об окружающем, информацию о себе или выражали желание, волю, приказ.

Шли столетия, человек умнел. Для завоевания на земле места «царя природы» понадобилось понимание связей между явлениями. Слова стали использоваться для логических построений, для высказывания предположений о скрытых пружинах бытия.

Но слова получили и другую нагрузку. Появилась нужда рассказать окружающим о своих чувствах, поделиться восторгами и разочарованиями. Богатство слов неизмеримо увеличивает возможность самовыражения. Возникает поэтический язык.

Не являются ли пустословие и бессмыслица тем воляпюком, который рождается от смешения языка поэзии и языка фактов, от неумения пользоваться каждым из них в нужном месте для своей цели?

Редакции газет довольно часто получают письма возмущенных читателей. Вот одно из них: «В стихотворении Михаила Светлова я прочитал «Может быть, не слышно людям позвоночного столба гудение». Что это за бессмыслица? Разве может гудеть позвоночный столб?»

Этот читатель думает, что на свете существует лишь один способ использования слов — для описания фактов.

Было бы, по крайней мере, бестактно заниматься поисками чепухи в произведениях поэзии. Вовсе не с позиций житейского смысла, а совсем под другим углом зрения надо ценить стихи.

С каждым словом у человека связаны сотни и тысячи ассоциаций. Поэтому сочетания слов, которые будят родственные впечатления, могут взволновать и создать ощущение глубокого видения. Хорошая поэзия учит чувствовать и этим обогащает человека, расширяя и углубляя мир его эмоций. Взволнованный поэтический рассказ может формировать и разрушить веру, поднять на пьедестал и сбросить в грязь моральные ценности. Именно это и делает поэзию тем, что она для нас значит.

Нет, не здесь прячется реникса. Мы отыщем ее в изобилии в сочинениях, претендующих на открытие истин методом игры в слова. Чепуха возникает тогда, когда забывают, что слова придуманы человеком и не имеют мистического, божественного смысла. Преклонение перед словом как ключом к истине имеет давнюю и, к сожалению, еще не законченную историю.

Если оставить в стороне поэтические фразы и слова, с помощью которых люди выражают свои чувства и веру, а также суждения долженствования (не убий, почитай мать и отца своего), а обратить внимание лишь на комбинации слов, которые составляются для того, чтобы ознакомить нас с мнениями автора об окружающем мире, то класс не имеющих смысла утверждений удастся определить достаточно строго.

Естествоиспытатели полагают, что утверждения о мире это:

либо описание фактов,

либо логические выводы следствий из твердо уставленных фактов,

либо гипотезы, которые в принципе могут быть прочены фактами.

Если же утверждение не может быть занесено ни в одну из этих граф, то оно лишено содержания, чепуха (можете выбрать любое, что вам нравится).

Таким образом, ни одно утверждение не имеет цены, ли оно не сопряжено с человеческой практикой, с реальной жизнью. Какими бы ни были рассуждения, они имеют цену лишь в том случае, если относятся к действительности. Игра словами даже по законам строгой формальной логики приводит к бессмысленным результатам, если она не имеет отношения к практике людей. Жонглирование словами сыграло свою роль в истории человеческой мысли, и с ним стоит познакомиться как следует для профилактики.

Этим именем называли себя преподаватели наук и искусств Древней Греции. В переводе «софисты» означает «мудрствующие».

Софисты были учителями-универсалами. Они брались обучить желающего любой мудрости. Тогда считалось, что для обучения нужны не знания, а умение рассуждать.

В начальный период софистика носила просветительский характер. Однако лежащие в ее основе принципы должны были с неизбежностью породить пустословие. Так оно и произошло, и притом весьма быстро: софистика стала «учением» о том, как защищать или опровергать любое положение.

Чтобы в таком деле иметь успех, нужно было знать ряд практических приемов. Это и использование тавтологий (веревка есть вервие простое), и игра словами, которым не дано определения, и, наконец, применение логически порочных рассуждений, так называемых софизмов.

Софизм можно сочинить, скажем, выдавая ложную посылку за истинную или скрыв в исходной посылке то, что якобы подлежит доказательству.

Примеров софизмов можно привести бесчисленное количество. Вот один, которому от роду более двух тысяч лет.

«То, что не терял, ты имеешь. Ты не терял рогов, следовательно, ты их имеешь».

Или, пожалуйста, другой, более свежий.

«Требуется доказать, что у таракана орган слуха находится в ногах. Сравните поведение двух тараканов: нормального с другим, у которого ноги оторваны. Положим их рядом, отпустим и постучим. Тот, у которого ноги в целости, побежит, а безногий останется на земле. Значит, у него слух в ногах».

Софизмы всегда реникса. Иногда такая, которую легко раскусить, в других же случаях словесная шелуха может быть содрана только опытным и вдумчивым человеком. Изложим вкратце одно из «научных» сочинений софиста, в пустословии которого способен разобраться не каждый. Оно очень характерно. Автор его — софист Георгий Леонтинский.

Уже заглавие сочинения настораживает: «О несуществующем, или о природе». В этом сочинении автор устанавливает три положения, которым уж никак нельзя отказать в претензии на фундаментальность. Первое гласит: «Ничего на свете не существует». Второе: «Если что-либо и существует, то оно непознаваемо для человека». Третье: «Если и познаваемо, то непередаваемо для ближнего».

Автор вознамерился желанием доказать, что нет критерия у истины. Для этого, как нам кажется, вполне достаточно и третьего положения. Тем не менее ему хочется продемонстрировать свою высокую дерзость, и он начинает строительство софизмов с утверждения более общего: «Ничего на свете не существует». Ну, а уж если вам покажется, что им хвачено через край, пожалуйста, — он подготовил себе плацдарм для маневра и готов удовлетвориться менее крайними суждениями «о природе»: «Если что-либо и существует (он великодушен, может допустить существование. Но…), то оно непознаваемо для человека»!

На подробное изложение всех трех доказательств мы не станем тратить время. Ограничимся доказательством первого, самого решительного утверждения.

Как же доказать, что ничего на свете не существует? А вот как.

«Если что-нибудь существует, то оно есть или бытие, или небытие, или бытие совместно с небытием».

Начнем с небытия. С ним, разумеется, разделаться проще всего. И верно.

«Если небытие существует, то оно будет вместе существовать и не существовать. Ведь поскольку оно мыслится несуществующим, оно не будет существовать, а если допустим, что небытие есть, то оно будет существовать. Но совершенно бессмысленно, чтобы что-нибудь вместе существовало и не существовало». Итак, небытие не существует.

Есть и второе доказательство, но мы на нем не будем задерживаться и перейдем к более интересной задаче.

Как доказать, что бытие не существует? Пожалуйста.

«Если бытие существует, то оно или вечно, или возникло, или вечно и возникло, (и то и другое)».

Обратите внимание на формальные строгости. Автор не оставляет без внимания ни совместного существования бытия и небытия, ни возможности соединения возникшего и вечного. Но все это мы рассмотрим на своем месте. Итак, идем дальше.

«Пусть бытие вечно, тогда оно не имеет начала. В самом деле, все возникающее имеет какое-либо начало, вечное же, существуя невозникшим, не имело начала. Не имея же начала, оно бесконечно. Если же оно бесконечно, то оно нигде».

Замечаете логическую передержку? Сначала речь о бесконечности во времени, а теперь уже в пространстве.

«Ибо, если оно где-нибудь, то то, в чем оно есть, отлично от него, и, таким образом, бытие, поскольку оно чем-то объемлется, не будет более бесконечным. В самом деле, объемлющее больше объемлемого, бесконечного же ничто не может быть больше, следовательно, бесконечное не находится нигде».

Видимость соблюдения правил формальной логики есть главная задача. Слушатели не заметят бессмыслицы, связанной с отношением слов, которыми играет автор, к жизни. Но игра слов должна идти по правилам. Поэтому умозаключение еще не выведено. Бесконечное не находится нигде, но надо рассмотреть вариант, не содержится ли оно в самом себе.

«Нет, ибо тождественным будет то, в чем, и то, что в самом себе, и бытие станет двумя сущностями: местом и телом. А именно, то, в чем то, — место, а то, что в самом себе, — есть тело. Но это бессмыслица (чтобы место и тело были тождественны). Итак, бытие не находится в самом себе. Таким образом, если бытие вечно, оно бесконечно; если же бесконечно, то оно — нигде, если же нигде, то не существует. Следовательно, если бытие вечно, то оно совершенно не существует».

Мы разделались с вечным бытием. Нет его, и все тут.

Теперь та же судьба должна постигнуть и конечное бытие, которое возникло.

«И в этом случае оно не может существовать. Ведь если оно возникло, то оно возникло или из бытия, или из небытия. Но из бытия оно не возникло. Ибо если бытие существует, то оно не возникло, но уже существует. И из небытия оно также не могло возникнуть. Ибо небытие не может ничего породить вследствие того, что то, что способно проводить что-либо, обходимо должно быть причастным к кому-либо бытию. Следовательно, бытие также и не возникло».

После этого уже трудно расправиться с третьей туманной возможностью, когда бытие одновременно и бесконечно и возникло. Но мы не станем на этом останавливаться. Надо поспешить утешить читателя, потрясенного доказательством того, что ничего на свете не существует. Главный совет — ущипните себя, возьмите за руку соседа, надкусите сочное яблоко… Вы сразу же убедитесь, что живете богатой и многообразной жизнью, ключом бьющей вокруг вас. Какое еще нужно доказательство?

Но не относитесь презрительно к игре слов, которая, вероятно, вас позабавила. В ней было кое-что полезное — она учит логике. Одновременно она содержит в себе огромный потенциальный вред. С помощью подобных «доказательств», в которых словам придается самостоятельное значение, и рассуждений, исходящих не из жизненных фактов, можно доказать все, что угодно, все, что кому-то или вам хочется. А распутать паутину софистики способен далеко не каждый человек.

Поэтому не удивительно, что игра словами превращается в мощное орудие церкви и эксплуататорских классов.

Термин этот не очень строгий. О суждении говорят, что оно парадоксально, по различным поводам. Иногда это синоним термина «неожиданно». Мастером такого парадокса был Анатоль Франс — человек с острым насмешливым взглядом. Достаточно напомнить злые и совершенно справедливые рассуждения в «Острове Пингвинов» по поводу того, что лучшим судебным делом является дело, не содержащее никаких письменных доказательств. Насколько легче при таких условиях действовать обвинителю, который может не беспокоиться, что кто-либо из защиты обнаружит фальсификацию документов обвинения!

В иных случаях парадоксами называют абсурдные суждения, поддерживаемые вполне здраво звучащими аргументами. Такие парадоксы в изобилии рассыпаны по пьесам Оскара Уайльда.

— Вы слушали, как я играл на рояле?

— Нет, сэр, ведь подслушивать неприлично.

— Вы подождете меня?

— Я буду ждать вас целую вечность, если это недолго!

Парадоксальные суждения привлекают внимание исследователей, занимающихся математической логикой. Их интерес обращен к таким суждениям, которые, несомненно, абсурдны, а в то же время, казалось бы, доказаны с безупречной логикой.

Рассмотрим несколько примеров парадоксов и постараемся показать, что суждения, оторванные от человеческого опыта, могут привести к противоречиям, абсурду и бессмыслице. Эти примеры известны и не раз служили материалом для обсуждений. Надо сказать, что все они сыграли известную положительную роль в развитии человеческой мысли.

Впрочем, это относится почти к любой рениксе. В начальной стадии познания истины человеческие заблуждения полезны, так как способствуют накоплению фактического знания. Однако в какой-то момент обнаруживается их ложность и находится правильный подход к проблеме. С этого момента заблуждения тормозят развитие науки, и упорное возвращение к ним отдельных ученых, возвращение к вопросам, уже скинутым со счетов науки, раздражает исследователя, шагающего в ногу с веком.

В продолжение столетий парадоксы приводили в смятение мыслителей. Действительно, до тех пор, пока сохраняется вера в абсолютный смысл слова, до тех пор, пока неясно, что слова не более чем условные знаки, помогающие человеку обращаться с жизнью, до этих пор внутренние противоречия, встречающиеся в игре со словами, воспринимаются чуть ли не как катастрофа. Кажется, что разрушается инструмент, при помощи которого познается природа.

Но в том-то и дело, что слова не инструмент познания. Эту роль играет практика, и слова действенны лишь постольку, поскольку они привязаны к опыту.

Итак, вот первый парадокс. В некоем селе проживает парикмахер. Парикмахер бреет всех мужчин, но только тех, которые не бреются сами. Вопрос — бреет ли парикмахер сам себя?

Если мы скажем — бреет, то входим в противоречие с той частью утверждения, в которой говорится, что парикмахер бреет только тех мужчин, которые не бреются сами. Если мы скажем — не бреет, то входим в противоречие с тем, что парикмахер бреет всех мужчин, которые не бреются сами.

Положение, как видите, безвыходное. Формальная логика приводит к противоречию.

Что же отсюда следует? Да ничего более, чем то, что нет такого парикмахера, который бреет тех мужчин, которые бреются сами. А поскольку его нет, то противоречия внутри игры словами нас могут не беспокоить.

Этот парадокс был предложен вниманию логиков относительно недавно. Что же касается следующего примера, то ему столько лет, сколько насчитывает дошедшая до нас цивилизация.

Эпименид из Крита сказал: все критяне лжецы. Поскольку сам Эпименид тоже критянин, то, значит, фраза неверна. Но если фраза неверна, то, значит, не все критяне лжецы.

Таких парадоксов можно придумать бесчисленное количество. Можно создать некую систему условностей, которая спасает формальную логику, пострадавшую в этом простом примере. Но мы не станем заниматься этими «спасательными» работами, ибо гибнет словосочетание, не имеющее отношения к жизни (к опыту). Действительно, подойдем к утверждению Эпименида с придирчивостью естествоиспытателя и зададим несколько вопросов подобному критянину.

— Вы говорите, что все критяне лжецы. Как это проверить?

— Что же, — ответил он, — спросите их, какого цвета лист белой бумаги, и вы увидите, что все они кажут, что это черная бумага.

— Превосходно. Пожалуйста, теперь взгляните вы сами на этот вот лист белой бумаги — какого он цвета?

— Что вы глупости спрашиваете? Конечно, белый!

— Совершенно верно. Но ведь вы же критянин. Значит, когда вы говорили, что все критяне лжецы…

— Ну, разумеется, я себя не включал в это число.

Как видите, парадокс уничтожен на корню, как только мы постарались поставить слова на надлежащее им место — слуг опыта.

Некоторые математики иногда забывают, что и их рассуждения не могут быть целиком оторваны от опыта. И если это случается, то, если слова теряют свою служебную роль, опасность встречи с парадоксом возникает тотчас же. Вот яркий пример.

Предметы можно разбивать на классы, и притом по-разному. Скажем, перед нами гора камней. Разложить их можно на кучи по весу: в одной будут камни весом до килограмма, в другой — от одного килограмма до двух, в третьей — от двух до трех и т. д. Можно классифицировать их по цвету: отдельно черные, отдельно серые, отдельно зеленые… Можно разбить их на группы в зависимости от формы.

Подобное разделение может быть не только физическим, но и мысленным. Например, находящиеся в сосуде молекулы газа можно мысленно разбить на двухатомные, трехатомные, четырехатомные. Эти и им подобные примеры не преподнесут нам никаких сюрпризов. Но вот пример другого сорта. Здесь мысленное распределение фактов, явлений, предметов по полкам провести не удастся.

Рассмотрим классы, единственным признаком которых является то, что они состоят более чем из пяти членов. Например, один класс — это шесть коров, второй класс — двадцать два камня, третий — десять граммофонов, четвертый — миллиард молекул… Поскольку классов с таким признаком (больше пяти элементов) очень много, то ясно, что класс таких классов является членом самого себя. Таких примеров классов, которые являются членами самих себя, очень много. И вот тут-то, в примере с классом, являющимся членом самого себя, мы покидаем почву опыта: разделение предметов на упомянутые классы уже в принципе не может быть произведено на опыте.

Разумеется, есть классы, не удовлетворяющие этому условию. Так, класс камней, с которого мы начали, не является членом самого себя, поскольку класс камней не один камень. То же относится и к классу людей, коров или письменных столов.

Рассмотрим теперь класс классов второго типа, то есть таких, которые не являются членами самих себя. К какому типу из двух принадлежит он: является членом самого себя или нет?

Так как его членами являются классы, которые не являются членами самого себя, то этот класс классов будет являться членом самого себя, если он не является членом самого себя.

Вот вам и парадокс.

Может быть, не вдумались? Повторю еще раз.

Обозначим классы, которые являются членами самого себя, через Я, а такие классы, как класс камней, лошадей или людей (то есть не являющиеся членами самих себя), через Н. Вопрос: принадлежит ли класс, членами которого являются классы «Н», к типу «Я» или типу «Н»? К типу «Я» он не принадлежит, поскольку состоит из классов типа «Н». Но тогда он относится К типу «Н». Но ведь он состоит из классов «Н»? Значит, он относится к типу «Я».

Итак, с одной стороны, относится, а с другой — не относится.

Вдумались? Положение, как видите, безвыходное. Да, логика отказала. Где же бессмыслица?

Она все в том же — нельзя играть словами, отрываясь от опыта. Все неприятности возникают сейчас же, как только мы начинаем вводить в качестве условия членства в классе возможность не содержаться в самом себе, или не содержаться в своих членах, или что-либо подобное. Короче говоря, абсурд возникает именно тогда, когда теряется связь с реальной действительностью.

Разумеется, формальная логика всегда может быть спасена введением дополнительных ограничений или условий. Это, однако, нас сейчас не интересует. Мы достигли своей цели — показали на нескольких примерах, в какие тупики может завести игра словами.

Игра словами как метод познания и объяснения жизни восходит к Аристотелю, доведена была совершенства схоластами средних веков и сохраняется почти неизменной в «учениях» современных отцов церкви и реакционных философов. Уверенность в том, о сочетания слов имеют смысл безотносительно их практического содержания, удивительно живуча. Лишь последние десятилетия естествоиспытатели научились пользоваться словами так, как должно ими пользоваться.

Нет ничего странного в том, что естествознание первым проделало тот путь, который еще предстоит совершить другим областям науки. Вера в изначальный смысл слова, которую преодолела физика, еще порой присутствует (иногда с минимальной модернизацией) в сочинениях, посвященных взаимоотношениям людей друг с другом и с природой. Поэтому представляется нелишним познакомить читателя с типичными схоластическими рассуждениями.

Начнем сначала — вчитаемся в туманные нагромождения слов и вникнем в принцип объяснения природы по Аристотелю.

В противоположность современной науке, которая полагает, что жизнь надо объяснять количественными категориями: пространственным протяжением, геометрической формой, движением тел и телец, — Аристотель, объясняя природу, приписывал каждому свойству материи мистического носителя.

Этот способ объяснения близок ребячьей манере рассуждения. (Может быть, поэтому он так и живуч?!) Почему сладко? Потому, что много сладости. Почему тепло? Потому, что много теплоты, и т. д.

Так объяснить можно все, что угодно, и никаких трудностей при этом не возникает. Как понять, что тела падают на землю?

Очень просто: тела падают под действием присущей им тяжести. Чем больше в теле тяжести, тем быстрее оно падает. Это сочетание слов — характернейший пример бессодержательной болтовни.

Возможность «запросто» объяснить все на свете иногда приводит в восхищение, словесная эквилибристика доведена до совершенства. Аристотелевская физика исходила из того, что каждое движение должно иметь двигатель (второй блестящий пример тавтологии). Двигатель должен находиться либо внутри тела, либо рядом с ним, но в непосредственном контакте. Действие на расстоянии считалось совершенно невозможным.

Но вот вам захотелось узнать объяснение самых простых вещей, скажем, движение брошенного камня. Внутри камня двигателя нет, давящего или тянущего тела около тоже нет. Положение вроде бы тяжелое. Но Аристотеля оно не смущает. Желаете объяснения? Пожалуйста. В момент броска рука приводит в движение не только камень, но и окружающую камень среду. Ну, а дальше?

Спокойствие. Окружающей среде, той ее части, которая пришла в движение, рука передает еще особое качество — «виртус мовенс». Этот «виртус мовенс» есть способность передавать движение другим телам.

Видите, как просто!

Теперь дело пошло без задержки. Камень передвинулся в соседнее место за счет этого самого «вируса». Придя в соседнее место, сдвинул новый участок среды и передал ему еще немного «виртуса». И так далее.

Но ведь камень в конце концов упадет на землю! Ну за чем дело стало? Ясно, что при каждой следующей передаче количества «виртуса» становится все меньше и меньше.

А что за среда, о которой идет речь?

Вероятно, это воздух.

А если воздуха нет?

Все равно среда есть. Дело в том, что Аристотель с жаром отвергает возможность пустоты.

Доводы, отвергающие пустоту, весьма темпераментны, а о логике доказательства можно судить по такому «рассуждению»:

«Пустоты не может быть. Что такое пустота? Это место без помещенных в это место тел. Но ведь это такая же бессмыслица, как напиток, которого нельзя выпить, или как чувство, которого нельзя почувствовать. Из этого сопоставления ясно, что пустоты быть не может».

Вот вам и логическое доказательство. Чтобы опровергнуть на опыте утверждение об отсутствии в мире пустоты, надо потрудиться. Но «глубокомысленные» рассуждения приводили порой к выводам, которые ничего не стоило опровергнуть, прибегнув к элементарному опыту. Не будем говорить о «мудрых» заключениях, касающихся устройства вселенной или движения тел. Достаточно перечислить наудачу лишь несколько плодов размышлений Аристотеля.

Так, если жениться рано, то дети от этого брака будут женского пола; что кровь женщин темнее, чем кровь мужчин; что слонов, страдающих бессонницей, надо лечить, смазывая их плечи оливковым маслом. Пожалуй, наиболее замечательным является доказательство того, что у женщин меньше зубов, чем у мужчин. Мудрецам того времени не приходило в голову попросить жен раскрыть рот, чтобы убедиться в справедливости своих научных выводов.

Думается, примеров больше приводить не стоит. Их вполне достаточно, чтобы составить представление о характере научных рассуждений Аристотелева плана.

Типичными для средних веков были философы, которые, «занятые, — как писал Стендаль, — вздорными спорами о преимуществах химер Аристотеля или Платона, время от времени меняли одни нелепости на другие, не приближаясь нисколько к истине». И все-таки уже в XV веке начали раздаваться мощные голоса, призывавшие расстаться с забавной, но бесплодной игрой словами.

Этот мотив часто звучит в сочинениях Леонардо да Винчи. «Нужно руководствоваться показаниями опыта, — писал он, — и разнообразить условия до тех пор, пока мы не извлечем из опыта общих законов, ибо лишь опыт открывает нам общие законы». Под этой фразой обеими руками подпишется каждый естествоиспытатель современности.

Через сто лет после Леонардо уже не между прочим, а в специальном трактате англичанин Бэкон призывал расстаться со словами как источником мудрости, а обратиться к опыту.

А вот комментарий великого итальянца Галилея к схоластическому «объяснению» тяжести по Аристотелю, которое мы только что приводили. В своих знаменитых диалогах Галилей задает вопрос простаку Симпличчио:

— Почему тела падают на землю?

— Всем известно, — не задумываясь, отвечает простак, — причиной является тяжесть.

— Вам следовало сказать, — замечает Галилей, — что эту причину мы называем тяжестью.

В этой поправке заключен глубокий смысл. Галилею, которого с правом полагают родоначальником экспериментальной физики, чуждо объяснение явлений с помощью мистики слова. Маленькая поправка и знаменует становление современного метода естествознания.

Нет в мире силы, энергии, тяжести, электричества, а есть явления или вещи, которые мы называем силой, энергией… А раз называем, значит, каждому понятию должно быть дано строгое определение, которое означало бы одно и то же для любого человека, вне зависимости от его расы, возраста и происхождения. Более того, это определение должно быть таким, чтобы утверждения о поведении понятия (скажем, «сила равна 10 килограммам» или «энергия такого-то тела уменьшается») могли быть в принципе проверены автоматически.

Это, разумеется, не значит, что естествознание не имеет дела с гипотетическими представлениями, с моделями. Однако лишь те модели или гипотезы имеют право на жизнь, из которых строгая логика позволяет вывести следствия, проверяемые на опыте.

Что касается комбинаций слов и фраз, которые не являются описаниями фактов, не являются следствиями фактов и не являются утверждениями, которые могли бы быть проверены фактами, то к таким словосочетаниям естествознание относится, мягко выражаясь, без интереса.

Если речь идет об очень сложном явлении, то естествознание признает и другой метод объяснения. Создается упрощенная модель явления. Далее строгим рассуждением показывается, каким поведением обладает модель. Если поведение модели совпадает с поведением реального объекта, то, значит, явление «похоже» на придуманную модель.

К нашей теме относятся также рассуждения о боге. Именно рассуждения о боге, а не вера в бога. Если доводы разума спокойно отклоняются и ваш собеседник говорит, что он верит в бога, несмотря на груду логических, этических и естественнонаучных доводов, говорящих об абсолютной несогласованности этой гипотезы со всей жизнью, то делать нечего, вы ничего не добьетесь. В этом случае можно лишь рассчитывать на какое-то эмоциональное потрясение, которое зачастую способно разрушить веру там, где самая умнейшая антирелигиозная пропаганда оказывается бессильной.

Такая непробиваемая позиция достаточно распространена. Современные представители точки зрения, выражающейся словами «вера превыше всего и исключает разум», имеют далеких предков. Очень давно деятель ранней христианской церкви Тертуллиан говорил:

«Сын Бога был распят; я не стыжусь этого, хотя люди обязаны стыдиться этого. Сын Бога умер; в это нужно верить, хотя это абсурдно. Он был распят и воскрес: это несомненно так, поскольку это невозможно».

Попробуйте убедить в чем-либо такого идеологического противника. Бесполезное дело.

Но надо сказать, что решительная позиция Тертуллиана относительно мало распространена. Причина понятна. Если против нее трудно вести антирелигиозную пропаганду, то зато и убеждать в ее справедливости — задача нелегкая. Поэтому католическая церковь решительно встала на другой путь.

«О нет! — утверждают они. — Разум и вера неразделимы. Напротив, с помощью разума можно обосновать католическую религию, вывести бытие бога и с полной логической строгостью доказать мрачное загробное будущее, которое ожидает неверующих».

Католическая церковь заявляет, что бытие божье может быть доказано на пути, открытом Фомой Аквинским с помощью Аристотеля. Тезис, что доказательства эти достаточны, объявляется догматом веры. В своем специальном послании папа Лео XIII возвестил миру в 1879 году, что аристотелевские и томистские (учение Фомы называется томизмом) аргументы являются официальной нормой римской католической церкви.

Вот так! Разум разумом, но своим разумом не смей сомневаться в разумности утвержденных начальством доводов разума.

Прежде чем перейти к изложению канонизированной рениксы, небезынтересно сказать несколько слов об исторической ситуации, которая родила эти доказательства.

До XIII века христианская Европа мало знала об Аристотеле. Лишь к этому времени метод рассуждений этого мыслителя был занесен арабами в Испанию, а затем уже быстро распространился по всей Европе.

Первая реакция церкви была отрицательной, поскольку некоторые утверждения Аристотеля прямо расходились с догмами церкви…

Конечно, ряд заслуг Аристотеля неоспорим. В изучении человеческого мышления и познания действительности он первый открыл великолепные законы. В то же время Аристотель считал, что законы природы можно открыть только логическим рассуждением, и, чтобы проверить нить этих рассуждений, нет нужды обращаться к фактам.

Такой подход к установлению истины привел его в конечном счете к идее первичного двигателя, то есть к богу. За это «мертвое» у Аристотеля, как известно, и ухватились церковники. «Поповщина», — писал Ленин, подчеркивая непоследовательность энциклопедиста древности, — убила в Аристотеле живое и увековечила мертвое».

Я надеюсь, что этого замечания будет достаточно, чтобы читатель правильно оценил характер эпитета «аристотелевский», которым я пользуюсь дальше довольно часто. Под словами «аристотелевское мышление» следует понимать «мышление схоластическое».

Фома Аквинский понял, что всем прогрессивным в трудах философа можно пренебречь: главное же — в могущественных возможностях самого метода рассуждения Аристотеля. Церковь нуждалась в способах построения глубокомысленных рассуждений, полная пустота и бессодержательность которых была бы скрыта игрой слов, а также в придании слову изначального мистического смысла. И Фома Аквинский стал обучать христиан, как надо, исходя из «природного разума» — разума аристотелевской философии, строить рассуждения, приводящие к обоснованию религиозных догматов.

Надо отдать Фоме справедливость. Он не решился использовать аристотелевский метод для доказательства таких несомненных «фактов», как существование троицы и загробной жизни. Не могу объяснить читателю, почему он остановился перед этим шагом и, таким образом, вступил на всегда неприятный путь дуализма. Может быть, здесь были и какие-нибудь практические соображения улавливания человеческих душ верой, отвергающей обоснования своих догм. Может быть, людей, верующих без всяких раздумий и сомнений, больше и их обращать в веру легче, чем размышляющих. Во всяком случае, при желании добиться монизма Фоме было бы нетрудно, так как методом схоластики можно доказать все, что угодно: вывести в деталях устройство ада, рая и чистилища; доказать распределение ангелов, святых и грешников по помещениям того света; установить безошибочно сорт масла, которое наливается в сковородки для поджаривания грешников, и многое другое.

Средневековые схоласты с упоением занимались решением подобных задач. И надо сказать, что сделали они немало. Современным деятелям церкви (в особенности католической) осталось лишь систематизировать их труды и изложить в учебниках вроде того, который лежит сейчас передо мной. Это учебник «Курс ангелологии». Вот, читатель, вы, вероятно, думали, что есть лишь геология, минералогия, зоология… Можете к этому перечню добавить и такую науку.

Признаюсь, мне попалось под руку не совсем свежее издание. Пришлось удовольствоваться старым учебником, увидевшим свет в 1883 году. Однако думаю, что последующие издания вряд ли сильно отличаются от упомянутого, поскольку предмет классический.

Число проблем, в которых предстоит разобраться изучающему, весьма значительное. Действительно, надо выяснить, обладают ли ангелы телом или нет, отведено ли им место в пространстве и во времени. Надо решить сложный вопрос о свободе воли ангелов и рассмотреть иерархию среди ангельского населения.

Учащемуся надо усвоить и историю ангелов: откуда они взялись, как, так сказать, развился мир ангелов (законы эволюции, ничего не поделаешь). Разумеется, следует получить отчетливое представление о том, как дело обстоит с ангелами на сегодняшний день: не сказались ли на них радиоволны, не сталкиваются ли с ними космические корабли.

Два последних раздела книги посвящены особо добрым ангелам и весьма злым. Учащемуся необходимо усвоить их взаимоотношения между собой и с человеком.

Так что работы много.

К сожалению, мы не можем детально изложить основы этой «увлекательной» науки, а выберем наудачу лишь несколько тем.

Скажем, такая вполне практическая проблема, как одержимость человека дьяволом.

«Как это понять? — спрашивает нас автор учебника. — Дьявол влез в тело человека и настолько овладел им, что движет его руками, говорит его языком, сообщает человеку сведения, недоступные тому, в ком дьявол не сидит. Где же тогда человеческая душа? Выведена из строя?

А может быть и так, — продолжает автор свое рассуждение, — тело человека находится одновременно под двумя началами — его собственной души и сатаны».

Оба варианта приводят к тяжелым выводам. В первом случае оказывается возможным существо в обличье человека, но с душой дьявола, своего рода демоно-человек. Второй же вариант нельзя совместить с единичностью человеческого сознания.

«А если в человека вселится не один черт, а тысячи? Очень тяжело понять такую ситуацию!» — восклицает растревоженный автор учебника.

«Но так как одержимость чертями есть факт, — продолжает наш автор, — то нужна теория».

Итак, как было доказано ранее (это слишком длинное доказательство, и с горестью я его опустил), ангелы и черти ограничены в пространстве и способны перемещаться. Так же было выяснено, что ангелы и дьяволы могут занимать вместе с человеком (но не друг с другом) одно место. Отсюда следует, что проникновение черта в тело человека согласуется с основными законами ангелологии. Тело человека достаточно объемисто, и мы не видим причины, почему в нем не может разместиться большее число чертей. Так же ясно, что в теле остается место и для души человека.

В чем же состоит одержимость? Единственно логичное решение состоит в том, что черти захватывают в плен душу и уже через этот передаточный механизм двигают руками, ногами и языком несчастного одержимого. Вот так…

Обсуждается и еще одна проблема: сколько на свете ангелов. Несомненно, много. В священном писании сказано — тысячи тысяч. Но, к сожалению, первоисточники не определяют точной цифры. А мнения отцов церкви расходятся. Оказывается, сообщает автор, наиболее распространенным является мнение, что ангелов в 99 раз больше, чем людей. Поскольку население земного шара быстро возрастает, то, видимо, возникает и опасность перенаселения неба. Правда, это не так страшно, поскольку (эти вопросы автор курса ангелологии исследовал детально на других страницах) строго доказано, что ангелы не кушают.

Рассмотрев несколько мнений по поводу небесной заселенности, автор излагает свое мнение. Он думает, что число ангелов установить невозможно, хотя это число превосходит число людей и вещей.

Жалко, что перед нами нет этой книги издания XX века. Вероятно, в ней было бы сказано, что число ангелов превосходит число атомов, из которых состоит земной шар.

Итак, у всякой вещи свой ангел. Поэтому, насколько я могу судить, с точки зрения нашего автора, на конце булавочной головки может разместиться один ангел. Каждому своя булавка.

Большая заселенность неба ангелами доказывается следующей сентенцией: нельзя сомневаться в том, что множественность мира вещей является проявлением достоинства мира ангелов. Поскольку мир ангелов выше мира вещей, то разнообразие в нем должно быть большим. Однако, добавляет автор, число ангелов не бесконечно, поскольку они сотворены богом и ограничены в пространстве. Вот так!

А теперь оставим эту тему и вернемся к описаниям доказательств существования бога. Они строго классифицированы: есть доказательства космологические, есть телеологические, есть онтологические. Я не стану задерживать внимание читателя на всех этих терминах. Главное то, что все эти доказательства рениксовые.

Вот одно из них. Кажется, оно считалось самым убедительным из космологических доказательств. (Сейчас последует цитата из Фомы Аквинского. Обратите внимание, пожалуйста, на то, что рассуждения Аристотеля о движении легли целиком в основу этого аргумента в пользу бога.)

«Вполне очевидно и ясно нашим чувствам, что некоторые вещи в мире находятся в движении. То, что движется, движется другим (телом)…»

Иными словами, тело надо тянуть или толкать. А если ни тяги, ни толчка нет, то имеется тот самый «виртус мовенс», о котором шла речь выше. Фома не затрудняет себя толкованием этого положения. Его влекут более общие и звонкие фразы.

«…ибо движение есть не что иное, как сведение чего-либо из скрытого состояния в действительное. Но ничто не может быть сведено из скрытого состояния в действительное, если только на него не подействовало нечто находящееся в активном состоянии».

Прелесть как ясно! Не правда ли? Фразы что заклинания! Слова имеют некий общий, первичный, ни к чему не сводимый смысл. Я уверен, спроси схоласта: какое движение имеется в виду, что значит сведение, что вы понимаете под скрытым состоянием и т. д. и т. п., - не получил бы ничего в ответ, кроме блеска разгневанных очей и упреков в дурости. Объяснять здесь, с точки зрения схоласта, нечего — слова говорят за себя сами. Тем не менее ввиду сложности утверждения Фома прибегает, так сказать, к наглядному примеру.

«Так, например, то, что действительно горячо как огонь, делает дерево, которое потенциально горячо, действительно горячим и поэтому движет его и меняет его».

Не станем выяснять, почему дерево потенциально горячо, и продолжим цитату:

«Теперь далее. Невозможно, чтобы одна и та же вещь находилась бы одновременно и в скрытом и в действительном состоянии в одном и том же отношении. Так как то, что горячо, в действительности не может быть одновременно потенциально горячим; и оно может быть одновременно лишь потенциально холодным».

Ну как? Помог вам популярный пример с огнем? Вряд ли. Поразительно, что веками этот набор слов, эта чистейшая реникса производила впечатление на множество людей. А ведь среди них, без сомнения, были неглупые люди. Что означают эти фразы? Что значит, например, то, что реально горячо, может быть потенциально холодным, но не может быть потенциально горячим? Если имеется в виду возможная будущность тела, то ведь она может быть любой — горячее можно сделать и менее и более горячим. Впрочем, бросим это. Ясно, что характер «понимания» этой абракадабры должен быть иным. И между таким подходом к фразе, каким он есть в современном естествознании, и таким, каким он был у схоластов, лежит большая пропасть. В то время надо всем довлело чисто эмоциональное, поэтическое восприятие, и, главное, слово жило отдельной, оторванной от реальности жизнью.

«Но тогда зачем вы нам обо всем этом рассказываете!» — воскликнет читатель.

По очень простой причине: аристотелианство живуче, и его приметы мы находим в современных лжеучениях. Более того, метод схоластического мышления легко усваивается невежественными людьми, и поэтому демонстрация его пустозвонной никчемности остается актуальной…

Но мы еще не закончили цитату.

«…Поэтому невозможно, чтобы одна и та же вещь была одновременно и двигателем и движимым; иначе говоря, невозможно, чтобы тело двигалось само по себе».

Итак, мы с легкостью доказали обратное тому, что есть в действительности. Основным законом природы как раз и является сформулированный И. Ньютоном закон, согласно которому равномерное и прямолинейное движение (движение по инерции) происходит само по себе.

Да, мощность аристотелевского метода рассуждения велика, что и говорить. Теперь остались пустяки, и мы доберемся с вами до господа бога.

«Поэтому если что-то пришло в движение, то его двигало другое. Но то, что привело в движение одно тело, движется и само, поэтому оно также нуждается в теле, которое его двигало, и это другое также, в свою очередь, нуждается в двигателе. Но это не может продолжаться до бесконечности…»

Я силюсь понять: почему не может? Что мешало последователям Аристотеля представить себе бесконечность? Дело тут не во времени, отделяющем нас от этого мыслителя. Ведь Демокрита бесконечность нисколько не пугала. Нет, здесь дело в том, что аристотелевско-томистское мышление способно создавать чувство душевной благости у невежественного человека с несравненно большей легкостью, чем мышление научное. Устраните громоздкую форму, запутанные фразы — и останутся утверждения, легко усваиваемые наивным мышлением: тепло, потому что много теплоты; тело движется, потому что его кто-то толкает; у всякой истории есть начало и конец и т. д. и т. п.

Я думаю, читателю уже ясно, что наличие бога мы уже доказали.

«Поэтому мы с необходимостью приходим к первому двигателю, под которым каждый и понимает Бога».

Ну как? Есть у вас, читатель, настроение знакомиться с другими доказательствами такого типа? У кого нет, переверните несколько следующих страниц, а мы с терпеливыми читателями продолжим чтение сочинений Фомы.

«Среди существ имеются некоторые, которые бывают больше или меньше хороши, правдивы, благородны и т. д., чем другие схожие существа. Но когда мы говорим про какое-то свойство больше или меньше, то мы имеем в виду, насколько близко это свойство чему-то максимальному. Так, если про вещь говорят — горячее, то это значит, что она ближе по своим свойствам к наиболее горячему. Так же точно на свете есть что-то наилучшее, что-то наиболее правдивое, а следовательно, и что-то наиболее сущее. Поэтому должно существовать нечто более совершенное, чем все существующее, во всех отношениях. Это и есть Бог».

С таким же успехом мы проведем следующее рассуждение. В мебельном магазине есть шкафы. Среди них мы видим самые красивые по отделке, самые лучшие по форме, наиболее совершенные по прочности. А раз так, то, значит, где-то должен стоять шкаф, который одновременно будет самый лучший и по цвету, и по форме, и по прочности. Можно отправляться в магазин проверять на шкафах томистскую логику.

Еще один аргумент Фомы.

«Тела, не имеющие знания, такие, как тела природы, действуют для достижения цели. Это очевидно из того, что они действуют всегда или почти всегда одинаково, чтобы результаты были наилучшими. Следовательно, они достигают конца не случайно, а предназначенное. Но поскольку эти тела сами не мыслят, то, значит, существует сознательное существо, которое направляет их к цели, и это существо мы называем Богом».

Типичное пустословие, основанное на игре со словом «цель». Надеюсь, что мои комментарии не нужны читателю. Больше примеров из Фомы Аквинского приводить не будем. Однако не могу удержаться, чтобы не выписать «великолепное» доказательство Ансельма (1022–1109 гг.). Прошу читателя сравнить его с нашей цитатой из произведения софиста Горгия. Итак, пожалуйста, сосредоточьтесь.

«Возможно представить себе существо, которое не может быть мыслимо несуществующим. Оно выше такого, которое можно мыслить несуществующим. Следовательно, если то существо, по отношению к которому нельзя себе представить высшего, может быть мыслимо несуществующим, то оно не является тем, по отношению к которому нельзя себе представить высшего. Но это непримиримое противоречие. Следовательно, вполне достоверно, что есть существо, по отношению к которому немыслимо существование высшего существа, и нельзя себе представить такое существо несуществующим, и это существо есть ты, наш господин, наш Бог».

Честное слово, это не насмешка. Так и написано. Более того, в книге, из которой я взял эту цитату, сказано, что доказательство Ансельма имело большое влияние на Декарта, Спинозу, Гегеля… Не знаю! Если это так, то тем более удивительно.

Разобраться в доказательстве Ансельма надо с некоторым напряжением мыслительных способностей. Юными схоластами оно, вероятно, выучивалось наизусть и декламировалось нараспев.

Итак, есть существо, которое нельзя себе мыслить несуществующим. (Ну что же, согласимся с этой посылкой. Например, самого себя мне как-то тяжело мыслить несуществующим.) Обозначим его буквой Б.

Далее говорится, что есть существа, которых можно мыслить несуществующими. И с этим согласимся. Скажем, можно мыслить несуществующей собаку с тремя хвостами. Обозначим это существо С.

Ансельм говорит: Б выше С. Что под этим понимается? Выше по росту, по значимости, по цене?.. Не очень ясно. Ну да ладно, пусть Б будет выше С во всех отношениях.

Впрочем, почему? А может быть, треххвостая собака выше?

Да, нельзя сказать, чтобы посылки доказываемой теоремы были очевидны.

Ну, а сама теорема?

Она вполне безупречна. Вот она: Б не может не существовать, поскольку это противоречит определению Б.

Я закончу главу, сказав несколько слов по поводу морального доказательства известного философа Иммануила Канта (1724–1804 гг.). Кант исходил из того, что моральный долг человека является его врожденным свойством.

Если бы это было так, если бы опыт показал, что высокая мораль не есть продукт воспитания, то это было бы сильным доводом в пользу существования господа бога. Но на самом деле ребенок — это чистая доска, и законы его поведения пишет на ней семья и общество, в которых ребенок растет.

Так что бога нет?

Никаких следов!

На этот вопрос отвечает в недавно увидевшей свет книге «Вера, разум и существование» профессор религии Колумбийского университета Джон Хатчисон. Это очень образованный мужчина. Список цитированной им литературы включает в себя произведения всех виднейших современных философов и естествоиспытателей, посвященных общим проблемам жизни на Земле и. во вселенной. Автор превосходно знаком со всеми возражениями современного атеизма и смело идет им навстречу. В легкой, занимательной и отчетливой форме он знакомит нас с той позицией, на которую вынуждены сейчас становиться просвещенные теологи.

Главная задача автора — показать, что между наукой и библейской верой нет никакого противоречия. Чтобы приблизиться к этой цели, Д. Хатчисону приходится прежде всего выразить сожаление о прошлых небольших недоразумениях: об обвинении Коперника Мартином Лютером, об осуждении Галилея святой инквизицией, об упорной защите текста библии по поводу сотворения мира, об отказе принять дарвиновскую теорию эволюции…

Оказывается, церковь совершила эти ошибки лишь по одной причине — она не сумела провести четкую линию, разделяющую науку и религию. Где ж проходит эта граница?

На это вы получаете ответ. Наука является основой (почти дословная цитата) традиционных знаний, ремесел и искусств каждодневной жизни. Она простирает свои руки от земледелия до навигации, от строительства до медицины. Наука систематизирует все наши знания о мире и передает их от поколения к поколению.

Неплохо, Что же остается на долю религии? Оказывается, это фундаментальная оценка культуры, воплощенная в мифах, ритуалах и этике. Кроме того, она включает в себя отношение человека и культуры к тому неизвестному, которое лежит за границей науки и научного контроля.

Если расшифровать это туманное заключение, то получится следующее: на долю религии остается пропаганда библейских мифов (это и есть фундаментальная оценка культуры, воплощенной и пр. и пр.) и пропаганда веры в бога (который и есть неизвестное, лежащее за границей науки). Впрочем, несколько ниже Хатчисон более ясен и говорит, что на долю религии остается определить, что такое хорошо и что такое плохо, а также оценивать реальный мир как целое.

Первое вполне понятно, а второе — типичное пустословие.

Итак, церковь борется лишь за одно — за признание права издания морального кодекса. Право же, ради столь простого вывода не стоило писать толстую книгу. Что же касается морального кодекса, то пастор прав в том, что этические суждения, являясь суждениями долженствования, не относятся к классу утверждений естествознания. Однако ему не хочется думать, что наука, и только она, способна разработать пути к достижению святой цели — сделать людей счастливыми.

Тяжело стало церкви воевать за монопольное право предписывать людям их правила поведения. Но трудности современных теологов этим не ограничиваются. Они отчетливо понимают, что церковь рухнет, если она не станет бороться за ритуалы и мифы, с помощью которых создаются религиозные традиции, позволяющие сплотить верующих около пастора. А так как библия не может быть принесена в жертву современной науке, то ей надлежит дать современный комментарий.

В одном из параграфов отчетливо излагаются взгляды на бога и человека, от которых отказаться нельзя. Новизны здесь нет. Есть бог, и он творит историю. Люди и нации находят смысл своего существования в исполнении воли божьей. Бог один, и представителей на Земле у него нет. Пути господни по-прежнему неисповедимы. Каждому человеку дано лишь чуть-чуть света, чтобы ему была ясна его роль в истории. Кроме того, ему дана вера, что некая скрытая от него цель у «истории имеется. Большего не дано. Приводится даже для ясности сопоставление роли человека в истории с ролью музыканта симфонического оркестра, который знает лишь свои ноты, но не партитуру симфонии.

Бог — творец и судья. Что касается акта творчества, то понимать его надо небуквально. Эволюция сама по себе, а божьи дела сами по себе. Допытываться, трудился ли бог над своим созданием три миллиарда лет или работа над превращением обезьяны в человека совершена в мгновение, — это неприлично и означает непонимание духа современной религии. Что же касается изгнания из рая, то оно произошло тогда, когда… человек возгордился и вообразил себя богом. Детали с Адамом, Евой и змием несущественны.

Пастор соглашается, что интеллигентного человека XX века не устрашишь приближением судного дня, Не верит, и баста. Автор сокрушается по этому поводу, и призывает верить в конец вещей, и пытается доказать, будто это можно совместить с наукой.

Что же касается взглядов на сущность человека, то они мало изменились. Для церкви человек сочетает в себе образ бога, образ творения бога и образ грешника. Оправданием этого утверждения является человеческая история. (Можно пойти автору навстречу и рассматривать сию краткую характеристику человека как некоторую поэтическую мысль.)

Вот и все, что нам смог предложить профессор Хатчисон. Скажем прямо — немного.

Перейдем теперь к другой теме. Речь пойдет об очень простых с виду утверждениях, касающихся самых различных событий, происходящих в мире.

Начнем с явных несуразностей. Сказать: его дом находится слева — значит ничего не сказать. Так же точно бессмысленно утверждение: это дерево видно под углом тридцать градусов. Ясно, эти фразы бессмысленны по той причине, что не указана реальная обстановка, для которой такие утверждения делаются. Если мы не укажем, по отношению к чему слева расположен дом и с какого места дерево видно под углом тридцать градусов, то наши утверждения будут лишены содержания — в жизни им ничего не соответствует.

Разумеется, сказанное не вызывает сомнения даже у самого наивного читателя. Но уже фразы «Камень падает по вертикали» или «Друзья встречались всегда на одном и том же месте» кажутся вполне осмысленными. И это происходит лишь по той причине, что говорящий молчаливо предполагает вполне определенную обстановку наблюдения этих явлений. Он, скажем, сидит перед своим домом на крылечке и все события отмечает с этой естественной позиции.

Однако физики с давних времен стали подчеркивать, что всякие суждения о движении и о месте в пространстве становятся осмысленными лишь тогда, когда будет указана система координат, по отношению к которой фиксируется покой или движение тела. Указывать на это обстоятельство совершенно необходимо. Если этого не делать, то люди, мучающие семь мудрецов вопросами, будут приставать к ним, желая выяснить: «А как двигался камень на самом деле?»

Так, камень, падающий по вертикали, с точки зрения земного наблюдателя, будет описывать криволинейную траекторию для наблюдателя, находящегося в движущемся поезде. Я не стану останавливаться на этих азах физики и отошлю забывчивого читателя к другой книге^[1].

Уже в гимназии прошлого века учили, что движение представляется разным с разных точек зрения. Поэтому с чепуховыми рассуждениями, забывающими про невозможность описать движение, не указав систему отсчета, приходится сталкиваться довольно редко.

Но в XX веке физикам пришлось с недоверчивостью отнестись к утверждениям, которые на первый взгляд носят совершенно невинный характер. Казалось бы, что надо добавлять к фразе: «Событие А произошло одновременно с событием Б», или: «Событие А произошло на 10 секунд раньше события Б». Кажется, совершенно очевидно: в одно время так в одно время; раньше так раньше. Не зависят же такие суждения от того, где находится и что делает наблюдатель?!

Оказывается, зависят. И чтобы это доказать, Альберту Эйнштейну пришлось с исключительной придирчивостью отнестись к, казалось бы, элементарно простым и очевидным суждениям о времени.

Впервые в истории науки отчетливо прозвучало требование докапываться до смысла утверждения, выясняя, что же оно означало бы, будучи воплощенным в опыте.

Положим, в середине огромного вагона зажигается электрическая лампочка. Свет от нее падает на фотореле, установленные в передней и задней (по ходу и против хода движения) дверях вагона и автоматически их открывает (пример из книжки Л. Ландау и Ю. Румера, Что такое теория относительности). Реле отрегулированы так, чтобы двери открывались одновременно.

Ага, значит, можно говорить — одновременно.

Можно, но с добавлением — одновременно для наблюдателя в вагоне. А вот для наблюдателя, который находится на платформе, две двери откроются в разное время.

Арифметика несложная. Возьмем фантастические цифры, чтобы вычисления были более яркими. Длина вагона 5400000 километров, а скорость поезда, в котором и наш вагон, 240000 километров в секунду. В основе расчета лежит закон природы, установленный опытом Майкельсона: свет распространяется во все стороны с одинаковой скоростью 300000 километров в секунду, при этом скорость света одинакова по отношению к любому наблюдателю.

Для наблюдателя в вагоне время, которое затратит свет на то, чтобы добраться как до передней двери, так и до задней, равно 9 секундам (разделите 2700000 на 300000). Для наблюдателя на платформе скорость света та же самая. Но задняя дверь идет навстречу лучу. С ней свет встретится через 5 секунд (разделите те же 2700000 на сумму скоростей света и вагона). Напротив, луч догоняет переднюю дверь и доберется до нее через 45 секунд (делим ту же длину на разность скоростей света и вагона). Итак, передняя дверь откроется на 40 секунд позже задней.

Результат кажется поразительным. И все же он строгое следствие опытных фактов. Может быть, кто-либо из физиков до Эйнштейна приходил к такому выводу, но отворачивался от него, считая более вероятным посомневаться в опытах Майкельсона, нежели согласиться с выводом, противоречащим вере (именно вере, а не знанию) в абсолютность времени.

Эйнштейн преподнес естествоиспытателям первый урок правильного обращения с суждениями о мире. Утверждения имеют смысл лишь тогда, когда они сами или их следствия могут быть в принципе подвергнуты опытной проверке. Утверждение, что между событиями прошло столько-то секунд, может быть проверено не вообще, а лишь при указании расположения и движения наблюдателя.

Итак, строго говоря, сказать «прошло пять секунд» — значит ничего не сказать. Чтобы фраза была осмысленной, надо добавить: «…с точки зрения такого-то наблюдателя». Но все же с утверждениями о промежутках времени дело обстоит не совсем так, как с недоговоренными фразами (вроде: «Дерево видно под углом 30 градусов»), с которых мы начали этот раздел.

Недоговоренные фразы, в которых забыта относительность пространства (то есть необходимость указания, от какого места и в каком направлении отсчитываются расстояния), не несут никакой информации и полностью бесполезны.

Что же касается фразы «прошло пять секунд», то в житейской практике она имеет полный смысл. Ведь относительность промежутка времени мы способны заметить лишь в том случае, когда речь идет о явлениях, протекающих по отношению к наблюдателю со скоростями, близкими к скорости света.

Хотя время относительно, как и пространство, но при малых скоростях предположение об абсолютности времени никак не противоречит опыту.

Отсюда мораль: в утверждении об абсолютности времени заключена солидная доля истины. Лишь для быстрых движений начинает ощущаться ошибочность этого простого положения.

Мы уже повторяли много раз, что последующее развитие науки не отменяет закона природы, а может лишь ограничить область его применения. Если эти модели и гипотезы хорошо объясняют некий класс явлений, то нельзя безжалостно списывать их со счетов тогда, когда они окажутся беспомощными в описании более широкого класса явлений. Не следует шельмовать их обидными словами и тем более не стоит обвинять их авторов в глупости и ошибках. Раз модель явления приносит пользу при описании действительности, значит она содержит в себе элемент истины, то есть она, иными словами, в какой-то степени отражает мир.

Теория относительности ярким образом проиллюстрировала относительность истины и заблуждения. За этим первым уроком вскоре последовал и второй. Материалом для него послужила физика атома.

Картина строения атома была нарисована в первой четверти нашего века. В центре атома находится крошечное ядро. Около ядра движутся электроны. В каком-то смысле атом напоминает планетную систему. Физики иллюстрировали свои статьи наглядными рисунками, на которых ядра и электроны фигурировали в виде круглых телец. Зрительным образом электрона или ядра служила твердая горошинка.

Много особенностей в поведении вещества объясняла такая нехитрая модель. Ясно, что она содержала в себе долю истины. Но только долю, и, как оказалось позже, небольшую.

Представление об электронах как о горошинках было таким простым, таким ясным и наглядным, к нему так быстро привыкали, что нокаут, нанесенный этой модели открытием дифракции электронов, воспринялся очень болезненно.

Сейчас та ситуация в какой-то степени кажется странной. Сменой вех в понимании времени физики должны были быть подготовлены к необходимости сопрягать слова и дела. Описывать любое явление они должны были таким образом, чтобы их утверждения могли быть проверены на опыте в принципе, а значит, не должны были описывать детали в строении атома, будто атом ничем в принципе не отличается от сложного механизма, состоящего из рычагов и шарикоподшипников. А они это сделали. И в этом их просчет.

Конструктор может описать форму, размеры, вес, цвет и прочие свойства каждой детали своего детища. Но ведь заранее ясно, что полностью такая программа невыполнима для атома.

Если законен подход к атому как к любой машине, то почему бы не спросить: какого цвета электрон? Вопрос как будто правильно поставлен. Но на самом деле он бессмыслен. Дело в том, что цветность связана с движениями электрона. Следовательно, понятие цвета к электрону неприменимо. Говорить о цвете электрона столь же бессмысленно, как рассуждать о слаженности футбольной игры одного-единственного игрока, тренирующегося на поле.

Уже на этом примере становится ясно, что суждения, вполне содержательные по отношению к большим предметам, могут стать бессмысленными в отношении микрочастиц.

Казалось бы, вполне осмысленная фраза: «Электрон прошел через отверстие в экране в таком-то направлении и, проходя через отверстие, имел такую-то скорость».

До того как было обнаружено на опыте, что все частицы обладают волновыми и корпускулярными свойствами, ни у кого не возникло сомнения, что этими словами можно описывать поведение электрона с тем же успехом, как, скажем, поведение маленькой горошинки.

Но на рубеже второй четверти нашего века было показано, что поток электронов, проходящих через отверстия в экране, создает интерференционную картину так же, как и свет.

Это касается всех элементарных частиц. У более сложных и тяжелых частиц волновые свойства становятся тем менее заметными, чем больше их масса. Когда речь идет о больших молекулах, разговор на уровне горошинок становится оправданным.

Напомним, что интерференционные картины возникают лишь в волновых процессах и демонстрируют их в школе с помощью водяной ванны. Волны на воде складываются по простому закону: если в какую-нибудь точку обе волны приходят в фазе гребня, они усиливают друг друга, а если впадина одной волны накладывается на; гребень другой, то в этом месте будет ровная водяная поверхность. Впрочем, не будем описывать школьные уроки. Бросьте в пруд близко друг от друга два камня и изучайте законы сложения волн.

Поведение водяных волн превосходно моделирует интерференцию света или потока электронов. Представьте себе экран с двумя близкими отверстиями. Волна доходит до плоскости экрана, проникает сквозь отверстия, и за экраном отверстия сами становятся источниками круговых волн. На другом экране — приемнике — возникает картина из чередующихся темных и светлых полос. Светлые там, где волны усиливают друг друга, а темные в тех местах, куда они приходят в противоположных фазах.

С точки зрения волновых представлений все ясно, все как на ладони. Понятно и со светом — это поток электромагнитных волн, а поток электронов — это поток электронов (шариков, как мы условились). Если один электрон прошел через одно отверстие, а другой через другое, то вроде бы им не положено знать про поведение друг друга, и на экране они должны дать однотонную картину! А если они, так сказать, незнакомы, то как можно объяснить на корпускулярном языке такую согласованность в их отклонениях, которая приводит к закономерному чередованию темных и светлых полос? Ведь если одну диафрагму загородить, то интерференционная картина исчезнет! Значит, оттого, что мы мешаем электронам проходить через одну диафрагму» меняется характер их прохождения через вторую и, может быть, они сами меняются! А это уж ни в какие ворота не лезет.

Итак, нельзя объяснять интерференцию электронов, говоря об этих частицах как о горошинках. Но, с другой стороны, ведь можно же физическими приборами проследить за движением одной частички и выяснить, через какое из отверстий она прошла? Можно! А тогда получается, что и нельзя и можно говорить о частицах на корпускулярном языке. Парадокс?

Мы уже предупреждали читателя: если использовать слова и логику для рассуждения об опытных фактах, то такие противоречия не могут возникнуть. Парадоксы появляются тогда, когда мы выходим за рамки эксперимента.

Объяснить, в чем тут дело, удалось одному из величайших физиков нашего века, Нильсу Бору. Путем рассмотрения различных мысленных опытов Бор показал, что невозможно в принципе одновременно следить за траекторией частицы и наблюдать интерференционную картину. Если начнем следить за движением электрона — разрушим (размажем) интерференционную картину. Будем разглядывать чередование полос на экране — ничего не сможем сказать о том, как двигались электроны.

«Оказалось, — пишет Бор, — невозможно провести резкую границу между поведением атомных объектов самих по себе и их взаимодействием с измерительными приборами, которые определяют самые условия возникновения явлений».

Разговор об электроне как о горошинке оказался лишенным смысла. Мы не можем предложить в принципе такой опыт, который помог бы установить одновременно положение и скорость элементарной частицы. Таким образом, вопрос о том, чему равна скорость частицы, проходящей какую-то точку пространства, столь же бессмыслен, как и вопрос о том, кто ходит вниз головой — мы или наши антиподы.

Необходимо подчеркнуть, что речь идет вовсе не о незнании, а об отсутствии смысла. На отказе применять для электрона понятие траектории наука теряет столько же, сколько отказываясь от бога или от абсолютного пространства и времени, короче — от комбинаций любых слов, не имеющих отражения в реальной жизни.

Большой процент слушателей перебивает на этом месте лектора вопросом: «А как же частица движется, как она выглядит на самом деле?»

Хотя мы, по сути дела, уже разбирали этот вопрос, но повторим ответ, прибегнув к небольшой перефразировке.

Когда кондуктор объявляет: «Приехали, конечная остановка!» — то всегда найдется человек, который спросит: «А дальше вагон не пойдет?» Кондуктор терпеливо (а иногда и не очень) повторяет: «Не пойдет!»

Вопрос о том, как частица движется и как она выглядит, поставлен плохо. На такой вопрос нельзя ответить потому, что вопрос бессмыслен. Нельзя об элементарной, частице говорить как о горошине.

А как же о ней говорить?

Вот это уже превосходный вопрос, и на него исчерпывающим и подробным образом отвечает наука, называемая квантовой механикой. Оказывается, можно предложить для описания электронов особый язык, с помощью которого со стопроцентным успехом предсказывается результат эксперимента. Стоп! А как же быть с утверждением, что траекторию электрона предсказать нельзя? Нельзя, потому что ее нет, потому что это понятие лишено реального смысла? Значит ли это, что представление об электроне как о горошине есть полная глупость?

Здесь дело обстоит совершенно так же, как и с абсолютностью времени. Можно строго оговорить условия, при которых классический образ частицы как горошины, движущейся по осмысленной траектории, начинает выглядывать из тумана математических формул.

Эти условия формулирует «Принцип неопределенности Гейзенберга». В этой книге нет математических формул, и не стоит делать исключение и для этого принципа, который записывается всего лишь семью буквами латинского алфавита. Основное содержание его несложно — траектория частицы видна тем отчетливее, чем больше масса частицы. Молекула в этом смысле уже является классическим объектом, и о молекуле можно разговаривать на том же языке, что и о пылинках.

Правила языка квантовой механики для легчайших частиц, таких, как электроны, содержат в себе, например, следующие пункты. Фраза: «Электрон находится в данном месте» — имеет смысл. Но фраза — «Электрон находится в данном месте и имеет данную скорость» — лишена содержания.

Как видите, язык более сложный, чем для описания поведения горошинок. Не случайно квантовую механику не удается преподавать в школе. Хотя надо надеяться, что педагоги что-либо придумают. Очень было бы полезно.

Квантовая механика, так же как и теория относительности, учит нас придирчивости к языку, используемому для описания фактов. Если мы желаем избежать рениксы, то должны помнить, что утверждения о явлениях мира должны формулироваться так, чтобы в принципе была возможность их проверить.

Одновременно с этим мы еще и еще раз убеждаемся в том, что открытие новых законов природы не отменяет старые, а лишь ограничивает их области применения. Мы видим также, что упрощенные модели не являются стопроцентным заблуждением. Если они успешно применялись для описания части фактов, то, значит, в них содержится элемент истины.

История науки богата заблуждениями, ложными теориями, открытием несуществующих явлений. Это естественно. Как уже говорилось, до известного периода развития науки заблуждения играют прогрессивную роль — заставляют думать, ставить новые опыты. В конечном счете истина торжествует. И тогда появляется опасность, что заблуждения и ошибки могут превратиться в лженауку. А это уже реникса.

Лженаука оперирует выдуманными фактами и сочиняет ложные теории для объяснения как выдуманных, так и реальных явлений.

Несколько условно лженауки можно разбить на две категории: такие, в основе которых лежат неверно интерпретируемые факты, — это лжефизика, лжехимия, лжебиология; и такие, в основе которых лежат выдуманные факты, — это астрология, хиромантия, парапсихология.

Между ними много общего. Путь к ложному объяснению всегда один и тот же; он заключается в приписывании словам мистического смысла с последующей беспардонной игрой этими словами. Различие же заключается в том, что ложные учения в действующем естествознании путаются под ногами и мешают развитию науки. Что же касается хиромантии или парапсихологии, то эти «учения» лежат в стороне от столбовой дороги науки и их вред ограничивается воспитанием наивной доверчивости и суеверий. Однако это совсем не мало, и мы отнесемся с одинаковым вниманием ко всем разновидностям рениксы.

Ложные учения опираются зачастую и на выдуманные факты. Однако в основном занимаются они облачением научных явлений в одежды из словесной шелухи. Поэтому в этой главе будет уместно рассмотреть в качестве примеров лжехимию и лжебиологию.

Но прежде чем перейти к конкретным вещам, надо сделать маленький экскурс в психологию исследователей, тех строителей лженауки, которые работают бок о бок с настоящими естествоиспытателями.

Почему эти люди пошли дорогой, которая неминуемо заканчивается провалом?

Рождение лженауки большей частью является следствием безграмотности и глупости. Но, вероятно, основную роль играет погоня за сенсацией, за славой. Дороги научные тернисты, продвижение по ним совершается медленно. Переоценка своих знаний и способностей, совмещенная с честолюбием, слепит разум. Отмахиваясь от противоречий, не считаясь с законами логики, исследователь (иногда уважаемый в своей области знаний) становится создателем ложных теорий, а сталкиваясь неверием и противодействием, идет на фальсификацию эксперимента, чтобы быть правым во что бы то ни стало. Дорогая цена! И результат деятельности в конечном счете всегда плачевный для лжеучения. Жизнь обмануть нельзя.

Стоит рассказать о нескольких грустных историях современных лжеучений лишь для одной цели — научиться узнавать фальшивые монеты. Примеры будут взяты из относительно недавнего прошлого. Полезнее заняться вытаскиванием сучков из своих глаз.

В начале пятидесятых годов имело место выступление в печати ряда серьезно заблуждавшихся ученых, особенный вред эти люди нанесли биологии, но немалый и химии, с которой мы и начнем.

Ко времени, о котором идет речь, общие принципы строения молекул были уже однозначно установлены. Было известно, что молекула построена из атомов, связанных в единое целое своими «внешними» электронами. Было ясно, что существует множество мыслимых способов создания устойчивой постройки из атомов. Молекула представляет собой такую «выгодную» систему, в которой атомам удобно находиться во вполне определенном пространственном расположении по отношению друг к другу, а внешним электронам удобно распределиться по атомам молекулы с какой-то определенной плотностью.

В принципе было очевидно, что если задаться числом атомов, их сортностью, то можно теоретически рассчитать, какие молекулы могут образоваться. Ведь уравнения квантовой механики, выражающие общий закон природы, которому подчиняются электроны и атомные ядра, были к тому времени хорошо известны и широко апробированы. Однако воплощение этой уверенности в дела не всегда было, к сожалению, возможным, ибо задача оказалась математически слишком сложной.

Настоящих естествоиспытателей это огорчало, но, конечно, не толкало на неверные шаги. Одни из них шли путем накопления фактов, ставя перед собой цель поиска эмпирических закономерностей, с помощью которых можно было бы предсказывать структуру и свойства химического соединения. Другие пытались найти упрощенные математические методы, при помощи которых удалось хотя бы в самых общих чертах предсказать структурные особенности молекулы.

И вот на этом фоне упорного и кропотливого труда выделяются лженаучные построения.

Какое впечатление производит, например, следующая цитата из книги Г. Челинцева, опубликованной в 1949 году?

«В соответствии с законами локализации орбит и связей, определяющими не только пространственно-силовое, но также и соединительно-химическое значение понятий орбит и связей, определяющими качественное различие во взаимоотношениях химически соединенных и несоединенных атомов и атомов или электронов и ядер, химический мир выглядит в классической теории не только как совокупность непрерывных в пространственно-силовых взаимоотношениях электронов и ядер, но также как совокупность прерывных в соединительно-химических отношениях электронов и ядер, атомов и атомов. В классической теории понятие химической частицы — атома, молекулы, иона и радикала — имеет не только значение устойчивого электронно-ядерного агрегата, обособленность которого определяется только количественными различиями в пространственно-силовых взаимоотношениях электронов и ядер, внутри агрегатов и между агрегатами, но имеет также значение химического индивидуума, обособленность которого определяется качественными различиями в соединительно-химических взаимоотношениях электронов и ядер, атомов и атомов, внутри индивидуумов и между индивидуумами. В классической теории частица рассматривается не только как совокупность непрерывно изменяющихся вместе с непрерывными изменениями пространственно-силовых взаимоотношений электронов и ядер, свойств веществ, но также как дискретная форма существования материи, как объективно реальная «вещь в себе», качественная специфичность которой определяется прерывностью изменений соединительно-химических взаимоотношений электронов и ядер, атомов и атомов в реакциях».

Пожалуй, достаточно. Параграф, из которого взята цитата, оканчивается фразой: «В классической теории выражено диалектико-материалистическое воззрение в химии». Так что, мол, дорогие читатели, имейте в виду, нападете на меня, значит, оскорбите Маркса. Да, не очень-то благовидная спекуляция.

Но мы все-таки рискнем провести жирную линию раздела между классиками марксизма и нашим автором и вчитаемся в этот своего рода шедевр.

Конечно, это незаурядный отрывок из сочинений такого рода. Но тем не менее это характерный отрывок, и поэтому мы предложили его вниманию читателей.

Он написан совсем не для того, чтобы вы вдумывались в содержание каждой фразы, чтобы разбирались в последовательности слов. Совсем нет, цель этого творения — создать у читателя своего рода сумеречное состояние души, убаюкать его повторяющимися словами и сочетаниями слов. Пожалуй, отрывок этот надо не читать, а декламировать или даже петь!

На сочинение естествоиспытателя это совсем непохоже, но на заклинание магов это смахивает, и очень даже. Тот же стиль, та же вещательная манера. Аргументации здесь нет, и она тут неуместна так же, как и в кабалистическом таинстве.

Это не значит, что такой поэтический характер имеет всякая лженаука. Мы увидим дальше, что здесь имеется богатое разнообразие. Но сейчас вернемся к приведенному отрывку.

Вы уловили, что речь идет о классической теории? Пусть это вас не смущает.

Слово «классическая» употребляется здесь в смысле «правильная», «истинная», иными словами — теория автора.

Автор все же сообщил нам в этой своеобразной форме некоторые исходные положения своих воззрений. Не станем обращать внимание на то, что он выдает их за диалектико-материалистические. Для чего он это делает, ясно младенцу, а то, что его слова никакой не диалектический материализм, а чистейшая реникса, — это мы и демонстрируем.

Попробуем выудить взгляды автора из словесных переливов. Из цитаты ясно, что сведений о расположении и взаимодействии электронов и ядер (пространственно-силовые взаимоотношения — в терминологии автора) недостаточно для того, чтобы характеризовать атом или молекулу.

Но ведь данные о силах взаимодействия между электроном и атомным ядром позволяют с поразительной точностью рассчитать спектр излучения атома водорода! Но ведь вся квантовая механика построена на предположении, что эти данные исчерпывают проблему! Но ведь уравнения квантовой механики подтверждаются всем опытом современного естествознания!

Значит, утверждение автора находится в вопиющем противоречии с реальной действительностью.

Это нисколько не волнует открывателя новых истин. Факты не лезут в теорию? Тем хуже для фактов! Его теория напрочь зачеркивает приобретения науки. Вот вам вторая особенность всякой лженауки. И все же нам интересно (любопытство не порок), что же еще характеризует молекулу, кроме тех сведений, которыми довольствуется физика. Автор отвечает: «…соединительно-химические взаимоотношения». А что это такое? Ответа нет.

Как это похоже на аристотелевский «виртус мовенс», на божественную квинтэссенцию, на дьявольское наваждение…

Мистика слова — непременный признак лженауки. Истина скрыта в слове. «Сначала было слово…»

Но ведь слова придуманы человеком, чтобы описывать события. Слово — это просто название предмета, действия… Нет, автор лженаучной теории это не приемлет. Для него слово — ключ к разгадке тайн природы.

«Соединительно-химические взаимоотношения…» Значит, так: две молекулы могут быть совершенно одинаково построены, могут состоять из одних и тех же атомов, расположенных на одних и тех же расстояниях друг от друга, и тем не менее могут оказаться разными за счет этих самых «соединительно-химических взаимоотношений».

Нетрудно сообразить, что введение в «теорию» некоего мистического фактора, который не может себя проявить, дает неограниченные возможности для «объяснения» любых явлений. Распоряжаясь «соединительно-химическими взаимоотношениями» по своему вкусу, Г. Челинцев никогда не встретится с трудностями при трактовке химического явления. Для лжеученого нет ничего непонятного, неясного. Его методике рассуждения доступны все тайны природы.

Чем более общо сформулирована лжетеория, тем ее труднее опровергнуть. Дело обстоит совершенно так же, как и в религии. Вы говорите: «Бога нет», а я говорю: «Бог есть!» Вы говорите: «Докажите, что он есть», а я говорю: «Докажите, что его нет». Вы говорите: «Не нуждаюсь в этой гипотезе», а я говорю: «Ведь вы же не можете объяснить всех явлений в природе, а я могу».

И правда, с помощью бога без труда объясняется все, что угодно. Совершенно так же любое химическое явление, ставящее в тупик серьезного исследователя, без труда «объясняется» в терминах «химически-соединительных», то есть, простите, «соединительно-химических взаимоотношений».

Но большей частью автор подобной теории не останавливается на вещании общих идей. Ему хочется их конкретизировать. Действительно, если этого не сделать, то теории не будет, не напишешь не только книги, но и статьи. Конечно, можно повторять в нескольких вариантах одну и ту же «мысль», как это сделал автор в приведенном нами абзаце, но все же таким способом больше одной-двух страниц не натянешь.

Но конкретизация лжетеории становится и куда более уязвимой. Так, уточняя свои воззрения, все тот же автор говорит:

«…Каждая связь локализована между двумя атомами и соответственно означает не только пространственно-силовое, но и соединительно-химическое взаимодействие этих атомов; согласно тем же представлениям каждый электрон находится в одном из двух атомов, или иначе — каждая электронная орбита локализована в одном или двух атомах, и соответственно орбита означает не только пространственно-силовое, но также соединительно-химическое взаимодействие электронов и ядер».

Обратим внимание на железную логику рассуждений. Постулат — «орбита локализована в одном или двух атомах»; следствие — «орбита означает соединительно-химическое взаимодействие»! Почему факт, который сам по себе мог бы быть и верным, является логической посылкой, из которой следует наличие мистической связи? Вы не понимаете этого, и никто не поймет этого, поскольку логика построена по принципу: «В огороде бузина, а в Киеве дядька».

Но замечание о логике — это походя. Мы хотели обратить внимание на то, что автор поставил себя в невыгодное положение, придав своим воззрениям кое-какие конкретные черты. Челинцев утверждает, что электрон принадлежит одному или двум атомам, то есть электрон локализован. А вот это утверждение уже можно проверить на опыте. Может быть, эта проверка еще не проведена? Совсем напротив — у естествознания ко времени обнародования этой теории было множество доказательств полного противоречия утверждения о локализации электрона с опытными данными. Путешествие электрона по многим атомам молекулы доказано бесспорно измерениями магнитной восприимчивости ароматических молекул, доказано тонким расщеплением спектров электронного парамагнитного резонанса, доказано измерениями электропроводности графита и множеством других фактов, составляющих стройную схему современных знаний о структуре вещества.

Наш автор не знает и не хочет знать эти факты. Ему жни представляются ничтожными недоразумениями. Он отмахивается от назойливых вопросов, как от надоедливой мухи, говоря примерно следующее: «Сами в этом разбирайтесь. Я вам предлагаю величественную теорию химического движения. А уж согласовывать ее со всякими пустяками — это не мое дело».

Грустно все это и досадно. Досадно то, что лженаучная болтовня может произвести впечатление на людей, еще далеких от науки. Досадно то, что такой «деятель» может портить нервы и отнимать время у людей, занимающихся делом. И уж не только досадно, а очень «вредно, когда автор лжетеорий приобретает возможность влиять на ход той или иной науки. В химии так было в незначительной степени, но так было в биологии.

Вред от лженауки, «мирно» занимающейся своим делом, хотя и велик, но не оказывает существенного влияния на развитие науки. В этом отношении хиромантию можно считать относительно безобидным занятием и, во всяком случае, не влияющим на развитие цивилизации.

Этого, увы, нельзя сказать о псевдонауке, пытающейся утвердить свои истины не убеждением и доказательностью, а администрированием. Поскольку фальшивое учение отрицает завоевания естествознания, то его становление неминуемо связано с некоторым торможением развития науки, с воспитанием в учебных заведениях безграмотных людей.

Атака лжехимиков на науку, как уже сказано, не имела прямого успеха. Тем не менее их демагогические приемы сказались на том, что целые направления научных исследований оказались покинутыми.

Серьезное положение создалось в биологии, где командные высоты заняла группа людей во главе с академиком Т. Лысенко.

На примере его выступлений можно ознакомить читателя со многими характерными чертами методов борьбы с наукой.

Вот как начиналось «опровержение» генетики в речи Лысенко, произнесенной 31 июля 1948 года на сессии ВАСХНИЛ:

«Материалистическая теория развития живой природы немыслима без признания необходимости наследственности приобретаемых организмом в определенных условиях его жизни индивидуальных отличий, немыслима без признания наследования приобретаемых свойств».

Мысль выражена нельзя сказать чтобы очень ясно, но, зная другие высказывания автора, мы можем оказаться в стане идеологических врагов, если засомневаемся в том, что потомки цирковой лошади родятся со способностью танцевать вальс.

А почему, собственно говоря, только такое признание ведет нас в стан материализма?

Чего уж тут спрашивать: сказано — значит, верно. Но продолжим цитату:

«Вейсман же предпринял попытку опровергнуть это материалистическое положение… Отвергая наследственность приобретаемых качеств, Вейсман измыслил особое наследственное вещество, заявляя, что следует «искать наследственное вещество в ядре» и «что искомый носитель наследственности заключается в веществе хромосом», содержащих зачатки, каждый из которых «определяет определенную часть организма в ее появлении в окончательной форме».

И далее в форме обвинительного акта продолжается это «изложение» идей ученого, его гипотез, сформулированных на основе богатейшего опыта тогдашней биологии, его выводов, которые подтверждались непосредственными физико-химическими исследованиями в последние десятилетия.

Хотелось бы подчеркнуть, что, хотя роль носителя наследственности — молекулы ДНК — и генетического кода, с помощью которого передаются наследственные признаки, была в 1948 году не вполне очевидна, данных, блестяще и неоспоримо подтверждавших теорию Вейсмана, Менделя, Моргана, было уже тогда столько, что гипотезы давно уже звучали как законы природы.

Как уже не раз повторялось, нападки на законы естествознания не производят на не занимающегося наукой человека впечатления чепухи. Поэтому можно было Вы не удивляться популярности псевдонауки среди несведущих людей, если бы она ограничивалась атаками только на общие принципы науки.

Но безграмотные утверждения касались частностей и резали слух любого мало-мальски разбирающегося в этом человека. С точки зрения Т. Лысенко и его «школы», один биологический вид может превращаться самопроизвольно в другой вид.

Где-то в начале этой книги приводилось как пример замаскированной чепухи утверждение, что люди могут рожать ослов. Но Т. Лысенко говорил, что кукушка появляется из яиц пеночки, а из пшеницы может появиться овес и рожь. А это ничуть не лучше.

Удивительным является также не то, что такой «ученый» мог долгое время пропагандировать свои взгляды, а то, что, несмотря на явную вздорность суждений, он имел достаточное число искренних последователей (хотя, разумеется, сподвижников, которым были решительно безразличны научные истины и которые выбирали лидера по признаку силы, было значительно больше).

Теперь познакомимся с самими рассуждениями, так сказать, обосновывающими «учение». Читайте и сравнивайте с примерами рассуждений софистов, с игрой слов средневековых схоластов. Вы не найдете существенных различий.

Начнем с выдержки из статьи Т. Лысенко «Теоретические основы направленного изменения наследственности сельскохозяйственных растений». Время издания — январь 1963 года.

Параграф о сущности наследственности начинается так:

«Условия внешней среды являются ведущими в развитии органического мира. Из условий внешней среды впервые возникло живое тело, и дальше живые тела строят себе подобных соответствующих условиям внешней среды. Поэтому живое тело представляет собой единство тела и соответствующих условий внешней среды. Это единство заключается в ассимиляции, в уподоблении условий внешней среды данному телу. Причем под внешним нужно понимать то, что ассимилируется, а под внутренним, то есть телом, то, что ассимилирует. В организме каждая частица живого тела является внутренним для себя и внешним для других частиц организма. Поэтому ассимиляция всегда связана с диссимиляцией. Обмен веществ в организме идет через ассимиляцию и диссимиляцию. Источником веществ, которые при посредстве жизнеспособного тела превращаются в живое, служит внешняя среда».

Есть ли здесь что-нибудь, кроме игры в слова? Разумеется, нет. Приведенный абзац есть типичная комбинация бессмыслицы с пустословием, столь характерная для глубокомысленных сочинений софистов.

Что значит «из условий внешней среды впервые возникло живое тело»? Условия внешней среды — это космическая радиация, поток тепла, неорганическое окружение. Так, что ли? А что такое живое тело? Имеется в виду хлебное зерно, насекомое или белковая молекула? Да нет. Мы не так ставим вопрос. Подобный строй мышления несвойствен подобным авторам. Он слишком конкретен, и на этом пути не построишь дворец чепухи. Автор, без сомнения, имеет в виду Живое с большой буквы. Следовательно, рассматриваемая фраза имеет лишь следующий совершенно тривиальный смысл — сначала Живого не было, а потом так уж сложились дела на Земле, что оно возникло.

Продвинемся еще немного вперед через лес слов: «…и дальше живые тела строят себе подобных из соответствующих условий внешней среды». «Дальше» — это значит и сейчас. Если этой фразой нам хотят сказать, что без пищи животное и растение не появятся на свет божий, то с этим можно согласиться немедленно и поблагодарить автора за ценную мысль. Если же здесь более глубокий смысл, то есть желание подчеркнуть первенствующую роль среды в создании каждого нового поколения, то это неверно.

Следующая фраза о том, что «живое тело представляет собой единство тела и соответствующих условий», построена так, что ей вообще нельзя сопоставить что-либо реальное. Так же точно совершенно бессмысленным является и следующее за этим пояснение: «Это единство заключается в ассимиляции, в уподоблении условий среды данному телу». Что значит уподобить условия телу? Понять нельзя, так как понимать нечего. Конец параграфа так же бессодержателен, как и его начало.

«Вообще и живые и неживые тела находятся в известных отношениях к окружающей их среде. Однако взаимоотношения организмов с внешней средой принципиально отличны от взаимоотношений неживых тел с той же средой. Главное отличие состоит в том, что взаимодействие неживых тел с окружающей средой не является условием их сохранения, наоборот — это условие уничтожения их как таковых. Например, чем лучше изолировано какое-нибудь неживое тело от воздействия кислорода, влаги, температуры и т. д., тем дольше оно остается тем, что оно есть».

Да, глубокие мысли. Вчитайтесь, и вы усвоите великие истины. Масло тухнет, а сырые бревна гниют потому, что им погода не подходит; желаете масло сохранить подольше — ставьте его в холодильник… Не разглядишь сразу пустословия. А видеть надо, и учить этому надо в школе.

Абзацы, подобные вышеприведенному, чередуются с истинами совершенно отчетливыми и конкретными, но… противоречащими науке. Например:

«Отрицать порождение в соответствующих условиях пшеницей ржи — это значит противоречить действительности. Отрицать, что пшеница в соответствующих условиях порождает отдельные зерна ржи, которые потом вырастают и вытесняют пшеницу, — это значит отворачиваться от жизни, от практики».

Ложность этого заключения, опровергающего твердо установленные законы природы, может быть продемонстрирована лишь в чистых лабораторных условиях, исключающих засоренность посеянного зерна. В кругу лиц, далеких от науки, бессмысленность всего этого не очевидна, и «открытие» позволяет автору вербовать новых соратников, восхищенных революционными выводами.

Превращение пшеницы в рожь является следствием общего «закона», который формулируется В статье Т. Лысенко многократно, но с помощью не слишком сильно отличающихся словосочетаний.

«Живое тело с новыми наследственными свойствами возникает в старом взамен его старой структуры. В общем новое возникает в старом, а не из старого».

Последнее утверждение, видимо, очень важно, так как оно подчеркнуто автором. Но как понять сказанное? Если новое возникло взамен, то, значит, из старого. А нас предупреждают не «из», а «в».

В общем понять, куда делось старое после того, как образовалось новое, увы, невозможно, ибо далее говорится:

«Новое живое тело возникает в старом живом из веществ, вырабатываемых этим же старым веществом».

Ну, пожалуй что, хватит. Из этих примеров читателю должно стать ясным лишь одно, что понимание в научном смысле этого слова подобных произведений невозможно в принципе, ибо слова используются для сообщения читателю либо голословных и неверных утверждений, либо для провозглашения «истин», носящих мистический, религиозный смысл.

После 1948 года было опубликовано несколько безграмотных произведений. В 1949 году в свет выходит книга заведующего отделом биохимии Всесоюзного института экспериментальной ветеринарии Г. Бошьяна.

Вот как подаются дела автора в предисловии, написанном директором института:

«Приводимые в книге факты побуждают коренным образом пересмотреть традиционные научные представления об автономности фильтрующихся вирусов в многообразном мире микроорганизмов, о границах устойчивости, жизни и размножении микробов, о природе вакцин, иммунных сывороток, бактерийных аллергенов, бактериофага и антибиотиков, а также о природе иммунитета к инфекционным заболеваниям.

Открытие автором закономерности превращения вирусов в визуальную бактерийную форму, а также превращения вирусов и бактерий в кристаллическую форму, способную при изменении условий к дальнейшей вегетации, означает подлинную революцию не только в микробиологии, но и во многих других областях биологической науки».

Правильно пишет директор. Какая уж там революция! Это слово мизерно по сравнению с открытиями Г. Бошьяна. Ведь речь идет о том, что человек научился превращать живое в неживое и наоборот — кристаллы в микробы и микробы в кристаллы. Все естествознание зачеркнуто недрогнувшей рукой. Вот какую книгу представляют вниманию читателя.

Графики, таблицы, фотографии, описания опытов: что и говорить, книга серьезная… А может, несерьезная? Может быть, все-таки враки? Может быть, Г. Бошьян — неграмотный работник?

Не знаю, приходили ли такие мысли в голову людям, приложившим руку к изданию этой книги. Может быть, и нет. Но я надеюсь, что нашим читателям уже не надо доказывать, что за таким предисловием последует чистейшая реникса.

Нет ни одного самого великого в науке сочинения, которое зачеркивало бы то, что создавалось кропотливым трудом армии ученых предыдущих поколений. Приобретения науки — суть ее завоевания навечно. А новые открытия — это проникновение в те края, куда еще не простирались рука и мозг исследователя!

Но эту мысль мы уже сказали раз пять!

И еще стоит повторить. Если все, что западет в сознание читателя, — это понимание того, что новое в науке никогда не отрицает старого, а лишь, очертив его границы, расширяет область познанного, я буду уже удовлетворен. Это сознание — верный щит против лженауки.

* * *

Как-то в конце сороковых годов мне с группой коллег-физиков пришлось направляться на научное заседание, которое должно было состояться в одной из комнат Политехнического музея. У главного входа мы увидели довольно много людей. К нам без конца обращались с вопросом: «Нет ли лишнего билетика?» Заверив контролера, что идем не в помещение лектория, мы проникли в холл музея и стали робко пробираться к комнате, где должно было состояться наше заседание. Зал лектория был переполнен, сидели не только на скамьях, но и на полу — видимо, много народу пробралось и без билетов.

— Что здесь происходит? — спросил кто-то из нас.

— Доклад О. Лепешинской.

Мы переглянулись с чувством неловкости и ускорили шаги.

Только Г. Ландсберг сказал тихо, как бы про себя:

— Бог мой, какой позор.

Всем нам было известно, что О. Лепешинская «открыла» зарождение клетки из желтка. Все мы нисколько не сомневались, что речь идет о неряшливых опытах, выдаваемых за великое открытие. Большинство из нас сталкивалось не раз с произведениями лжеученых в виде статей, присланных в журнал, или докладных записок, адресованных правительству. В том, что время от времени появляются лица, претендующие на роль ниспровергателей завоеваний науки, не было ничего неожиданного и удивительного.

Тяжелым и горьким было то, что О. Лепешинская получила трибуну для пропаганды своих откровений перед беззащитной аудиторией.

Действительно, если человеку незнакомы основные положения настоящей науки, то как он может отличить правду от лжи? Ему демонстрируют фотографии, рассказывают о проведенных опытах, подкрепляют свои выводы ссылками на авторитеты. Если же учесть еще присущую многим людям любовь к сенсациям, то станет очевидным, сколь нетрудно создать условия, подходящие для пропаганды лженауки.

С «открытием» О. Лепешинской можно познакомиться по ее монографии, написанной на 300 страницах.

И оно действительно «революционно»! Им (открытием) зачеркивается вся органическая эволюция, уничтожена на корню вся эмбриология. Автор «показала» возможность образования клетки не путем деления клетки, а непосредственно из протоплазматической массы. При этом то, что природа научилась делать за миллиарды лет, О. Лепешинская осуществляет менее чем за два часа.

Это открытие носит столь невероятный характер, что в иных условиях оно не привлекло бы внимания, от него просто отмахнулись бы.

Читателю может показаться, что для категорически отрицательного суждения об этом «открытии» надо достаточно разбираться в биологии. Право же, нет.

Книга, подобная монографии О. Лепешинской, резко отличается от десятков и сотен тысяч настоящих научных сочинений, заполняющих библиотечные стеллажи.

Каждый деятель науки, предлагающий новую теорию, рассказывающий о своих достижениях, прежде всего самым тщательным образом устанавливает преемственность нового от старого. В любой монографии читатель найдет, как правило, сотни и тысячи ссылок на предыдущие исследования, которые послужили для автора нового отправной позицией, исходным пунктом путешествия в неоткрытое. Автор больше всего озабочен тем, чтобы показать, что все проверенное жизнью находится в полном согласии с новыми идеями и гипотезами; он прежде всего стремится ясным штрихом очертить ту область знания, которая являлась до его исследований белым пятном, и показать, что на границах со старым, с ранее известным его исследования приводят к тем же результатам, которые были известны ранее.

Еще и еще раз повторим: никогда настоящая наука не устанет подчеркивать и отмечать свою преемственность, свою связь с предшественниками. Никогда новые открытия не зачеркивают фактических приобретений естествознания. Научные факты не отменяются дальнейшим развитием науки.

Если только мы не встречаем этих специфических черт истинного знания в той или иной книге, а, напротив, наталкиваемся на ниспровержение основ, на огульное зачеркивание научного творчества сотен и тысяч ученых, мы должны сразу насторожиться: один из основных признаков рениксы налицо.

Даже слабо образованный читатель при беглом перелистывании книги О. Лепешинской тут же увидит, что этот признак присутствует в ее работе абсолютно отчетливо: если права О. Лепешинская, то надо пересмотреть заново все законы эмбриологии.

Идем далее. Ни в одном сочинении, принадлежащем перу хотя бы самого крупного деятеля науки, мы не встретимся с самовосхвалением, с саморекламой. Ученый создал новую теорию. Он отметит ее хорошее согласие с фактами. И все. Больше говорить он ничего не станет. Насколько хорошей получилась теория, пусть судит сам читатель.

Напротив, нескромность есть неотъемлемое свойство рениксы. Это и понятно. Только криком и истерикой лжеученый может рассчитывать обратить на себя внимание. И этот признак обнаруживается отчетливо в сочинении О. Лепешинской. Вот пожалуйста:

«Наши теоретические выводы дают совершенно новые объяснения… Теоретическое значение наши работы имеют и в том отношении, что они помогают окончательному разгрому реакционного вейсманизма, являющегося основой расизма и прочих изуверских фашистских измышлений… Наши работы имеют как большое теоретическое, так и практическое значение… Целый забытый участок входит в науку… Наше учение о происхождении клетки находится не только в согласии с учением Дарвина и дальнейшим его творческим развитием Мичуриным и Лысенко, но и является его дополнением, показывающим процесс развития клетки из живого вещества…»

Читатель может мне поверить — подобных фраз нет и быть не может в сочинениях настоящего ученого.

Но, вероятно, все же источником самого резкого запаха в букете рениксы является схоластика. Если вы усвоили приметы такого мышления, то обнаружите их в книге О. Лепешинской и смело отмахнетесь от «революционных» открытий даже при слабом знакомстве с биологией.

Приведем цитату:

«Если целый ряд ученых (имеются в виду Лепешинская, Лысенко и т. д.) утверждает, что не клетка есть последний морфологический элемент, способный к жизнедеятельности, а самая мельчайшая частица живой массы является живой, то где тот предел, когда можно сказать, что вот эта мельчайшая частица такова, что не способна к проявлению жизненных свойств?

Этого сказать нельзя, а потому, идя логическим путем, мы должны прийти к признанию существования живых молекул».

Вы видите, как все просто. Есть молекулы мертвые, а есть молекулы живые. Найдено слово — и все в порядке. Чего ж тут не понимать, что такое живое вещество: это вещество, построенное из живых молекул.

Еще Мольер посмеивался, говоря: «Наука объяснила, почему опиум заставляет спать. Дело в том, что в нем заключена снотворная сила».

Я перечислил несколько примет рениксы, которые заставляют нас насторожиться, если мы обнаруживаем их в научном сочинении. Девяносто девять шансов из ста, что примет вполне достаточно, чтобы с неудовольствием и досадой отложить такое сочинение в сторону. Однако, разумеется, во всех случаях без исключения окончательным судьей является опыт. К сожалению, иногда приходится тратить время на то, чтобы экспериментальным путем опровергнуть рениксу. Исследование О. Лепешинской наделало столько шума, что много дельных людей теряли время и нервы, чтобы показать грязь и неряшливость ее опытов.

Сейчас радостно сознавать, что это позади. Но забывать историю не следует. Напротив, всегда надо стараться понять, почему так случилось. Как могли в середине XX века пользоваться успехом и поддержкой схоластические бредни? Мне трудно дать исчерпывающий ответ на этот вопрос. Вероятно, с большим успехом это сделают историки.

Я сам был свидетелем такой сцены. В доме отдыха группа физиков и математиков беседовала о задаче создания устройства, моделирующего условные рефлексы. Обсуждались технические детали, ибо задача была близка к практическому завершению. Неподалеку сидел молодой человек, напряженно прислушивающийся к разговору. Вдруг он вмешался: «То, что вы говорите, невозможно. Это противоречит нашей философии».

Вывод фактов из рассуждений был на вооружении большинства философов, начиная от Аристотеля. Как получилось, что линия Платона, Гегеля, Бергсона, пытавшихся обосновывать законы жизни, оперируя общими идеями «души», «абсолюта» или «витальной силы», где-то перекрестилась с линиями рассуждения некоторых наших философов, я тоже понять не могу. Ведь кажется совершенно очевидным, что Маркс в политической экономии и Эйнштейн в физике показали с полной отчетливостью, что истоки ошибок философов и заблуждений ученых как раз и заключаются в отрыве теории от практики, в непонимании того, что мышление нельзя рассматривать в отрыве от бытия и что словам должны соответствовать дела.

Значит, одной из причин, позволивших рениксе цвести в биологии и химии в продолжение нескольких лет, является забвение тех основных принципов познания действительности, на которых базируются марксизм и современное естествознание.

Природа далеко не всегда потворствует нашим желаниям. Напротив, достижение цели большей частью связано с преодолением препятствий, а неумеренное хотение и вовсе невыполнимо. Избежать страдания, приблизиться к счастью — естественное стремление людей.

Разумный человек знает, что подвластно ему, что подчинено другим людям и в чем состоят законы природы, выполняющиеся независимо от воли людей: Он понимает, что овладение природой заключается в познании ее законов и использовании их для своего блага. Он понимает, что нет таких сил в мире, которые по его просьбе или молению могли бы изменить естественный ход событии.

Заглядывая в глубь времен, мы в любом веке находим мыслителей, ясно понимающих, что все явления мира протекают по строгим законам, которые невозможно нарушить.

Для наших разумных предков было ясно, что не все на свете возможно, что протиречащие законам природы «сверхъестественные явления», или «чудеса», суть не что иное, как чепуха и выдумка.

Понятие «чуда» вовсе не дитя нашего века. Оно имеет столько же лет от роду, сколько и человеческая цивилизация.

Как во все времена существовали разумные люди, так же точно никогда не переводилась категория людей, верящая в возможность сверхъестественного, не ощущающая незыблемости законов природы.

И наш век — век атомной энергии, завоевания космоса и молекулярной биологии — расправляется с «верящими» очень медленно. Впрочем, это не удивительно. Природные способности к самостоятельному мышлению не получают развития без надлежащего воспитания, а плоды обучения рациональному подходу к миру сказываются лишь после многих лет систематической и последовательной учебы. Вполне естественно, что рациональное научное мышление широко распространено среди людей, посвятивших себя науке.

Что же касается представителей других групп населения, то их мнения находятся в зависимости от пропаганды, которая в век печати, радио и телевидения без труда завоевывает и унифицирует мировоззрение миллионов граждан. Это одна из причин того, что даже наиболее прямолинейная в своем признании чудес католическая религия продолжает держать в сфере своего влияния сотни миллионов людей.

В укреплении суеверий решающим является не только наличие пропаганды, но и ее отсутствие. Астрологические и метапсихологические общества, профессия предсказателя будущего, вера в приметы и предчувствия, некритическая готовность согласиться с реальностью чуда — все это будет существовать до тех пор, пока человечество не сочтет нужным разделаться с взглядами на мир, противоречащими науке. Мы в Советском Союзе много сделали для этой цели, и другие государства могли бы последовать этому примеру. Но и нами сделано еще не все.

Разумеется, вера в чудеса претерпела большие измерения. Между дикарем, увешанным амулетами, респектабельным профессором конца прошлого века, беседующим с тенью отца Гамлета, и нашим современником, изучающим методами математической статистики влияние человеческой воли на выбрасывание игральной кости шестеркой кверху, есть различия, но, право же, более существенно сходство.

Полистаем страницы истории и посмотрим, как эволюционизировали всяческие магии, теснимые естествознанием.

Вера в чудеса у дикарей всех стран мира хотя и различалась в деталях, но строилась всегда по одному и тому же принципу: мир заселен духами и божками, которые способны вмешиваться в дела человеческие. Они управляют индивидуальными судьбами, поведением Солнца и звезд, распоряжаются стихиями. На их поведение можно повлиять: их можно упросить, можно умолить, а можно и припугнуть. Духа можно призвать себе на помощь и обратить на гибель соседа. Чтобы суметь распоряжаться духами, надо знать таинства, заключающиеся в действиях и словесных заклинаниях. Первейшую роль играют магические слова — слова, как ключи к секретному замку, одно лишь произнесение вслух которых заставляет прийти к вам на поклон духа, черта и лешего. И у каждого народа имеются священники, жрецы, шаманы, посвященные в магические таинства. Ясно, сколь велика власть мага и чародея над суеверными соплеменниками.

Ненамного наивнее были древние халдеи, персы или греки. В стране, давшей миру выдающихся мыслителей, был распространен культ Гекаты — богини, появляющейся ночью и лишь тогда, когда Луна скрывалась за облаками. Геката была покровительницей колдуний. Судя по дошедшим до нас сведениям, служения Гекате обставлялись как хороший спектакль. Выбирались мрачные декорации, изображались рептилии и противные животные, зрителей спаивали возбуждающими средствами и вызывающими отвращение зельями. На «особой высоте» была литературная часть сценария. Вот пример заклинания от имени Гекаты.

«Приди, Сомбо — богиня ада, Земли и Неба, госпожа над большими дорогами, городами и предместьями. Ты, которая несешь свет, которая живешь ночью, враг света и подруга ночи. Ты, которая радуешься ночному вою собак, пролитой крови, которая бродишь на кладбище в компании теней мертвецов, ты, жаждущая крови и приносящая ужас смертным. Горго, Мормо — Луна, имеющая тысячи обличий, — прими наши жертвоприношения».

Цели колдовства могли быть самые различные: месть, моление о благополучии близких, поиски вора или неблагожелателя и, наконец, предсказание будущего.

Предсказание судьбы по звездам, по линиям руки, на кофейной гуще, по виду внутренностей животного, путем истолкования бреда или галлюцинаций и многими другими способами — одна из главных задач магии. И все это преспокойно дожило до второй половины XX века.

В трезвой и высококультурной Римской империи астрологи обладали большой силой. Опубликованные ими руководства были настольными книгами у патрициев и в особенности у их жен и дочерей.

Ювенал в одной из своих сатирических поэм советует избегать дам, сильных в астрологии. Они консультируются со звездами прежде, чем решиться на поездку к мужьям в армию или родную деревню. Если звезды разрешают это сделать, то они будут терпеливо ждать рекомендованного v астрологом дня. Если они больны то часы приема еды и лекарств будут взяты ими из книг по астрологии.

Но Ювенал напрасно смеется над одними лишь римскими дамами. История сохранила множество анекдотов, касающихся римских цезарей и чиновников, окружавших себя предсказателями судьбы всех мастей. Они им верили настолько, что запрещали простым смертным обращаться к астрологам из боязни, что судьба императора может таким образом стать известной их подданным. Император Тиберий, прибегавший к услугам астролога, чтобы выяснить, нет ли у него врагов среди приближенных, выслал из Италии около четырех тысяч предсказателей судьбы.

Откуда же такой успех астрологии? Ведь ясно, что они ошибались в своих предсказаниях значительно чаще, чем угадывали.

Конечно, это так. Но все дело в том, что невыполнение прогнозов забывается, а удача становится широко известной. Кроме того, астрологи были достаточно умны, чтобы делать свои предсказания по возможности более расплывчатыми и украшать их многочисленными «если», дабы была возможность подвести свершившееся под формулу гороскопа и сохранить мосты для отступления.

Борьбу с магией начало христианство. Однако на самом деле эта война обернулась против магов и чародеев, а не против веры в чудеса. Иначе и быть не могло, поскольку в основе любой церкви лежат также чудеса.

Но новообращенные христиане не сразу освободились от веры в духов и демонов. В течение веков они продолжали верить в действенность амулетов, демонов, якобы способных принимать обличье животного, в возможность вызывать мертвых и вести с ними беседу, в возможность получать вести на расстоянии… Они отрицали магию как дьявольское занятие, но верили в нее с прежней силой и прибегали к ней, когда желание узнать, свою судьбу или повлиять на нее становилось слишком сильным. Авторитеты церкви вынуждены были издавать за коны, подобные следующему (конец IV века).

«Ни один человек независимо от его положения, ранга, рождения, состояния не смеет поклоняться идолам и приносить им жертвы… Тот, кто осмелился заколоть животное с тем, чтобы узнать судьбу по виду его внутренностей, будет рассматриваться как виновный в оскорблении величества…»

В VI–VII веках церковью, казалось бы, одержана победа. Триумф новой веры рассматривался как поражение дьявольской силы, но, конечно, не как разрушена веры. Напротив, рассказывалось, что демоны сбежали, испуская жалобные крики, покинули своих идолов, около которых они прятались, оракулы онемели, и воздух, заполненный нечистой силой, был очищен знаками Пятого креста. История показывает, что произошла лишь смена форм. Существо оставалось тем же, и вера в сверхъестественное сохранилась практически в том же виде.

Странного в этом, конечно, нет ничего, так как нельзя бороться с суевериями, заменяя их господом богом.

И действительно, поскольку вера в ад была сохранена, то было вполне естественно оставить на вооружении заклинания против дьявольской силы. Астрологи и маги оказались в этом отношении гораздо более последовательными, чем церковь. Именно поэтому (правда, скрываясь и таясь) они продолжали практиковать свое искусство и находили без труда клиентов в любых слоях общества.

Напрасно церковь говорила, что прибегающие к услугам чародеев тем самым входят в общение с чертом и теряют свою душу. Простое любопытство, желание отомстить, разбогатеть, достигнуть власти — все эти чувства оказывались сильнее запретов церкви. И имеется бесчисленное количество доказательств, что маги, чародеи и предсказатели сохраняли свое влияние в ту эпоху, когда, казалось бы, от политеизма (многобожия) не осталось и следа. Запрет обратиться к тому, кто может сотворить чудо, оказался тщетным.

Да, вера в чудеса не покидала и отцов церкви. Фома Аквинский, на учении которого покоится современный католицизм, признает реальность колдовства, а ураганы и грозы считает делом рук скверных демонов.

Можно смело сказать про средневековую Европу, что она сохранила все суеверия времени политеизма. Их лишь обрядили в другие одежды, но сохранили прежние черты. Духам и божествам Востока и Древней Греции не было отказано в праве на жительство. Их низвели в ранг поверженных гениев, обладающих ограниченной властью, но способных делать людям лишь гадости.

Средневековая церковь признавала существование Юпитера, Меркурия или Венеры. Но не как богов, а как личин дьявола.

Вплоть до XVII века отношение к астрологии, магии и чародейству не претерпело существенный изменений. Пренебрегая велениями церкви, тайными науками занимались короли и сановники. Генрих IV и Людовик XIII — французские короли — прибегали к услугам астрологов, о чем поведал нам в своих романах Александр Дюма.

Перемена декорации началась тогда, когда на арену стало выходить естествознание. Под его давлением магические «науки» были изгнаны вначале из небесной механики (открытие Коперника подкосило астрологию), а затем из физики и химии. Магии ничего другого не оставалось, как укрепиться в физиологии и психологии — науках, менее изученных.

В XIX веке уже считалось неприличным для образованного человека верить в чертей и заклинания духов. Но вера в сверхъестественное и чудесное не была еще убита, поскольку физиологические и психологические явления были еще неясны. В этой области магия пышно расцвела под многими новыми названиями: оккультизма, теософии, метапсихологии.

В ход вошел «строгий» научный язык, имитирующий науку, эксперименты и демонстрации, глубокомысленные философские рассуждения. Но, несмотря на новые одежды, сущность магии осталась прежней: признание нематериального мира, в той или иной степени способного вмешаться в дела природы и человека и нарушить таким образом законы их существования.

У новой магии много школ и направлений. Одни ее адепты представляют себе нематериальный мир в виде душ мертвых, гуляющих по загробной вселенной. Иные полагают, что он существует в виде астральной материи, элементами которой являются человеческие мысли, живущие отдельно от породившего их мозга.

Поскольку эта стадия развития магии совпала с эпохой, когда опубликование книги стало простым делом, то, несмотря на сокращение тематики, магия резко расширила поле своей деятельности, и «просветительская» работа ее сторонников стала проникать в гущи народные.

Число книг по оккультизму, метапсихологии и прочему подобному бреду достигает фантастических размеров. Однажды я пришел в Ленинскую библиотеку выбрать две-три книги по оккультным наукам, чтобы рассказать о них читателю. Меня оторопь охватила, когда передо мной поставили три полных ящика библиотечных карточек. И это при условии, что уже лет сорок по вполне понятной причине эти ящички не пополняются — мы, к счастью, подобной литературы не издаем и из-за границы ее не выписываем. А что было бы, если бы ящики дополнить всем, что издается в этой области до сего времени во всем мире? Число карточек удвоилось бы или утроилось.

Успехи физиологии и психологии к началу нашего века стали столь значительными, что магии пришлось отступать и из этих областей. Отступление пошло по двум линиям. Ряд деятелей махнули рукой на естествознание, на то, что ученые называют их шарлатанами и жуликами, и откровенно стали поборниками оккультизма, полагая (и не без оснований), что на их век дураков хватит. Другая же часть любителей чудесных явлений, значительно меньшая, не пожелала оказаться выброшенной из интеллигентного общества и произвела очередную смену вывески. Слово «магия» стало уже давно синонимом чертовщины. Термин «метапсихология» также уже приобрел дурную репутацию. И магия XX века получила название «парапсихология». Эта «наука» уже как-то учитывает реальную действительность, а посему ограничивает себя лишь тремя областями деятельности: а) изучением возможностей предсказания будущего, б) возможности передвигать предметы силой желания и в) передачей мыслей на расстояние. Парапсихологи отличаются от своих предшественников и еще в одном важном отношении: они не считают возможным строить «теории» по поводу той чепухи, в существование которой они верят. Они ставят себя в благородную позу экспериментаторов, исследователей таинственных факторов, которые сегодня еще не имеют объяснения.

Прежде чем перейти к более подробному рассмотрению наук о чудесах, хочется поразмыслить на тему: откуда такая, легкость в завоевании верующих. Ясно, что в распространении веры в чудеса играют роль социальные причины. Действительно, если нет борьбы с религией, значит, ослаблена борьба с чудесами любого орта. Но это не единственные причины. Вера в чудеса имеет много психологических обоснований.

Разумеется, существует множество явлений, объяснение которых не лежит на поверхности. Когда эти явления касаются мира физического, то поиски истины остаются в руках лишь работников науки. В эту область любители «чудес» не лезут, поскольку для того, чтобы только разобраться в фактах, требуется изрядное знание предмета. Совсем иначе обстоит дело, когда речь идет о сложных событиях, происходящих в мире взаимоотношения людей. Эти явления представляют неизмеримо больший интерес для любого человека, далекого от науки, чем непонятное в мире физики. Поэтому он острее прислушивается к объяснениям психологических тайн, которые ему предлагают. Но рациональное объяснение сложных и еще совсем мало исследованных явлений, связанных с закономерностями человеческих восприятий и психики, как правило, сложно и еще не полно. Следить за рациональным объяснением не так-то легко — это требует и знаний и мыслительного напряжения. Гораздо легче принять на веру «объяснение», которое, как я говорил выше, строится по принципу детской психологии, стремящейся для каждого явления найти своего мистического носителя.

Вера в несводимость духовных явлений к материальному началу воспитывается поэтому без особого труда. Очень многие лица с пеной у рта доказывают невозможность дать материалистическое обоснование людской проницательности, вещим снам, народным приметам, мгновенным исцелениям от болезни.

Неизощренному уму представляется чудом способность проницательного, остронаблюдательного человека угадывать желания и мысли. Необъяснимым представляется исцеление больного в моменты сильного душевного потрясения. Так же точно совершенно непонятными кажутся вещие сны и предчувствия, когда… они сбываются, когда выполняются некоторые распространенные приметы.

Явления, связанные с психической деятельностью человека, по сути дела, только-только начинают изучаться. Далеко не все они могут быть сейчас истолкованы. Но естествоиспытатель уверен, что это преходящее и что рано или поздно исчерпывающая модель человеческой психики будет создана.

В то же время некоторое размышление показывает достаточно отчетливо, на каком пути должен и может ученый искать рациональное объяснение всем этим фактам. Так, угадывание сопряжено с воспитанием у «чародея» острой наблюдательности. Что касается вещих снов, то человек видит их достаточно часто, но запоминает свои предчувствия лишь тогда, когда они выполняются. Несомненно, удастся доказать, что события предыдущих дней подготавливают неосознанно для сновидца материал его видения.

Что же касается примет, то большинство из них (вроде перебежавшей дорогу черной кошки) является чистой чепухой. Однако некоторым приметам может быть дано и разумное объяснение.

Скажем, отправляясь на важное деловое свидание, муж возвращается обратно за забытой шляпой. Жена говорит в сердцах: «Пути тебе не будет». И оказывается правой. Готов поверить, что примета оправдывается более часто, чем этого потребовал бы случай. Возвращение домой свидетельствует о несобранности, которая может явиться причиной неуспеха.

Всюду, где естественнонаучное объяснение является еще шатким или неполным, большинство людей отвергает его легко и охотно в пользу признания тайны и чуда. В этом отказе, возможно, есть кое-что от самозащиты против просветителя. Если ему поверишь, то тем самым признаешь его более умным. Гораздо приятнее полагать, что мы оба с ним не понимаем того, что произошло.

Есть множество способов предсказания судьбы. Для этой цели пользуются кишками убитых животных. Существуют и изложены в серьезных книгах правила, связывающие рисунок внутренностей с судьбой человека. Поскольку этот метод довольно хлопотный и неаппетитный, то несравненно большее распространение получила хиромантия. Число руководств, которые учат определять судьбу как свою, так и ваших знакомых по линиям руки (только левой, правая не годится), измеряются многими сотнями. Есть и современные издания. Правила игры установлены достаточно твердо. Скажем, переход в лучший мир отмечен на линии, которая начинается между большим и указательным пальцами и направляется к запястью. Чем длиннее линия, тем больше будете жить. Точность предсказаний может быть сделана весьма высокой — в учебниках линия жизни разграфлена с точностью до миллиметра. Таким образом, к вашим услугам полноценная шкала.

Хиромантия живет уже тысячи лет и не умирает. Число людей, верящих в то, что «в этом что-то есть», и вспоминающих правильные предсказания хиромантов, поразительно велико. А ведь способ проверки крайне прост: отправляйтесь в морг и промеряйте длину линии жизни тех, кто с ней распростился в продолжение последних дней. Возраст умерших записан в карточках, и нужно всего лишь несколько часов времени, чтобы убедиться в том, что все это бред чистейшей воды.

О распространенности хиромантии в светском обществе свидетельствует художественная литература. Вспомните великолепный рассказ Оскара Уайльда. У лорда Артура хорошенькая невеста, на которой он должен вот-вот жениться. И вдруг помеха: хиромант предсказывает, что в ближайшее время лорд Артур совершит убийство. Но лорд не может допустить, чтобы любимая оказалась женой убийцы, и он торопится совершить преступление. Торопится, чтобы вступить в брак освобожденным от мрачного предсказания. Его планы один за другим срываются, свадьбу приходится откладывать, невеста начинает сердиться. Однажды вечером неудачный жених возвращается домой в совершенно расстроенных чувствах. На мосту через Темзу стоит человек, свесившийся через перила. Но ведь это хиромант! Злость к человеку, испортившему ему жизнь своим предсказанием, охватывает лорда Артура. Почти не рассуждая, он подкрадывается к хироманту и сбрасывает его в воду…

Что же, предсказание сбылось, теперь можно спокойно праздновать свадьбу.

До сего времени много еще людей вполне серьезно относятся к гаданию на картах. И здесь игра происходит по строгим правилам, которым каждый может научиться. Впрочем, гадание на картах в отличие от хиромантии не претендует на количественные предсказания. Гадалка ограничивается тем, что сулит большую дорогу в казенный дом, встречу с трефовым королем и прочее.

Не буду останавливаться на гадании на кофейной гуще, на святочных гаданиях и на многом другом, представляющем интерес для этнографа. Стоит лишь подчеркнуть, что прорицания и гадания в очень схожих формах встречаются у народов, взаимное влияние культуры которых практически исключено. Значит, есть во всем этом общечеловеческие черты.

Поскольку предсказатели судьбы всегда на голову умней тех, кто обращается к ним за справкой о будущем, то не трудно понять, что в каких-то общих чертах прорицания могут оказаться справедливыми.

Скажем, услышав жалобы женщины, покинутой своим возлюбленным, ловкими вопросами гадалка может достаточно ярко представить себе ситуацию и, обладая большим житейским опытом и проницательностью, с достаточной вероятностью предскажет ход событий.

Духу естествознания нисколько не противоречит предположение, что по манере поведения человека, по чертам его лица, по его почерку, может быть, и по строению руки или форме черепа можно судить о характере, о способностях… Этой задачей, довольно интересной, естествоиспытатели сколько-нибудь серьезно и систематически не занимались. Да и трудно это очень, так как прежде, чем рискнуть на какие-либо выводы, надо уверенно установить связи и взаимозависимости явлений, а для этого нужна очень большая статистика. Такие связи (как говорят в математике — корреляции) вполне вписываются в науку.

Не трудно допустить, что построенные по индивидуальному плану мозг и нервная система, ответственные за духовные способности, каким-то образом связаны с характерными особенностями анатомии этого же субъекта. Ведь доказан факт, что все наследственные признаки закодированы в молекуле дезоксирибонуклеиновой кислоты (ДНК). Запись эта наверняка чрезвычайно сжатая и экономичная. И возможно, что одни и те же гены связывают, скажем, ширину ладони и решительность характера. Хотя как обстоит дело в действительности, покажет дальнейшее развитие биологии, физиологии и психологии. Сейчас же стоит лишь подчеркнуть, что в таких предположениях ничего антинаучного не содержится.

Далее. Поскольку характер человека, без сомнения, влияет на его судьбу, то нет ничего удивительного и в том, что проницательный субъект, получивший представление о характере своего знакомого, в общих чертах может сказать ему, ждет ли его успех или неудача, ожидает его любовь или измена, и может иногда оказаться правым. Вероятно, именно это обстоятельство, ни в малейшей степени не имеющее мистического характера, и поддерживает у некритически мыслящих людей веру в возможность предсказания будущего.

Но почему естествоиспытатель, признающий неукоснительное выполнение законов природы не верит в то, что судьба каждого человека предопределена? Ведь предсказуема же в деталях «судьба» летящей ракеты, характер дифракционной картины, которая возникает после попадания световой волны на экран с отверстиями, деление клетки…

Мы должны здесь напомнить уже сказанное по поводу явлений, управляемых случаем. Если бы представить себе, что нам известны координаты и скорости всех молекул, находящихся в сосуде с газом, то мы могли бы предсказывать расположение и скорости этих молекул в последующий момент. Однако достаточно незнания поведения одной молекулы из миллиардов, чтобы такое описание стало невозможным и должно было бы быть заменено описанием статистическим. Так обстоит дело даже в том случае, если стоять на позициях классической физики. Если же вспомнить, что при соударениях молекул может произойти случайный отрыв электрона, что переходы молекул на более высокие возбужденные уровни энергии управляются законами теории вероятностей, то заключение о невозможности в механическом смысле исчерпывающего описания молекулярной системы станет вполне очевидным.

Поскольку мозг и нервная система являются невообразимо сложными молекулярными системами, то подчинение всех жизненных процессов строгим законам вовсе не равноценно отрицанию у человека свободы воли и ответственности за свои поступки. Впрочем, чтобы прийти к такому заключению, вовсе не надо «опускаться» на молекулярный уровень. Достаточно сообразить, что судьба человека, живущего в обществе, неразрывно связана с волей и поведением сотен тысяч людей. Число возможных «столкновений» человеческих судеб столь огромно, что, и не прибегая к молекулярным объяснениям, можно сказать об абсолютной невозможности предсказания будущего человека, поскольку жизнь его не может быть изолирована от случайностей.

Это кажется столь очевидным, столь ясным, что не нуждается даже в аргументации. Бессмысленно говорить о человеке, попавшем под автомобиль, что такое ему «на роду написано». Разве не ясно, что эта роковая встреча не состоялась бы, будь на две секунды раньше переключен предыдущий светофор; или если бы кто-либо задержал несчастного просьбой дать прикурить; или он просто немного замешкался бы дома, надевая галоши перед выходом на улицу; или шофер замедлил бы чуть-чуть ход, желая подробнее рассмотреть идущую рядом машину незнакомой марки… Бесчисленные случайности привели к роковому результату, и полагать, что они предсказуемы, можно лишь в том случае, если верить, «что без воли господа ни один волос не упадет с головы человеческой». Иными словами, вера в возможность предсказания судьбы совместима с религией (впрочем, иногда и религия отказывается от такой возможности, утверждая, что «пути господни неисповедимы») и коренным образом противоречит принципам естественных наук.

Возможность предсказания случайных событий равноценна зачеркиванию естествознания. Компромисса здесь нет.

И вот, несмотря на все это, живет и здравствует древняя лженаука астрология: учение о том, как предсказать судьбу человека по виду звездного неба. Три тысячи лет существует это учение и не умерло и сегодня. Поразительно, не правда ли? Но, с другой стороны, что тут поразительного — ведь жива же религия!

Основное утверждение астрологии состоит в том, что судьба, в том числе и смерть, каждого человека определяется тем, как были расположены по отношению к звездам в день его рождения Солнце, Луна, Меркурий, Венера, Марс, Юпитер и Сатурн. В основу разработки правил предсказания был положен некий эксперимент. Так, еще в Вавилонии, приблизительно за 2800 лет до нашей эры, было произведено сопоставление астрономических и исторических записей. Возникли астрологические таблицы, которые и были положены в основу разработки правил предсказания будущего как отдельных граждан, так и государства в целом.

Наиболее древняя астрология — халдейская. Она была проста по той причине, что относилась только к государству и царям. Халдеи полагали, что боги не станут заниматься судьбой мелких людишек.

Вот примеры их предсказаний (цитаты взяты из книги Г. А. Гурева «Астрология и религия»).

«Когда звезда Мардука появляется в начале года — зерно будет расти хорошо. Мардук появляется в месяце Нисане, планета приблизилась к звезде Ли — это значит царь Аккада умрет. Звезда Мардука была видна в Тельце, она вернулась назад до Плеяд, в продолжение месяца она была видна — дождь, град и наводнения должны случаться…»

Халдеи не ставили перед собой задачу подводить под астрологию философскую базу. Их астрология — это некий свод правил. Обосновывая его, они, вероятно, ссылались на то, что так случалось раньше.

Поскольку каждый день года характеризуется определенным расположением планет по отношению к звездам, то у каждого дня есть своя характеристика. Следовательно, можно издать календарь того, что можно, и того, чего нельзя делать в тот или иной день. (К позору западной прессы надо сказать, что до сегодняшнего дня многие журналы печатают изо дня в день рекомендации астрологов. Печатают всерьез, без комментариев.) Такие календари издавали за тысячу лет до нашей эры египтяне. Вот выдержки.

«В сентябре: 21-го — не убивать быков; 22-го — не есть и не солить рыбы. В октябре: 22-го — не купаться; 6-го — не начинать постройки дома. В ноябре: 5-го — е зажигать огня; 21-го не ходить гулять. В январе: 7-го — не иметь дела с женщиной; 24-го — счастливый день, следует пить мед…»

Запомните, читатель, может, захотите воспользоваться.

Доживши до Греции и Рима, астрология существенно изменила лицо. Во-первых, высшая прослойка греческих и римских граждан стала интересоваться своими собственными делами. Их мало волновала судьба государства — свои дела важнее. Поэтому астрологи получили широкую клиентуру и изменили методы работы. Главным для них стало составление гороскопов, предопределявших судьбу родившегося младенца. Другим разделом астрологии, приносившим также немалый доход шарлатанам, стало учение об инициативах. С помощью этого учения можно было выбрать день и час, наиболее благоприятный для начинания того или иного дела.

Кроме этой «демократизации» астрологии, греки и римляне одели ее в надлежащие «научные» одежды. В глазах разумных людей она от этого только проиграла, так как еще более очевидными стали внутренние — ее противоречия. Скажем, если судьба младенца определена от рождения, то чего уж тут заниматься предсказанием удачного или неудачного для переезда в другой город дня. От судьбы-то все равно не уйдешь!

А как справиться с главным внутренним противоречием астрологии? Ведь, узнав про предстоящую опасность, я могу избежать ее. Последовательные астрологи давали отрицательный ответ на вопрос о возможности изменить судьбу после знакомства с неприятным гороскопом. Но, разумеется, такая точка зрения не могла пользоваться популярностью, поскольку главный-то интерес в астрологии — это использование ее для предотвращения бед и для завоевания удачи.

Поэтому укрепилось такое мнение, что неприятности, которые грозят вам от одной планеты, могут быть ликвидированы влиянием другой.

Список нелепостей, признание которых было неизбежным, можно было бы продолжить до бесконечности. Скажем, у всех рождающихся в одно мгновение должна быть одна судьба. Но мало ли мальчиков родилось одновременно с Александром Македонским? Однако их судьба несравнима с судьбой полководца. Или погиб корабль — все утонули, значит, у них у всех одна судьба?

Астрология пользовалась большой популярностью и в средние века. Ее влияние не только не ослабело, но распространилось на некоторые науки. Так, астрология вступила в тесную связь с алхимией. Были разработаны правила медицинской астрологии. Вот выдержка из них.

«Знак Овна есть первый и есть глава знаков. Он господствует над головой потому, что Овен имеет в голове своей крепость. Знак Тельца имеет в своей власти шею и зашеек, так как особенно силен в этих частях. Руки и кисти подчинены Близнецам, так как последние олицетворяют собой объятия, а способность обнимать заключается в названных частях тела. Рак имеет отношение к груди… Льву подчинены сердце, рот, язык и печень, ибо крепость Льва в сердце и других названных частях тела…»

Как видите, утверждения обоснованы «безупречными» доказательствами.

Читатель может с неудовольствием подумать, что автор незаслуженно издевается над средневековыми бреднями. Ему может показаться, что это все равно что смеяться над детской наивностью, что, мол, делать это надо ласково и снисходительно, утешаясь тем, что мы-то уже далеко отошли от детского возраста.

Неверно это. И в те времена жили здравомыслящие люди. Были они и в Древней Греции. Например, Эпикур и его единомышленники с убийственным сарказмом отрицали и разоблачали астрологические бредни. В Древнем Риме Цицерон, по выражению Вольтера, «предал вечному осмеянию все прорицания, всякую ворожбу, от которой оглупела Земля». Над астрологическими приметами издевался Петроний.

Сколько угодно свидетельств такого же рода можно отыскать и в средние века. Шекспир в «Короле Лире» говорит:

«Забавна глупость людская. Чуть случится с нами беда, и мы тотчас же спешим свалить ее на солнце, луну и звезды… Отец мой сошелся с моей матерью под созвездием Дракона, а я родился под Большой Медведицей, и потому, значит, я суров и похотлив. Нет, думается мне, хоть бы самая целомудренная звезда поглядывала на мое рождение, все-таки остался бы я незаконным сыном».

Нас не должно смущать несколько двойственное отношение к астрологии таких больших мыслителей, как Роджер Бэкон или Кеплер. Они полагали возможной некоторую связь между звездными и земными событиями. Заблуждение, высказанное в такой общей форме, лишь показывает на их стремление представить все явления в мире как взаимосвязанные. Влияние звезд рассматривалось как вполне материальное событие. «Небесные влияния изменяют тело, и через изменения эти возбуждается душа к деяниям частным и общественным, без нарушения, однако, свободы воли».

Кеплер считал, что при прикосновении хвоста кометы к Земле воздух может оказаться загрязненным. Если так, то появление кометы может вызвать наводнение, чуму или другие бедствия. Чтобы заработать деньги, Кеплер составлял гороскопы сильным мира сего. Он проделывал вычисления и для определения своей судьбы и своих родственников. Гороскопы эти не выполнялись, и свое отношение к ним Кеплер высказывал неоднократно. Ему принадлежат, например, такие слова:

«Астрология есть такая вещь, на которую не стоит тратить времени, но люди в своем безумии думают, что ею должен заниматься математик».

По поводу удачливости некоторых астрологических предсказаний Кеплер сделал следующее мудрое замечание: «Ошибка, то есть неисполнение предсказаний, забывается, так как это не представляет ничего особенного. О совпадении же помнят по-бабьи и, таким образом, к астрологу продолжают относиться с почтением».

История сохранила несколько занятных астрологических удач, которых оказывалось достаточно, чтобы укрепИТЬ авторитет лженауки. Так, например, датскому королю Христиану была предсказана долгая жизнь и угроза темницы через 50 с лишним лет после рождения, король действительно прожил 78 лет, на 51-м году жизни был заключен в темницу.

В XVI веке астролог Мишель Нострадам опубликовал серию предсказаний. Из них два сбылось — о поражении французов при Сен-Кантене в 1577 году и о смерти Генриха в 1559 году.

Однако, несмотря на забывчивость истории по отношению к неудачам, мы находим куда больше воспоминаний о несбывшихся предсказаниях и неудачных гороскопах, продолжавших врать даже и после вносимых в них поправок. Делалось это, выражаясь современным языком науки, методом последовательных приближений. Воспользовавшись сведениями о разных событиях, «уточняли» момент рождения. После этого можно было «с правом» продлить гороскоп на будущее. Такими были гороскоп для полководца Валленштейна, составленный Кеплером, и гороскоп английского короля Эдуарда VI, составленный Карданом.

Когда гороскопы врали слишком явно, астрологи старались не потерять лицо и сваливали причину неудачи на недостаток данных при производстве расчетов.

Правила составления гороскопов были весьма сложными, существовали разные школы, предлагавшие разные методы. Нет нужды подробно останавливаться на каждом из них. Стоит отметить одну лишь занятную деталь, которая, возможно, покажет связь карточных гаданий с астрологией. Составляя гороскоп, астролог делил небесную сферу на двенадцать областей. Положение звезд и планет в каждой области (строго определенной) отвечало за разные элементы судьбы, каждый участок отвечал за определенные дела: домашние, денежные, любовные и т. д. Не напоминает ли это раскладывание карт — для дома, для сердца?.. Впрочем, вполне возможно, что это и не так.

Мы уже несколько раз подчеркивали, что астрология совсем не умерла. Нам остается сделать несколько замечаний о ее существовании в новые времена и в XX веке. В конце XIX и начале XX века вышло несколько книг, рассматривающих историю в астрологическом аспекте. Г. М. Гурев в цитированной выше книге, изданной лет 30 назад, сообщает, что в Париже насчитывается около 50 тысяч астрологов, магов, хиромантов и провидцев других мастей.

В 1937 году собирался конгресс астрологов (я не сомневаюсь, что они созывались и позже, но у меня нет об этом данных), на котором обсуждались такие сногсшибательные проблемы, как влияние Сириуса на судьбу меланхолически настроенных блондинов и о влиянии планеты Марс на испанскую войну.

На Западе регулярно издаются не только астрологические календари и ежегодники, но и журналы — такие, как «Астрологические известия» или «Современная астрология». В журнале под названием «Ясновидец» можно найти объявления такого типа:

«Рожденный под Овном ремесленник 44 лет желает жениться на рожденной под Овном или Девой».

Можно еще долго продолжать в этом же духе.

В эпоху бурного развития естествознания любая лженаука старается подделаться под истинную. Поскольку естествоиспытатель начинает свою работу с накопления повторяющихся опытных фактов и со статистического анализа наблюдений, то на этот путь вступают и такие «научные» дисциплины, как астрология и парапсихология.

В этом отношении характерна книга «Астрология как опытная наука». Автор ее, некто Ф. Клоклер, брал различные категории людей и определял, под каким знаком они родились. В результате немалого труда устанавливается, что 50 астрономов, физиков и математиков родились под знаком Тельца и Рыб, из 158 врачей все психиатры родились под знаком Рыб и т. д. Важная экспериментальная находка состоит в том, что протестантское и католическое духовенство рождается под разными знаками. Оказалось возможным расклассифицировать и преступников: шулера рождаются под знаком Рыб (вместе с математиками и астрономами), а вот воры — под знаками Тельца и Весов (вместе с католическим духовенством).

Таким способом при помощи современных методов статистики была подведена база под астрологию. Чего здесь больше — наивности, глупости или сознательного обмана, — сказать трудно.

Ясно лишь одно: если лженауке не ставить палки в колеса, то она будет существовать долго. Всегда найдутся жрецы и подберут себе верующих.

Век XIX принес человечеству электрификацию, открыл радио, доказал существование атомов. Как понять, что этот же самый век, в течение которого родился научный социализм и были заложены основы естествознания, принес с собой увлечения спиритизмом, оккультными науками, ясновидением и прочей чепухой?

Наивная вера в чертей и леших обрядилась в новые одежды, подрумянилась современной научной терминологией и в таком виде без труда проникла в гостиные высших слоев общества.

Метапсихические явления вошли в моду. Неверие и равнодушие к этой теме считалось дурным тоном. Число жуликов и шарлатанов, с успехом морочащих голову не только слабонервным дамам, но и, казалось, мыслящим мужчинам, множилось с поразительной быстротой.

К новой области «науки», которую называли то тайной, то оккультной, были отнесены ясновидение (скажем, чтение письма в запечатанном конверте, лежащем в чужом кармане), чтение и передача мыслей на расстояние (теперешняя телепатия), мысленное внушение, телекинез (способ перемещать предметы силой своего желания), левитация (приподнимание тел).

К метапсихическим явлениям были причислены также все чудеса, демонстрировавшиеся индусскими факирами, — умение вызывать каталепсию, придавать своему телу неуязвимость по отношению к огню, умение управлять работой сердца, легких, кровеносных сосудов. Индусские факиры умели расправляться не только с самими собой. Они владели способностью к дематериализации и рематериализации: говоря попроще, умели заставить материальное тело исчезнуть, а затем возвращали его к существованию.

Способность заставить расти растение и животное на глазах у изумленной публики также относится к метапсихическим явлениям.

Пожалуй, наиболее интересным параграфом этой достаточно объемистой дисциплины является разговор с мертвецами — покойным дядей, королем Людовиком XIV, Аристотелем и т. д. Возраст покойника при этом роли не играл. Этот раздел оккультных знаний получил название спиритизма и в России пользовался немалым распространением вплоть до революции.

Шарль Рише, один из крупнейших деятелей в области таинственных явлений человеческой психики, ввел строгое определение метапсихических явлений. К ним отнесены события, которые заставляют предполагать либо вмешательство потусторонней силы, либо силы, неизвестной человеческому разуму.

Подавляющее большинство поклонников чудесных наук предпочитали первую позицию. И надо прямо сказать, что она гораздо последовательнее и, если угодно, непробиваемее. «Да, я верю, — упрямо твердит последователь существования потусторонней силы, — что после смерти человека его душа продолжает самостоятельное существование; да, я верю, что душам умерших удается вступать в контакт с нами, живущими на бренной Земле; да, я верю, что духи могут влиять на нашу судьбу, могут помочь или помешать человеку в осуществлении его желаний. Верю, и баста.

Почему я верю? Да как же мне не верить, когда я присутствовал на стольких-то сеансах. Я видел демонстрации ясновидения, которые проделывал профессор А.; я видел своими глазами, как факир Рамачарака вырастил дерево за две минуты; я присутствовал на сеансах спиритизма, которые проводил знаменитый профессор Б.; и слушал своими ушами его беседы со своей покойной бабушкой. Кроме того — пожалуйста, подойдите сюда, — вот эти книги (а их сотни, и все изданы недавно) свидетельствуют неоспоримо о возможности беседовать с душами умерших. Почему же мне не верить, если одно сознание духовной близости с любимыми покойниками и возможность посоветоваться о своих делах с Наполеоном или царем Соломоном делает жизнь намного интересней?»

Вот и попробуйте возражать владельцу библиотеки, на полке которого покоятся такие «увлекательные» книги, как Р. Бекк, «Космическое сознание»; С. Хинтон, «Четвертое измерение и новая эра мысли»; А. Каменский, «Перевоплощение»; Р. Штейнер, «Путь к Посвящению, или Как достигнуть познания сверхчувственных миров».

А вот книги из рекламы солидного французского издательства «Феликс Алкан»: Ж. Биссон, «Явление материализации»; Оливер Лодж, «Загробная жизнь»; Рюто и Шерер, «Механизм загробной жизни»; Варкулье, «Телепатия»… И так далее и тому подобное.

Полный список литературы, поддерживающей уверенность читателя в возможности общения с загробным миром, занял бы толстый том.

Увлечение спиритизмом, магией и прочими чудесами было столь большим, что мимо него не могла пройти художественная литература. Отношение писателей к рениксе было разным. Лев Толстой весело издевался над спиритами в своей комедии «Плоды просвещения». Тургенев, вероятно, находился под влиянием спиритов, когда, например, писал рассказ «Эллис». Многие писатели вплетали в сюжет романа мага или магнетизера, оказывавшего влияние на судьбы героев.

Чтобы дать читателю представление о том, как «живет и дышит» (увы, я не имею права говорить в прошедшем времени) метапсихология, изложим содержание двух типичных книжек, изданных не так давно. Одна из них Пьера Корнилье «Предсказание будущего», вышедшая в Париже в 1926 году, и другая П. Успенского «Четвертое измерение», изданная в Петербурге в 1914 году.

Первая книга рассчитана на читателя, которому подавай факты, который желает лишь подтверждения своей веры и равнодушен к теоретическому обоснованию загробного мира. Вторая, напротив, очень ученая. Автор ее относится якобы с пренебрежением к фактам и делает упор на мировоззрение.

Пьер Корнилье представляется читателю на первых же страницах своей книжонки. Оказывается, он не теолог и не метафизик, а просто «экспериментатор». Свои заключения о природе предсказания будущего он выводит из опыта. Автор вскользь бросает фразу, что его труд посвящен поискам теории предвидения будущего. Доказывать же, что такое явление существует, на его взгляд, было бы просто смешно, это будто бы значило ломиться в открытую дверь.

Автор представляет читателю своего медиума — маленькую Рэн, которая посвятила жизнь доказательству реальности загробного мира. Метод общения с духами был прост: автор усыплял Рэн, чем и освобождал ее душу, которая отправлялась в свободное путешествие по загробному миру, входила в связь с душами умерших и приносила автору различные интересные сведения о будущем.

Для понимания экспериментов Корнилье прежде всего нужно усвоить следующий тезис. Явления будущего предсуществуют лишь в виде проектов. Поэтому предсказания, приходящие оттуда, открывают нам лишь планы, которые составили астральные духи.

Вы чувствуете, какая блестящая идея озарила Корнилье. Если предсказание не выполнялось, это не его вина и не вина его маленькой Рэн. Они-то сработали на совесть. А вот астральные духи переменили свои планы.

Изложив скороговоркой свою теоретическую позицию, автор далее переходит к изложению «фактов». Стиль описания того, что произошло на сеансах, — стиль дневника. Наивному верующему есть отчего быть потрясенным. «На сеансе 14 февраля 1913 года маленькая Рэн, после того как заснула гипнотическим сном, приподнимается на своем ложе и в ужасе начинает восклицать: «О-о-о! А-а-а!.. Но это страшно. Они бьются… Кругом кровь, тысячи убитых, валяются трупы… Все горит, все разрушено до основания… Горит Париж…»

Итак, три страницы, которые не оставляют сомнения у читателей одной категории, что маленькая Рэн предсказала мировую войну, а у читателей другой — что они держат в руках книжку жулика не без литературного дарования.

Чтобы не было скучно, беседам Рэн с загробным миром придается видимость исследовательской работы по выяснению структуры загробного мира. Так оказывается, что астральные духи вовсе невсезнающи. Вот очаровательная цитата.

«В конце 1917 года было, очевидно, огромное влияние русской революции на мировые события. Я был удивлен, что духи ничего нам не предсказали по этому поводу. Мы их запросили специально и получили ответ: «Нет, события в России нам не были известны. До нас дошли лишь знаки, которые мы не сумели расшифровать».

Видите, Великая Октябрьская социалистическая революция превысила возможности предвидения «населения» того света.

Маленькая Рэн доставляла своему магнетизеру не только конкретные факты, но и доводила до его сведения некие сентенции чисто просветительного характера. Эти мысли, прямо скажем, не отличаются оригинальностью и подозрительно смахивают на заключения о смысле человеческой жизни, с которыми нас знакомит религия. Вот буквальный перевод: «Думают, что действуют по своей воле, на самом же деле работают для выполнения воли провидения, этого человек не сознает, так как имеется много вещей, которые не дано понять человеческому разуму».

Боясь, что читатель охладеет к его искусству, получая с того света лишь политические прогнозы, в то время как читателя гораздо больше интересует, скоро ли скончается его дядюшка, от которого он ждет наследства, Корнилье спускается с неба на землю и знакомит нас, так сказать, с узкопрактическим применением умения предсказывать будущее. Маленькая Рэн должна была в мае 1917 года поехать в Тулон навестить своего мужа. Найти в это время удобную и недорогую комнату в Тулоне было проблемой, и маленькая Рэн волновалась.

«7 мая, — сообщает Корнилье, — мы проводили очередной сеанс. Тут же объявился дух, покровитель Рэн, и сказал: «Не волнуйтесь. Дедушка Рэн найдет ее мужу дом в окрестностях Тулона в деревне святой Анны». Маленькая Рэн возразила своему духу: «Это невозможно, солдатам не разрешается жить вне города». Дух быстро бросает реплику: «Он получит разрешение. Напишите ему, чтобы он просил разрешения и отправлялся бы в эту деревню».

Рэн написала соответствующее письмо. Муж сделал все так, как указывал дух, и квартира была снята. Больше того, хозяйка постоянно в этом доме не жила и совершенно случайно оказалась на месте в то время, когда дедушка Рэн пришел в деревню святой Анны, чтобы снять квартиру».

Таким образом, читатель может быть уверен в немалой пользе, которую ему могут принести такие предсказатели судьбы, как Корнилье.

Я привел здесь только выдержки из книжки Корнилье, сам же не пожалел времени и прочел ее целиком. Книжки вроде этой появляются и сейчас, и, как это ни дико, бурное развитие цивилизации не строит плотин для таких произведений. Это значит, что с самой отъявленной чепухой надо бороться, надо не давать ей хода; если этого де делать, то всегда найдутся шарлатаны, которые себе на пользу и во вред другому воспользуются доверчивостью и наивностью людей и станут проповедовать рениксу.

Кажется, само сочетание слов в заголовке бессмысленно. Чудеса — значит необъяснимые, непонятные явления. Тогда о какой же теории может идти речь?

Получить представление о том, что делается в голове у метапсихолога или теософа, позволяет любопытная и очень типичная книжка П. Успенского «Четвертое измерение». Подзаголовок у нее такой: «Обзор главнейших теорий и попыток исследования области неизмеримого».

Многие «деятели» метапсихологии прибегали к термину «Четвертое измерение» как синониму таинственного, чудесного, сверхъестественного, сверхфизического, сверхчувственного. И П. Успенский также считает этот термин вполне адекватным (уместным, подходящим). С несколько необычной для подобных произведений ясностью он желает лишь определить, что относится к четвертому измерению, и, будучи знаком с геометрией, широко ею пользуется в целях предания чудесам геометрического аспекта.

П. Успенский считает себя теоретиком. Если оккультисты разных мастей полагают необходимым доказывать существование чудес на опыте, то наш автор пытается прийти к тем же результатам путем размышлений о понятном и непонятном.

Итак, по Успенскому, в мире, оказывается, существует много явлений, которые ускользают от всякого измерения. Существуют, а измерены быть не могут. Сюда относятся некоторые явления жизни, мысли, все идеи, представления, воспоминания, сновидения, творческая фантазия. Сюда относятся и духи из загробного мира, но П. Успенский не настаивает на их существовании. Может, они есть, а может, и нету.

Все перечисленные явления совершенно необъяснимы без помощи четвертого измерения. Автор считает, что мы слишком привыкли к этим явлениям и не замечаем, что живем в мире таинственного, необъяснимого, а главное — неизмеримого.

В общей форме для начала XX века, когда ни молекулярной биологии, ни кибернетики не существовало, с этим еще можно примириться. Но далее наш теоретик приступает к растолкованию основного тезиса.

«Разве для нас самих не существует явления, — пишет он, — например, все явления жизни, неизвестно откуда появляющиеся и неизвестно куда уходящие, и явления природы — гроза, дождь, весна, осень… Или возьмем клеточку. Она может быть равна мертвой. И все-таки в живой клеточке есть что-то, чего нет в мертвой, что-то, чего мы не можем измерить».

Я привожу эту цитату, чтобы убедить читателя в том, что пропагандист лженауки не считается с тем, что известно серьезным ученым — его современникам. В 1914 году и клетки уже были исследованы детально, и откуда дожди берутся, тоже было известно. Что же касается смен времен года, то я не могу заподозрить даже П. Успенского в том, что ему неизвестна их причина. Это будем считать риторическим приемом.

После того как область нереального, нематериального и чудесного очерчена, автор переходит к размещению ее в четвертом измерении. Делается это проще простого. Представим себе, повествует он, мир двух измерений. В таком мире не могут разместиться даже рычаг или пара колес на оси. Их действие будет казаться плоскому существу, все представления о движении которого ограничены движением на плоскости, совершенно непостижимым. Весьма возможно, что это явление плоским существом будет названо сверхфизическим. Однако, изучая это чудо, двумерное существо может догадаться о существовании третьего измерения.

Так же точно и мы, наблюдая всякого рода метапсихические явления, догадываемся, что все здесь очень просто и ясно — ясновидение, телепатия, предсказание будущего, материализация, мысленное внушение — все это размещается в четвертом измерении.

П. Успенский знакомит читателя и с другим взглядом на вещи. Оказывается, в семействе метапсихологов не спорят лишь об одном — о существовании чудес. Что же касается их трактовки, то здесь есть и другие взгляды.

Взять, например, книгу доктора Котика «Непосредственная передача мыслей», изданную в Москве в 1908 году. Автор описывает ряд экспериментов, которые он производил с медиумами. Та же ясность изложения и протокольность стиля, что и в книжке Корнилье. Да и опыты не менее поразительные, чем разговор с духами.

Медиум доктора Котика читает письмо в закрытом конверте. Нет, я неточно выразился. Читает письмо — мелочь! Медиум читает мысли, которые обуревали писавшего письмо. Скажем, в письме было написано: «Чувствую себя довольным в ожидании приезда директора фабрики». Медиум прочитал: «Завтра нужно платить проценты». И именно поэтому и ждал писавший письмо с нетерпением приезда своего директора.

Итак, мысли закрепились на бумаге. Доктор Котик пришел к заключению, что мысли читались благодаря существованию особой психофизической эманации, выделяемой при мышлении. Он заключил, что мысль непосредственно фиксируется на бумаге и может быть воспринята другим лицом; что психическая энергия может переходить на бумагу и сохраняться на ней. После того как бумага с мыслью перенесена в другое место, она вызывает в мозгу ясновидца соответствующие представления. Словом, мысль пропитывает бумагу.

Доктор Котик знает, что гипотезы надо проверять на других фактах. Он это и делает. Кому не известны «идеи, носящиеся в воздухе», или явления «психической заразы». Теперь, после открытия Котика, все становится ясным. Виноваты мысли, прилипающие ко всему окружающему, как мухи к клейкому листу.

«Теоретики» всевозможной рениксы внешне ведут себя точно так же, как и настоящие ученые: спорят друг с другом, вступают в дискуссии, обсуждают работы один другого. Так, П. Успенский критикует эксперименты доктора Котика; но он далек от того, чтобы поставить этот бред под сомнение. Он недоволен лишь их теоретическим объяснением, полагая (в этом он прав), что для объяснения тайн не надо низводить их до материалистического уровня. И вполне справедливо (справедливо с их антиматериалистической позиции) отмечает, что можно обойтись и без котиковской эманации. П. Успенский требует быть последовательным и предлагает стоять на следующей позиции: два сознания как бы соприкасаются одно с другим с помощью бумаги, причем одно как бы читает то, что происходит в другом. А как быть со временем, которое прошло от момента написания до момента прочтения? Пустяки! Для психического зрения время не играет никакой роли, и многие факты показывают, что часто психическое зрение перебегает во времени вперед и назад.

Так что, читатель, у тебя есть выбор. Для объяснения метапсихических явлений ты можешь встать как на наивно материалистическую точку зрения (на ней стоит доктор Котик), так и на идеалистическую (П. Успенского).

Не знаю, надо ли приводить аргументы, доказывающие абсолютную невозможность опытов доктора Котика. С одной стороны, вроде бы и не стоит, так как читатели могут обидеться, подумав, что я принимаю их за глупцов. С другой стороны, вроде бы и надо, ибо я вспоминаю сообщения, в которых утверждалось, что отдельные индивидуумы различали цвета бумаги, заключенной в свинцовую кассету. Правда, мало ли каких не бывает сообщений. Но упомянутые-то были в наших газетах, о наших людях и совсем недавно! А какая разница между котиковскими опытами и теми, что были опубликованы? Даже невооруженному глазу видно, что она не столь уж велика и, во всяком случае, непринципиальная.

Я просил бы доверчивого читателя, не понимающего, «зачем людям надо врать», запомнить, что книжки, подобные произведениям Корнилье и Котика, выпускались сотнями и тысячами. Значит, имело смысл врать! Видимо, наживался солидный материальный или моральный капитал. А может быть, и оба одновременно.

Конечно, много было и таких авторов, над которыми приверженцы медиумов издевались. Но об этом мы расскажем позже.

Так как же, надо объяснять, почему мысли не могут пропитывать бумагу? Не надо?! Я тоже так думаю.

Но мы еще не закончили перелистывать книжку П. Успенского. У этого теоретика метапсихологии нет согласия не только с доктором Котиком, но и другими собратьями. Вот, скажем, оккультисты. Поскольку их главное занятие — это сочинение теорий «того света» в более деликатной форме — «иного мира»), то ясно, что они тоже спецы по четвертому измерению. Но для П. Успенского они слишком большие материалисты. Дело в том, что в основе учения этой мощной группировки «мыслителей» лежат представления об астральной материи. Оккультисты полагают, что астральную материю можно видеть и даже фотографировать.

Значит, это вполне приличная материя. Отличие ее от физической лишь в том, что астральная подвержена действию психической энергии, то есть силе мысли, силе чувства и силе воли. Физическая же, как известно, управляется физической энергией.

Но между этими двумя материями, изрекают оккультисты, нет непроходимого забора. Физическая материя способна переходить в астральную — это есть дематериализация. (Держали банан в руках, а вдруг его и нет. И ничего удивительного — силой своей воли факир превратил физическую материю в астральную.)

— Разве это мистика? — с кокетливым удивлением спрашивает оккультист.

Так же «безупречно» объясняются им и явления неожиданного возникновения банана из астральной материи.

Астральная материя, по представлению оккультистов и метапсихологов, подчиняется, разумеется, своим законам, не таким, каким подчиняются низменные электроны и протоны. В частности, опять той же силой воли можно послать такую материю путешествовать как з будущее, так и в прошедшее.

Все эти объяснения заставляют П. Успенского с неудовольствием морщиться. Ведь оккультизм — важное учение, позволяющее уму человеческому выйти из тех скучных нормальных условий, в которых он живет обычно. И грубый материализм, допущенный оккультистами в свое время, совсем здесь ни к чему. Все таинственные явления отлично обходятся и без материи и без труда объясняются теорией четвертого измерения.

Действительно, представьте себе огромную простыню, по которой ползают клопы. Клопы понятия не имеют о том, что они живут в трехмерном мире. Жизнь их ограничена двумерной простыней. Теперь, положим, вы осторожненько хватаете клопа пальцами. Сточки зрения других обитателей простыни, их собрат исчез — дематериализовался. Опустим его обратно на простыню — произошла рематериализация. Так же не трудно понять, что, рассматривая простыню с клопами со стороны, мы отчетливо видим, куда они движутся. Видим то, чего они не в состоянии обнаружить в своем двумерном мире. Поэтому мы, люди трехмерного мира, предскажем будущее клопового государства.

Разве не ярче, спрашивает нас автор, предстают перед нами таинственные явления человеческой психики, если мы примем, что астральная сфера — это и есть четвертое измерение?

П. Успенскому приходится тратить очень много пороху, чтобы убедить собратьев в преимуществе своей точки зрения. Вероятно, это ему плохо удавалось, так как метапсихологи и теософы совсем не знали основ геометрии. Поэтому гораздо большим успехом пользовались объяснения, воздействующие на эмоции.

Известная когда-то (начало нашего века) писательница в области теософии Анни Безант в своей книге «Древняя Мудрость» дает картинное описание астральной сферы. Приводим цитату, уж больно поэтично написано.

«Астральная сфера есть область вселенной, наиболее близкая к физической сфере. Жизнь здесь активнее, чем в физическом мире, и формы более пластичны. Для человека, который может видеть ее, астральная материя представляется прозрачной, блестящей и сверкающей, как звезды. Отсюда термин «астральный», что значит «звездный». Этот термин часто вводит в заблуждение, и нужно помнить, что астральная материя не имеет ничего общего со звездами, кроме названия. Внешний вид астрального мира похож на физический, так как значительная часть астральных предметов и тел представляет собой двойников тел физического мира, то есть астральные тела — суть тени физических предметов. Они имеют те же самые очертания, но прозрачны, и лицам, обладающим астральным зрением, видны сразу со всех сторон и изнутри.

Астральные тела, не связанные с физическими предметами, необыкновенно изменчивы. Поэтому астральную сферу называют сферой иллюзий. Астральное тело меняет свой вид с поражающей быстротой, потому что астральная материя принимает новые формы под малейшим влиянием мысли…» И так далее и тому подобное.

Не думайте, читатель, что астральной сферой потусторонний мир исчерпывается. За ней идет сфера ментальная, которая разделяется на область конкретных и отвлеченных идей. Далее — буддийская сфера, недоступная человеку даже в самых высоких полетах его мысли. Затем сфера нирваны. А после нее две сферы, в отношении которых ничего не известно, кроме того, что там должны находиться основные начала жизни. Если бы все эти упоительные выдумки хороший поэт переложил бы на стихи, может быть, получилось бы очень занятное поэтическое произведение. Но ведь этот вздор, эта реникса преподносится как научные открытия. Больше того, они обсуждаются, казалось бы, образованными людьми, живущими в XX веке!

Действительно, этому приходится лишь удивляться!

В стройную картину мироздания теософов превосходно, разумеется, вписывается телепатия. Эманация астральной материи, выброшенная астральным телом человека, есть мысль, вылетевшая из головы. Эта эманация может быть принята астральным телом другого человека и передана его сознанию. То, что думал и чувствовал первый, теперь думает и чувствует второй. Обладая особой способностью астрального зрения, человек может видеть эти мысленные и чувственные эманации, видеть их цвет, их форму.

Прошу разрешения у читателя привести еще одну длинную, но уже — торжественно обещаю — последнюю цитату. Пересказать своими словами невозможно. Умри Денис — лучше не скажешь.

«Теософия учит, что пространство заполнено летающими мыслеформами. Они летают вокруг нас или висят на нас, притягиваются или отталкиваются нашими астральными телами. Мыслеформы могут быть голубыми, красными, черными, фиолетовыми, золотистыми, зелеными и серыми. Интенсивно думая о человеке, создавая мысленно его образ, человек создает его образ в астральной сфере, и иногда, например, вкладывая всю свою душу и желание увидеть того человека или просто случайно сконцентрировав на нем в данный момент свои мысли, он может увидеть этот астральный образ. Точно так же при известных условиях этот астральный образ могут видеть и другие. Это объяснение многих призраков. Мысли, не связанные с определенным образом представления, принимают разнообразные, часто фантастические формы — облаков, геометрических фигур, спиралей, зигзагов, снежинок, перьев, цветов, звезд, крыльев, змей, стрел, крючков и пр. и пр.».

В книге одного из известных метапсихологов, Ледбиттера, о мыслеформах можно узнать, что в окнах ювелиров висят оставленные прохожими грязно-красные крючки зависти. Гнев — это огненно-красная стрела. Страх — студенисто-серый; любопытство — оранжевое; симпатия — это зеленые кружева, а любовь — розовые облака. Над полями сражений поднимаются черные тучи злобы, ненависти. Над тюрьмами — тучи обиды и отчаяния.

Право же, этот бред имел бы поэтическую ценность, если бы не преподносился с тем серьезным видом, про который французы говорят: «Вид как у собаки, которая писает в скрипку».

Наверное, найдутся читатели, которые выразят сомнение в целесообразности изложения давно забытого бреда. Я сам думал до недавнего времени, что эта чепуха не заслуживает внимания. На деле же оказалось, что это далеко не так. С верой в чепуху надо бороться непрерывно, так же как каждый год полоть грядки. Слишком уж велико число доверчивых, некритически настроенных людей, клюющих на псевдоромантический характер подобных выдумок. А субъекты, спекулирующие на этом человеческом свойстве либо искренне путающие поэтическое и научное видение мира, всегда найдутся.

Я могу поручиться, что девяносто девять процентов верящих в телепатию представляют себе «механизм» этого явления совершенно так же, как теософы. Они только стесняются об этом сказать.

Мы вправе строить любые теории и гипотезы об окружающем нас мире. В конце концов, мы морально вправе отказаться от истинного материализма и выставить гипотезу существования двух начал — духовного (астральной материи) и физического (физической материи). Но рассуждения о природе вещей перестают быть бессмысленной и бессодержательной болтовней лишь тогда, когда будет указан способ проверки утверждения на практике, в опыте. Расскажите нам про факты, которые заставили бы нас отказаться от принципов естествознания, рассматривающих мир как проявление единых и общих законов природы. Если припрете нас к стене, то что же… зачеркнем современную науку и кинемся в объятия римского папы или Анни Безант.

Но именно с фактами дело обстоит плоховато. Человеческая практика работает на естествоиспытателя, и каждодневно приносит победы марксистско-ленинскому мировоззрению, и отнимает у любителей болтовни одну область деятельности за другой.

Теософы приняли позицию гораздо более последовательную, чем метапсихологи. Они отбросили напрочь сомнения в таинственности явлений человеческой психики, не хотят их изучать и проверять и не советуют другим.

П. Успенский с некоторым раздражением соглашается с ними. Пожалуй, действительно такая позиция поспокойнее, поскольку о ясновидении человеческая наука ничего определенного сказать не может. Наш автор вспоминает, что еще в 1835 году Парижская академия предложила премию 5 тысяч франков тому, кто прочитает письмо в запечатанном конверте. Премия-то не выдана до сих пор!

Так же точно не стоит обсуждать факты предсказаний будущего. В Западной Европе таких предсказателей несколько тысяч. И за очень небольшую плату они вам предскажут вашу судьбу. А между тем если бы только хоть один из них видел вперед всего лишь на две минуты, то банк в Монте-Карло был бы уже давно сорван.

Ничего не скажешь — соображения справедливые.

П. Успенский, таким образом, не желает обсуждать метапсихологические факты. А мы как раз к этому и переходим.

Та магия, которая черная, — это волшебство и колдовство; это демонстрация таинственных явлений человеческой психики, таких, как видение через стену или передача мыслей на расстояние; это предсказание будущего и разговор с умершими предками. Белая магия — это хорошо поставленные фокусы. Белым магом высокого класса являлся один из лучших иллюзионистов мира, наш артист цирка Кио.

Чрезвычайно существенно следующее обстоятельство: белая магия может сделать все, на что претендует черная. Фокусники великолепно угадывают мысли, находят спрятанные предметы, дематериализуют не только какие-нибудь там мелкие предметы, но чуть ли не половину состава цирковой труппы, переселяя ее совершенно непонятным образом из одного ящика в другой.

Главная разница между белой и черной магией состоит в следующем: черная утверждает, что все, что она делает, это всерьез; а белая, посмеиваясь, говорит: «Разумеется, все это шутки». И добавляет: «А вот как я это сделала — не скажу».

И действительно не говорит. А ведь у нее есть трюки, сводившие с ума поколения зрителей, секрет выполнения которых их авторы унесли с собой в могилу.

Достаточно ясно, что белый маг может задрапироваться в черные одежды и преподнести все свои трюки и номера под метапсихическим соусом. Ясно также, что ловкие фокусники могут дурачить таким способом не только сторонних зрителей, но и теоретиков метапсихологии. Насколько велико может быть уважение и восхищение тонким мастерством иллюзиониста, настолько же сильно должно быть осуждение шарлатанов, которые пользуются своим искусством для распространения веры в чепуху.

Мы уже подчеркивали неоднократно, что тема нашей Вкнйжки стара, как стара цивилизация. Всегда были проповедники чудес, и всегда были люди, стремившиеся их разоблачить. При этом среди борцов за правду, среди поклонников разума и противников мистицизма встречались люди, посвятившие годы своей деятельности тому, чтобы разобраться в истинной подоплеке всяческих чудес.

Весь XIX и начало XX века отмечены не только расцветом таких «теоретических дисциплин», как теософия и метапсихология. В это же время выплыли на сцену ловкие фокусники, которые решили, что выгоднее прикинуться медиумами, одаренными сверхъестественными способностями, чем честно заниматься полезным делом.

Реакция разумных людей последовала достаточно скоро. Появилось множество разоблачительных сочинений. Заслуживает внимания одна из книг, отличающаяся ясностью доказательств и темпераментом. Автор этой книги Поль Эзе примерно десять лет своей жизни посвятил изучению трюков и постановок, которые преподносились широкой и узкой публике как проявления необычных, таинственных и сверхнормальных возможностей человека. Поль Эзе пришел к выводу: все, что демонстрировалось (а это было в начале нашего века во Франции), — это либо вполне нормальные явления, которые воспринимаются не очень осведомленной публикой как сверхъестественные, либо более или менее ловкие трюки.

Книга Эзе знакомит нас не только с его собственными изысканиями. Она содержит множество ссылок и цитат на интересные сочинения и мемуары наиболее знаменитых фокусников, которые, покидая сцену, получали, видимо, удовольствие, рассказывая, как они дурачили высокоинтеллигентную публику.

Таковы, например, записки фокусника Рейнали. Цитата здесь будет, как мне кажется, весьма уместной. «Я очень прошу прощения у гг. врачей за смелость моих выражений. Возможно, что эти господа будут несколько скандализированы скромным наблюдателем, позволяющим себе подобные оценки. Я спешу заявить им, что я совершенно готов признать мою неправоту. Я обязуюсь принести публичное извинение и признать, что магнетизм (Рейнали имеет в виду ясновидение и телепатию. — А. К.) является самой полезной и прекраснейшей из наук… в тот день, когда один из господ врачей представит доказательство магнетического ясновидения субъекта… Я никогда не был магнетизером, я был только магнетизируемым. Для этого нужен талант, и я его демонстрировал. В продолжение трех лет я поражал людей моим замечательным ясновидением, я угадывал мысли зрителей, я читал с двойной повязкой на глазах разные записки, я рисовал также с завязанными глазами портреты людей, имена которых тихо сообщались моему магнетизеру… я изображал состояние каталепсии. Четверо человек не были в состоянии согнуть мою руку. Я даже вызывал в себе исчезновение признаков жизни и делал это так, что врач, вы понимаете, врач констатировал публично остановку пульса».

Пожалуйста, запомните, дорогой читатель, что ловкий иллюзионист все это может выполнить. Учтите также, как много людей способно получать удовольствие от одурачивания своих близких. Эти два обстоятельства должны заставить нас понять, почему нельзя брать на веру не только чудеса, о которых нам рассказали, но и те чудеса, которые мы «видим» своими собственными глазами.

Познакомимся с тем, как демонстрируются телепатические явления белыми магами.

Говоря о телепатии, мы, конечно, имеем в виду такое общение, когда один человек воспринимает на любом расстоянии мысль другого или знает, что с ним происходит. Причем в этом восприятии не играют роли нормальные функции его органов чувств и разума.

Я предупредил уже читателя, что с телепатией не надо путать так называемые «опыты» Вольфа Мессинга и подобных ему артистов. Эти опыты основаны не на телепатии, а на так называемых идеомоторных явлениях. По поводу этих явлений написано много книг, и то, что никакой телепатии здесь нет, известно весьма давно. Так, Ш. Рише в книге «Трактаты метапсихики» писал:

«Субъект А, чуткий или якобы чуткий, во всяком случае расторопный, заявляет, что он может, держа кого-нибудь за руку, угадывать мысли этого лица. Он приводит на сцену субъекта Б, взятого наудачу из толпы. Несчастный Б, смущенный тем, что на него смотрят, нерешительный, неуклюжий, держится за руку А. Субъект А заставляет его ходить рядом с собой — быстро или медленно — и по движениям Б вследствие своей некоторой проницательности сразу догадывается, куда хочет привести его Б. Таким образом, он прямо подходит к какому-нибудь месту в зале (это и есть место, задуманное Б). Он останавливается перед одним из присутствующих и, продолжая держать руку Б, который по-прежнему направляет его своими движениями, роется в карманах зрителя, вытаскивает носовой платок и уносит его в другой конец театра, к громадному удивлению присутствующих, в особенности самого Б, который имел в виду все эти маневры и который воображает, что А прочел его мысли. В действительности А только ловко истолковывал бессознательные, невольные, наивные движения этого самого наивного Б, который и не воображает, что легким движением своих мышц он давал крайне точные указания. И публика покидает зал, убежденная в том, что видела телепатические явления. Таким образом, создается у толпы вера в телепатию, оказывающуюся явлением столь простым и очевидным. Во всем этом, однако, столько же телепатии, сколько в сокращениях мышц лягушки, возбуждаемой током электрической батареи».

Я уверен, что опыты, подобные описанным, проделывались и тысячу лет назад и тогда зрители верили в магические способности отгадчика; но я также уверен, что и тогда были разумные люди, которые давали этим опытам правильное истолкование.

Я никогда не решился бы заняться пережевыванием истин столь солидной давности, если бы не пришлось в последнее время присутствовать на «дискуссиях» по поводу телепатии. Я убедился, что число людей, сильно желающих телепатического чуда, исключительно велико. Значит, эти строки далеко не лишние.

Многие талантливые фокусники выполняют описанный выше номер и не держа подопытного партнера (его называют индуктором) за руку. Однако это не меняет объяснения. Иллюзионист слышит дыхание, робкие или решительные шаги индуктора, чего оказывается достаточно, чтобы выбрать правильный путь. Фокусник предлагает иногда завязать себе глаза, что, конечно, также не мешает ему точно исполнить свой номер.

Но вот никому из иллюзионистов не удавалось выполнить задание, которое передавалось бы индуктором, спокойно сидящим на своем месте или идущим за фокусником, но с завязанными глазами, так, чтобы сам индуктор не видел, правильно или нет поступает фокусник, и не мог бы непроизвольно его поправлять.

Умение отгадывать — это несомненный талант. Наверное, и среди ваших знакомых есть такие, которые удивительно хорошо угадывают, в какой руке зажата монетка. Казалось бы, число удач и неудач должно быть одинаковым, а подите же… Отгадчик ошибается совсем редко, и вы чувствуете досаду, словно вас провели.

А люди, хорошо играющие в такие «детские» карточные игры, как очко или покер! Казалось бы, удача должна быть делом чистого случая. И тем не менее есть хорошие игроки и есть плохие. Недолгое наблюдение показывает, что хорошие — это те, которые умеют отгадывать карты партнера, внимательно наблюдая за его поведением.

Я готов согласиться с тем, что среди лиц, обладающих незаурядными способностями отгадчиков, есть убежденные в том, что они на самом деле читают мысли. Можно допустить, что наблюдение обстановки у таких людей трансформируется в решения и поведение без участия сознания. Может быть, и так. Но это, во всяком случае, не относится к королю отгадчиков и фокуснику-виртуозу Пикману, о котором рассказывает в своей книге Поль Эзе. Он известен, например, тем, что дурачил известного психиатра Ломброзо, уверив того полностью в своих способностях к ясновидению.

Этот же Пикман рассказывал, что хороший фокусник должен обязательно обеспечить себя двумя сообщниками. Могут сорваться один-два опыта, если попадутся разумные индукторы и будут тщательно следить за поведением своих мускулов. Тогда на сцену надо выпустить сообщника и блестяще выполнить какое-нибудь очень сложное задание. Настроение публики переменится, да и сам фокусник ободрится. А для него вдохновение значит совсем не мало. В конце концов, подобное угадывание есть искусство, и притом не легкое.

Телепатические фокусы, использующие идеомоторные явления, представляют определенный интерес для физиолога и заслуживают изучения. Но есть и другая группа якобы телепатических опытов, построенных на чистом трюке.

Такой номер обставляется следующим образом. На сцену выводится эффектно одетая помощница фокусника, которой плотно завязывают глаза. Фокусник, их обычно называют магнетизерами, несколькими пассами приводит ее в состояние готовности к выполнению чуда, после чего спускается в зал.

Начинается сеанс. Магнетизер подходит к зрителю, который держит в руках трость.

— Товарищ, будьте добры, попросите сами Верочку (так, допустим, зовут помощницу) назвать то, что вы держите в руках.

Следует немедленно правильный ответ. Быстро магнетизер переходит к другому зрителю. Это дама в зеленой косынке.

— Верочка, только, пожалуйста, быстро скажите мне теперь, какого цвета косынка у этой дамы.

Опять правильный ответ. Далее продолжается в том же духе и в весьма быстром темпе.

Разгадка такого фокуса — в словесном шифре. Нетрудно понять, что число предметов, которое может быть в руках у зрителей, довольно ограничено. Если присвоить предметам, их цветам, может быть, их форме какую-то условную нумерацию, то, не выходя за пределы сотни, можно будет продемонстрировать феноменальные способности медиума. Дело в том, что в каждом вопросе достаточно таких нейтральных слов, как «пожалуйста», «скажите», «теперь», «еще» и т. д. Достаточно иметь в своем распоряжении двадцать подобных слов, чтобы непринужденно передать цифру с помощью шифра. Если, предположим, слово «скажите» это 10, а слово «теперь» — 1, то набор «скажите теперь» означает 11.

Опыт передачи мысли этим способом приводит в состояние трепета наивного зрителя, а у зрителя разумного вызывает уважение тренированность человеческой памяти.

Сигнализация из зрительного зала может производиться и жестами. В этом случае глаза помощника-медиума, разумеется, не завязаны.

Опытные фокусники жестами передают информацию очень быстро. Можно составить азбуку и транслировать даже имена собственные. Если это требует много времени, то магнетизер ведет с медиумом долгий, но совершенно непринужденный разговор.

— Верочка, продолжайте следить за моей мыслью. Сосредоточьте все ваше внимание. Вы попытаетесь теперь сказать, как зовут этого товарища. Вы можете это сделать. Сосредоточьтесь…

А пальцы в это время телеграфируют имя, которое магнетизер спросил шепотом у зрителя. Очень эффектный трюк.

Не так уж важно знать, как тебя обманывают. Существенно быть уверенным, что явление противоречит законам природы и иначе как трюком назвать его нельзя. А вот этой-то уверенности как раз и не хватает многим интеллигентным и образованным людям.

Поль Эзе рассказывает следующую историю.

К доктору Г. является гипнотизер и заявляет: «У меня есть прекрасный медиум, при помощи которого я осуществляю передачу мысли, причем делаю я это в условиях, совершенно исключающих возможность обмана. Я останусь, например, с вами в вашем кабинете. Вы запрете медиума в погребе или на чердаке, где хотите. Затем вы назовете мне слово, которое я передам ему телепатически. Вам останется только пойти к моему медиуму, который немедленно скажет вам это слово».

Так и сделали. Доктор Г. запирает медиума в одной из комнат второго этажа, дважды повернув ключ. Затем он возвращается к гипнотизеру в собственный кабинет Там они уговариваются в отношении слова. Гипнотизер начинает извиваться, жестикулировать, прохаживаться по комнате, заложив руки в карманы пиджака. Затем он впивается взглядом в доктора, положив ему руку на плечо, и говорит: «Готово».

Доктор отправляется на второй этаж к медиуму, который также разыгрывает комедию концентрации магнетического флюида и, в свою очередь, впивается взглядом в доктора, кладя свою руку на его плечо. Наконец голосом, подобным вздоху, он говорит: «Велосипед».

Знаменитый доктор Г. восхищен и немедленно записывает эти сенсационные неопровержимые факты.

Понятно, что доктор Г. предрасположен к вере в таинственные явления человеческой психики. Иначе он поостерегся бы предать сии факты гласности.

В чем же разгадка? Оказывается, гипнотизер имел в кармане карандаш и клейкие ярлычки. Как только уславливались о слове, он писал его (рука в кармане) на ярлычке. Затем, беря этикетку в ладонь, наклеивал ее на плечо доктора сзади. Медиум, в свою очередь, кладя руку на плечо доктора, отклеивал ярлычок и читал его без труда, прикрываясь классической жестикуляцией.

Очаровательная картина: взволнованный, доверчивый доктор, взбирающийся по лестнице с приклеенным на спине ярлычком!

Но доверчивость людей верующих безгранична, как об этом свидетельствует следующая история, Приводится выписка из отчета о Спиритическом конгрессе в 1889 году. «Некий господин Б. верит в раздвоение. По его мнению, какое-то число людей может раздваиваться, то есть пребывать одновременно в двух местах. Это называется даром вездесущия.

Этим даром наделена, по-видимому, супруга самого господина Б, Для доказательства этого утверждения Б. сделал перед конгрессом следующее заявление:

«Однажды я вышел из дому в три часа. Жену мою я оставил дома, так как она не захотела выйти из дому вместе со мной, и она все время оставалась дома. Ир вот в четыре часа я встретился с приятелем, который сказал мне, что он только что видел мою жену недалеко от военного училища. Жена моя попросту раздвоилась».

Хотя это было произнесено перед убежденными спиритами, они все же были французами. После этих слов Б. в отчете стоит примечание: «Продолжительное веселие в зале».

До сих пор речь шла о трюках, имитирующих телепатию. Остановимся на фокусах, которые проделывают индусские факиры. Это следует сделать по той причине, что до сих пор можно прочитать в статьях и книгах, что эти фокусы также относятся к таинственным явлениям человеческой психики.

Несмотря на то, что наш Кио или Роберт Гудини демонстрировали ничуть не менее впечатляющие номера, отношение публики к тайнам Востока носит качественно иной характер. «Помилуйте, — восклицает представитель такой публики, — одно дело великолепная техника, а другое — там, в Индии, на Тибете!.. Да ведь эти страны хранят последние откровения великих кудесников прошлых веков, знатоков оккультных наук, неизвестных европейцам».

Виновниками довольно массового распространения подобного вздора являются пропагандисты восточной экзотики — такие превосходные и потому много читаемые авторы, как Клод Фаррер, Пьер Лота, Франсис де Крауссе, а также романтически настроенные «очевидцы», спешащие поделиться с мировой общественностью своим потрясением.

Что же это за фокусы? Вот наиболее характерные.

Помощники факира освобождают из банок или ящиков несколько кобр. Змеи начинают извиваться в такт музыке, и публика замечает, как они постепенно вздуваются и принимают громадные размеры. Далее музыка меняется, и змеи постепенно принимают нормальный размер.

Или:

Факир берет одного из своих молодых помощников и вертит его. Движение все ускоряется, и мальчик вертится уже, как волчок, без помощи факира. Постепенно мальчик отделяется от земли, поднимается кверху и исчезает в воздухе. Далее все «явление» повторяется в обратном порядке.

Довольно часто демонстрируется превращение веревки в змею. Факир берет небольшие куски веревки и завязывает по узлу на каждом куске. Далее начинаются курения, звучат цимбалы, бьет барабан, слышатся пение и заклинания. Вскоре куски веревки начинают дрожать и постепенно превращаются в кобр. Завязанный узлом конец превращается в голову змеи. Змеи шипят и ползут на публику.

Когда испуг достигает нужного напряжения, все повторяется в обратном порядке.

К наиболее эффектным зрелищам относится чудо-растение и чудо отвердевшей веревки.

О чуде-растении, вырастающем на глазах у изумленного зрителя, рассказывали многие «очевидцы». Среди них один из основателей жанра детективного романа, французский писатель Жаколио. Вот уже кому, казалось бы, следовало быть проницательным. Но ничуть не бывало. Жаколио очень тщательно описал то, что видел, и не заметил трюка. А трюк в общем несложен. Факир втыкает в землю сухую палку с семью сучками, в которой скрыт стебель с листками. Палка прикрывается муслиновым покрывалом, к небу возносится якобы священный дым. Рассмотреть детали сумеет лишь профессионал, а неквалифицированный зритель «видит» своими глазами то, чего быть не может, и начинает сочинять по этому поводу теории. Теории две.

Одна из них утверждает, что все так и есть на самом деле. Оккультное звание помогает производить дематериализацию и рематериализацию или, на другом языке, переносить предметы из нашей трехмерной грешной земли в четвертое измерение и обратно. Все, что можно было сказать, чтобы убедить читателя в крайней наивности (чтобы не сказать больше) такой веры, было уже сказано.

Вторая теория исходит из признания коллективного внушения. Факир-де является таким сильным гипнотизером, что способен без слов загипнотизировать целое общество.

Это, однако, совершенно исключено. Внушение, разумеется, существует. Но, во-первых, оно достигается исключительно словесным обращением и действиями. Нет мысленного внушения, и невозможно допустить, что все зрители, а их может быть и свыше ста человек, окружающие факира, относятся к числу легко поддающихся внушению субъектов. Каждому гипнотизеру известно, что много людей и вовсе не поддаются внушению. Представить себе, что все сто человек одинаково хорошо поддались гипнозу, — это так же трудно, как согласиться с тем, что все зрители случайно оказались левшами. Впрочем, можно и не прибегать к этой аргументации — она нужна при рассмотрении словесного внушения, а индусские факиры владеют секретом внушения мысленного, то есть такого, которого наука не знает.

К нашей удаче, наряду с описаниями факирских чудес мы располагаем множеством свидетельств критически настроенных рационалистов.

Приведем в качестве примера отчет англичанина, профессора Самюэля, присутствовавшего на представлении вместе с двумя своими ассистентами.

Представление было дано в Бомбее в открытом дворе высокого и довольно большого дома. Факиры появились, когда солнце уже начало садиться. Они обещали чудо веревки, но, как гвоздь программы, оно было оставлено под конец, а перед ним демонстрировались всякие мелкие чудеса, в том числе выращивание растения.

Перед тем как перейти к исполнению коронного номера, факиры и их помощники присели на корточки вокруг жаровни, наполненной горящими угольями. Принесли еще четыре жаровни, в которые насыпали какой-то белый порошок. Пошел синеватый дым. Факиры начали петь и делать волнообразные движения руками. Наконец нужная атмосфера была создана. Один из индусов принес тяжелый моток веревки. Подбавили порошку в жаровни.

Главный факир поджег один конец веревки и быстрыми движениями стал вращать его у себя над головой. Глаза уставали следить за этой огненной полосой.

Внезапно факир прервал эту гимнастику, быстро погасил конец веревки, свернул ее и швырнул моток вверх, держа его за один конец. И то, что произошло, действительно показалось чудом. Тонкая черная веревка полетела кверху, потом движение стало замедляться, веревка остановилась, и, лишь только стала падать, раздался резкий вопль факира, он быстро дернул веревку, и она мягко повисла в воздухе, слегка покачиваясь.

Факир отдохнул немного, готовясь к новому усилию. Затем опять раздался вопль, факир дернул веревку она стала прямой и жесткой, как железный прут.

Мрачным красным пламенем загорелся верхний конец веревки. Облака дыма застлали от зрителей небо. Факир начал карабкаться по веревке кверху. Наконец он исчез где-то наверху в облаке дыма. Следом за ним поползла кверху и веревка и в конце концов также исчезла.

Через несколько минут зрители увидели факира, бегущего со своей веревкой по направлению к ним — надо получить со зрителей деньги, пока они не пришли в себя от изумления и сидят с открытыми ртами.

После этого Самюэль рассказал, как выглядит чудо с другой позиции. Заранее было предусмотрено, что один из ассистентов Самюэля проберется в дом, устроится в комнате под крышей и оттуда станет наблюдать за действиями факиров. Так и было сделано.

В то время когда факир прочно завладел вниманием зрителей, вращая над головой зажженный конец веревки, со свисающей части крыши дома помощником артиста была брошена очень тонкая бечевка, конец которой незаметно для зрителей тот привязал к незажженному концу толстой веревки. Этот конец валялся на земле, и никто на него не обращал внимания.

После этого объяснение фокуса, как вы сами понимаете, самое элементарное. Когда факир бросил в воздух конец толстой веревки, напарник его при помощи тонкой бечевки притянул этот конец к крыше. Чтобы сделать эту операцию совершенно незаметной, вдоль тонкой бечевки внизу скользит пакет с дымящимся веществом, остановившийся у начала толстой веревки.

Но тонкой бечевкой факира не удержать. Поэтому под прикрытием дымовой завесы вдоль бечевки скользит толстый канат, снабженный металлическим крючком, который и захватывал конец веревки факира. После этого втащить факира на крышу дома уже не представляло труда.

Как пишет Самюэль, чудо веревки, виденное им не в Бомбее, а в Калькутте, исполнялось примерно таким же образом. В ряде случаев фокус выполняется не около дома, а под пальмами.

Я не собираюсь ни в малейшей степени принижать высокого искусства индусских факиров. В выполнении этих и подобных номеров они, несомненно, достигли совершенства. Их искусство существует века, и каждый факир получает богатое наследство от своих предшественников. Подчеркнуть хотелось лишь одно — в факиризме (есть и такое словечко) нет ни капли черной магии: нет ни нарушения известных законов природы, ни проявления способностей мысленного внушения, которыми не может обладать ни один человек.

Так же, как принято делить историю на древнюю, среднюю, новую и современную, можно поступить и с магией. Два последних этапа развития перекрываются: метапсихология и оккультизм залезли в XX, а современная магия, которая, как я уже говорил, называется парапсихологией, начала свое существование в конце XIX века.

Должен пояснить, почему я столь подробно останавливался на предыстории. Если бы речь шла о физике, я бы так не поступил. Отозвавшись с уважением об исследователях прошлого, я сразу же перешел бы к изложению современного состояния опыта и теории излагаемой главы физики. Но физика-то развивается, а магия лишь меняет вывески. Причем на современном этапе происходит усиленное использование фиговых листочков. Раньше было попроще, пообнаженней. Поэтому, чтобы увидеть более отчетливо качество товара, было целесообразно показать, как его продавали раньше.

Но, разумеется, наша задача была бы незаконченной, если бы мы на этом поставили точку. Итак, вперед, посмотрим, чем нас обрадует середина XX века.

В конце XIX, а именно в 1882 году, произошло знаменательное событие. В Англии определенная категория любителей всякого рода чертовщины: разговора с духами умерших, предсказания будущего, психических усилий, заставляющих подыматься в воздух стулья, вертеться столы и падать желаемой гранью кверху игральную кость, верящих в передачу мыслей на расстояние, не сомневающихся в мощном влиянии на судьбу человека черного глаза и т. д. и т. п., - обосновала Британское общество психических исследований. Несколько позже подобная организация возникла и в США. Обе группы «исследователей» действуют и поныне. Они издают журналы, собирают конференции.

Общество создали лица, пожелавшие отгородиться от оккультизма, теософии и метапсихологии. По их мнению, представители этих научных дисциплин хотя и занимались тем же самым, но слишком уж резко порвали с официальной наукой и чересчур гордо несли знамя мистицизма. Это смущало духовных наследников Фрэнсиса Бэкона, и им захотелось произвести смену декораций в излюбленной ими области тайного знания.

Итак, новая терминология.

Вся область, не вмещающаяся в рамки естествознания и психологии, получила теперь название парапсихологии, а явления, противоречащие здравому смыслу, — паранормальных. За «общением с духами» было оставлено старое название — спиритизм. Передача мыслей и образов в условиях, когда зрение, осязание и слух не могут принять участия, получила термин сверхчувственного восприятия (по-английски extra sensory perception, или сокращенно ESP); перемещение предметов усилием воли стало называться психокинезисом.

После такого «серьезного продвижения вперед» можно было приняться и за работу. Но, прежде чем сказать, в чем она состояла, несколько слов о составе общества.

Читатель глубоко заблуждается, если полагает, что общества состоят из психологов или физиологов. По свидетельству профессора психологии Нью-йоркского университета Джона Манна (в общем симпатизирующего этой организации), приведенному в его новой книге «Горизонты психологии» издания 1963 года, многие психологи считают, что парапсихология не имеет отношения к науке. Есть ученые, пишет Манн, равнодушные к парапсихологии, не верят в нее и в лучшем случае согласны глазом скептика рассмотреть некоторые результаты парапсихологических опытов. Но есть и психологи, которые относятся к парапсихологии серьезно, но пассивно. К этой группе профессор Манн относит, видимо, и себя.

Я обращаю внимание читателя на это обстоятельство, так как все фактические данные, которые будут приводиться для того, чтобы показать, что изменилась лишь декорация, а сущность дела осталась той же бредовой, будут заимствованы из книги этого объективного и доброжелательного ко всяческой телепатии психолога.

Каков же процент психологов, занимающихся парапсихологией? По мнению Манна, 0,1–1 процент психологов поощряет эти исследования, а проводит их совсем ничтожное число.

Кто же составляет тогда общество? Похоже, что оно состоит из лиц, неудачно подвизавшихся в науке (про себя они говорят, что разочаровались в науке), а также из лиц, не имеющих к науке ни малейшего отношения.

В течение первых 30 лет своего существования общество занималось регистрацией частных случаев. В основном это жизненные испытания самих членов общества, а также других лиц, пожелавших подробно описать (о, разумеется, с указанием свидетелей) потрясающие, изумительные и замечательные события, с которыми они столкнулись. Чего только нет в пухлых томах, собранных обществом! Здесь прежде всего рассказы о вещих снах; рассказы, не дающие вам возможности сомневаться в том, что они действительно вещие, так как приводятся имена десятков свидетелей, поклявшихся в том, что… виденные ими сны стали явью. Впрочем, обычно из отчета не очень ясно, узнали ли свидетели о сне до или после того, как он стал явью.

Здесь всякого рода рассказы о телепатическом общении членов общества… со своими супругами, находящимися в соседних комнатах. И в этих фактах неприлично сомневаться, так как приведены имена свидетелей, которым супруги рассказывали об удачных результатах своих опытов.

Но, разумеется, это все мелочи по сравнению с рассказами очевидцев о летающих столах и об общении с духами умерших предков или великих людей.

По поводу этого периода деятельности общества профессор Манн говорит, что его скорее можно назвать зародышевым, нежели действенным для науки. Что же произошло в последующие 30 лет? Начало современного периода в развитии парапсихологии ассоциируется с ранней работой, пожалуй, наиболее знаменитого в этой области деятеля — Райна. Позвольте представить этого основоположника парапсихологии полнее.

Американцы Джозеф Райн и его жена Луиза были биологами. Через некоторое время они выяснили, что биология их не удовлетворяет, ибо (по их словам) была слишком ограничена по отношению к их стремлениям и интересам. Какое-то время они решили посвятить себя религии. Но и в этом не нашли полного удовлетворения. Вот тогда-то они и решили заняться исследованиями в области парапсихологии, которая позволяет объединить научный метод с широким взглядом на вещи (sic!) и приводит к религиозным и философским выводам.

Из этих скупых фраз облик человека, мне кажется, достаточно очевиден, и я думаю, что он типичен для всех адептов парапсихологии.

Но возвратимся к истории. Молодая чета была взята под покровительство профессором психологии Мак-Дугаллом. Американские психологи несерьезно относились к этому профессору, поскольку он проповедовал витализм, стоял на крайних позициях идеалиста, верующего в жизненную силу. Подвергнутый почти что остракизму, Мак-Дугалл любил делать все наперекор своим коллегам. Это была одна из причин, почему он организовал лабораторию по парапсихологии, презрев единодушный протест всех остальных исследователей его кафедры.

Итак, супруги Райн занялись телепатией. Методика «научного исследования» была донельзя проста. Два человека сидят напротив друг друга. У одного из них специальная колода карт. На картах пять типов изображений — крест, квадрат, круг, звезда и волнистая линия. Один вытаскивает из колоды карту и рассматривает ее, другой угадывает карту. В 1934 году Райн опубликовал первые результаты своих опытов. Он утверждал, что каждый отгадчик дает чуть-чуть чаще правильные ответы, чем неверные. Однако главным «открытием» Райна явилось то, что встречаются телепатические звезды, способные давать до 30 процентов правильных ответов, в то время как по закону случая правильных ответов должно быть 20 процентов — одна пятая.

Райна резко раскритиковали в печати, указав значительное число возможных ошибок опыта. Профессор Манн честно перечисляет все возможные источники ошибок. В весьма деликатной форме он говорит и о том, что два фокусника, договорившись между собой, могут без труда провести «телепатические эксперименты» с полной удачей, прибегая к самым разнообразным приемам. Заслуживает внимания возможность бессознательной подсказки, превосходно известная психологам.

Однако наиболее трогательным является следующее примечание Манна. «Надо признать, что все парапсихологи верят в существование явления, которое они изучают. Отрицательное отношение к деятельности в области парапсихологии со стороны ученых настолько велико, что совершенно невероятно, чтобы кто-либо, кроме людей вполне преданных идее, стал бы проводить эти исследования длительное время, поскольку все его труды встретят лишь подозрение и ругань, а наградой будет лишь слепое признание со стороны и без того верующих. Поэтому естественно, что всякого рода ошибки и небрежности эксперимента, говорящие в пользу сверхчувственного восприятия, исследователем не замечаются. И чем больше вера ученого (Манн не берет это слово в кавычки), тем это вероятнее».

Я бы пошел дальше профессора Манна в его деликатном объяснении ошибок в работе супругов Райн и других парапсихологов. Я готов согласиться с тем, что лица, доказывающие существование телепатических явлений, искренне верят, что такие явления существуют. Но эта вера толкает их, по моим наблюдениям, не только на то, чтобы не замечать ошибок своего эксперимента, но и на то, чтобы сознательно маскировать неудачи этого эксперимента, когда он проводится на глазах у скептика. Парапсихолог, вероятно, оправдывает свою нечестность следующим образом: «Ведь я же знаю, что такое явление имеет место. Сейчас мне надо убедить этого неверующего, что оно есть. Как назло, ничего не получается. Ну, подумаешь, я его один раз обману. Грех не велик, ведь на самом деле опыт мог бы удаться!»

Можно думать, что исследователи, понимающие, что основное требование научного экспериментального метода — это стойкая воспроизводимость опыта при заданных условиях и возможность его объективной проверки, — пытались обнаружить парапсихологические явления и достаточно быстро бросали это дело как безнадежное. Что же касается упорствующих, то ими, без сомнения, руководит не желание исследовать, а стремление доказать справедливость своей веры. На этом же пути в науку не придешь.

Но пойдем дальше и познакомимся с некоторыми западными «звездами» от парапсихологии. Наиболее выдающимся открытием Райна был студент Губерт Пирс. Этот отгадчик превосходил в своих ответах в два-три раза уровень, предопределяемый теорией вероятностей. Но самым значительным свойством Пирса было то, что он угадывал карту вне зависимости от того, смотрел на нее или нет человек, играющий роль передатчика. Такая способность видеть то, что невозможно увидеть, называется на языке парапсихологов ясновидением. (Пожалуйста, не путайте с телепатией. Это совсем другой номер.)

Расстояние от угадываемой карты для Пирса особой роли не играло. Также не смущали его стены: опыты превосходно удавались, когда он находился в другой комнате.

Результаты американцев захотели повторить псевдоученые в Англии. Некто Дональд Вест экспериментировал в течение двенадцати лет (!), проявляя исключительную преданность такому темному делу. Двенадцать лет его результаты были нулевыми. Видимо, утомившись от своей объективности, он по прошествии этого времени также открыл «звезду», о чем радостно оповестил научную общественность.

Не меньшую преданность идее в сочетании со строгой объективностью проявил Самюэль Сол, сменивший трезвую профессию математика на романтический поиск телепатических чудес. Сто шестьдесят медиумов были им испытаны с отрицательными результатами.

Однако отчаяние доктора Сола длилось не так уж долго. Результаты его экспериментов были тщательно записаны Он приступил к повторному их анализу, поставив перед собой вопрос: быть может, какой-либо из медиумов угадывает не ту карту, которую ему показывают, а угадывает следующую, которую ему еще не показали. И что же, результат анализа ранее проделанных экспериментов оказался потрясающим в отношении одного из субъектов. Выяснилось, что некто мистер Шекльтон угадывает следующую карту, которую еще не вытянули из колоды, с вероятностью, превосходящей совпадение по случаю в десять миллионов миллионов миллионов миллионов миллионов миллионов раз. (Я прошу прощения у читателя — так написано у профессора Манна, который для большей внушительности предпочел такую запись более краткой.)

Большую известность в мире телепатов приобрела миссис Стюарт. Доктор Сол показал, что её способности отгадывать на расстоянии не препятствуют не только сотни метров, но и сотни километров. Воспользовавшись тем, что миссис Стюарт отправилась провести праздники в Бельгию, доктор Сол провел телепатический сеанс на расстоянии. Сигнал времени, передаваемый по радио Би-Би-Си, был использован для координации действий миссис Стюарт и экспериментатора. Все получилось великолепно. Но сей результат не произвел на научную общественность особого впечатления, ибо о его справедливости приходилось судить лишь по словам самого Сола и каких-то сомнительных случайных свидетелей. Не было сделано попытки повторить опыт в присутствии авторитетной комиссии.

Следует подчеркнуть, что все известные парапсихологи не удовлетворяются демонстрацией явления телепатии. Видимо, это для них слишком скучно и малосенсационно. Почти всех своих звезд они заставляют предсказывать будущее. При этом речь идет о предсказании таких случайных событий, как бросок игральной кости или вытягивание карты из колоды.

Объективность профессора Манна, книга которого является основным источником всех этих сведений, совершенно беспрецедентна. Излагая всю эту чепуху, цена которой лишь одна — это мистификация и надувательство, — он в самой деликатной форме сожалеет, что трудно проверить эти данные объективно, и делает окончательный вывод, что это явления, которые — увы — не могут считаться доказанными. В то же время он сознает, что предсказание случайных событий означает крушение статистической физики, а вместе с ней и огромной области естествознания, являющейся краеугольным камнем нашего существования.

Нам трудно понять психологию психолога, не смущающегося возможностью существования столь откровенно сверхъестественных явлений, как предсказание будущих случайных событий. Если уж серьезно обсуждать возможность предсказания будущего, то, разумеется, нет основания относиться с излишним предубеждением к примерно двумстам опубликованным исследованиям психокинезиса (так называется, как уже писалось, способность усилием воли сдвигать предметы с места).

Маги, кудесники и спириты давно уже упражняются в таких операциях. Но лишь с 1942 года психокинезис поставлен на «научные рельсы» все в той же лаборатории Райна.

В подавляющем большинстве случаев опыты по психокинезису производились с игральной костью. Допустим, субъект желал, чтобы как можно чаще выпадала шестерка. Кость бросалась много раз, а затем подсчитывалось число выпавших шестерок. В опубликованных «исследованиях» это число зачастую резко превосходило уровень, предсказываемый теорией вероятностей.

Несколько добросовестных исследователей были настолько наивными, что решили проверять опыты Райна и иже с ним. Не приходится и говорить, что результаты оказались отрицательными.

Я не стану описывать многочисленные «исследования», ход и результаты которых излагает в своей книге профессор Манн. Чего только не пробовали экспериментаторы! Имеются сведения об опытах, когда кость бросалась самим медиумом, в другом случае это делалось посторонним лицом, бросала и специально сконструированная машина. В некоторых опытах механическое приспособление катапультировало предмет, а внушающий определял место, где этот предмет должен был упасть. Описывая каждый такой опыт, Манн — надо отдать ему справедливость — не забывает добавить, что в методическом отношении опыт не был совершенным и что при желании ему можно найти реалистическое объяснение.

И все же даже эта объективность непонятна. Как можно такому вздору придавать хоть сколько-нибудь серьезное значение? Как можно не понять, что если допустите влияние человеческой воли на движение тел, то тем самым зачеркивается все естествознание? И в самом деле, если волей можно повернуть игральную кость или сдвинуть с места носовой платок, то уж совершенно пустяковой является задача сдвинуть с места электрон, который в миллион миллионов миллионов миллионов миллионов раз легче платка. А если это так легко сделать, то как это удалось Милликену измерить заряд электрона, изучая перемещение заряженной пылинки в поле конденсатора?

Предсказание будущих случайных событий, влияние на случайные события силы воли, ясновидение, то есть видение в условиях невозможности видеть, являются сверхъестественными событиями в чистом виде. Ни о каком мире и сосуществовании с естествознанием здесь не может быть и речи.

Я не хотел бы, чтобы у читателей создалось мнение, будто все упомянутые нами книги выходили лишь в давно прошедшее время и только за рубежом. То есть я хотел бы, чтобы это было именно так. Но, к сожалению, дело обстоит иначе. После долгого перерыва и у нас стали было появляться такие книги, а газеты и журналы охотно предоставлять место статьям на подобные темы.

Первой ласточкой была книга Л. Васильева «Таинственные явления человеческой психики». Мне попалось в руки третье издание, вышедшее в свет в 1964 году тиражом 130 тысяч экземпляров. Первое издание состоялось, кажется, в 1962 году. Никогда еще на моей памяти ни одно наше издательство не выпускало столь откровенной пропаганды сверхъестественного. Читая это сочинение, я не верил своим глазам. Как это получилось, что лицо, верящее в современную магию — парапсихологию, — получило для пропаганды своей веры такую возможность?

Познакомимся кратко с содержанием этой книги. Первые пять глав посвящены сну, гипнозу, непроизвольным движениям.

В последней главе автор пытается объяснить читателю (очень, правда, неубедительно), что загробной жизни нет. Это не случайно. Парапсихологу трудно бороться с религиозными представлениями, ибо образ мышления здесь очень сходен. А то, что Л. Васильев причислял себя к парапсихологам, об этом мы можем судить по трем другим главам книги, посвященным доказательству существования телепатии, ясновидения и телекинеза.

Методы доказательства не отличаются новизной. Мы находим здесь и рассказы очевидцев, и цитаты из литературных произведений, и описания опытов, произведенных некими профессорами и докторами. В этом у нашей книги нет отличия от тысяч книг и статей, посвящавшихся той же теме телепатами и спиритами всех мастей.

Правда, автор категорически отделяет себя от «некоторых» буржуазных парапсихологов, проповедующих идеализм. Он, видите ли, последовательный материалист. Но прежде всего заметим, что слово «некоторые» является здесь существенным преувеличением. Правильнее было бы сказать, что почти все зарубежные парапсихологи, как мы видели, — оголтелые идеалисты и мистики и, разумеется, нисколько не обеспокоены своим разладом с естествознанием.

Книга Л. Васильева не единственное произведение, вышедшее у нас в последнее время и рекламирующее телепатию как последнее достижение науки. В 1963 году появилась на свет (вторым изданием, тиражом 100 тысяч экземпляров) книга Б. Кажинского «Биологическая радиосвязь». Какие только материалы не привлечены здесь, чтобы убедить читателя в естественности сверхъестественного! Бесчисленные свидетельства очевидцев, опыты Дурова над животными, радиотехнические фантазии автора, наивные мистификации вроде телепатических передач за две тысячи километров субъекту, находящемуся в подводной лодке «Наутилус». Все это находится в таком вопиющем противоречии с данными современного естествознания, что просто оторопь берет.

И конечно, неудивительным оказалось то, что выход в свет этих книг означал некоторый расцвет деятельности наших любителей парапсихологии.

Небольшая (видимо, несколько десятков все же есть), но очень активная группа лиц организовала нечто вроде научной секции, получившей весьма модно звучащее название «Секции биоинформации». Секция занялась организацией публичных демонстраций телепатических способностей своей звезды — артиста МХАТа Карла Николаева — и усиленным проталкиванием результатов своих исследований в печать.

Очень многие газеты (кроме центральных) напечатали в 1966 году сообщения об опытах передачи мыслей из Нрвосибирска в Москву и использовании волшебной палочки для поисков руды, воды и т. д. и т. п.

Должен сказать, что я никак не могу привыкнуть к появлению в нашей печати такого рода сообщений. То, что все это чистый бред, лежит на поверхности. Ну посудите сами, зачем доказывать явление телепатии через тысячи километров? Докажите его на сцене, организуйте передачу через стену. Ведь совсем не трудно провести опыт в строго контролируемых условиях. Но без передержек эти опыты еще никогда ни у кого не получались. Поэтому нужен фейерверк, а не научное исследование. Раз так, то Николаев и едет в Новосибирск, и проводится некое представление вместо научного опыта, после чего следует оглушающая печатная реклама. Подумайте, если бы эти люди были бы исследователями, разве они поступали бы таким образом? Поведение парапсихологов в корне противоречит нормам научного общества.

Причина, по которой мы сочли нужным все же поговорить об этой чепухе, заключается в следующем. Если относительно нетрудно убедить разумного, материалистически мыслящего человека во вздорности перечисленных «явлений» даже и при их подаче под новым «эмпирическим» соусом, то несколько иначе обстоит дело с телепатией — передачей мыслей или образов на расстояние. Нашему разумному читателю может все же представиться возможным допустить, не приходя в противоречие с естествознанием, существование «мозгового радио». Пусть, мол, принципы его действия пока что непонятны. Это неважно. Придет время, и человечество в этих принципах разберется.

Прежде чем перейти к обсуждению примирения телепатии с естествознанием, я хотел бы подчеркнуть, что подавляющее большинство парапсихологов не ставят телепатию в особое положение. Таким образом, ее адепты наверняка лишены всякого уважения к естествознанию, и читатель должен все время иметь в виду, что проповедники телепатии мало взволнованы теми противоречиями с естествознанием, о которых мы сейчас поговорим несколько подробней.

По сути дела, все, что можно было сказать для убеждения читателя в невозможности примирения телепатии с естествознанием, уже сказано.

Если мы решили повторить то же самое применительно к передаче мыслей на расстояние, то это лишь по той причине, что существует множество людей, которые полагают возможным, относя к мистике и чепухе спиритические явления, левитацию, предсказание будущего, сделать исключение для телепатии.

Действительно, на первый взгляд кажется не противоречащим здравому смыслу допущение, что мозг одного человека излучает, а мозг другого воспринимает это излучение.

Тут возможны три варианта объяснений.

Первый. Мозг человека, как и всякая физико-химическая система, построенная из атомов и электронов, способен излучать электромагнитные волны. Эти волны воспринимаются другим мозгом.

Второй вариант. Мозг человека излучает неизвестную форму материи, которая может быть зарегистрирована приборами. Но так как эта материя неизвестна, то неизвестны и приборы, при помощи которых такая регистрация будет возможной.

Третий вариант. Мозг человека излучает материю, которая не действует на приборы. Эта особая материя способна производить действие лишь на человеческий мозг.

Рассмотрим все три варианта.

То, что электромагнитные волны не годятся для телепатии, известно уже давно. Биотоки мозга, сопровождающие работу мысли, исследуются физиологами. Хорошо известны их величины: сила тока и создаваемое ими электромагнитное поле вычисляются без труда. Вычисления показывают, что напряженности таких полей совершенно ничтожны; так, магнитная составляющая электромагнитного поля меньше флуктуации магнитного поля Земли. Таким образом, речь идет о столь малых величинах, что они тонут в окружающем радиошуме, как писк комара при взрыве водородной бомбы. Если же предположить, что мозг способен создавать сигнал, на крошечку превышающий шум, за счет накопления (как это делается в некоторых современных устройствах), то для этого потребовалось бы слишком большое время, большее по крайней мере, чем время опыта.

Интенсивность излучения мозгом-антенной должна убывать обратно пропорционально квадрату расстояния. Телепаты даже и не пытаются подогнать свои «факты» под этот закон. Они утверждают, что общение душ не зависит от расстояния между ними, а также не зависит от экранов, отделяющих взаимодействующие души.

Но, может быть, мозг, как лазер, способен посылать тончайший электромагнитный луч?

Тяжелое дело. Если сигнал направлен в сторону, где находится родственная воспринимающая душа, то придется изобрести механизм, поворачивающий луч «мозгового радио» и прощупывающий вселенную в поисках этой родственной души. Необходимые для этого скорость и чувствительность поворота этого механизма несовместимы с наукой. Дальше еще трудней. Обнаруженная душа должна немедленно откликнуться и послать свой луч в нужную сторону. После того как души, нашли друг друга, в ход должен быть пущен механизм, поддерживающий взаимную ориентацию лучей. Я уже не говорю о немыслимой задаче — выделить из сотен миллионов мозговых передач ту самую, которую передает любимая душа.

Короче говоря, нет и тени возможности протащить электромагнитное объяснение. Кстати, телепаты за редким исключением и не пытаются этого делать.

С первым вариантом объяснения покончено. Переходим ко второму.

Итак, допустим, что есть неизвестная форма материи, которая способна действовать на неизвестные еще нам приборы. Но приборы эти не живые физико-химические системы. Если мы посчитаем, что есть неизвестная форма материи, воздействующая на электроны, ядра и атомы, то немедленно должны признать, что при описании поведения электронов и атомов в условиях обычных температур, давлений и полей нами не выведено ни одного общего закона природы. Иными словами, признание неизвестной материи, способной действовать на системы из электронов и ядер, равносильно утверждению негодности тех законов, которыми мы пользуемся сегодня, то есть неполноценности квантовой механики и статистической физики.

Но с таким положением не согласится ни один естествоиспытатель. Мы очень много говорили, что развитие науки состоит не в зачеркивании ее достижений, а в расширении пределов применимости законов. Если бы существовали неизвестные силы, способные действовать на электроны и атомы, то современная наука не могла бы свести концы с концами, она была бы полна противоречий, неясностей и не обладала бы той мощной предсказательной силой, которая подарила нам в последние десятилетия великолепные открытия в самых разных отраслях естествознания.

Итак, остается лишь третий вариант. Только он является последовательным и внутренне непротиворечивым. Существует некая особая «материя» — можете назвать ее астральной, душевной или еще как вам вздумается, — которая излучается только мозгом и воспринимается только мозгом.

Что же, читатель, если ты изнемогаешь под грузом телепатических доказательств и не видишь для себя другой дороги, кроме только что указанной, то пожалуйста. Для меня этот путь закрыт, он заводит в тупик. Я не могу стать на дуалистическую точку зрения, в корне расходящуюся с верой современного естествоиспытателя.

Признание двух самостоятельных материй или — будем уж лучше называть вещи своими именами — материи и души, как двух обособленных реальностей, неприемлемо для меня и по той причине, что, став на эту дорогу, мы теряем все антирелигиозные аргументы. Раз только мы выдумали особую «материю», оторванную от тех частичек, из которых скроен человек, то почему бы ей не быть бессмертной? А раз есть бессмертные души, то для порядка нужен и хозяин над ними. Так что любой из нас может соорудить бога из той же «материи».

Придумывание астральной «материи» для объяснения передачи мыслей является типичным аристотелевским приемом. Как уже говорилось раньше, с помощью астральной материи можно объяснить все, что угодно. Ведь речь идет только о слове, с помощью которого объясняется чудо. Хотите объяснить шествие Христа по воде, пожалуйста: просто из его ног истекала невидимая материя, которая отталкивала тело от воды астральными силами.

Но логическая цепочка: «Если телепатия, то — душа, если душа, то — религия» — раздражает очень многих, даже лиц, вполне одобряющих борьбу с рениксой. Они говорили мне примерно следующее.

«На протяжении последних лет ложное обвинение в идеализме было направлено в адрес теории относительности, квантовой механики, кибернетики, молекулярной биологии. Поэтому не стоит пользоваться этим приемом для доказательства истины. Оставайся в рамках фактов. Их вполне достаточно. А ссылки на то, что телепатия ведет к признанию души, надо выбросить».

Но я, пишущий эти строки, — физик-естествоиспытатель. Поэтому для меня не существует вещей и понятий, которые в принципе не могут быть проанализированы машиной или измерены прибором. Поэтому для меня нет таких понятий, как траектория электрона, для меня лишено содержания абсолютное время, для меня не существует понятий бога и души. И показать, что какие-то утверждения сводятся к этим абсурдам, — значит доказать их невозможность.

Это ни в какой степени не означает, что мы не считаем факт верховным судией, и был бы прав читатель, который сказал бы: «Не пугайте меня идеализмом. Может быть, факты вынуждают нас встать на дуалистическую точку зрения. В конце концов, я имею право не верить в бога, вмешивающегося в человеческую судьбу, но признавать существование особых явлений, связанных с жизнью человека».

Что же, это верное замечание. Но где же взять факты, когда их нет?

Десятки тысяч человек подвергались за последние десятилетия систематическим исследованиям телепатических способностей. Вывод один (его, кстати, формулирует и профессор Манн — не враг, я это уже подчеркивал, а друг телепатов): общего явления телепатии нет.

Так о чем же тогда шумят телепаты? Они утверждают, что существуют исключительные личности — звезды, — которые обладают этим свойством.

Превосходно, мы согласны посмотреть на звезду. Но не тут-то было: звезда не может работать в присутствии авторитетной комиссии. Присутствие неверящих и недоброжелателей препятствует работе приемника астральной материи. Подумать только, какое безвыходное положение! Ай-ай-ай! Что же остается? Только одно — поверить свидетельствам фокусников и их звезд.

А на это, прошу извинить, пойти никак нельзя. Ведь на одной чашке весов лежат чуть ли не все достижения лучшей части человечества — ученых, а на другой — слова людей, которым безразлично естествознание.

В таких условиях для меня колебания нет, и я просто отношу к обманщикам, мистификаторам или к заблуждающимся всех, кто рассказывает мне эти байки.

Итак, каковы итоги?

Их можно сформулировать очень просто. Откуда ушли, туда и пришли. Телепатия оказалась бесконечно чуждой естествознанию с его методами и идеями. Поэтому эта старая, как мир, деятельность сохранила свой характер — характер магии. У нее есть свои жрецы. Для демонстрации магии используются особые личности — можете называть их отмеченными богом или дьяволом, можете называть их медиумами, телепатическими звездами и, наконец, субъектами, обладающими парапсихологическими способностями. Разница лишь в словах, а сущность та же.

Веками существуют люди, верящие в чудеса. Живут и действуют обманщики, сознательные и бессознательные. Веками существуют люди, которые борются с человеческими заблуждениями. И каждому веку эту работу приходится начинать сначала.

Впрочем, довольно. Последняя фраза звучит слишком пессимистично. Разумеется, если в течение сорока лет так называемый средний человек не слыхал ни звука о телепатии, а затем на его голову обрушиваются «открытия» современных парапсихологов, то, конечно, уроки истории для него прошли даром.

Недавно я получил письмо от кандидата педагогических наук, упрекавшего меня во многих грехах, в том числе и в том, что я отбрасываю от себя новую науку — телепатию. Воспитание таких читателей действительно надо начинать сначала. Но могло бы так не случиться. Я боюсь, что в воспитании нашего нового поколения была сделана ошибка — полагалось, что раз нет социальных условий для появления суеверий и доверчивости к чудесам, то они и не будут возникать. Не тут-то было. Они появляются и способны расцветать, если не идти против заблуждений. К этому я и призываю!

Есть много вариантов вранья. Никто, разумеется, не станет защищать жулика, прибегающего к обману, чтобы обобрать своего ближнего. Но в отношении многих сортов неправды люди гораздо снисходительнее. Ведь есть же ложь «во спасение». Зачем, например, огорчать любимую девушку, сообщая ей, что вчера был в кино с ее подругой. Гораздо лучше сказать, что готовился к экзамену. Стоит ли говорить больному, что у него неизлечимая болезнь, ведь это жестоко.

Сколько угодно сторонников мнения, что искусство не должно говорить человеку правды. В конце концов, рассуждают они, важно доставить человеку радость. Каким способом мы этого достигли — совершенно безразлично. Поэтому если зритель получит удовольствие от кинокартины, в которой все ложь от начала до конца, если живопись наводит на фальшивые ассоциации, что ж, пожалуйста, абы потребитель развлекался.

Рассуждения подобного типа имеют исключительное распространение по отношению к религии.

«Ну разумеется, — начинает убеждать вас вполне интеллигентный дядя, — ну конечно, бога нет. Но согласитесь, что вера в бога помогает человеку стойко переносить выпавшие на его долю несчастья. Что дурного в том, что мать горячо молится богу о благополучном возвращении своего сына-солдата с поля войны».

Возражения ваши отметаются решительным взмахом руки, и оппонент продолжает:

«А моральные соображения? Неужто вам не известно, что среди католических девушек нравственность куда выше, чем среди тех, которые не принадлежат к этой церкви. Видите — страх божий идет на пользу. Меньше распутства, меньше воровства, больше уважения к родителям. Разве это плохо? Пусть в основе лежит ложь, но раз результат хорош, значит, ложь полезна».

Как видите, есть люди, которые приводят свои доводы против истины. Но, заметьте (не пропустите, читатель, пожалуйста, эту строчку и запомните ее), имеется одна группа людей, где нападки на истину и защита лжи абсолютно и стопроцентно исключены. Это деятели науки. Действительно, научная профессия есть служение правде. Отбор истинных фактов, тщательное и правдивое их описание, построение теории, которая без ошибки предсказывала бы еще не наблюденные явления, — это и есть наука. Значит, нельзя, не ценя истину, считаться научным работником. Это так же невозможно, как быть одновременно пожарным и поджигателем, охотником и вегетарианцем.

Ложь осуждается всегда, ценится ясность и четкость ума, поскольку они приводят к установлению истины. Но должна, разумеется, проявляться и стопроцентная терпимость к мнению, противоречащему твоему собственному. Здесь дело заключается в следующем. Правка лишь одна. Значит, мой противник в споре либо прав, либо не прав. Необходимо его внимательно выслушать и установить, кто из нас воспользовался неверным фактом или кто допустил логическую ошибку в рассуждении. Ведь если я не прав, то в моих интересах установить это поскорее, так как рано или поздно моя ошибка будет найдена. Если же различия моего мнения и мнения противника в споре лежат в области эмоционального (ему нравится, а мне не нравится музыка Бартока), то к этому надо отнестись абсолютно спокойно и без особого внимания. Если суждение не может быть проверено на опыте, то понятия истинного и ложного к нему неприменимы, а значит, спорить не о чем.

Когда же научный деятель обязан вступать в решительную борьбу и быть в ней бескомпромиссным? Только в том случае, когда видит атаку на принципы, на которых базируется его профессия. А это значит — он обязан вступать в борьбу против тех, кто мутно мыслит и без уважения относится к фактам, против легковерия и пустословия, против лженауки и оккультизма. Одним словом — против рениксы.

Достаточно ясно, наверное, почему книга, только что вами прочитанная, написана тем, чья профессия — естествознание и, мне кажется, прежде всего физика. Ибо физика — об этом мы уже говорили раньше — есть фундамент естествознания.

Но в конце концов, может быть, борьба с рениксой — это внутреннее дело ученых? Почему нужна публичная порка всяческой рениксы? Какое до нее дело широкому читателю? И в конце концов, может быть, только для нас, физиков, реникса противна, а другим людям приятно обманывать себя?

Мое глубокое мнение, что вред рениксы огромен и борьба с ней является важнейшим и необходимым моментом борьбы за счастливую жизнь всех людей. Я не стану говорить о самой ясной стороне дела — чисто экономической, о том, как лженаука может привести к неверной хозяйственной политике и принести самый что ни на есть реальный ущерб, измеряемый в миллиардах рублей. Важнее, пожалуй, вред легкомысленных решений, принимающихся без строгого учета обстоятельств, без детального экономического и политического анализа, если речь идет о государственных делах, и без детального психологического анализа, если речь идет о делах личных.

Для меня несомненен вред лжи и заблуждений и там, где реникса рассматривается как своего рода бальзам, прикладываемый к ранам страдающего человечества. Для меня нет сомнения, что атеист счастливее верующего. Я убежден, что самой радостной является мораль, построенная на правде. Поэтому надо бороться за рациональное восприятие, за трезвость мышления. Надо рушить веру в чудесное и смеяться над отношением к сказкам как к реальности. Не следует бояться исследовать внутреннюю жизнь человека теми же методами, которыми изучается строение вещества. Очень может быть, что какое-то время это будет вызывать досаду — забрали любимую игрушку. Но реникса — совсем не безопасная игрушка, ив конечном счете она доставит своему владельцу куда больше огорчений, чем радостей.