В книгу Анатолия Афанасьева вошли повести «Не везет», «Операция», «Ничего не случилось» и рассказы. В центре внимания автора тема моральной ответственности человека: в повести «Не везет» дается анализ семейной жизни тридцатилетнего ученого: в рассказе «Объяснение» показано возрождение человека, сумевшего преодолеть свою болезнь, пристрастие к вину, вернувшегося к достойной, трудовой жизни; сюжетом заглавной повести, рассказов «Пробуждение», «Юноша в апреле» стали отношения влюбленных, впервые открывающих красоту чувства, красоту человеку.
Герои А. Афанасьева — в поиске себя и истины. Они находят опору в таких людях, как коммунист доктор Клим («Операция»), мастер Николай Павлович и рабочий коллектив бригады («Мелодия на два голоса»). С них берут пример, у них учатся те, кому предстоит продолжать дело отцов.
1.0 — Aleks_Sim
1.1 — Исправление ошибок, добавление изображений — Bloodred Bacteria
1.2 — довычитка (A5)
Анатолий Пономарев, тридцатидвухлетний инженер-биолог, случайно встретил на улице своего школьного друга. Веню Воробейченко, пьяного, вели двое милиционеров. Один, сержант, шел сбоку, как посторонний, а второй, рядовой, держал Веню за воротник пальто сзади и подталкивал. Голова Вени Воробейченко неестественно взбалтывалась, лицо имело бессмысленное выражение не то обиды, не то сожаления, как у всякого сильно пьяного человека, которого заставляют думать и действовать в принудительном направлении. Инженера Пономарева Веня не заметил, он не глядел по сторонам, да и сам бы Пономарев старого друга мог не узнать: тот очень переменился за те годы, что они не виделись. Но они почти столкнулись, нос к носу, и Анатолий узнал.
Воробейченко растолстел, обрюзг, волосы его свешивались странно на лоб, закрывая почти оба глаза. И сейчас, пьяному, ему легко можно было дать лет сорок, хотя они с Пономаревым были ровесники.
«Спился, кажется, Воробейченко, — подумал Пономарев. — Возможно, что совсем спился. А кто бы подумал…»
Пономарев побрел следом за милиционерами. Постепенно он их догнал и спросил у сержанта, за что задержали этого товарища.
— А вы что, не видите? — спросил милиционер.
Действительно, было видно. Но Пономарев хотел узнать, не натворил ли чего Воробейченко, может, какой-нибудь особенный совершил проступок.
Веня резко повернулся и, тупо вглядевшись, узнал наконец старого друга.
— Отпустите меня! — закричал он, обрадовавшись. — Это мой брат. Отпустите, я с ним пойду!
— Это ваш брат? — спросил сержант у Пономарева. — Неужели?
Понятно было, что он не поверил. Пономарев растерялся, ему хотелось выручить однокашника, но ложь была слишком глупой.
— Брат, брат! — снова заголосил Воробейченко, причем от избытка чувств у него потекли слезы. — Это Толик. Отпустите!
— В самом деле, что ли, брат? — усмехнулся сержант.
— Да, — поморщился Пономарев. — Представьте себе.
— Нy что ж, в отделении и поговорим, — сказал сержант.
Пономареву показалось, что он теперь хочет и его, как Воробейченко, взять за шиворот и потрясти.
— Да отпустите вы его, — попросил Анатолий. — Не убежит ведь никуда!
— Еще как убежит, — ответил второй милиционер. — Эх вы, братья!
Но все-таки послушался, убрал руки от Воробейченко. Тот встряхнулся, оживился, пошел тверже. Пономарев по какой-то смутной ассоциации отчетливо припомнил, что в школе, классе, наверное, в пятом — Воробейченко часто схватывал двойки и после каждой двойки подолгу выл на парте, уткнув нос в ладони. Вспомнил Пономарев, как смешно, треугольниками, торчали уши маленького Вени, как учительница его утешала.
— Ничего, ничего, — говорила учительница. — Никакой нет трагедии. Исправишь, выучишь. Не надо так плакать…
А Воробейченко, не стыдясь товарищей, ревел еще пуще в голос. Может быть, дома его пороли за плохие отметки. Разница между тем сопливым ревуном и теперешним пьяным, пожилым мужчиной, была настолько поразительна и так некстати пришлось воспоминание далекого детства, что Пономарев весело заулыбался. Хотелось ему похлопать Воробейченко по плечу, утешить его, сказать: «А помнишь, старина!..» Но Анатолий сразу сообразил, что веселье его и смех можно истолковать как злорадство или цинизм, не тот момент был, чтобы улыбаться, но ничего он не мог поделать и улыбался, глядя на униженного, жалкого Воробейченко: как тот по-солдатски прямо размахивал руками, кривил лицо и иногда жалобно и просительно старался незаметно подмигнуть ему, Пономареву.
В отделении дежурный лейтенант заставил Воробейченко писать протокол. Пока Веня одиноко сидел за перегородкой и пытался что-то нацарапать на бумаге, Пономарев поговорил с лейтенантом. Приключение теперь не представлялось ему таким скверным, он видел скорый и, надеялся, благополучный конец и испытывал острое любопытство — в первый раз Пономарев был в милиции.
— Да отпустите вы его, — бодро попросил он у лейтенанта, хмурого молодого мужчины с серым лицом. — Отведу я его домой!.. Не так уж он и пьян.
Лейтенант молчал. Веня шуршал бумагой, изредка быстро, как птенчик, вскидываясь по сторонам. Вид у него был затравленный и диковатый. «Спился», — снова, теперь с легким сочувствием, подумал Пономарев.
— А он вам действительно брат? — резко спросил лейтенант.
Пономарев не видел и не слышал, когда успели сказать об этом лейтенанту, рядовой милиционер остался стоять в дверях, видимо, на случай Вениного побега на волю, а сержант вообще, минуту покрутившись в комнате, исчез.
— Брат, — нехотя ответил Пономарев, втайне надеясь почему-то, что ему не поверят, угадают ложь. Но, раз соврав, он уже не мог отступить.
— Ваши документы! — попросил лейтенант. У Пономарева оказалось в кармане удостоверение, где свидетельствовалось, что он — старший научный сотрудник одного предприятия. Удостоверение подействовало, лейтенант смягчился и взглянул на Пономарева почти дружелюбно.
— Что же вы так-то? Нехорошо ведь… Интеллигент!
Теперь он обратился прямо к Пономареву, словно тот был тоже пьян и нездоров.
— Вы уж не сердитесь, — льстиво улыбнулся Пономарев.
— А вы не улыбайтесь, — сурово одернул его лейтенант. — Здесь не цирк!.. Возись вот с вами, ни дна ни покрышки. Когда только кончится. А?
Он ждал, чтобы именно Пономарев сказал ему, когда это кончится.
Пономарев подумал и ответил:
— Не все, к сожалению, от нас зависит. Знаете, условия жизни. То есть, конечно, пережитки, но вековые пережитки. Топором не обрубишь!
Лейтенант поглядел на него внимательнее.
— Что вы имеете в виду, извините? Какой топор?
Пономарев смутился.
— Иносказательно, разумеется. То есть, если говорить серьезно, нужен комплекс мер, разумный комплекс, чтобы…
— Где живете? — перебил милиционер, не дал Пономареву выложить основательные соображения по поводу пьянства. Сбоку вывернулся из-за перегородки Воробейченко и протарабанил какой-то несусветный адрес.
— Прошу сесть на место, — тихо приказал ему лейтенант и взялся за телефон. «Сейчас проверит!» — понял Пономарев, остро злясь на вторую, совсем уж ненужную басню Воробейченко. Но лейтенант только подержался сосредоточенно за трубку, потом встал, потянулся, скрипнул ремнем и приблизился к Воробейченко. Тот с явным испугом вобрал голову в плечи и очень стал похож на виноватого школьника. Лейтенант читал из-за его плеча протокол. Одновременно он гибко поводил корпусом, разминался. В нем играла нерастраченная мощь юности.
— Что-нибудь не так? — трезво и жалобно спросил Воробейченко. Лейтенант длинной рукой достал протокол, поднес его к лицу, кивнул Пономареву и порвал бумагу в клочки.
— Ступайте, ладно, братья… Не пейте так-то. Ишь, интеллигенты. — Не удержался и добавил поучительно — Плохой пример народу подаете. Плохой пример!
На улице Воробейченко посуровел, осунулся лицом, на Пономарева не глядел, томился. Постояли минуту. Воробейченко попросил сигаретку у прохожего.
— Да у меня же есть! — удивился Пономарев. — Я бы тебе дал, Веня.
Говорить было не о чем. Приключение надоело, и оба хотели одного: быстрее разойтись.
— Ладно, спасибо. Выручил! — холодно попрощался Воробейченко и зашагал, торопясь к метро…
Вечером Пономарев в юмористических тонах рассказал всю историю Аночке, жене. Аночка отреагировала по-женски.
— Вот теперь смотри, тебе бумагу на работу пришлют.
Они долго фантазировали на эту тему и поздно уснули.
Прошло два дня. Пономарев сидел у главного технолога в кабинете, был неприятный разговор. Зазвонил телефон, и Виталий Данилыч удивленно кивнул ему:
— Вас, Анатолий Федорович.
В трубке бубнил сипловатый, напряженный голос, который Пономарев сразу узнал. Звонил Воробейченко.
— Это ты, Толик?.. Послушай, старина, нехорошо тогда получилось, помнишь?.. Разошлись мы как-то неловко. А ведь ты меня здорово выручил, спасибо еще раз.
— Ничего, ничего, — сказал Пономарев, оглядываясь на технолога. — Все ведь обошлось?
Воробейченко на том конце провода не спешил, тянул резину, что-то хмыкал.
— Обошлось… Хм-да. Не в этом дело. Послушай, старина, я хочу с тобой повидаться, мне надо.
— Ну что ж, — быстро, чтобы отвязаться, ответил Пономарев. — Заходи вечером ко мне. С сыном познакомлю! Адрес-то знаешь?..
— Хм-да. Знаю…
Весь день на работе, колдуя над пробирками, Пономарев нет-нет и вспоминал об этом разговоре и не радовался предстоящему свиданию. «Пьяный еще придет, — опасался он. — Напугает Витеньку. Да и Аночка будет недовольна. Дернуло меня за язык. Надо было встретиться где-нибудь в кафе, выпить, может быть, пивка по кружечке и — прощай. О чем нам толковать, если он спился? О новых ценах на вино? Слушать пьяные излияния и бредни. Были детьми, дружили. Так не каждая детская дружба святая».
Но Пономарев был человек мягкий, впечатлительный, и вскоре эти мысли исчезли. Он опять с умилением вспоминал треугольные уши маленького двоечника Веньки, вспоминал, как они, пятеро мальчишек, дружили, лес вспоминал, куда они ходили добывать березовый сок. Детские воспоминания баюкали его, опустошали, — расстраивали. Возвращались неповторимые запахи и цвета. Милые светлые лица возникали из серого тумана. Была ведь, еще и Ирочка Лобанова, девочка из параллельного 8 «Б». Были прикосновения, сладкая тяжесть Ирочкиных рук, все было, и везде в воспоминаниях рядом оказывался теперешний и тогдашний Веня Воробейченко, ушастый плакса, а позже, к концу школы — мрачный гордец, скептик и даже забияка. Все было, все было давным-давно, майские жуки, теплые вечера. Ирочкины глаза, бешеное презрение, желание умереть, клятвы, великие надежды. Было, да сплыло. Но не бесследно, нет.
Как-то они стояли в спортзале на балконе: сборная школы играла в баскетбол. И Пономарев видел, что неподалеку у колонны стоит одна Ирочка Лобанова. Он подкрался к ней сзади, обхватил за плечи, прижался, а она не удивилась, отбивалась, смеясь, вырывалась, — ох, и как смеялась! — призывно, таинственно. Подбежал тогда Венька и захотел ввязаться в игру, тоже схватил Ирочкину руку, — как дикая кошка бросилась на него Ирочка, потом остыла и сказала мягко, глядя не на него, а на Пономарева:
— Ты не лезь, Веня… Ты еще маленький.
Господи, какое это было счастье! Они были ровесники, Венька на три месяца взрослее. Разве такое забудешь?
— Что-то вы, Анатолий Федорович, нынче рассеянный, — засмеялась Зоя, красавица лаборантка, когда Пономарев вторично попросил сводку со второго поста. — Она перед вами. Или влюбились, Пономарев? Это при живой жене? Ая-яй!
Пономарев покивал в ответ не по сезону озорной Зое, плюнул на работу, переоделся и ровно в пять, случай редкий, пошел домой. По пути завернул в магазин, купил бутылку вина и полкило буженины. Собирался и торт купить, да народ стеной стоял в кондитерском отделе.
В этот вечер шестилетний сын Пономарева набезобразничал, нарисовал в комнате на стене цветными карандашами охотника, стреляющего из лука в самолет. Чистые и нарядные прежде, обои имели теперь мерзкий туалетный вид. Когда подоспел Пономарев, Витенька был уже выпорот, они сидели с Аночкой, обнявшись, на диване, оба заплаканные. Аночка от жалости к изгаженной стене и выпоротому сыну, а Витенька от суровой обиды непонятого творца.
— Вот, погляди, — сказала Аночка, пытаясь быть спокойной, — что твой сын устроил.
Сын запоздало всхлипнул, глядел на отца пронзительными глазами, одинаково готовый и к поддержке и ко вторичному унижению.
Пономареву тоже жалко стало стену, уж слишком широко прошелся по ней гений юного Модильяни, но упорное чтение педагогических брошюр не пропало даром. Да и картина семейной трагедии на диване была явно юмористической.
— Ничего, — сказал он. — Ань, а ведь это даже оригинально. Примитивная детская живопись на стене… Есть тут что-то, а?
Аночка обиделась.
— Все, что ты можешь сказать? Да?
Витенька, Вика, Пузырь, Митяй, Химик, Кузнечик, Клоп, Голова, Туземец и т. д. сполз с дивана и приблизился к отцу.
— Папа, а правда, я говорю, Робин Гуд может подбить самолет?
— Смотря куда попадет.
— Если в бензобак, да?
— Или в летчика.
Витенька подумал.
— Летчика не надо, летчик выпрыгнет с парашютом. Или ведь это фашист? Да, папа? Фашист!
— Пусть фашист.
— А у фашиста есть парашют?
Началась долгая беседа, Пономарев не был к ней готов. Он предупредил жену о госте. Аночка разнервничалась по инерции.
Пока Пономарев возился в ванной, она кричала ему из кухни про последние Витенькины похождения в детском саду.
— Я пришла за ним, а он меня не заметил. И вдруг вижу, глаза у него загорелись, подбежал к Оленьке Хмелик сзади и ка-ак трахнет ее по голове кулаком. Что, почему? Оказывается, она его игрушку взяла. Представляешь?!
Сын замер около двери ванной, с интересом слушал.
— Это как понять? — спросил Пономарев. — Объясни, пожалуйста, не стесняйся.
Сын насупился.
— Ну?
— А чего же она мой автобус берет?
— Она слабее тебя, Витя. Ты — жадный?
— Пускай не берет.
— Трус, — Пономарев распсиховался. — Я с тобой не разговариваю больше.
Сын постоял еще и ушел в комнату. Пономарев заглянул, — что он там будет делать. Витенька уселся строить дом из кубиков. Лицо его сияло покоем и безмятежностью.
— Нет, ты все-таки объясни, — приступил Пономарев. — Как ты мог ударить слабенькую девочку, подружку, да еще сзади?
— Она мне не подружка, — утомленно уточнил Витенька. — Я дружу с Зиной Маслениковой. Зина — самая красивая девочка в группе.
— Господи! — ужаснулся Пономарев и отправился на кухню к Аночке.
— У него задатки подлеца, — горько заметил он. — Как ты его воспитываешь?
— Ах, да перестань. Все дети — садисты. А воспитывать должен ты.
— Мы вместе должны. С тобой он проводит больше времени.
— Кто же тебе мешает проводить с ним больше времени?
— У меня работа, Аня. Это старый разговор.
Он боялся раздражения, которое незаметно, зло и неудержимо поднималось изнутри, как дрожжи.
— У меня тоже работа. Я не дома сижу. Получай больше денег — я брошу работу. Это, действительно, старый разговор.
Она смотрела сухо, в сторону. Пономарев ненавидел ее. Она — тупица, не любит его, ходит, как корова, не хочет понять главного — сын растет, с них за него спрос.
— Виктор ни при чем! — сказал он. — Ладно, кончим.
Витенька способный мальчишка, рос, как дикий цветок. Пономарев умом знал — Аночка мало виновата. Она меряла мужа по каким-то своим меркам и требовала равенства. Но равенства быть не могло. Ей хотелось в кино — ему выпала настоятельная необходимость работать. Они ходили в кино. Удивляясь и сочувствуя происходящему на экране, Пономарев ругал себя за потерянное время. Хорек беспокойства грыз его душу. Он растерялся в житейском мире, пропадал, не успевал, и все выливалось в истерики. Он кричал на Аночку, любимую жену, бессонница мучила его, на смену ей приходили тяжелые сны. Он был беспомощен, тайные могучие силы зрели в нем, как нарыв. Это, он знал, наступили его лучшие творческие годы. Выхода не было. Сын рос беспризорником. Работа не клеилась.
«Устал, устал, — думал Пономарев. — Это скоро пройдет».
В бессмысленном беге дней был один точный смысл. Оставшееся ему время не прибавлялось, а убавлялось. Это было непреложно и необманно.
«Но другие побеждали время, — думал он, — Резерфорд, Ландау, Королев. Многие… Они скакали по зеленой дороге на сумасшедших конях. Ничто их не останавливало.
Но им повезло, — думал он, — им повезло, а мне нет.
Они гениальны, — думал он, — а я нет. А я нет! Кто знает? Судят по результатам. Да и не надо, чтобы кто-то судил. Суди себя сам. Соизмерь свои силы и суди. Чего я хочу? Славы, денег, успеха? Мелко.
Нет, — думал он холодно. — Хочу разгадать свою мысль, ощутить ее, рассчитать, посадить в клетку и показать всем. Вот она — моя мысль, видите, я прав. Поймал ее, щуку-мысль, засадил в клетку, теперь она не опасна, подвластна, ручной звереныш, она пахнет жженой пробкой и салом. Она так же понятна, как дерево или ухо. Там, в лаборатории, в черных капканах колб прищемлен ее змеиный хвост. Хоть раз бы обладать ею бесспорно, до конца, а тогда можно умереть.
Гуманитарные бредни, — думал Пономарев, — откуда они во мне?»
Воробейченко постучал в дверь в начале девятого. Анатолий еле узнал гостя. Элегантный, в черном костюме, просветленный и праздничный Воробейченко, пожимая ему руку, ласково щурился. Милостиво погладил по голове вышедшего Витеньку: «Похож, похож, твой». Артистически поклонился, знакомясь с Аночкой.
«Ай да Венька, — развеселился Пономарев, — двуликий Янус».
Аночка засуетилась, накрывала на стол, шутила, Воробейченко с первой минуты пришелся кстати, стал как дома, не стеснялся, а ведь на это особый дар нужен.
Они скромно выпили втроем на кухне (Витеньку уложили в постель), вели светскую беседу. На Аночку смотреть было приятно. Пономарев видел ее глазами друга и гордился. Глаза синие, яркие, лицо приветливое, доброе, ни злости, ни корысти — ангел, а голос: томный, низкий, уверенный. Пономарев не ревновал жену никогда, раньше не выпадало случая, а за годы притуплялась его юношеская зоркость, некогда было, привык к ней и как-то не задумывался о ней с этой стороны. Любил ли? Любил. Желал ее ласк, но теперь редко, редко. А она была красива, понимал.
Правда, был когда-то эпизод в отпуске, в Сочи, где Аночка познакомилась с одним спортсменом и часами играла с ним в пинг-понг. Честное, гордое лицо носил на себе спортсмен. Вернулся однажды вечером с пляжа Пономарев и у номера их увидел. Целовались они — спортсмен и Аночка, стояли обнявшись, красивые оба, молодые, высокие.
— Ладно уж вам, — сказал Пономарев. — Что вы, как дети. Долго ли до греха.
Увел Аночку. Спортсмен ломился в дверь, переживал, хотел с Пономаревым переговорить. Пономарев к нему вышел.
— Ну чего ты, служивый? Не бери в голову. Море это и солнце. Перегрелись вы.
— Люблю! — гордо заявил спортсмен. Пономарев взял его за руку, ввел в номер.
— Вот, Аночка. Он тебя любит. Хочешь — иди с ним.
Спортсмен стоял. У Аночки случился припадок. На колени она падала. На спортсмена диким голосом кричала. Всю ночь ее успокаивал Пономарев. После два дня словно спал. Горько, стыдно. Аночка его умоляла, плакала, била по щекам. Он лежал неподвижно день, два. Не мог совладать толком с бедой. Понимал — глупость, ерунда. Но не мог смотреть в ее замутненные глаза. А потом она сказала:
— Тогда прощай, Толенька.
Ушла из номера. Вечером вернулась. И все прошло…
Это давно случилось, в первый год, еще Витеньки и в помине не было. Словно привиделось.
Потом Витенька родился. Умерла мать — самый близкий человек. Туманом подернулась старая действительность, молодость, что ли, кончилась. Давным-давно.
Словно попал Анатолий в дорожную аварию. Два укола, бинт на рану — глянь, и зажило совсем, не болит. И к погоде не болит. Никогда не болит. Не было ничего…
Воробейченко рассказал анекдот про английского пэра, Аночка вспомнила про железнодорожника, Пономарев про грабли. Хохотали до слез, Воробейченко был анекдотчик-профессионал. Из тех, у кого самая замогильная история — анекдот. Не помнил за ним такого таланта Пономарев. Чувства юмора не помнил. Помнил торчащие уши над партой.
В самом разгаре веселья Воробейченко вдруг надолго задумался. Взгляд его красиво потускнел.
— Ты что?
Совсем с иным, темным лицом предстал Веня перед вновь обретенным другом.
— Что с вами, Вениамин? — забеспокоилась и Аночка.
— Хорошо у вас! — проникновенно сказал Воробейченко.
— Да боже мой! — сказал Пономарев. — В чем дело, Венька? Рассказывай. Не кривляйся!
Воробейченко попросил разрешения закурить, дрожащими пальцами деликатно прикурил. «Сейчас захнычет», — подумал весело Пономарев. Фальшивил школьный друг. Пономарев взглянул на жену. Та побледнела. Криво качалась тень фонаря на стене. «Ишь ты», — удивился Пономарев.
— А вы приходите к нам, — стесняясь, робко сказала Аночка и глазами поискала поддержки у мужа. — Когда хотите, без звонка. Правда, Толя?
Пономарев кивнул. «Не приведи господь!» — шевельнулось в голове. Анатолий не принимал близко к сердцу его слова. Он хотел теперь спать.
— Спасибо, — внушительно поблагодарил Воробейченко. — Знаете, бывают минуты, когда тянет именно в такой дом, в тишину, к друзьям… А у меня их что-то нет. Порастерялись друзья. Ты-то этого не поймешь, старик.
«Дешево», — оценил Пономарев и кивнул ободряюще. Ему не нравилась эта финальная сцена, но все-таки это было лучше, чем если бы Веня притащился пьяный.
— Вот так иногда остановишься, — продолжал Веня, — оглядишься по сторонам, а вокруг темный лес. Земную жизнь пройдя до середины, я заблудился в сумрачном лесу. Данте. Над этим не посмеешься. Мы привыкли из всего святого сочинять мюзикл, — но только пока нас самих не тряхнет. А когда заденет — ищем, как сурки, где нора, где спрятаться. Но не припасена нора. Корабли сожжены, плыть некуда. Смейся, паяц! И смеешься.
«Как дешево», — опять подумал Пономарев и спросил:
— Ты какой институт кончил, Вень?
— Такой же, как и ты. Я — инженер. Тепловик.
— А где работаешь?
— Сейчас нигде…
Вениамин бросил на него многозначительный взгляд.
— Выпьем! — сказал Пономарев.
Они допили, и делать стало больше нечего. Было поздно. За окном томилась ночь. Воробейченко откланялся. На прощание стрельнул у Пономарева десятку дня на три. Пономарев дал, скрипнув зубами. Это были последние деньги до получки.
Аккуратно завязав перед зеркалом галстук, Воробейченко приблизился к Аночке, наклонил стриженый затылок и поцеловал ей руку.
— Спасибо за все!
— Каков комедиант? — обернулся Пономарев к Аночке, когда друг ушел бесповоротно.
В глубине ночи Пономарев очнулся. Синеватые шторы призрачно застилали окно. Сопел, разметавшись, Витенька в постельке. Аночка спала, отстранившись далеко к стене.
В ногах кровати сидел, ссутулясь, старый школьный товарищ Веня Воробейченко. Он сидел, свесив на пол голые ноги, и это было жутко. Пономарев вскрикнул и открыл глаза… Сопел Витенька, что-то бормотал во сне, Аночка уткнулась носом в стену. Пономарев видел ее плечи и темные сбившиеся волосы.
«Все, — словно свет озарил перед ним будущее, выхватил из тьмы контуры неведомого. — Все, он не уйдет никогда!»
Пономарев с огромным усилием пошевелил пальцами и проснулся окончательно. Между шторами в окно вползала луна, отражаясь в лакированных спинках кроватей.
— Бред, — сказал он вслух. — Это был бред!
«Нет, — помимо воли билось в голове. — Это не бред, это реальность. Воробейченко пришел в мою жизнь и останется в ней».
Ни с того ни с сего возникшая мысль мгновенно стала убеждением. Почему, откуда, кто такой Воробейченко? Обычный неудачник с самомнением, скорее всего, неудачник от лени и пьянства. Лентяй. Что он тебе?
Он кропотливо с непонятным страхом восстанавливал пункт за пунктом встречу с Воробейченко, первую, и его сегодняшний визит. Вспомнил анекдоты, лица, выражение глаз, голос. Все это было не опасно, но что-то мучительно ускользало.
— Какая дурь! — устало произнес Пономарев. Встал и пошел курить на кухню.
«Ты где работаешь?
— Нигде! — и взгляд в глаза, просящий и настойчивый».
Это? Да, это. Это — факт. Завтра Воробейченко позвонит и попросит устроить его на работу. А им как раз нужен инженер-тепловик. Отказать Воробейченко у него нет причин. Более того, отказать ему — подло. Ну и что с того? Будет новый сотрудник, старый школьный друг. И все. Нет, не все. Что же еще?..
Пономарев выкурил сигарету, попил воды и лег. Но сон не возвращался к нему, как часто бывало в последнее время…
Веня позвонил не назавтра, а спустя неделю, когда Пономарев и думать забыл о ночных предчувствиях. Воробейченко на этот раз взял быка за рога немедля, по-мужски.
— Ты вот что, Анатолий, — пробасил он требовательно, — у тебя там нет местечка для талантливого, средних лет инженера-тепловика? Есть, понимаешь, один на примете. Хороший парень, покладистый, начальство уважает. Один минус у него — в любви не везет. Как? Годится?
— Ладно, приходи, — ответил Пономарев, побеждая мимолетный нехороший страх и тоску. — Кажется, можно поговорить. Приходи.
— Когда?
— После обеда. Часика в три. Пропуск тебе закажу. Тридцатый отдел. Найдешь?
— Люди подскажут.
Заведующий отделом Викентий Палыч Топорков сидел у себя в кабинете и смотрел, как слесарь наглухо заколачивает оконную решетку. Викентий Палыч ничего в жизни не боялся, кроме сквозняков. А сквозняков он не просто боялся, тут у него была мания, «бзик». Входя в любое помещение, он первым делом слюнявил палец и подымал его кверху, ловил старым матросским способом течение воздуха. В отделе его за это прозвали «Боцманом». Это было смешно. Интеллигентный Викентий Палыч походил на кого угодно, но не на боцмана. Хлипкий очкарик, сутулый, с непомерно разросшейся головой. Еще, правда, была у Викентия Палыча слабость — он обожал высоких худых женщин.
Как раз он утром уловил в своем кабинете сквознячок, вызвал слесаря и теперь с наслаждением наблюдал, как пожилой угрюмый мужик заколачивал в раму аршинные гвозди. Как большинство тронувшихся, Викентий Палыч не находил в своей слабости ничего зазорного.
Отношения с Пономаревым у Викентия Палыча были предельно ясные. Тема, над которой бился уже четвертый год Анатолий, твердо «не шла». Но и средства на нее потрачены мизерные. Со временем круг работающих над темой сузился до упора — Пономарев остался один. Так что хотя Пономарев и «висел» на отделе, но «висел» необременительно, почти символически. В случае же успеха эта тема могла нашуметь, обрести перспективу и дать Викентию Палычу много плюсов. Зная добросовестность Пономарева и его некоторый фанатизм в работе, начальник отдела ему не мешал, не набивался с советами, стоял как бы в сторонке на бугорке, однако готовый в любую минуту по распоряжению свыше наложить на Пономарева отеческую руку. Но пока распоряжения не предвиделось, и жил Викентий Палыч со своим вольным старшим научным сотрудником дружно. Денег ему лишних никогда не давал, но и по мелочам не теснил, даже иной раз премией не обходил, не вполне законно включая его в списки. Пономарев со своей стороны ценил чуткость начальства и старался по возможности не лезть Викентию Палычу на глаза.
Теперь он прибыл ходатайствовать за Воробейченко.
— Дует, Викентий Палыч? — спросил он с порога и не удержался, поднял палец кверху. Викентий Палыч тоже поднял кривой мизинец и довольно подмигнул.
— Теперь дуть неоткуда. Амба! А с утра, поверишь ли, как шквал, бумаги вон со стола все посымало. А ведь, как ни странно, нет на свете ничего вреднее сквозняка. Кажется, пустяк, ан нет. Это враг тихий и вероломный. Там в бок стрельнуло, не обратил внимания, ладно. Там с ноздри закапало, тоже вроде ничего, хотя и неприлично. А там — кувырк — и нет человека!
— Помер, что ли?
— То-то, что помер.
Оба погрустили, представив роковую неотвратимость человеческого исхода.
— А ты что ко мне, Анатолий, — прищурился Викентий Палыч. — Случилось чего-нибудь?
«Чего-нибудь случилось! — вспомнил Пономарев. Или может случиться».
— Нам, товарищ начальник, ведь требуется инженер. К Семенову в лабораторию. Верно?
— Верно, — Викентий Палыч изобразил счастливое недоумение. — Так что же ты, хочешь к Семенову? Закончил уже, что ли, свою работу?
Пономарев, уважая руководящий юмор, готовно посмеялся.
— Да нет, не то. Знаю одного парня. Дельный. Хочет к нам. У нас же есть место?
— А больше уже нигде мест нет?
Теперь Пономарев должен был представить словесный портрет своего протеже, но он этого сделать не смог, потому что абсолютно ничего не знал про нынешнего Воробейченко. И это было, вообще-то, нечестно и пакостно — предлагать кота в мешке. Но, с другой стороны, один человек в таком огромном котле, как их отдел, погоды не делает. Мало ли без Воробейченко праздношатающихся, вечно тоскующих. Пономарев, не задумываясь, мог назвать три-четыре фамилии людей, которых он бы, дай волю, беззаботно уволил с пользой для общего дела.
— Я не знаю, Викентий Палыч, как у него сложились отношения на старом месте работы, но, повторяю, это аккуратный, серьезный человек. Будет работать не хуже других. Ведь нам нужен инженер к Семенову?
— Нужен, нужен. Ты чего заладил, как попугай. Он тебе кто — брат?
— Школьный товарищ.
Пономарев хотел сказать «друг», но «товарищ» прозвучало естественнее.
Слесарь заколотил все гвозди и ушел. Теперь из окна кабинета был виден край крыши 18-го цеха и сизый кусок неба. Воздух в комнате был затхлый, без примеси колебания, зато начальник радовался. Сберег себя от сквозняка. В такой счастливый момент он не мог отказать. Тем более Пономарев за многие годы первый раз обращался с просьбой. Важнее было, что скажет Семенов. Семенов — молодой азартный руководитель, вполне мог заупрямиться. Семенов от природы был упрям, к тому же не любил, когда ему что-либо навязывали. Пусть даже необходимого инженера-тепловика. У Семенова такой характер, что он лучше будет работать один, чем с навязанным тепловиком. К Семенову нужен подход, а не наскок, свойственный одичавшему от одиночества своего труда Пономареву. Все это Викентий Палыч благодушно объяснил коллеге, потом еще минуты три проявлял душевную вежливость: поинтересовался здоровьем жены Пономарева, лукаво спросил, не собирается ли тот обзавестись потомством (о потомстве Викентий Палыч спрашивал у Пономарева неоднократно; сначала Анатолий честно признавался, что у него уже есть сын — Витенька, но, убедившись, что важен здесь не ответ, а вопрос, впоследствии только радостно кивал), совершив весь ритуал, начальник отдела отпустил его восвояси.
Викентий Палыч не знал одного — Семенов при всем своем упрямстве был с Пономаревым, можно сказать, на короткой ноге, насколько может дружить с незадачливым фантазером перспективный руководитель перспективной лаборатории. Поэтому договориться о Воробейченко с Семеновым труда не составляло. Тот только поморщился и предупредил:
— Ну гляди, старик. Не будет работать, сам понимаешь, — дурную траву с поля вон!
— Это мы понимаем, — обиделся Пономарев.
Через два часа приплыл улыбающийся, розовый Воробейченко. Анатолий проводил его к Семенову, познакомил их. Сам до конца дня шатался по отделу, заигрывал с девушками, видел, что зря заигрывает, злился, острил, совсем непохож был на себя обычного. Поругался в конце концов с буфетчицей, нервной Глашей, выпил три стакана компота и поехал домой.
Это был не первый его день, который истек, как вода, впустую, бесследно, канул в вечность, оставив ощущение, которое бывает во рту после выкуренной натощак сигареты.
И миновало еще несколько подобных дней.
Пономарев ехал в переполненном трамвае. Москву раскалило сухое пыльное лето. Жара днем доходила до тридцати градусов, к вечеру город плавился, густой воздух пластами оседал на асфальте, в легких.
Пономарев глядел, как мимо трамвая плывут дома, вывески, пересушенные деревья. По аллее около Новокузнецкой, как всегда, брел чахлый юноша с полудохлым боксером.
Особенно остановки вызывали раздражение, уж лучше ехать без конца, дергаться перед светофорами, ловить ртом бабочек, но не надо бесконечных задержек — со скрипом дверей, с вечными «извините», когда хочется побольнее толкнуть.
Ревизор случился.
— Ваш билет, гражданин! — сказал он Пономареву. Как только пробился и нашел его в самой середине вагона?
— Нет билета! — застенчиво ответил Пономарев и отдал рубль. У него был билет, но где он? Разве найдешь теперь, спустя много остановок, выветрился давно билет, прахом стал.
Он видел укоризненные взгляды, очаровательная блондинка глянула с любопытством и сочувствием. А у нее есть билет? Ревизор оторвал квитанцию. На своей остановке Пономарева выволокло, вытеснило, он вздохнул, глотнул воздух — мало.
«А раньше я не чувствовал жару, — вспомнил Пономарев. — И не было раньше так скверно. Летом было хорошо. Я всегда ждал лета. Летом не надо надевать пальто, летом быстрее переделываются пустые, необязательные дела и дни длиннее… А теперь вот — ловишь воздух, пора, пора, покоя сердце просит…»
Он вспоминал с тревожным сожалением, что за свою продолжительную жизнь совершил ряд поступков, которые никак не укладываются в его теперешнее состояние. Но ему не было стыдно или горько за прошлое, а было любопытно сравнивать себя, нынешнего, с тем, кто растворился во времени, кто более не существовал. По-прежнему ходил по городу, смеялся, произносил напыщенные речи тот же самый невысокий, кривоногий, с серыми глазами и круглым лицом человек, которого звали Анатолий Пономарев. И только он сам знал, что живет уже вторую, если не третью жизнь. И это, надо полагать, не конец. Впереди у него еще несколько жизней, если повезет, — таких же карусельных и неповторимых. Правда, жить следующие жизни придется одной и той же компанией: сыном, женой, работой, друзьями, Воробейченко.
Но ведь и сын и жена постареют и переменятся. Как же так?
Ни впереди, ни позади не было твердости, все двигалось, принимало иные очертания, а какие — представить невозможно.
Пономарев долго не задумывался о смерти всерьез. Лишь в последние месяцы он стал представлять, как, в сущности, в любой прекрасный миг любая из его новых жизней может оборваться и потухнуть. И тогда наступит единственное, что можно предвидеть — пустота. Наступит та самая определенность, которую он так настойчиво ищет: в науке, в себе, в окружающих. Неужели эта ужасная логика отражает истинную, обычно глубоко скрытую суть движения человеческого разума?
Очень смешно и забавно, что течение дней и мыслей известно, происходящее не меняется от века к веку. Одни и те же элементарные вопросы пережевываются, и, более того, человек давно сознает, что это одни и те же вопросы, но подчиняется железному распорядку, ищет снова ответы, иронизируя сам над собой. Человек жаждет освободиться от слабости и вторичности своего сознания, оборвать его и уйти вперед к новым идеям, к тому месту, когда можно сказать — это мое. Это — я.
Влезть, на вершину и сидеть на ней горным орлом, не боясь и не стесняясь того, что, может быть, сидишь на навозной куче. Главное — инерция движения, не потерять ее.
Каждый солдат знает свой маневр. Но не каждый знает — зачем делается маневр. Поочередно люди задают себе это: «как?» и «зачем?». И второй вопрос важнее. Его еще можно задать по-другому: «во имя чего?» Так, пожалуй, красивее. Во имя чего идет он по скверику домой, лежит на кровати, курит сигареты, спорит с женой, лается с начальством, помогает Воробейченко.
Он совсем запутался и с облегчением увидел наконец свой балкон, где висели и сушились его рубашка и майка.
Дома он застал Вениамина Воробейченко, который в вольготной элегантной позе расположился на диване. Дружба детства вернулась как в сказке. Редкий вечер не заглядывал Вениамин в гости. Вел себя прилично: почти всегда приносил бутылочку любимого «Саперави» и, попивая винцо, сентиментально разглагольствовал о бытии. Сначала Пономарева бесило и его назойливое присутствие, и то, что в его слезливых бреднях искаженно, как в кривом зеркале, отражались некоторые ощущения самого Пономарева. Иногда почти те же слова он говорил, те же примеры приводил. Неужели это мой портрет, с отвращением к себе думал в таких случаях Пономарев. Постепенно он привык к Воробейченко, смирился с ним, а когда тот почему-либо задерживался, Пономарев даже скучал.
— Что-то Воробейченко нет? — с противной улыбкой спрашивал он у Аночки.
Один раз Воробейченко в шутку попросил дать ему в пользование ключ от квартиры. Пономарев всерьез согласился. Он был в каком-то тупом затмении. Аночка не вмешивалась в их отношения. С Воробейченко она всегда держала себя вежливо, тепло, накоротке. «Она его жалеет», — понимал Пономарев и умилялся.
— Я тебе сюрприз принес, — встретил Воробейченко хозяина. — Я тебе щенка подарил.
— А где же он?
— На кухне у Аночки.
Действительно, Аночка на кухне кормила из блюдечка мохнатого неуклюжего звереныша. Звереныш хлюпал носом и глядел на вошедшего таинственными глазами.
— Это что же теперь будет? — спросил Пономарев.
— Вот — собачка! — растерянно сказала Аночка. — Веня принес. Месячный. С родословной, Толь. Породистый…
— И что же, как это?
Он потрогал щенка рукой, зверек ткнулся ему в ладонь теплым липким носом, а потом прикусил его за палец. «Бешеный, что ли?»
— А Витенька видел?
— Витенька гуляет.
Пономарев вернулся в комнату.
— Достал по знакомству, — пояснил Вениамин благодушно. — Ирландский терьер. Люди о таком мечтают годами, но тщетно. Так что — гони сотнягу.
— Как сотнягу?
— А так — сто рублей. Ты думаешь, такие щенки по улицам бродят?
— Так я же не просил, Вень.
Пономарев был не против собаки. Более того, где-то в глубине души он всегда хотел иметь собаку, четвероногого друга, как у Джека Лондона. Он, помнится, даже заводил об этом разговор, но Аночка его высмеяла. Кто за ним будет ухаживать? Витенька был совсем малыш. А теперь так счастливо складывается. Ста рублей не жалко. Но как же это сразу, неожиданно. Несерьезно. Живой ведь щенок.
— Я дам сто рублей, спасибо! Но чем его кормить, я не знаю. Книжку бы какую-нибудь, что ли, почитать.
— Эх, сколько еще в русской интеллигенции наносного, ненужного. Ему принесли редкого щенка. А он, вместо того чтобы слепо по-человечески радоваться и ликовать, находит возможным разговор о каких-то книжках. Ему книжка нужна! Библия?!
После такой тирады Пономареву ничего не осталось, как крепко пожать дружескую руку. Он и в самом деле радовался. Это надо же — щенок! Ирландский терьер. Звучит, очень звучит. Сбылась идиотская мечта. Еще бы кошку и дрозда. Или хомяков.
— А хомяков можешь принести?
— Я все могу, — скромно заметил Воробейченко.
Весь вечер они провозились со щенком. Делали ему постельку. Искали большую тряпку — вытирать лужи. Вернувшийся с прогулки Витенька, увидев звереныша, надолго погрузился в нирвану. Пономарев сразу настрого запретил ему трогать собаку руками, до того, как она войдет в возраст. Поэтому Витенька скорбно бродил вокруг и только изредка ухитрялся дернуть щенка то за хвост, то за ухо. Щенок пищал и ворчал, скалил зубы. У Аночки было восемьдесят рублей, они копили на «стерео». Анатолий сходил скрепя сердце к соседям и занял недостающую двадцатку. Воробейченко, получив деньги, обещал на днях принести родословную. Придумали щенку имя — Снуки, Сникуша. Щенок, попив молока с яйцом, улегся спать на шерстяной Аночкин платок. Во сне он всхлипывал, а когда его гладили, издавал неясное рычание.
— Злой, — пояснил Воробейченко. На медведя будешь с ним ходить.
Ночью щенок плакал, скулил. Пришлось взять его в кровать. Малыш уткнулся в бок Аночки, пососал губами и утих.
— Я уже его полюбил, — сказал Пономарев жене.
Аночка улыбнулась.
— Дураки мы с тобой. Завели поросенка. Мало нам забот.
— Ну ничего, ничего. Посмотрим.
Под утро с собачкой случился грех, и она намочила одеяло.
Пономарев вышел из себя.
— Убить его, гада! — сказал он.
Аночка хохотала. Ей было безразлично — спать под мокрым или сухим одеялом. А Пономарев, ругаясь, искал чистую простыню.
Щенок спал, безмятежный, как херувим.
Константин Семенов, начальник лаборатории, человек без недостатков, оказался Пономареву другом в большей степени, чем тот предполагал, Семенов как-то спросил:
— Что за личность твой этот Воробейченко? Странный парень.
Пономарев томно сидел за своим столом, который ему выделили в уголке.
— Парень как парень, — ответил Пономарев и добавил, поглядев на непривычно интимного Семенова: — Как мы с тобой. Обыватель.
— Ладно, старик. Я понимаю, что ты гений. Не трать сил попусту. Не груби… Мне любопытно — кто он. Бездельник или болван. Он же целыми днями толчет воду в ступе. И, знаешь, к нему не придерешься. Всегда занят, всегда при деле. А результат — ноль. Но при этом отличный говорун. Злой, остроумный. У него кто родители?
— Ишь ты, психологией занялся, Костя? Не переборщи. Работает ведь человек, сам говоришь. Не получается? Бывает. Не у всех получается. Дай ему время.
Семенов закурил, издевательские искорки заблестели в его громадных голубых очках.
— Что ты, старик, все на себя переводишь. Не о тебе речь. Он тебе кто — брат?
— Об этом меня Викентий Палыч спрашивал. Нет, не брат. Может быть, друг. Семьями мы дружим. Он — один. И моя семья. Кто у него родители — не знаю. Кажется, из простых. Не то слесарь отец, не то — писатель.
— А ты в курсе, какие он на твой счет шутки шутит?
Пономарев скорчил безразличное лицо, но что-то в груди екнуло!
— Он тебя, Толик, называет маньяком от науки. Говорит, что есть такие люди, которые хотят прыгнуть выше ушей и искренне верят в такую возможность. Большинство изобретает вечный двигатель, а те, кому повезло, пристраиваются на государственное обеспечение. Это как раз ты. Тебе деньги платят. По его мнению, зря. Каково?
— Это он так говорил? Врешь?!
Семенов не обиделся. Он на людей не обижался, а изучал их в связи с производственным процессом.
— Я не вру, Толя. Я действительно знаю тебе цену. Но я тоже считаю, что ты занят не делом… Брось трепыхаться. Ты же талантливый мужик. Неужели не видишь бесперспективности своих опытов. Здесь все съедено. А то, что не сделано — рано делать. Допустим, найдешь новый метод. Кому он сейчас нужен? Не созрели условия — понимаешь, что это такое. Нет условий. То, на что ты в муках потратишь свою жизнь, в свое время без труда попутно «откроет» лаборант. Понимаешь или нет, дурья башка?
Пономарев закурил, слушая внимательно.
— Самое обидное, практически твой опыт даже в случае удачи принесет пользу через сто лет. Ну, в лучшем варианте через тридцать. Тебя это устраивает?
— Послушай, Костя, — тихо ответил Пономарев, — думаешь, что открываешь мне глаза. Вздор. Они у меня открыты. Да, по-своему ты прав. Но вот, например, человек поехал в тундру и вырастил там ананас. Один фрукт. Много ананасов там не будет. Но один он вырастил. Разве плохо?
— Выращивай ананас не в рабочее время, — сказал Семенов. — Так честнее.
Вдруг Пономареву захотелось заплакать. Он отвернулся, замигал глазами. Откачницы в синих халатах склонились над постами. Комната, белая и большая, жужжала и качалась. Знойная девушка Зоя, любовь отдела, с отрешенным видом заносила что-то в рабочий журнал. Каждый человек был при деле.
— Ну что ты? — обеспокоился Семенов. — Не горюй, старик. Подумай. Я могу помочь. Не горюй!
— Ладно, — сказал Пономарев. — Иди, Костя. Без тебя там разброд начнется. Иди руководи…
Семенов понимал его состояние, и это было стыдно.
— Иди, — попросил беспомощно Пономарев. — Иди, Костя. Неужели Воробейченко?
— То-то и оно, старик. То-то и оно!
После ухода умного Семенова Пономарев окончательно затосковал. Ему и раньше приходило в голову, что, видимо, в отделе он выглядит, мягко говоря, экстравагантно. Но экстравагантность такого толка раньше представлялась ему в виде некоего ореола вокруг башки. Он видел себя как бы чернокнижником, у которого с одного бока костер, а с другого — признание потомков, поздняя благодарная слава. Девушки, поди, шушукаются, спорят: кто он, таинственный инженер-одиночка с вечной пробиркой в руках. Что-то он в себе находил от Фауста.
Оказалось все жизненней, доступней и проще. Рядовой бездельник, которому в силу благодати дозволено заниматься неизвестно чем, когда другие честно отрабатывают свой хлеб и колбасу.
Гнусное зрелище. Юродивый, заклинающий несуществующего змея. Именно юродивый. К ним издавна русский народ относился снисходительно и мягко. Тоже живая душа, — думают люди, — много ведь не наест. Пусть играется в свои незатейливые игрушки. Кому от этого убыток?
Пономарев бросил свою схему и ринулся за утешением к вечно женственной Зое Куклиной. Она теперь обрабатывала пилочкой ноготь на левой руке.
У божественной Зои глаза были больше лица, зеленели ласково, как ночные светлячки. Поговаривали, что Зое в жизни удалось нелегкое счастье, будто дружила она с молодым капитаном с Петровки, бесшабашным мужчиной, будто погиб капитан от бандитской пули, а когда его хоронили, привстал в гробу и крикнул: «Зоя, где ты?!»
Вздор, конечно, а может, и чья-то завистливая клевета, но Зоя вела себя так, словно таила в себе еще и не такие замысловатые подробности. Встречалась она по велению сердца только с военными мужчинами, а на сотрудников обращала внимание по необходимости.
Пономарев спросил:
— Что это, Зоя, у тебя ногти на одной руке розовые, а на другой, кажется, голубоватые? Зачем это?
Зоя улыбнулась ему по-матерински, поощрительно.
— Старый лак, — показала. — А это свежий. Думать надо, великий ученый!
«Вот оно, — хитро догадался Пономарев. — Зоя последний барометр. Она назвала меня великим ученым. Раньше я просто не примечал. А надо мной даже бедная Зоя, красивая и вечно юная, смеется и иронизирует. Это — конец. Вот ты кто, Пономарев, — ты великий ученый, то есть шут гороховый».
Он сказал игриво:
— Не хотите ли сходить куда-нибудь, Зоя, со мной. В парк или в ресторан? К примеру, вечером лунным? А, Зоя?
Зоя, простая душа, тонкостей не понимала, жила напрямую, как бильярдный шар.
— Нет, Толик, нет! Я не встречаюсь с женатыми товарищами. А если тебе кто-нибудь наврал про меня, ты не верь.
Но смотрела великая, вечно прекрасная Зоя не категорично, а с легким, приятным вызовом.
— А это правда, — спросил Пономарев, — что про ваш роман с милиционером рассказывают?
Он задал этот вопрос и подумал, что теперь ей надо его прогнать, прикрикнуть, обидеться, тогда это будет по-благородному и возвышенно. На хамство — хамством. Вот где-то недалеко работает Веня Воробейченко, тайный предатель. Торчит неподалеку мухомор с ушами.
— Правда, — сказала Зоя, — но, наверное, не все правда. Мы любили друг друга, Толя. Ты ведь знаешь, как это бывает?
И еще далеко была Аночка, любимая, одна на всю жизнь, вздорная, милая женщина, к которой он привык, привязался, прилип, присосался и тянет из нее соки, как всякий мелкий эгоист, самодур и хозяйчик.
Пономарев не кончил разговор с Зоей, а повернулся и побрел к Викентию Палычу, начальнику отдела. Пока он шел, минуя знакомых людей, топча стружки и грязь, оставляя следы подошв на чистых сияющих паркетных переходах, у него было такое ощущение, словно он наконец что-то предпринял и решил.
— В моем сознании произошел перелом, — сказал он уважаемому Викентию Палычу. — Я хочу знать — почему меня держат на полной ставке?
Викентий Палыч не любил уловок и хитростей. Он любил выслушать подчиненного человека и, если надо, ободрить его внезапно добрым словом.
— Красиво, Пономарев, — ответил начальник, чутьем правильно уловив смысл прихода. — В самодеятельности не играешь? Гамлета не играешь? Напрасно… Ты когда в отпуск-то ходил, Пономарев? В последний раз, я имею в виду?
И это было правильно и точно сказано. Чуткая душа обитала в осторожном теле Викентия Палыча. Но какой там, к черту, отпуск. От себя не отдохнешь.
— Я — не Гамлет! — улыбнулся подчиненный. — Я скорее — Василий Теркин-с! Василий Теркин.
Он присел на краешек стола и смачно закурил.
— Вы не выпимши, Анатолий Федорович, дружок?
Столько задушевности сочилось в голосе начальника, кажется, прискочи Пономарев на четвереньках — и то встретит с лаской, уложит на диван — и баиньки. Вот они, демократические методы руководства воочию.
— Как-то у нас, поверишь ли, Анатолий, — продолжал Викентий Палыч, не слыша от подчиненного привета, — как-то у нас все люди видят себя гениями. (Вот опять!) И, поверишь ли, дорогой мой, мы сами так людей воспитываем со школьной скамьи. Мол, каждому предстоит своротить горы и оросить пустыни, по меньшей мере. А на худой конец, поверишь ли, совершить подвиг. На меньшее мы не настраиваем. Надо ли так? По сути дела, каждому предстоит всего лишь с достоинством работать по способностям. По мере сил, обратите внимание.
Вот вы, дорогой мой, безусловно, способный юноша. И даже, так сказать, с определенными возможностями. Но вы тоже настроены на подвиг. А подвиг не сразу что-то вытанцовывается. И вы, Анатолий, простите меня, старика, психуете, или, как там у вас принято говорить, — мечете икру, рефлексируете и т. д.
— Я не поэтому психую, — сказал Пономарев в недоумении. — Я хочу знать, за что мне платят деньги. Надо ли их мне платить?
Викентий Палыч встал и проверил окно. Он ласково улыбнулся, и по этой улыбке было видно, как ему, в общем-то, не отпущено время на болтовню.
— На данном участке производства, — объяснил он, — я поставлен государством, чтобы как раз следить, куда и кому идут деньги. Если вы получаете деньги зря, то это моя вина — не ваша. Успокойтесь, Пономарев, и идите работать. Как там у вас? Опять неудачно?
— Опять неудачно! — эхом откликнулся Пономарев.
— Вам тридцать лет, голубчик?
— Да.
— Ну, значит, еще впереди лет сорок — пятьдесят. Верно я подсчитал? Успеете…
Тут надо было поклониться, поблагодарить и уйти. Но Пономарев еще подумал и попросил:
— Переведите меня к Семенову, Викентий Палыч!
— Нет.
— Спасибо.
В ровном состоянии духа вернулся Пономарев к себе на рабочее место. Сел за стол. Был полдень, люди уходили обедать. Пономарев сидел за столом и, как во сне, видел формулу своей фантастической реакции, которая до сих пор была мертва, а теоретически жила бурной жизнью человеческих аорт. Если бы можно было, он бы взорвал сейчас себя, и стол, и цех. Это хорошо бы. Подвести ток и — ба-бах! Вдрызг.
Он просидел час в уютной прострации. Не было ни мыслей, ни планов, ни желаний. Жгучее, яростное бессилие даже баюкало, как в гамаке, покачивало и катило вниз по мокрому склону.
Трудно быть бездарностью — прав начальник с его крестьянским выводом. Подвиг не вытанцовывается, и, значит, дело швах. Значит, все, что прожито, — было ошибкой. Накопленные знания — лишний тяжкий груз.
То же самое переживает алкоголик, узнавший, что пить ему больше нельзя, а надо лечить цирроз печени. А у него, Пономарева, наступил цирроз мозга. И работать ему больше нельзя.
Слепое полуденное солнце постепенно лучом достигло его лба и ужалило.
— Ты уснул, Толя? — спросил Зоин голос.
Он очнулся. Зоя, недосягаемая и вечно соблазнительная, улыбалась возле.
— Я подумала, Толя, — заметила она, — что, наверное, раз ты очень хочешь — нам можно правда сходить с тобой в кино. Завтра хочешь?
— Да, — обрадовался он. — Завтра! Всегда. Это для тебя шутка, каприз, Зоя. А для меня… Не шути так, милая Зоя. Я старый больной хулиган.
Зоя изучала его прозрачными глазами. Там, в глубине этих бездонных болот, полная радость метафизического бытия.
Они вместе с Зоей съели в столовой по отбивной котлете, а во время компота Зоя решилась.
— Ты разве не любишь свою жену, Пономарев?
— Нет, — быстро и счастливо отмежевался он. — Никогда не любил, женился из благородства и озорства. Я тебя теперь люблю, Зоя!
Зоя покраснела.
— Не надо так, — попросила она.
— Я люблю тебя, — сказал Пономарев. — Я иду на работу, чтобы увидеть тебя, услышать твой смех, посмотреть на твои волосы. Каждый день счастье, потому что я знаю, что ты — на работе. И как хорошо, что ты редко болеешь! Ты всегда со мной.
Он поперхнулся сливовой косточкой и проглотил ее.
— Косточку проглотил! — сообщил он в тревоге.
Все было противно Пономареву, и было то противно, как Зоя слушала его бред, и не понимала, и готова была еще слушать. Это значит, все могло быть с ним, вся ложь и фальшь были ему свойственны. Но было еще самое мерзкое — ему льстила Зоина внимательность, Зоино терпение и Зоино унижение. Он был умнее Зои и умел над ней куражиться — вот что ему льстило.
— Зоя, я тебя недостоин, — сказал он подло.
Тут к ним подсел Вениамин Воробейченко, расставил на столе щи, котлету, чай, пирожное, салат и селедку.
— Мир вашему дому, — коварно-дружелюбно улыбаясь, приветствовал он влюбленную пару.
Пономарев в сотый раз с удивлением вгляделся. Чистый и опрятный, в модном галстуке Воробейченко излучал доброту и светлую печаль. Розовое, усталое лицо с породистыми черными бровями, тонкие мелкие губы, саркастическая складка у рта. Зачем же он говорит про него гадости за спиной, если они как братья? Зачем Воробейченко подарил ему щенка. Доставал где-то с трудом щенка, чтобы подарить его другу. Зачем? Это не укладывается в психологический портрет.
— Зачем ты подарил мне собаку, Вениамин?
Воробейченко по-гвардейски приосанился.
— Я тебе, Федорыч, не подарил, а продал. Вот Зоиньке я бы и так подарил. Зоя у нас самая красивая женщина в отделе.
Он аккуратно обтер ложку чистым носовым платком, обмакнул ее в щи, поворошил, выудил сало и положил на клеенку.
— Подозрительный ты, Федорыч. А если и подарил, от чистого сердца, а, Зоя?
Зоя думала, что если правда в нее так влюбился симпатичный и надежный Пономарев, то это прибавит хлопот в ее девичьей жизни. Но она сызмальства привыкла к хлопотам. Девушка была целеустремленная, рабочая. У Пономарева честный взгляд. И он крепкий еще, хотя и тощий. Умный зато. Умные любят ласково.
— А у тебя, оказывается, есть собачка, Толик? Она кусается? — флиртовала Зоя освобожденно.
— Есть, лучший друг мне подарил. Спасибо, Веня.
— Не за что, старина.
Вениамин брезгливо поедал суп. Кусочек сала лежал на клеенке как укор.
— Ты иди, Зоенька, — сказал Пономарев, — а я тебя догоню.
Они остались вдвоем.
— Слушай, а почему ты в самом деле мне собаку притащил?
— Что-то ты странный сегодня, старина, на себя не похожий. А Зойка баба аппетитная, — Воробейченко сладко поежился. — Как она насчет этого? Не пробовал?
— Нет у тебя идеалов, Воробейченко. Вот и про меня ты гадости говоришь. А зачем, Вень, зачем?
Воробейченко расчленил вилкой котлету и набил рот салатом. Соображая, он задумчиво глянул мимо Пономарева.
— Ах, вон оно что. Шутки это, старина. Плюнь мне в глаза, если я тебя обидел. Мы же друзья, старина… Не принимай к сердцу. Знаешь, ради красного словца не пожалеешь мать и отца. Вот и я такой. А что, тебе донесли? Семенов, наверное.
Пономарев с сожалением подумал, что никогда не сможет он плюнуть в эти больные пустые глаза. Да и не только в эти. Ни в какие. Характер не тот, лютости нет. А так иной раз хочется плюнуть в «дружескую» харю.
— Нам с тобой, может, реже надо встречаться, — заметил он робко, но смысл слов, яростный и категоричный, поразил его самого.
— Как это?
— Так. Ну что мы совсем уж сблизились. У тебя никого, что ли, нет больше, Воробей?
Вениамин нехотя отодвинул тарелку, жестко покрутил желваками, и Пономарев на мгновение замер. Ему почудилось — Вениамин сейчас его трахнет кулаком либо прямо тарелкой.
— Есть, Толик, — холодно бросил Воробейченко, — еще есть только один человек. Хочешь знать кто?
Пономарев кивнул, хотя ему было безразлично.
— Твоя жена, Толик!
Пономарев молчал. Вениамин зловеще оскалился, и как бы впервые Пономарев разглядел вплотную его серую улыбку. Так улыбаются звери своей жертве. Кошка — мыши. Ребенок — сусальному ангелу.
— Жена? — спросил Пономарев. — Аночка?
— Аночка. Да, она. Удивлен? А ты не удивляйся. Жизнь умнее нас, Пономарев, — как бы играя топором, крушил слова Воробейченко, — я тут не виноват. Так сошлось на мне и на тебе. Ты уж пересилься. Мы же люди интеллигентные.
— Да ты про что? Опомнись, Веня!
Пономарев сиротливо огляделся. Воробейченко погрузил в рот кусок селедки.
— Ладно, доедай, а я уж пойду, — беспомощно сказал Пономарев. Он сразу понял, что Венька сволочь, не договорил, что он знает то, чего не знает Пономарев и что ему скоро предстоит узнать.
Сначала в голову ему приходили самые незамысловатые вопросы. Зачем, пытался он понять, зачем Веньке нужна Аночка? Наверняка у него хватает женщин. А Аночка уже немолодая, двадцать девять, и у нее сын, Виктор. Зачем его Аночке этот упитанный и сытый Воробейченко. Хотя, может быть, ничего и не происходит? Может быть, все это нелепые вымыслы?
Зачем Венька гоняется за ним, Пономаревым, не дает ему покоя и тишины, необходимой для нормальной работы? Что они друг другу?
Его мозг лукавил, и Анатолий чувствовал это. Между ним и Воробейченко была связь, непонятная и болезненная, но зато такая, как железный канат, кусачками не откусишь.
Тут строй его мыслей расслоился. Он никак не мог вогнать их в ясный порядок слов и предложений человеческой речи.
И именно оттого, что у него не нашлось слов, он понял: происходит нечто непоправимое.
Аночка штопала Витины колготки. На мужа она внимания не обратила: чему-то собственному улыбалась. Рядом в кресле прикорнул ирландский пес Снуки.
«О Воробейченко грустит, — мудро предположил Пономарев. — Что, интересно, она о нем может вспомнить такого исключительного?»
Он со страхом следил за собой, ожидая истерики, и не знал, во что она выльется. Внутри, как в самоваре, булькало и постепенно накипало.
«Надо спокойно, — подумал он. — Я же знаю, что мне делать теперь. Я хорошо это знаю».
— Как Витенька? — спросил он по привычке.
Аночка, словно осознав наконец приход мужа, потянулась плечами и ответила тоже обычно — незло, но метко:
— Разве тебя это интересует?
Первый вопрос был исчерпан. На повестке дня стоял второй вопрос.
— Ты любишь Воробейченко? — запнувшись на фамилии, выдавил Пономарев.
С Аночкой они познакомились в институте. Как-то Пономарев прибрел на заседание литобъединения. Затащил его туда друг Костя Хмаров, поэт и песенник-самородок. Сам Пономарев стихов писать не умел и по этому поводу не тужил. Но в душе он уважал людей, имеющих дар складно записывать слова, а потом читать их нараспев с томлением в лице и голосе.
Он любил стихи Блока, но никому об этом не сказал за всю жизнь. Нечего было говорить. Он любил Блока слепой бессловесной любовью и верил, что единственно такая любовь имеет смысл. Еще он любил и покорно терпел Костю Хмарова, не его суть стихи, а то, что Хмаров умеет писать стихи, и то, как читает их ему, непонимающему, с верой и соболезнованием.
Они пришли на заседание, чтобы Костя мог поделиться накопленными в одиночестве строчками с людьми добрыми, чуткими и знающими. Однако их никто слушать не собирался, потому что у литобъединения был четкий план занятий, и по этому плану сегодня происходил творческий отчет студентки Аночки Вишняковой.
Пономарев с бледным от волнения Костей (тот никак не мог поверить в несправедливость и ждал каждую минуту приглашения выступить) уселись в углу на один стул и затаились.
Стройная девица в коротком платье модного покроя «я еще девочка, мама» трагическим шепотом читала упаднические стихи. «Северная тяжелая любовь разбросала свои серые крылья. Плохо наше дело, плохо. Обессилены мы, обессилены».
Вид у Аночки был заунывный, похожа она была на погибающего от недомоганий птенца. Она прочитала несколько таких коротеньких четверостиший о трагической любви, а потом ей устроили овацию. Все члены литобъединения, большей частью молодые модные длинноволосые ребята, кричали: «Гениально!», «Аночка — ты Ахматова», подбегали целовать ей руку. Костя, подвластный поэтическому гипнозу, тоже умчался вперед, как вольный ветер. Руководитель литобъединения, пожилой, никому в народе не известный заслуженный поэт, пытался утихомирить страсти, улыбаясь, поднимал одну руку вверх, словно на параде, а второй рукой держал Аночку за плечо. Пономарев сидел одиноко в углу, ждал возвращения Кости. Но того, видно, унесло в поэтической толпе. В комнате остались трое: руководитель, Аночка Вишнякова и ошеломленный донельзя всем виденным Пономарев.
Руководитель вежливо спросил:
— А вы ко мне, молодой человек?
— Нет.
Пономарев вышел в коридор, но и там Кости не было. Пономарев, все больше удивляясь, закурил. И тут из комнаты выпорхнула воздушная Аночка и прямо обратилась к нему:
— Вы первый раз пришли? Да? У вас стихи?
Пономарев сообразил, что судьба по ошибке предоставила ему редкий случай пообщаться с гениальным человеком, и поэтому повел себя дерзко и строптиво. Он не ответил на вопрос, — а заговорил совсем в другом ключе.
— Ваши стихи как пряник, — сказал он. — А пряниками сыт не будешь.
Девушка смутилась, мгновенно покраснела.
— Стихи не для столовой пишут. Их не едят, — сказала она тонко и обиженно. Отвернулась и медленно побрела по длинному коридору. Плечи ее были опущены, как у больной. Пономарев догнал ее.
— Простите. Простите, пожалуйста! Я не то сказал… У меня друг пропал. Был и нет. Может быть, лежит теперь где-нибудь раненый!
Аночка улыбнулась ему, и он понял: надо срочно идти за ней следом, кривляться, лебезить. Иначе еще шаг, там, на улице, и она пропадет, растает. Это была Аночка, его будущая жена. Тогда впереди, у них сияло белое счастье, а теперь оно, счастье, было в прошлом, позади, размокло под сизым дождем, покрылось пеплом. Они оба давно перешли жить в другую жизнь…
— Ты любишь Воробейченко! — Пономарев обмер, видя, что Аночка безответно, серая, как смерть, глядит в сторону, мимо его вопроса. И колготки отложила. Щенок нехотя проснулся, поглядел по сторонам — откуда шум — и тявкнул на Пономарева.
— Ты с ума сошел! — сказала Аночка в ужасе.
— Значит, ты любишь его?!
— Что с тобой, Толя?
Но он со сверхъестественной секундной зоркостью — видел, как она выходит из нервного транса, и прозревал, вопрос для нее не нов, жена знала ответ, только страшилась, как и он, ответа. Аночка косила глаза в пространство, была далекая, похожая на сотни чужих женщин.
— Значит, ты любишь его?!
Аночка строго молчала. В дверь забарабанил Витенька.
Пономарев открыл и вернулся.
— Мы расстаемся? — спросил он.
Аночка свято молчала.
— Почему ты молчишь?! — заорал Пономарев. — Я, что ли, виноват? Я работаю, сдохну скоро! — ненавижу тебя, тварь!
Витенька подбежал к нему и, с мольбой глядя снизу, дернул его за руку:
— Папа, не кричи на мою маму! Не кричи!
Аночка, оледенев, молчала. Колготки странно свесились со стола, сейчас упадут на пол. Снуки, щенок, с пола пытался сбить их лапой.
— Ладно, я уйду, — крикнул Пономарев. К горлу подступила рвота, как с похмелья, сердце стучало по ребрам.
Он выдернул из шкафа чемодан, с ним они ездили на юг, новый, кожаный, с изящными замками дорогой чемодан, швырял в него вещи: брюки, рубашки, пепельницу, подарок друга, принес с кухни бритву. Витенька прижался к маминым коленям, и они оба смотрели на буйного отца.
«Сейчас она меня остановит! — думал Пономарев. — Сейчас остановит, и мы все выясним. Сейчас, сейчас!..»
Он уложил аккуратно поверх всего заветные тетради с расчетами и две-три самые важные книги. Закрыл чемодан. Оглянулся и пристально, в последний раз, посмотрел на Аночку. То, что он прочитал на ее лице, означало беду. Там была растерянность и дальнее, светом сквозившее облегчение. Вот как, именно облегчение. Пономарев мог ее убить.
— Значит, все правильно? — спросил он тихо.
— Не знаю.
— Прощай, Аночка! Витенька!
— Мама, куда он уходит?
— К другой тете, сынок!
— К какой тете, мам?
— У него есть тетя.
— Папа, ты уходишь к другой тете?
Пономарев поднял чемодан, ринулся к дверям. Он боялся упасть от вязкой слабости в ногах и в сердце. Нет, ничего. Открыл замок. В яростной надежде, проклиная себя, помедлил мгновение. Нет, ничего. Вышел и захлопнул дверь…
Пономарев шагал по темному городу. Он не заметил, как стемнело. Звездное небо стояло высоко и прозрачно. Легкие мысли, как гимнасты, кувыркались в голове.
Может, все почудилось. Может, я просто дурак? Ну дурак — в любом случае. Но ведь она ничего толком не сказала. А Воробейченко мог иметь в виду совсем другое. Мог соврать. Он почему-то обозлен.
Но ярко представлялось ему Аночкино облегчение, убийственное, почти радостное выражение ее глаз.
Удивительно, но сейчас, идя по улицам, не зная, куда приткнуться, без денег, без желаний, Пономарев больше не ощущал так остро свое ничтожество, в котором он не сомневался все последние месяцы и которое таскал, на спине повсюду, как мешок с углем.
Нет, теперь он шел могучий и свободный, отрешенный от хлопот, ни в чем не сомневающийся, почти счастливый. Надолго ли?
Он дошел пешком до Савеловского вокзала, считай, всю Москву пересек, сел в электричку и поехал в Р., маленький поселок. Там жил старый институтский друг, Костя Хмаров. Там он работал в рыбном институте. Жил в трех часах езды от Москвы, а видел его последний раз Пономарев года два назад. Хмаров приезжал в командировку, выколачивал какие-то приборы. Поэт Костя Хмаров ни одной звезды с неба не сорвал, незаметно работал, ни слуху о нем, ни духу не было.
В электричке, последней, ночной, в вагоне Пономарев был один. Он задремал у окна, притулившись на сиденье. И в полудремоте вспоминал, как водил Витеньку недавно к зубному врачу. Витенька, в ту пору турецкий султан, у врача не плакал, удивил всех своим мужеством. Только икал и зевал.
На жестком сиденье счастливый Пономарев, как наяву, снова сжал маленькую ручку, целовал мягкие волосы, приговаривая что-то, клянчил. И проснулся на последней остановке в слезах и беспокойстве.
Дальше надо было ехать на автобусе. Так удачно, совпадало — первый автобус на Р. отходил через полчаса. Пономарев трясся в обществе двух женщин в ватниках. Шофер вел маленький «газик» с сумасшедшей скоростью. Мелькали мимо деревья, огоньки, тени леса.
«Куда я?» — вздрогнул Пономарев, и вся нелепость происходящего предстала ему в ослепительной ясности. Но он все еще как бы бредил, острые уколы терпких мыслей и воспоминаний не терзали его, а приносили утешение. Он, как в припадке, мотал головой и повторял: нет, ничего. Нет, ничего, ничего. Все в порядке.
Автобус прибыл в Р. около пяти утра. Две-три улицы двухэтажных домиков, окруженных лесом. Здание с флагом — наверное, административный центр. Озеро. Все сразу охватывал взгляд. Воздух свежий, чистый и ароматный. Тишина мертвая. Машина притормозила на площади, на каком-то булыжном пятачке. Женщины засуетились и привидениями растворились в предутреннем тумане. Шофер, не вылезая из кабины, улегся на сиденье и сразу захрапел. На Пономарева он вообще не обратил внимания. Даже денег за билет не спросил.
«Первобытные условия, упрощенная культура отношений», — усмехнулся Пономарев.
Словно за тридевять земель осталась Москва со своим бестолковым движением, суматохой, гарью.
Пономарев улыбался. Он дышал легко. Крест на прошлое. Крест на семью. Тридцать или сколько там процентов зарплаты на алименты.
Спазм перехватил горло. Он представил, как Воробейченко наклоняется к его сыну, треплет его пушистый затылок, бьет с размаху по голове…
Никогда особенно не тяготился Пономарев своим отцовством. Одиноким растением рос Витька. Отец делал карьеру, не мешайте. Какое свинство эта карусель.
По адресу он без труда разыскал квартиру Хмарова. Костя открыл ему в трусах, торчал в дверях скелет скелетом.
— Это не сон? — спросил Костя.
— Давай ущипну, — хмуро ответил Пономарев.
Поселок городского типа уже просыпался, петухи орали, мыкнула где-то коровенка…
Костя, ликуя, привел друга к главному инженеру Вячеславу Константиновичу Бобру-Загоруйко.
— Вот, это Пономарев, — представил его Костя. — Помните, я вам всегда рассказывал.
Главному было на вид около сорока. В рыбном хозяйстве работали либо пенсионеры, либо молодежь. На средних линиях шел жесткий отсев, бегство. Вячеслав Константинович утром не поверил Костиному звонку. По рассказам Хмарова, его московский друг блестяще защитил диссертацию и не сегодня-завтра должен был отбыть за получением Нобелевской премии. А Костя позвонил и проорал в трубку, что этот именно в близкой перспективе академик явился к ним работать.
— Так у нас вакансия директора занята! — пошутил Бобр-Загоруйко.
Но вот он стоит перед ним — знаменитый Пономарев, столичный работник, среднего роста молодой человек с утомленным печальным лицом и серьезным взглядом. Возись теперь с ним.
Костя Хмаров вел себя как на гулянье. Он наслаждался сценой знакомства своего великого друга с уважаемым главным инженером. Он знал: Пономарев — неутомимый бегун на длинные дистанции, работяга. «Если бы нам сильный кадр, — говорил главный, — мы бы тут горы бы перекопали и превратили их в овраги».
— Что же вам можно предложить, — вяло сказал Бобр-Загоруйко. — У нас ведь научная работа на уровне нуля. Хотя мы и значимся НИИ. Но знаете, третья категория. Оклада не видя, люди бегут.
Хмаров охально дергался и веселился. Какие там, к черту, оклады. Кому они нужны?
Пономарев, не глядя на розовое лицо нового начальника, пояснил:
— Не имеет значения. Понимаете, у меня есть одна трудность, — оглянулся на Хмарова. Тот кивнул ободряюще. — Документы мои прибудут несколько позже, дня через четыре. Может быть, задержатся дольше. А хотелось бы оформиться прямо сегодня. Чего тянуть, верно?
«Натворил там что-нибудь, дров наломал, шустер, видать», — с опаской подумал Бобр-Загоруйко. Он не имел никакого права брать человека без документов. Да и отдел кадров его не пропустит. Хотя бы и здешний, в лице одного человека, старичка Тимошенко, постоянного партнера Загоруйко по пулечке. Но также главный инженер хорошо изучил характер своего подчиненного, незаменимого в институте Кости Хмарова, характер поэтический, склонный к взрывам и скандалам, и шел Костя в скандалах до последней точки, середины не замечал, понятие золотой середины и компромисса незнакомо было поэту. А потерять Костю — значило многое потерять.
«Наверное, можно будет оформить задним числом», — решил про себя Бобр-Загоруйко.
— Ладно, — буркнул он и предложил: — Костя, вы покажите товарищу наше хозяйство. Объясните наши задачи и возможности. Пусть выбирает, а мы что-нибудь придумаем…
Этими словами он сразу ставил Пономарева в особое, небывало привилегированное положение, но не жалел об этом. Вячеслав Константинович тоже не зря пожил на свете и мог определить кое-что в человеке с первого взгляда.
«Не убил же он, не своровал, — заключил он. — Скорее всего полаялся с кем-нибудь из вышестоящих. Что ж, нам до этого дела мало».
Очень скоро Пономарев понял справедливость замечания главного инженера об уровне здешней научной работы. Костя знакомил его с сотрудниками. Люди встречали их приветливо, большинство после двух-трех слов приглашали в гости вечерком. Некоторые, бросив свои дела, плелись следом за Костей и Пономаревым. Пономарев на ходу засыпал. Но упорно требовал у Кости объяснений. Честно говоря, Анатолий уже не представлял, зачем он здесь и что будет делать. Один раз им попался навстречу совершенно пьяный человек, тащивший куда-то тяжеленные переносные тиски.
— Петрухин опять с утра, — покривился Костя.
— А кто он?
— Представляешь, лучший наш слесарь, золотые руки. Но вот…
Такого Пономарев у себя не видел.
Костя повел его обедать в дощатый сарай. В сарае стояло несколько столиков и рядом с ними железная огромная плита. В меню были щи и жареная рыба, на третье кисель. Повар сидел за плитой на табурете и помешивал что-то в кастрюле длинной ложкой. Симпатичная девушка раскладывала еду в тарелки. Как в походе. Подходишь, протягиваешь тарелку — и тебе наливают до краев.
— А куда же платить? — спросил Пономарев. Оказывается, у входа стоял деревянный ящик, куда каждый самостоятельно опускал деньги. Костя с грустью сказал:
— На днях открывают новую столовую… на восемьдесят мест.
За обедом они решили, куда на первое время определиться. Он будет работать инженером по монтажу. Пономарев быстренько прикинул: на эту трудную работу у него примерно часа два в день будет уходить.
— Здесь все от тебя зависит, — виновато объяснил Костя. — Никак, понимаешь, не наладимся. Бьемся, бьемся!
Понимать тут было нечего, все как на ладони.
— Ладно, — сказал Пономарев. — Там увидим. Спасибо, товарищ.
«Уехать, что ли? — сомневался он, прислушиваясь, к гудению в голове. — Немедленно уехать».
Но он не уехал. Путешествие кончилось. Костя отвел его к себе, угостил сладким вином и уложил спать, бережно ухаживал за ним. Он так давно не благодетельствовал, соскучился Костя по бескорыстному сочувствию к близким. А тут — Пономарев, случайный подарок судьбы.
Напрасно Пономарев рассчитывал по-молодецки оборвать все нити. Два месяца жил и работал он в поселке Р. Ему прислали документ, трудовую книжку. Викентий Палыч не поленился, присочинил несколько строк. Его теплое послание кончалось словами: «Привет дезертиру!»
Викентий Палыч не хвалил подчиненного человека Пономарева за необузданный поступок, но и не шибко ругал. В общем-то, сожалел. И это, вероятно, было искренне. Викентий Палыч обещал в случае чего взять обратно на работу, все простив.
Более всего первое время мучила Пономарева разлука с сыном. Пугала неизвестность. Он послал Аночке деньги и на открытке свой адрес. Аночка тоже ответила. Она написала в спокойных тонах о своем новом состоянии одинокой женщины. Она не обещала, что будет долго одинокой, и весело передавала привет от Воробейченко. Страсти улягутся, писала она, и станет видно, кто прав, кто виноват. Витеньке сказали, будто папа уехал в Среднюю Азию «за туманом».
Получив письмо, с неделю он ходил, пьянея от боли, даже попробовал выпивать по вечерам. Потом боль улеглась, ушла, как рыба, на глубокое дно, там подыхала в тине и бездеятельности.
Вскоре он убедился, что не так уж они смертельны, личные драмы. Пономарев глядел в зеркало и видел те же ясные глаза, то же худое скуластое лицо. Не поседел, не похудел, только без охоты смеялся над Костиными анекдотами. Наплевать, в конце концов. Хорошо, не поздно. Могло случиться через десять лет, когда бы он оброс привычками и салом. А так он еще и теплый халат все собирался купить, да не купил. И кроссвордами еще не увлекался, и телевизор смотрел лишь по воскресеньям. Нет, все хорошо.
Плохо было с работой. Невозможность вернуться к старой теме мучила физически, лишала сна. Первое время он, как шахматист, играл вслепую. Те же мысли думал, та же задача сидела гвоздем в мозгу. Но гвоздь с течением времени ржавел, мозг не справлялся с холостыми оборотами, и тогда Пономарев не находил себе места.
Он твердо и бескомпромиссно решил для себя, что прежняя жизнь была ошибкой. Но решить так — не значило освободиться. Связанный по рукам и ногам, он бродил теперь в густых потемках, потому что не видел материализованного результата своей ошибки, убийственно ощущая, как вытекает по капле его кровь и сила.
— Скоро я умру, Костя! — сказал он как-то другу совершенно всерьез.
Хмаров пугался, ловя лихорадочные взгляды друга, советовал сходить к невропатологу, а по вечерам ждал, пока Пономарев уснет, и только потом засыпал сам. Он часто рассказывал другу историю рыбного института. Пономареву нравился этот рассказ.
— Когда меня сюда распределили, помнишь, — рассказывал Костя, — здесь ничего не было. Пустырь, барак и цех… Цех стоял на старом месте, где и сейчас, а барак там, где теперь магазин. Знаешь?.. Было тут нас пятеро специалистов вместе с директором. Рабочих набрали из местных. Некоторые строители переквалифицировались. Главное, мы не знали, зачем это нужно. И почему именно здесь. Мне, когда посылали, объяснили, какие тут перспективы. Эти, конечно, перспективы, есть…. Всегда есть. Но жили мы первое время, с год буквально, как в тайге. Ничего не было. Хлеб привозили раз в неделю. Что тут творилось, Толик! Дисциплиной и не пахло. Неразбериха, ужас. Работали не по своей специальности. В основном строили. И досадно было — совсем рядом Москва. Можешь представить. Вот тебе кажется сейчас — в глушь приехал. А мы, старожилы, словно дворец воздвигли. Ей-богу, такая гордость. Я вот думаю теперь, человек не обязательно к тому месту привязан, где он родился и долго жил. Человек крепче привязывается, где он строил, где с нуля начал.
Меня разве сманишь отсюда? Ни на какие театры и деньги не поменяю я своего родного угла…
Вот так. Кажется, Костя ничего не проповедовал, жил келейно, много не требовал, но какая-то святая непреложность пронизывала все его немудреные рассказы и слова; та непреложность, которую на некотором отрезке пути миновал, не заглянув в нее, сам Пономарев. Когда Костя рассказывал, ничто не смущало униженный дух Пономарева, только из глубины поднималось сладкое сожаление об этой утерянной, неисповедимой непреложности.
Костя ступал по земле безошибочно, как по домашним половицам, а он, Пономарев, повис в воздухе на тоненьких ниточках своих неточных и несмелых мыслей ни о чем.
— Почему ты еше не женился, Костя? — спросил он как-то у друга.
— Не повезло! — засмеялся поэт, и в тоне его был ледяной оптимизм.
Наступила желтая осень. В помещениях пахло грибами и желудем. Пономарев с раннего утра входил в лес, выбирал теплую сухую поляну и час-два лежал на ней, мечтая, вспоминая. Истаявшие годы казались теперь издалека прекрасными, яркими кострами, потухшими, оставившими угли и привкус тления.
Из леса Пономарев шел прямо на работу, обедал с Костей в новой столовой, после работы опять прятался в лесу, вызывая в поселке различные кривотолки.
Скоро потекли дожди. Пономарев по-прежнему жил у Кости. По вечерам играли в шахматы, иногда спорили не так горячо и умно, как в институтские времена, но все-таки спорили. Костя обычно прицеплялся к какой-нибудь мелочи, незначительному событию и выворачивал его по-своему, наизнанку. Пономарев раздражался.
— Что ты все стараешься философствовать, — сердился он. — Это же утомительно, в конце концов. Из простых вещей ты высасываешь проблему. В лучшем случае гимнастика для ума, похожая, прости меня, на онанизм.
— Ты устал, старина, — вкрадчиво возражал Костя-поэт. — Ты боишься противоречий, вот в чем дело.
Иногда Пономарев выходил из себя и кричал:
— Я не устал, пойми ты. Я понял кое-что. Мы зря так много говорим, мы убиваем себя извержением слов. Наш и без того хилый мозг не справляется с этим потоком. Мы гибнем, пойми ты, от словоблудия, от самокопания…
— Самокопание — почва идеи. Качественно новая мысль не возникает от пустоты. К ней, если угодно, приближаешься на ощупь.
— Мы и мыслим так, как говорим, — кричал Пономарев, — обрывками, бессистемно. Именно на ощупь. Пора помолчать.
Однажды Костя сказал:
— Тебе надо вернуться в Москву. Вернись к Аночке, Толик!
— Чем я хуже тебя?
В первый раз Костя намеренно заговорил об этом. Он решил, что пробил час, и лишний раз доказал Пономареву, как плохо люди понимают друг друга. Даже самые доброжелательные и внимательные.
Никуда ему не хотелось возвращаться. Никто его не ждал. Да если бы и ждал — какая разница. Еще раз все сначала, повторение пройденного. Ничего не надо.
По первому снежку прикатил гость — Вениамин Воробейченко. Воскресенье было. Костя побежал в магазин за хлебом, а Пономарев лежал на кровати и читал мифы древней Греции.
Отворилась без стука дверь, и на пороге возник светлый облик закадычного школьного друга.
«Нашел все-таки, гад», — первое, что с обидой и мгновенно подступающей тошнотой подумал Пономарев.
Вениамин смущенно огляделся, приметил лежащего, сказал с натужной веселостью:
— Что же это дверь не запираешь, старик? Чай, бандиты кругом шарят.
Пономарев сел в кровати. В трусах и майке он ощущал себя перед Воробейченко беззащитным, словно тот был врач, а он больной.
— Стучать принято! — хмуро пробормотал Пономарев.
Воробейченко опустился на стул, закурил, протянул пачку:
— Кури.
Пономарев принял сигарету.
— Спасибо.
Взглянул на Вениамина и вдруг заметил перемену в старом товарище. Это был тот Воробейченко, которого вели двое милиционеров, держа за шиворот и толкая в спину. Не было в нем ни самоуверенности, ни отваги, а только нервозность и торчащие уши. Пономарев застыл, словно загипнотизированный. В глазах Воробейченко он различил уже виденное однажды выражение зверя, преследователя. Он опять пришел за добычей, голодный, и опять к нему, Пономареву, потому, видно, что это была легкая, доступная добыча. И мудрость, и сила, которую иногда излучал Вениамин, были мудростью и жадностью зверя, предугадавшего бег жертвы. Опять Воробейченко подстерегал его за кустом бузины.
— Я тебе долг привез, за щенка! — сказал Воробейченко. — Щенок оказался дворняжкой, меня обманули…
Вот новый, простой и гениальный ход. Воробейченко благородно отсчитывал деньги. Сейчас он вернет деньги, и Пономарев у него снова на веревке, в капкане, в петле. А он деньги не возьмет.
— Почему ты преследуешь меня? — ровно спросил Пономарев. И сам ответил: — Ты завидуешь мне. Но чему завидовать?
Воробейченко вскинулся, оторопел, как игрок, предъявивший двадцать одно, при пересчете оказавшееся липой. Но тут же взял себя в руки.
— Ты бредишь, старина! — ласково и злобно сказал он. — Это ты возомнил о себе, братишка, переработал. Завидовать-то нечему. Сам говоришь.
И он захохотал открыто и радостно. Может быть, он приехал с ревизией. Пусть.
— Да, нечему, — возразил спокойно Пономарев. — Когда ты успел таким стать, Веня? В школе ты плакал из-за двоек. Может быть, тебе их слишком часто ставили?
— Каким?
Пономарев не мог сказать — каким. Он чувствовал в Воробейченко стремление самоутвердить себя. Но не путем достижения вершин, а путем подравнивания этих вершин до своего уровня. Как богатырь, стоял Воробейченко среди равнины с лопатой и подравнивал всякие неровности почвы. Он не доказывал свое превосходство, но убеждал себя в общем убогом уровне. Он был слаб. Но в нем жила страсть выравнивания.
— Мелким очень, — сказал Пономарев. Его чувства были воспалены, но мозг спокоен. Ему сейчас небывало захотелось продолжать свою прежнюю работу. Но это было неосуществимо, по крайней мере сию минуту.
— Ты мне мешаешь, — добавил он. Больше не было между ними дружбы и борьбы. Просто однажды Воробейченко помешал ему и теперь мешает. Только и всего. Как дождь мешает землекопу.
— Так у нас не получится разговор, — примирительно заметил Воробейченко. Ему-то идти, собственно, было пока некуда. Он никак не умел сравнять еле заметный торчащий бугорок. Это его бесило.
— А нам и не нужно разговаривать! — улыбнулся от успокоительной своей проницательности Пономарев. — Не все люди должны друг с другом разговаривать. Некоторые могут без разговоров разойтись. Верно? И ты катись отсюда к…
Мог Воробейченко еще раз попытать удачу, колупнуть бугорок с другого конца. Он мог сказать: «Как ты наивен, старина! Ты же все себе вообразил. То, что ты придумал между нами, — в действительности не существует и не может быть. Это же твоя фантазия, черт побери». И если бы он так сказал, Пономареву пришлось бы туго. Он привык знать, что явления неоднозначны и впечатления всегда субъективны, поэтому сбить его с толку было — раз плюнуть. Но Воробейченко ничего, не сказал. Он сделал резкое движение к Пономареву, будто хотел его укусить. Тут вернулся Костя из магазина.
Костя по воспитанности обрадовался незнакомому гостю и радостно назвал свое имя. Но в ответ услышал суровое матерное слово. Воробейченко оттолкнул его от двери и вырвался на волю, аки бес.
Пономарев, бледный, улыбнулся Костиному недоумению. Он медленно одевался, потом заспешил: одна мысль, еле ползущая и неясная погоняла его. Он натянул рубашку и выбежал следом за Воробейченко.
Он догнал Воробейченко на автобусной остановке.
— Венька, — крикнул он, хотел что-то спросить про Аночку, да увидел суматошное лицо Воробейченко, смутился, промямлил: — Венька, тебе плохо, да?
А Воробейченко сам не дурак, догадался.
— Не плохо, — сказал он глухо. — Хорошо. С Аночкой у меня ничего серьезного нет. Спим только вместе. Никаких обязательств на мне нет. Это ты хотел узнать?.. Не моргай! Ишь ты, херувим. Не всем же быть чистыми, понял.
Пономарев повернулся, как солдат, на каблуках.
Венька сзади громко, азартно захохотал. С Аночкой он спит, бездельник. Застрелить бы весельчака из Костиной берданки.
Костя завел нежную дружбу с девушкой Клавой Поляковой, и Пономарев стал лишним в доме. Пока еще Костя ничего не говорил, да и вряд ли при его интеллигентности мог сказать, но иногда на его одухотворенное чело набегала тень. Однажды Пономарев вернулся с работы поздно, дверь была заперта изнутри, пришлось ждать минут пять; пока растерянный Костя отопрет. В комнате сидела смущенная Клава. Получилась неловкость.
Пономарев знал, что с жильем в Р. было так же трудно, как в Москве. Многие жили (даже семейные) в общежитии барачного типа. На худой конец, Пономарев ведь мог рассчитывать на койку в этом общежитии.
И он отправился на прием к главному инженеру Вячеславу Константиновичу Бобру-Загоруйко, предвкушая откровенный разговор. Такой разговор точно состоялся.
— Вы хорошо работаете, — откровенно сомневаясь, сказал Бобр-Загоруйко. — Мы, конечно, при первом удобном случае дадим вам комнату… Но ведь, — Вячеслав Константинович поморщился, — вы, Анатолий Федорович, не приживетесь у нас. Простите меня за прямоту. Не на месте вы у нас.
Сколько раз, вспомнить жутко, с ним говорили начистоту. Может быть, он сам оставлял впечатление исключительно непрямодушного и непорядочного человека, и таким образом ему на это обстоятельство намекали.
— Я тоже буду откровенен, — внутренне смеясь, заметил Пономарев. — Вряд ли вы считаете себя психологом, Вячеслав Константинович. Но тут вы точно угадали. Я не приживаюсь… Что же мне делать? Не прижившись уже в двух местах? Искать третье место! А где гарантия, что я там приживусь?
Бобр-Загоруйко был слегка озадачен, и Пономарев добавил:
— Я стараюсь, Вячеслав Константинович.
— Хотите в общежитие?
— Хочу.
— Ладно, устроим…
Костя переезд друга воспринял по-хорошему. Не кривлялся, не бил себя в грудь, не читал лирику. Сказал:
— Твоя раскладушка… я ее даже разбирать не буду, Толь!
Пономарев переехал и обосновался жить в небольшой, давно не беленной комнате в компании со слесарем Витей Кореневым, бесшабашным юношей допризывного возраста. В первый вечер Коренев кратко обозначил свое жизненное кредо.
— Когда, если надо — попроси, и я хотя бы на всю ночь ухандакаю. К корешам!
Он намекал на женщин, которых Пономарев будет к себе водить. Пономарев многозначительно согласился.
Таяли сонные зимние дни. Пономарев никак не мог отыскать ключ к теперешнему своему существованию и переживал много обидного, доселе ему неведомого. Почему, например, Костя, простой и милый человек (этого не скроешь), охладел к нему? Почему они не стали друзьями? Почему Бобр-Загоруйко, косясь по сторонам, говорит страшные слова о том, что Пономарев, барин, здесь у них «не на месте»?
С течением времени Пономарев, оглядываясь назад, в недавнее прошлое, увидел, как он был неправ с Аночкой. Что с того, что ей приглянулся запоздало самоутверждающийся Воробейченко? Это обычный жизненный факт. Его надо было преодолеть и забыть. Жизнь длинна. Но он виноват в том, что Аночка не была готова к преодолению, она не ждала от него, мужа, поддержки, он покинул ее значительно раньше, бросил одну в квартире. А ведь Аночка не домовой, не леший — человек. Он не имел права так поступать с ней. Он сначала предал ее, а потом в критическую минуту еще потребовал отчета. А не получив ответа, окончательно бросил ее, далее не попытавшись выползти из своей личной скорлупы и оглядеть мир ее, Аночки, глазами.
Теперь в Р. Анатолий это проделал, и открывшийся пейзаж был скучен: сельский дворик, полдень, по дворику бегает поросенок (это он — Пономарев) и хрюкает о своих правах на окрестные лужи. Такая картина.
Но, в конечном счете, все эти житейские неурядицы и зигзаги не имели особой цены. Он был пуст и неинтересен, даже подозрителен для окружающих, не потому, что оставил Аночку на радость Воробейченко, а потому, что был «не на месте».
Он был проездом с людьми, живущими по сторонам дороги, так и воспринимался, как транзитный пассажир, делающий пересадку. Так и Костя его понимал, и Бобр-Загоруйко. А когда он начинал упрямо лгать, бить себя в грудь, утверждая, что приехал насовсем, это воспринималось оскорбительно, так как люди отлично видели торчащий у него из кармана обратный билет.
Что начал делать, то доделай. Пономарев всегда ощущал и понимал этот спасительный закон, которому не подчиниться — нет сил. Поднявший руку — пусть бьет. А стоять у всех на виду с дурацки поднятой рукой — смех и грех. Он должен, если потребуется, начать работу заново, но ту же самую работу, другой не надо. Он будет бить в одну точку, пока не пробьет дыру. Или сам разобьется. Только так. Прочь сомнения.
Пономарев уехал так же, как и приехал. Не прощаясь. Поросенок из сельского дворика неутомимо хрюкал в нем, и он, уже сидя в электричке, ласково кивал и подмигивал этому поросенку. «Когда же ты сдохнешь?» — нетерпеливо и с воодушевлением думал он. «Никогда!» — хрюкал поросенок…
Подходя к своему дому, Пономарев увидел сына Витеньку. Сын играл сам с собой в окружение. Он строчил по сторонам из воображаемого пулемета. Грязный, сопливый, счастливый и одинокий Витенька изредка покрикивал врагам: «А ну подходи! Трата-та-та!»
Незамеченный, Пономарев скользнул в подъезд. Он не волновался, сердце его не трепетало. Уверенно нажал он на звонок. Раздался лай Снуки.
Аночка, в домашнем халатике, в бигуди, стояла в глубине коридора.
Она видела его и улыбалась…
1971
Из анкеты:
В житейской суете, посреди океана маленьких забот, в нелепых попытках продвинуться вверх я жил почти счастливо, пока болезнь не настигла меня. Да, я заболел тяжело. Открытие входило в мое затуманенное сознание мучительными рывками.
Я сопротивлялся, как мог, на ходу перестраивался, приспосабливался к губительной неожиданной слабости. Очень спешил в те дни, теперь уж и не помню куда: то ли что-то такое особенное изобрести, то ли отдать полную дань страстным чарам Ксении Боборыкиной, мечтательной и чувственной блондинке восемнадцати лет от роду.
Не успел, да и не мог успеть. Боль, постоянная и оттого невыносимая, победила мою жеребячью беготню.
Но я непримиримо упирался, хотя был уже неполноценным членом общества, да и Ксении Боборыкиной мало от меня доставалось радости и чувств.
Загадочные врачи твердили в один голос о необходимой операции. А я уныло и глупо повторял: а как же терапия? Антибиотики?
Так работал еще почти год. Но в моей впечатлительной душе постепенно рождалось страшное чувство ухода из мира, ласкового прощания с дорогими привычками, людьми.
Боль жила во мне теперь всегда. Она высверливала крохотные, бесценные крупицы моего мозга: реальность становилась расплывчатой, пустые места зияли во мне, как воронки от снарядов.
Опасное настроение слезливым туманом окутывало и баюкало больное тело. Тень вечности красиво застилала горизонт. Я ходил по любимому городу под руку с Ксенией Боборыкиной и ожесточенно слушал боль и вечность.
Ксения Боборыкина мяукала и щебетала. Однажды я повернулся к ней лицом и увидел ее отчетливо, пустую, взбалмошную, с толстыми ногами; и, как фараон, пошел прочь, не прощаясь, не удивляясь.
В глубине моих нервных клеток происходила поздняя — в тридцать лет — роковая переоценка всего, что я видел и чем дышал. Оказывалось, что раньше, до болезни, я часто жил скверно и серо. Тратил силы там, где не стоило шевелить пальцем, и наоборот, как животное, проходил мимо истинного содержания жизни. А смысл и радость таились в неторопливом и мудром течении дней, зим и весен. В самом процессе.
Боль воздвигла передо мной здание удивительно простых линий и конструкций из кирпичей новых желаний и иллюзий; но войти в сияющие неведомые хоромы я не умел, потому что был слаб и истеричен.
И тогда я проклял все: себя и свои ошибки и мир, — устал и окончательно смирился. Продолговатая спазма возникла в животе и сковала мое тело и держала его в холодном мраморе несколько жутких часов.
…Машина «скорой помощи» отвезла меня в больницу.
После двух уколов, праздничных для тела, боль забилась в щель между брюшиной и почкой. Я так предполагаю, опираясь на свои познания в медицине. Воображение подсказывало мне, что боль сидит там, как мышонок, в уютной, розовой, влажной пещере, недоуменно нюхает текущее в крови лекарство и выжидает минуты снова укусить. Ну погоди, змееныш! То ли еще будет, когда увидишь скальпель из легированной стали, острый, блестящий, не знающий сомнения и пощады. Как чудесно полоснуть железом по боли. Как хорошо…
В непросторной белой больничной палате стояло пять кроватей. Вечерние сумерки светло струились в приоткрытые окна. Пахло яблоками и мочой.
«Вот и все, — подумал я разумно. — Теперь не отвертишься, дружок».
Я перевернулся на бок и сел. Незнакомые соседи смотрели на меня с коек дружелюбно.
На кровати рядом лежал улыбающийся старик.
— А ну-ка, налейте мне водички! — попросил он. Я протянул руку и послушно налил из синего графина. Старик выпил, крякнул и бодро вскочил на ноги. Девичье его личико с белыми ресницами светилось радостью.
— Давайте знакомиться, — сказал он, — Кислярский Александр Давыдович.
— Володя Берсенев, — ответил я, принужденно улыбаясь.
— С чем пожаловали к нам?
— Черт его знает! — сказал я задумчиво.
— Это неправда, — сочувственно заметил Кислярский и глянул в сторону. — Дмитрий Савельевич, слышите, молодой человек сказал заведомую ложь. Он говорит, что не знает, с чем поступил.
Дмитрий Савельевич неодобрительно кивнул.
— Нет, что-то, конечно, предполагают, — поправился я.
— В больнице лгать нельзя, — строго сказал Кислярский. — Здесь совесть должна быть чиста. Это вам не на свадьбе. Здесь мы как перед богом. Вы читали учебник Певзнера?
— Нет!
— Еще прочтет! — мыкнул со своей кровати Дмитрий Савельевич, тоже старик, но не такой бодрый.
— Вот у меня, например, язва, — объяснил Кислярский. — А у Дмитрия Савельевича скорее всего — рак. Правильно я говорю, Дмитрий Савельевич?
— Правильно, — охотно ответил Дмитрий Савельевич.
— Понимаю, — сказал я. — Рак — это пустяки.
«Вот мои соседи, — подумал я. — Они будут наблюдать за мной, а я за ними».
Я прислушался к своей присмиренной боли. Мышонок дремал.
— Давно болит? — спросил Кислярский.
— С утра! — сказал я зло.
Я пошел звонить. По длинному розовому коридору бродили больные. В основном пожилые люди. Некоторые были не в больничных халатах, а в домашних пижамах.
Пижамники, сразу бросалось в глаза, держались особняком. Культура одежды ставила их на порядок выше халатников. И тут своя элита.
За столиком у окна сидела медсестра.
— Где здесь телефон? — спросил я у нее.
— А вы не знаете?
— Только сегодня прибыл…
Телефон нашелся этажом ниже в бетонированном полуподвале. Около аппарата стояли курильщики.
Ответила бабушка. Дома все, естественно, переполошились.
— С нами бог! — успокоил я любимую старушку и увидел, как она перекрестилась. Я тоже мысленно перекрестился. Мы с бабушкой стоим друг за другом в очереди на тот свет. Я пока первый.
Возвращаясь, затормозил около сестры.
— Какие тут по вечерам бывают развлечения? — спросил я у нее. Девушке было лет двадцать. Пора любви и ярких предчувствий. Бредущие больные глядели на меня с любопытством.
Сестра не ответила. Она была на посту.
— А морг тут большой? — спросил я. Она живо улыбнулась. — У меня странное чувство, как будто я уже там, на месте, — сказал я. Сестра засмеялась.
Я представил себя со стороны. Больной, худосочный остряк в обвисшем халате. Бедные зрители. Чего хочется убогому? А убогому многое хочется.
Почти до двадцати лет мир моего зрения не имел границ. Однажды я, помню, вышел на окраину Москвы, где-то около Горьковского шоссе. Шел, шел по Москве, петлял между домов и внезапно очутился на опушке леса. Москва кончилась. Я стоял у перил. А неподалеку, я помнил, шумела улица Горького, центр города. Москва была мала. Ее можно было легко представить сразу всю целиком. Открытие поразило меня. Привычный калейдоскоп зданий, линий трамваев, улиц не безграничен. Вот я стою на опушке и могу представить Москву целиком.
Тесно в Москве. Потом я понял, что все имеет свои границы. Понял не по учебнику, как раньше, а сердцем, нервами. Мир — мал. Люди — понятны: их взаимоотношения, смерти легко укладываются в одну плоскость. Мне стало тесно жить, вот что. Тогда я впервые и заторопился.
В палате Кислярский рассказывал, как у него приключился инфаркт. Молодой, стриженный под тифозного мужчина — сидел на моих простынях. Он кивнул мне и потеснился.
— Мне было не до леченья! — рассказывал Кислярский. — Конечно, жизнь у нас была нелегкая, но я кое-как сохранился со здоровьем. Каждый день зарядка и так далее. Крошка — это я так жену свою называю — неотлучно при мне. Все пополам… Знаете, как я с ней познакомился?
— Не знаю! — сказал тифозный угрюмо.
— Я ходил в политкружок, и она ходила. Но я все стеснялся к ней подойти. И вот однажды, представьте, встречаю ее на улице под ручку с Митей Коровиным, он в ЧК работал тогда. Я нахально здороваюсь и пристраиваюсь рядом. Коровин мой приятель был, с одной улицы… Пристраиваюсь и начинаю говорить. Я, вы знаете, читал много и остроумно мог изложить. А Коровин — был молчун. Мы ходили до поздней ночи. Я говорил не переставая: о звездах, о поэзии, стихи читал. Крошка только вопросы задавала. О Митьке мы оба словно забыли. Переговорил я его. Он ушел, мы и не заметили. Я как раз что-то читал наизусть. Коровин даже не попрощался с нами: понял, что отвергнут, и спасовал. Я Катю проводил домой. Она мне говорит: какой вы, оказывается, интересный!
И пошло. Интеллектом, так сказать, победил. С тех пор сорок пять лет, как один денек, вместе… Так ее и зову — Крошка.
Я смотрел на мокро и радостно шлепающие губы Кислярского и видел его лицо уже не так, как сначала. Его лицо было длиннее, топорнее, резче. Никогда с первого взгляда внешность не увидишь правильно.
— Пойдем покурим, земляк? — предложил сосед.
Мы спустились к телефону.
— Болтун, черт, надоел! — сказал мужчина. — Все врет. А что не врет, то и совсем мура. Тебя как звать?
— Володя.
— Петр. Шофер-таксист. Чего у тебя?
— Операция.
— Уже известно? Ну это ничего. Кто будет резать-то?
— Не знаю.
— Хорошо, если Клим, Дмитрий Иваныч.
— А кто он?
— Хирург здешний, — с каким-то тайным напряжением сказал Петр. — Главный хирург.
— Может?
— Хм! Дмитрий Иваныч, да, может. Очень даже.
— А у тебя что?
— Камни. Камни в почке.
Таксист выругался длинно и с удовольствием.
— Тоже операция?
— Наверное. А может, сами выползут. Они когда как.
Он выругался повторно, но в иной вариации. Жадно затянулся. Неожиданно я с облегчением осознал, что в этом грубоватом наезднике тоже живет продолговатая боль. Глаза его помидорно краснели. Он сразу стал мне ближе и дороже.
— Паршиво здесь лежать? — спросил я.
Петр улыбнулся кривовато, выпятив блестящий подбородок.
— Ничего. Кормят три раза. Кислярский, конечно, надоел до черта.
— Что-то ты на старика? — улыбнулся я примирительно.
Петр удивленно взметнул ресницы, поморщился.
— А сам увидишь, — сказал он. — Гнида писклявая… Ладно, айда пожрем.
Ужинали в маленьком зале. Больные подходили к окошечку раздачи, и оттуда им выдавали по тарелке каши, ложку, сахар и масло. Хлеб стоял на столах. Больные толкались в затяжной очереди.
Петр в очереди стоять не стал и мне не велел.
— А ну, калеки, отодвиньсь, — прикрикнул он, минуя старичков. — Не в ту сторону стали.
Ему никто не возразил, только один бородач, с виду еле державшийся на кривых ножках, весело зашумел.
— Петро! — заорал старикашка. — Орел наш местный, герой! Сыпь их, болезненных!
Петр и мне взял тарелку. Сухая гречневая каша лезла в горло кирпичами. Но мы ее съели и запили кипятком. Заварку Петр брать не разрешил.
— Помои! — сказал он категорично. Я бы налил себе заварки, но не хотел обидеть своего нового знакомого и опекуна. Мне предстояло жить с ним бок о бок.
Вернулся я в палату один. Таксист отправился куда-то на пятый этаж смотреть телевизор.
Кислярский читал еженедельник «За рубежом». Дмитрий Савельевич ел руками персиковый компот из литровой жестянки. Выковыривал ягоды большим пальцем.
— Познакомились? — ехидно спросил Александр Давыдович. — С Петром?!
— Да, немного.
— Это неандертальский товарищ, — холодно заметил Кислярский. — Он мечтает сделать себе каменный топор и уйти в темноту.
Я промолчал.
— Жеребец, — добавил Кислярский. — Храпит ночью ужасно. Обратите внимание, ваш современник. Время его не коснулось. Культура и книги прошли мимо. Дай ему топор, и он через два дня разучится говорить… Вы вот, я вижу, приличный, интеллигентный юноша. Объясните мне, почему это так? Где просчет?
— Вы преувеличиваете, — сказал я. — Обычный шофер с камнями в почках. Никакого просчета.
Александр Давыдович горестно прищурился.
Я уже привыкал к его белобрысому, с резкими выточками лицу. Он был теперь моложе, чем утром. В нем явно сидел домашний бесенок азарта. Равнодушия в нем не было. Это сразу бросается в глаза. Он был готов многое искоренить.
Александр Давыдович был кривым зеркалом Петра.
— Налей-ка водички! — сказал он мне. Жажда у него, что ли?
И тут вплыла в комнату высокая сестра со шприцем.
— Я не буду больше делать уколы! — сказал сразу и неожиданно тонко Дмитрий Савельевич.
— Будете! — сказала сестра озабоченно.
— Не буду! — ответил Дмитрий Савельевич, равнодушно поедая ягоды.
Сестра беспомощно оглядывалась, но не на нас — на белые стены.
— Ха-ха-ха! — произнес Кислярский. — Галочка, колите мне!
— Давайте делать укол, больной! — сказала сестра жестко.
— Не буду, — ответил Дмитрий Савельевич строго.
— Делайте мне, Галочка, — ликовал Кислярский. — Ваши прелестные ручки не могут меня испугать… Вы мне сегодня, Галочка, снились.
— И мне снились, — поддержал я родную тему.
— Как же вы не будете, — спросила сестра, — если врач велел…
— Сказал, не буду, значит, не буду, — раздраженно бросил непокорный Дмитрий Савельевич. — Они мне надоели, уколы. Вы только и знаете, что колоть. Я — не кролик! Плевал я на ваши уколы! Вы шприцы не кипятите.
Галочка растерялась от такого обвинения.
— А как же без уколов?
— А так же! Колите Кислярскому в толстый зад!
Появился Петр. Он с ходу ущипнул сестру за бок.
— Ой! — возмутилась Галочка. — Ты дурак, Петр! Идиот прямо.
И тут я неожиданно увидел себя как бы сверху.
Я все чаще вижу себя со стороны чужими злыми умными глазами. Это происходит помимо моей воли, даже вопреки ей. Раньше такое наблюдение доставляло удовольствие. Я думал, какой я умный, умею трезво оценить себя в любой ситуации, при любых обстоятельствах. Потом ощущение стало тягостным.
С каждым разом я казался себе все ничтожней, все мельче и примитивней, видел одни недостатки, ясно понимал, что даже зрительное соотношение с миром не в мою пользу. Я представлял себя в метро на эскалаторе, стою с книжкой, в сером плаще. Кругом толпа. Меня не замечают. Даже мои соседи смотрят мимо, на ступени. Изредка я вижу мелькнувшее интересное лицо, чаще женское, но тут же оно стирается в памяти. Тоска охватывает меня глубоко. С жуткой проницательностью я вижу, что мы вертимся все относительно друг друга, как бактерии под микроскопом.
Представляю себя в лесу, одного, идущего через кусты, по поляне, в траве. Моя согнутая фигура в том же сером плаще выглядит дико, неуместно, — букашка, ползущая по сочной цветущей коре дерева.
Страшно. Старался объяснить себе эти ощущения. Это психоз, убеждал я себя. Это следствие боли. Все пройдет, если пройдет боль. Если вырвать клокочущую боль и растоптать ее…
Мир прекрасен, вспоминал я. Да что там вспоминал. Ксения Боборыкина была — божество. Это про нее писали: я встретил вас, и прочее.
На время я успокаивался и сносно жил, не страдая, более того, успешно работая. Мне нет еще и тридцати, а я имею степень, занят в одной из самых перспективных областей науки. Есть талантик, есть. Иногда мне даже кажется, что солидный.
Я бы много сделал, когда бы не болезнь. Вот что тоже обидно. Такая малость, а подкосила, как серпом по ногам.
Утром на обход заявились два врача и медицинская сестра. Один врач назывался лечащим врачом нашей палаты — Евгений Абрамович Пенин. Второй — зав. отделением, хирург, профессор Дмитрий Иванович Клим.
Пенин — черноватое, расплывчатое, плывущее, пухлое лицо, приземистая фигура борца, улыбка до ушей, выпуклые черные линзы-глаза. Шустр и резв.
Клима нарисовать трудно. Зеленоватый, неспешащий, заботливый взгляд, покатые плечи. Стоит крепко, ноги широко. Молчун. Пенин докладывал про меня минуты четыре. Иногда какую-нибудь неточность я поправлял. Пенин на мои слова бурно отмахивался, это, мол, несущественно. Но я люблю точность формулировок. Клим кивал, профессорски, хмыкал, трогал пульс (мой, а не Пенина).
— Проведем обследование — и на стол! — закончил Пенин.
— Лучше сначала на стол, а потом обследование, — добавил я в шутку.
— Не торопись! — ответил Пенин. — Нынче венки подорожали!
Клим молча покивал, еще раз хмыкнул, и они перешли к Кислярскому. Опять Пенин докладывал, а Клим молчал. Сестра — Нина Александровна — записывала.
То же самое, у кровати Дмитрия Савельевича.
— Отказался вчера от инъекции, — заявила сестра авторитетно.
— А чего они! — сказал Дмитрий Савельевич, просительно заглядывая в лицо Климу.
— Упрямый какой старик, — игриво смеясь, добавил Пенин. — Не хочет выздоравливать. Привык здесь.
Клим промолчал. А хотелось, чтобы он чего-нибудь сказал, как-то косвенно проявил свою сущность.
Петр лежал, укрывшись одеялом до подбородка. Торчал лишь крупный круглый нос, как медаль.
— Идут камни-то? — спросил Пенин, сосредоточенно глядя на заведующего.
— Идут! — ответил Петр. — От вас не утаю.
— Ну-ка, покажи где сейчас больно?
Петр ткнул в живот через одеяло.
— Ничего, — сказал Клим. Это были его первые слова! И Петр вдруг радостно заулыбался и заурчал.
— Да, ничего, Дмитрий Иваныч, терпимо покамест!
Когда они уходили, Евгений Пенин мне почему-то подмигнул. Я не успел подмигнуть, как он исчез.
— Женька, он вроде Фигаро, — сказал Петр, опуская ноги на пол. — Сегодня здесь, а завтра там.
— Где это там? — поинтересовался Кислярский.
— У тещи, — сразу накаляясь, сказал Петр. — Где же еще. У тещи!
Они не дружили, это сразу бросалось в глаза.
Днем у меня брали кровь, два раза из пальца и один раз из вены. Из вены кровь брала практикантка, студентка. Долго гоняла иглу под кожей, покрылась от ужаса розовыми пятнами и бисеринками пота. Я ее жалел и успокаивал. «Мне не больно, не волнуйтесь!» — говорил я. Но девушка все равно несправедливо смотрела на меня с ненавистью и в этот момент вовсе не думала обо мне как о человеке. Неприятный осадок остался. Но как только кровь закапала, практикантка дернулась, стрельнула шальными глазами и улыбнулась мне.
А вскоре возникла Ксения Боборыкина. Я предчувствовал, что так будет, хотя и лег в больницу тайно и просил отца никому из звонящих не давать адрес.
Ксения Боборыкина вызвала меня в сад. Мы с ней присели на скамеечку. Ксения взяла мою руку в свои ладони и начала молча, с глубокой печалью заглядывать мне в глаза. Заметил, что когда еще мы только направлялись к скамейке, и еще раньше, в приемной, ей не терпелось это сделать. Более того, я знал, что она скажет. Она станет говорить о том, что все наши прежние ссоры — ерунда, недоразумения, а наша настоящая ослепительная любовь впереди. И попросит прощения неизвестно за что. Она не поведет себя иначе, даже если за оградой ее ждет новый принц.
В этом ее благородство.
— Вовик, — сказала Ксения грудным голосом. — Ты прости меня, пожалуйста!
— Прощаю! — сказал я привычно.
— Нет, ты послушай, — недовольно продолжала она, поглаживая мою ладонь шершавыми пальцами, — Я не понимала тебя. Если бы я знала, как ты болен… Я вела себя гадко, мучила тебя пустяками. Теперь я вижу, как все глупо. Ведь есть только наша любовь, и ее надо нам беречь. Верно?! Ведь мы умрем, понимаешь!.. Ты любишь меня, Вов?
— Люблю! — сказал я.
— Ты люби меня, пожалуйста. Это поможет тебе там, — она кивнула на серое здание. — А я буду приходить каждый день.
— Не надо! — испугался я всерьез. — Ради бога, Ксенюшик.
Она убрала руки. Надула щеки. Сказала тихо, глядя в сторону:
— Да, я понимаю!
— Да нет же, Ксеня, — смутился я и, проклиная себя, завел обычную волынку.
— Пойми меня правильно! — попросил. — Мой характер в подобной ситуации требует одиночества. Я — эгоист. Хочу пострадать один. Не перенесу, если ты увидишь меня напуганным, слабым. Поверь мне. А я боюсь операции. Мне страшно и горько.
Она снова ласково взяла мою ладонь. Любопытно, но я говорил то, что примерно соответствовало действительности. Тем более где ей понять. Кто понимает нашу боль? Или, вернее, чью боль понимаем мы? Только свою. Сейчас вот мне опасно пошевелиться как-нибудь не так, а она готова без конца выяснять наши затянувшиеся отношения. Я ненавижу ее за это. А за что-то она меня ненавидит. Редчайший дар соприкосновения дается двум из миллионов. Нам с Ксенией он не дался. Пролежи мы всю жизнь в одной постели, останемся посторонними малознакомыми людьми. Что же злиться? Нервы трепать попусту. Зато она давала мне радость успокоения, минутной отрешенности. Я должен стоять перед ней на коленях.
— Я понимаю тебя, милый Володенька! — сказала она приторно. — Люблю тебя. Все от этого. Боялась потерять тебя…
— А теперь не боишься?
— Здесь — нет! — улыбнулась она, в который раз покоряя меня своей кокетливой, искусственной, но сияющей удивительной улыбкой. За ее спокойные слова и улыбку я готов прокрутить всю ленту сначала.
— Я тоже люблю тебя! — сказал я искренне, и голос мой задрожал. Сейчас мы оба заплачем. Это бывает.
— Тебе больно? — спросила она.
— Нет! — сказал я, глотая слезы.
Унизительное состояние. Ксеня, ты должна любить меня за одну идиотскую сентиментальность.
Через некоторое время Ксеня скрылась, пропала. Мы договорились, что я ей позвоню.
Возвращаясь в палату, встретил Пенина.
— Евгений Абрамович, не скажете ли вы? А когда будет операция?
— Торопишься?!
— Лучше раньше, чем никогда.
— Во вторник, думаю. Хочешь секрет? Тебе повезло, операцию сделает Дмитрий Иванович. Пластика — его диссертация. Понял?
Я кивнул. Значит, через пять дней. Как мне их пробыть? Герои учат иностранный язык накануне казни. Где уж мне. Сопли бы удержать в роковой момент. Большего я от себя не требую и не жду. Воображение услужливо нарисовало картину. Стол, вокруг деловитые врачи, на столе мое голое тело. Я связан по рукам и ногам, чтобы не дергался.
— Дядя доктор, — скулю я, пытаясь поцеловать руку со скальпелем. — Не надо! Снимите меня отсюда, дядя доктор. Я передумал. Простите!..
Все смеются. С самым смешливым ассистентом — истерика.
Так, я помню по кино, ведут себя предатели-интеллектуалы перед тем, как составить подробный список своих друзей. Неприятное зрелище. Но жизненно и поучительно.
Лет десять назад я подрался с одним парнем по фамилии Гольдвиг. Латыш он был. Подрались мы случайно. Гольдвиг был заводилой в маленьком районе и однажды мерзко поиздевался над моим другом. Друг провожал девушку, а Гольдвиг со своими телохранителями стоял и курил возле подъезда. Девушку они пропустили, а друга моего задержали. Стали допрашивать: почему он в шляпе, да почему в очках, да зачем пошел с девушкой, да сколько у него родственников в Китае. Двое держали его за руки, а Гольдвиг при каждом вопросе хлопал его по щекам перчаткой. Представляете? Девушка все видела из окна. Гольдвиг ей симпатизировал, оттого и устроил фашистский цирк. Хотел таким образом наказать соперника, а себя представить в выгодном свете. Цели он добился, мой друг и девушка встречаться перестали после этого.
Спустя целый год после дикой сцены мы шли из библиотеки с двумя или тремя товарищами. Навстречу попался Гольдвиг тоже с приятелями. Я вдруг вспомнил унижение друга, остановил шутника, без разговора ударил очень удачно в челюсть. Гольдвиг вырос выше меня на голову, но тут эффектно брыкнулся на тротуар. Потом ребята образовали кружок, а мы сняли пальто (осень стояла на дворе) и схватились всерьез. Гольдвиг, помню, поначалу был против драки, готов был даже простить коварное нападение. «Не хочу иметь лишних врагов, у меня их и так много!» — заявил он торжественно. Но его убедили, что стыдно.
Мы дрались, минут двадцать. Это моя единственная драка такого масштаба. Он вышиб мне три зуба, причем исхитрился их перекрошить (корни остались в десне), и вывихнул руку в плече.
Но убежал он, а не я. Он не выдержал такого долгого напряжения, страх перед бесконечностью охватил его, и он убежал, хотя был сильнее. А я остался, и друзья с песнями отвели, почти отнесли, меня домой. С тех пор моя гордость не ослабевает. Много раз я мерзко трусил и нередко старательно уходил от опасности, но всегда, вспоминая далекий вечер, оставался доволен собой.
Внезапно с неистовой силой захотелось мне покинуть этот белый коридор, вернуться в лабораторию. Работать, работать день и ночь, без устали.
Старая спазма напоминающе кольнула в бок, и я съежился. Не до жиру, быть бы живу, подумалось облегченно.
В палате Александр Давыдович Кислярский рассказывал о своей встрече с Чапаевым. Петр сидел на моей постели и презрительно слушал.
Дмитрий Савельевич ел компот из железной банки. Любил он, что ли, компот? Лицо у Дмитрия Савельевича походило на мордочку хорька. Полному сходству мешали глаза. Глаза были по-жабьи выпучены и лежали на лице, как свинцовые примочки.
— Он как раз направлялся в Москву, в академию, — рассказывал Кислярский. — А мы с отцом из деревни ехали в этом же поезде. Слышим, вокруг все говорят: Чапаев здесь, Чапаев… А на какой-то станции поезд задержали. Знаете, тогда с движением туго обстояло дело. Расписаний не придерживались. Разруха… Я вылез на перрон и вижу, идет Чапаев, такой небольшой, в бурке и с портупеей. С ним еще человека три. Я за ними пристроился. Входим в дежурку. Чапаев спрашивает: кто здесь главный начальник станции? Один встает: я, говорит, начальник, а вы кто? Чапаев вытаскивает пистолет и ему под нос. А я, говорит, Чапаев. И если, говорит, через пять минут поезд не пойдет, то ты, собака, получишь пулю из этого пистолета. Понял? Начальник затрясся, отдал распоряжение. И поехали мы…
— Ты это в какой книжке прочитал? — спросил Петр.
— Зачем в книжке, я сам видел. Вот как тебя вижу сейчас!
— А я тебе не верю! — сказал таксист с такой мощью отрицания, что я вздрогнул. Затем он выругался и покинул комнату, хлопнув дверью.
— Баб пошел лапать! — ядовито произнес Кислярский.
Дмитрий Савельевич спрятал банку в тумбочку.
— Погода сейчас прекрасная на юге. Виноград поспел… Как думаешь, Александр Давыдович, помрем?
— Мне осталось жить каких-нибудь тридцать-сорок лет! — улыбаясь, сказал Кислярский.
— Я ведь родом южанин, из Алушты. А в Москве у меня никого нет. Помру, казна будет хоронить. Обидно…
— Брось, Савельич, — сказал Кислярский. — Тебе ли плакать. Ты уж одной ногой дома! Это же больница. В ней, говорил Чехов, люди выздоравливают, как мухи. Не бойся!
— Да нет, — сказал Дмитрий Савельевич. — Мне бояться нечего. Мы не такое видали. Мочу собственную пили в Казахстане, от голода дохли в двадцать четвертом году. Мне смерть не страшна.
— Вкусная моча-то? — спросил Кислярский.
Дмитрий Савельевич поморщился, потом сказал:
— Ты, Давыдович, аккуратней со мной шути. Я — не Петр. Ты говори по-человечьи. А не умеешь — молчи и не обращайся ко мне. А то как бы беды не стряслось!
— Перестаньте! — попросил я.
— Дмитрий Савельевич шуток не понимает, — обиженно и как-то просительно сказал Кислярский. — А без шуток здесь пропадешь, верно, Володя?
— Верно.
— У меня у самого и почки не в порядке, и печень, и сердце, — мягко и доверительно сказал Кислярский. — И хотя я мочи не пил, у меня был инфаркт в сорок восьмом году. Однако я не спешу на тот свет.
За разговорами быстро померк день. Меня обследовали внимательно и кропотливо. Мое дело пухло не по дням, а по часам. Кровь оказалась приличной, сердце — с незначительным изменением. В пределах нормы, сказал врач. Я весь был в пределах нормы. Это успокаивало. Моими легкими можно любоваться.
Может быть, и правда, думал я, ничего страшного.
Подумаешь, операция. Эпизод. Мало ли у кого что бывает. Просто мы не знаем. Человечество гораздо болезненней, чем оно кажется на улицах и на работе. Буду здоров. Буду работать.
Приходил отец, принес мешок еды и питья. В тумбочку не влезло. Но есть и пить не хотелось.
Я читал Бальзака и слушал боевые рассказы Кислярского. С удовольствием мерил нормальную температуру. Однажды удалось побеседовать с Пениным на тему: хирургия — панацея от всех бед.
Он мне нравился, хотя и был похож больше на снабженца, чем на врача. А там кто его знает, что он за работник.
Кислярский привел любопытные данные из учебника.
Моя болезнь, по его оптимистичным словам, имеет летальность 80 процентов. «Но учебник был старого выпуска, — добавил он. — А медицина, хотя и стоит с виду на месте, на самом деле шагает семимильными шагами. Больные не могут за ней угнаться. Мрут».
Дмитрий Иванович Клим вызвал меня в свой кабинет. Я смотрел в его зеленые глаза и опасливо старался понять, что он за человек. От этого ленивого в движениях молчуна все-таки моя жизнь зависела.
— Садитесь! — сказал Клим добродушно. Он усмехался далеко-далеко и не мне. — Ну, как настроение?
— Хорошо, спасибо! Да… Скажите, пожалуйста, вы уверены в успехе, доктор?
— Конечно, — сказал Клим спокойно и насмешливо. — Я уверен абсолютно. Но этого мало. Вы сами должны быть уверены. Понимаете, о чем я говорю?
— Понимаю, почему же, — я был слегка задет. Он улыбнулся, поворошил волосы пальцами. Я с ужасом увидел, что пальцы у него волосатые и сверху и снизу, где ладонь.
— После операции очень важно ваше настроение. Так сказать, равновесие духа. Важнее лекарств, поверьте. Операция — ерунда. Здесь я вам обещаю. Операция — мое дело, моя работа. Выполню ее хорошо. А дальше все будет в ваших руках. Поймите это заранее, крепенько.
— Психологический фактор? — улыбнулся я. Он говорил со мной как с дефективным ребенком, от его голоса исходил чарующий аромат. Его воля, я физически ощутил ее силу, обволокла меня, вроде одеяла, и я успокоился, и мне стало легко и понятно: сию минуту бы и на стол.
— Да, именно психологический фактор. Попробуйте. Это же так интересно, — добавил Дмитрий Иванович вдруг по-мальчишески азартно. — Победить свой организм. Потратьте силы, не пожалеете… — И совсем домашним голосом: — А не хотите — не надо. Обойдусь без вашей помощи.
— Постараюсь, — с идиотской радостью ответил я. — Что-нибудь конкретно надо сделать?
— Конкретно — идите и читайте хорошую, полную страстей книгу. Советую — детектив.
— Знаю! — опять возликовал я.
— Идите! — сказал Клим.
В коридоре, держась за почку, стоя болел Петр. Он был высок и красив красотой телеграфного столба на опушке леса.
— Чего тебе скажу, Володьк, — заговорщицки зашептал он, — мне кореша опять два пузыря притащили и баночку с грибками. Рыжики — домашние, меленькие.
— Водка?
— Одна — водка, одна — красная. Как ты сам-то, выпьем попозже?
— А нам можно?
Петр недовольно хмыкнул и махнул рукой.
— У Кислярского спроси. Он все учебники преодолел. Не помрем от стакана-то. А время пройдет.
— Заманчиво! — сказал я.
Может, правда выпить. Теперь беречься нечего — все равно резать. А болей и так много. Время действительно пройдет.
— Ну так как, Володь?
— Ладно! После ужина тогда.
На ночь в отделении оставались две сестры и нянечка. Где-то наверху дежурил врач. Не страшно. Здесь за нарушение режима отправляли домой. Дома хорошо, — ванная теплая, уютная постель, торшер, отец и брат.
Стыдно признаваться даже самому себе, но я никогда не мог понять всяких романтических бродяжеств. «Мы уехали в знойные степи» и прочее. Летом мне хочется, разумеется, пожить на свежем воздухе около соснового, допустим, бора, походить за грибами — люблю, посидеть с удочкой рыбку половить. Но все-таки ночевать я предпочитаю не под еловым кустом, а в постели, приняв предварительно ванну. С некоторым недоумением гляжу я на вокзальные толпы людей с рюкзаками. Почему они стоят в кружке и одинаково поют? Почему они делятся поровну — мужчины и женщины? Зачем шум? Великие бродяги склонялись к одиночеству, их манило некое духовное слияние с природой. Это еще отдаленно я понимаю. По Фенимору Куперу. «Чей-то взгляд ревнивый и влюбленный на себе усталом вспоминать». Это тоже понятно. Человек устал от суеты и непривычной цивилизации и ушел на полянку отдохнуть. Ближе к предкам.
Помню, давним летом мы с другом Моховым в виде эксперимента махнули в первую попавшуюся наиглухую деревню где-то под Уралом. И прожили там две недели.
По утрам мы ходили в лес с ружьем и однажды убили не то ворону, не то воробья. А больше палили по спичечным коробкам. С тем и вернулись довольные в Москву.
Иное дело — память. В памяти моей часто встает нестерпимое видение поля и реки, знойного полдня, и необыкновенная прежняя первобытная глухая тоска сжимает грудь. Ну ее к дьяволу. Не надо спекулировать на памяти, не надо стремиться к возвращению в сны. Удовольствие сомнительное. Мы расстались с плугом, город — наша колыбель. И лучше поставить на этом точку. Успокойся, смертный, и не требуй правды той, что не нужна тебе…
В палате все спали. Кислярский бормотал во сне. Дмитрий Савельевич тяжело всхрапывал. Неужели у него рак? Тогда, значит, он умирает. С компотом в руках. Возле его опущенной к полу руки валялись очки с золотой дужкой. Когда-то он бил басмачей, а сегодня боится уколов. История умирает на наших глазах. Последние из могикан. Легкой смерти тебе, товарищ.
Пятая койка пустовала.
Мы пристроились в столовой в углу. Свет не горел, мы еле видели наши руки, зато никто сюда не совался. Петр вскрыл банку с грибами и разлил водку. Он пил причмокивая, одной рукой поглаживая больной бок. Выпил и яростно захрустел рыжиками.
— Прошла? — спросил я.
— Никуда не делась! Пей, Володь!
Водку я пил последний раз два года назад на свадьбе у Мохова.
— Пей, чего ты! — повторил Петр.
Я выпил.
— Теплая, сволочь, — сказал Петр. — Надо было ее в холодильнике подержать!
— С грибком терпимо, — сказал я.
Поели грибков.
— Зря ты так на Кислярского, — заметил я. — Он, конечно, трепач и зануда, но веселый старик. Чувство юмора у него есть.
— Не люблю, — сказал Петр, — убил бы гада. Заяц поганый. Продаст за гривенник и еще лекцию потом прочтет тебе. Мол, он меня по необходимости продал, другого выхода не было. А на гривенник купит себе творогу.
— Почему творогу?
— Он один творог жрет. Все остальное для него вредно. Так он в учебнике Певзнера узнал…
— Да откуда ты знаешь? — удивился я.
— Знаю, — ответил Петр. — Чутье у меня. Добавим?
— А мне его жалко.
— Ну-ну!
Столовую, где мы сидели, отгораживала от общего коридора ширма. За ширмой прогуливались перед сном больные. В открытое окно тянуло свежим запахом листьев. Хорошо было сидеть в темноте за столом. Ширма тоненько поскрипывала, легкие колокольчики оглушали тишь. Тело успокоилось и воскресло. Руки наливались силой. Болезнь отошла. Так и сидеть бы здесь не шевелясь, слушая звуки больничного коридора.
— Пей! — сказал Петр.
Я выпил и почувствовал неодолимое желание говорить с Петром о смысле жизни.
— Не повезло нам с этой клиникой, — сказал я. — На воле теперь птички поют, девок навалом.
— У меня жена есть, — заметил Петр.
— А дети?
— Есть пацанка… Нинка.
— А у меня нету.
— Чего ж ты, пора уже. Хотя дело не хитрое. Успеешь. Забот с ними много: то то, то другое.
— Большая?
— В школу пошла.
Мне хотелось услышать в его голосе нежность и трепет, хотелось, чтобы он любил свою дочку, загорелся и заговорил о ней красивыми словами. Но Петр, наоборот, заметно помрачнел.
— Камень, сволочь, шевельнулся, — сказал он. — Как гвоздем.
— Давай его красным подтолкнем.
Он послушно достал вторую бутылку. Песочно захрустели на зубах грибы.
— Дмитрий Иваныч знаешь какой врач? — вдруг спросил Петр.
— Какой?
— Такой, что ему памятник надо при жизни ставить… Он — герой: людей спасает, как положено. Ты не спасешь, и я не умею. А платят им знаешь сколько, врачам?
— Сколько?
— Сто рублей, как мальчишкам-разнорабочим. Ну, Климу больше, он — доктор науки. Так сколько он прошел до своей зарплаты, сколько наработал? Знаешь?! Смерть победил мильон раз. Думаешь, просто? Он смерть, как я свою соседку, в глаза знает и побеждает. И она от него, падла, бегает по углам. Такой человек, что глядеть завидно…
— Да, — сказал я. — Ты прав!
Мы засиделись допоздна и, когда выползали в коридор, он был уже темен и пуст. Больные, напринимавшись уколов и операций, улеглись выздоравливать и думать в ночи. Петр отправился спать, а я сел в кресло неподалеку от столика сестры. Дежурила Катерина Васильевна. Она встала со своего стула.
— Ступайте спать, Берсенев! — сказала она. — Нельзя здесь ночью сидеть.
— Я же никому не мешаю, — заметил я правдиво.
Катерине Васильевне на вид лет тридцать. Но Петр сказал, что ей около пятидесяти. Тоненькая, светлая женщина, она двигалась стремительно, плавно и гибко.
— Давайте поцелуемся! — сказал я восхищенно.
— A-а, вы выпили, — мягко произнесла Катерина Васильевна. — Я вот завтра доложу врачу.
— Выпил, потому что боюсь операции, — объяснил я. — Я трус, а меня собираются резать. Разве это справедливо?
— Наверное — это так надо, — сказала Катерина Васильевна. — Жалко, такой молодой мальчик. Сколько тебе лет?
— Тридцать.
В одной из палат кто-то закричал: «Няня, тетя!» — и она метнулась туда. Минут через десять вернулась. Ее фигура в белом халатике мерцала в электрической темноте.
— Вы — как привидение! — сказал я.
— Идите спать, Берсенев. Во сне все болезни вылечиваются.
— Моя не вылечится. Давайте лучше поговорим.
— О чем нам говорить?
— О любви. О чем еще говорить в больнице?
Она оживилась.
— Мне, Берсенев, о любви говорить уже стыдно…
— Что вы, Катерина Васильевна, — умеренно горячо сказал я. — Вы самая молодая женщина. Я еще днем видел. Эти девочки-козочки вам и в подметки не годятся.
Я думал, ей будет приятно, а она сказала серьезно:
— Берегите слова, Берсенев. Хорошие слова на ветер — хуже обиды. Сегодня вы больны, а выздоровеете — берегите. Ладно?!
Ее чудесный мелодичный голос тронул мое сердце. Нелепый, шутовской, случайный разговор внезапно обрел для меня таинственный, волнующий смысл.
— Спокойной ночи, Катерина Васильевна. Только я вам правду сказал!
— Спокойной ночи, милый мальчик, — сказала она.
В палате снова закричали. Она побежала туда без оглядки…
Петр храпел, как будто его уже душили. Кислярский, по обыкновению, что-то рассказывал сам себе. Дмитрий Савельевич сладостно чмокал губами: бог сжалился над ним, и он пил во сие компот из райских яблок.
Я полежал, закинув руки за голову. До операции оставалось около семидесяти пяти часов. Мало. Как-то там мои товарищи работают. Из моего стола, наверное, устроили коллективную помойку, бросают туда окурки и проволоку.
Степан, рыжий цветок, объясняет экскурсантам (откуда взялись у нас экскурсанты?): «Здесь раньше Вовка Берсенев работал, кандидат. Но он уже умер. Доигрался. Сам себя заразил какой-то болезнью и удрал в больницу. С целью симуляции. А там — хлоп! — и помер. Но стол его нам пригодился как общественная урна».
— А какой он был? — спрашивает девушка-экскурсант, закатывая синие очи.
— Он был среднего роста, худой, — объясняет Вениамин, мой друг. — И все время пытался острить. Остряком себя считал. Мы уж помалкивали. Один зуб он потерял, когда сверлил что-то на токарном станке. Вообще, он, несмотря на явный кретинизм, имел привычку лезть не в свои дела. Пытался учить даже меня. Но бог шельму метит, помер Берсенев на операции.
Я уснул. Снилось, что по комнате плавает Катерина Васильевна, розовая и печальная. Тело ее бесплотно, не обнять. Я тянусь к нему, скользко, сыро. Плачу, сидя на углу Столешникова.
Евгений Абрамович Пенин, лечащий врач, поделился со мной своим научным лечебным методом.
— Один наш труженик командированный был во Франции, — рассказал он. — И там у него приключился острый приступ язвы. Необходимо было хирургическое вмешательство. Что делать? — мучился командированный. Я же ни слова не знаю по-ихнему. Как буду с врачами объясняться? В больнице очень удивлялись, почему больной русский так растерян и суетлив. Чего-то руками показать старается. Кукиш, что ли? А когда поняли, в чем затруднение, то даже развеселились. Французские врачи так объяснили. Нам не надо с больным разговаривать. Достаточно, что он может кивнуть головой. Мы все сами видим и сделаем… Через две недели командированный выписывался. Понимаете, в чем закорючка?
— А в чем?
— А в том, что наши больные очень все умные. По каждому пустяку готовы с врачом дискутировать. Им кажется, что доктор ничего не понимает из их обморочного состояния, чего-то недооценивает. И каждую колику, таким образом, представляют себе как рак. Это воспитывает у больного вредную мнительность, а нас, врачей, нервирует и отнимает лишнее время, может иногда повести по ложному следу… Надо больным запретить говорить, кроме «да» и «нет».
— Теперь понимаю… Метод бессловесной твари. Человек-лягушка.
— А хотя бы и так. Операции-то проверенные. Не экспериментальные.
— Поэтому и заведующий ваш все время молчит?
— Дмитрий Иваныч? Он — гений!
Пенин сказал такие громкие слова без иронии. Ну и нравы в этом заведении. Тогда, выходит, сам Пенин — ученик гения. А я, выходит, счастливец. Пенин косо намекнул, что будет ассистировать. Якобы только ему может доверять гений-Клим в трудной борьбе за жизнь человека-лягушки. Значит, если я на операции вытяну ноги, то буду не просто покойником, а ошибкой гения.
У нас в лаборатории тоже полно гениев. Даже есть одна женщина-гений. Уникум. Мы с ней спервоначалу дружили, с гением Катериной. Она и мне доброжелательно говорила, что я гений. Катерина с первого взгляда на нее производит впечатление предельно аристократичной и демократичной особы.
Когда я понял, что ее гениальность заключается в умении схватывать чужие мысли на лету, а также презрительно кривиться по поводу еще незарегистрированных в известном кругу суждений, я стал иногда разговаривать с ней непочтительно. Не как с гением, а как, может быть, с другом. Этого она не простила.
На сегодняшний день мы не здороваемся, и я знаю, что за спиной она говорит про меня гадости. А также интригует против меня с завотделом Скрябиным. Он в ней души не чает. Катерина из тех красивых женщин, в которых трудно влюбиться, но хочется, чтобы они были рядом на всякий случай.
Выпитое вчера вино сверлило левый бок, пробуравливало в нем отверстие, но вырваться из тела не могло и жгло там внутри. Ничего, уже так мало часов до последнего звонка. Вино получит выход, а жизнь моя исход. Только бы не опозориться на прощанье.
…Вдруг я вспомнил, как прекрасна земля летним теплым днем… Как она чувственно тянет к себе, даже если глядишь на нее из окна. Жить захотелось нестерпимо. Лежать в пахучей траве на земле, над тобой шатаются, скрипят деревья, огромное небо прозрачно и высоко, легко кружится голова от тишины, шуршат листья.
Лежал я так давно и забывал, зачем пришел, и спал наяву с открытыми глазами, и уставал от этого больше, чем от работы.
За день до операции меня навестил анестезиолог Володя, щуплый, черноглазый, улыбчивый парень. Он был такой русский, что от него пахло рекой.
— Ну вот, — сказал он, усаживаясь возле кровати. — Значит, будем делать операцию?
— Без операции как-то скучно, — подтвердил я.
Кислярский воспринял приход анестезиолога очень интимно. Как и вообще все, что происходило вокруг. Он считал, что все приходят только к нему — под разными предлогами. Кто бы ни был. Врачи, чужие родственники, нянечки; всем завидно и приятно пообщаться именно с Кислярским.
— Мне тоже делали операцию, даже не одну, — заметил он Володе снисходительно. — И ничего, покамест случайно жив. Помню, у вас тут работал такой врач Петраков Иван Димитрич. Не знаете? Напрасно. Так вот, ему моя жена принесла мою мочу. Я сам попросил. Песок у меня шел, а не моча. Белый зернистый песок. Я испугался тогда и уговорил жену сходить показать пробирочку какому-нибудь опытному докторюге. Она как раз и попала к Петракову. Скажите, говорит, что этому больному делать, раз у него такая моча? А кто больной, не сказала. Что это ее муж — не объяснила. Петраков посмотрел пробирку и отвечает: а чего, говорит, ему делать, когда и жить ему осталось три месяца при такой моче. Жена моя — хлоп! — в обморок. Мы с ней двадцать лет ни разу не ругались, хотя и поженились случайно. До меня она встречалась с одним чекистом…
— Короче! — сказал Петр брезгливо. — Не на собрании!
Александр Давыдович обиделся и замолчал. Дмитрий Савельевич, казак и мученик, полез в тумбочку за компотом. Петр помог ему открыть жестянку.
— Так вот, — сказал анестезиолог Володя дружелюбно, — я хочу развеять ваши сомненья…
— У меня нет сомнений! — поспешил я.
— У него нет сомнений! — подтвердил Кислярский. — Он как Наполеон.
— Помолчи! — пробурчал Петр себе под нос.
— Нет, я не про то, — продолжал Володя, улыбаясь. — Я про существенную путаницу в представлениях. Я знаю, иногда болтают: операция то, операция се. Волосы дыбом встают… А операция, мой друг, при современном наркозе — ерунда. Ее нет для больного. Понятно? Немножко поболит после операции несколько дней, но в меру, как вот палец обожженный ноет. Понятно?
— Понятно! — сказал я обрадованно. — То-то такое веселье в больнице кругом.
— Это, допустим, совсем не так, — вступился Кислярский обиженно. — В учебнике Покровского черным по белому сказано: послеоперационный период очень тяжел и чреват осложнениями. Летальный процент…
Петр вышел из комнаты, ругаясь на ходу.
— Нет, нет ничего такого, — заметил Володя твердо. — Этот учебник написан десять лет назад. А статистика, на основе которой выводы, — еще более устарела…
— Может быть, — с сомнением сказал Кислярский. — Конечно. Сейчас люди выздоравливают, как мухи!..
— А как настроение? — спросил Володя.
— Терпимо, — сказал я, — ничего не поделаешь.
Володя розово улыбнулся.
— Выше голову. Будете здоровее прежнего. Я за вас отвечаю, не волнуйтесь.
Кислярский оскорбительно хмыкнул.
Часа через два случилась неожиданная тихая истерика с Дмитрием Савельевичем. Он вызвал врача. Прибыл Пенин.
— Выпишите меня домой! — сказал ему Дмитрий Савельевич с казацкой прямотой.
Пенин захохотал, захлопал себя по бедрам.
— Выпишем, — заорал он счастливо. — Бутылка коньяку с тебя. Бутылку ставишь, и выпишем.
— Не юродствуйте, Евгений Абрамович, — прервал его танец больной герой. — Пошутили уже. Хочу дома помирать. Где жил. Выписывайте…
Пенин поскучнел и справился со своим счастливым настроением.
— Помирать — все помрем, — сказал он уже спокойно. — Но тебе, отец, еще рано. Еще поживи на радость внукам, помахай саблей. А бутылка все равно с тебя…
— А чего действительно держите человека зря, — заступился Кислярский, — не лечите, а держите! Чье-то место занимает. Пусть домой едет.
— Это не ваше дело, Александр Давыдович, — сказал я мягко и интеллигентно. Петра что-то не видно стало.
— Знаете медицинский анекдот, — ответил Кислярский с лукавинкой. — Врачу сообщили, что больной умер. А перед смертью икал? — спрашивает врач. Два раза, — отвечают. — Очень хорошо! — говорит врач. Так и здесь.
Жалко, Петра нет, подумал я. Раздражение опасно вползало в мой пустующий ум.
— Это про вас анекдот! — сказал я Кислярскому с робкой улыбкой.
— Про всех нас.
Пенин померил Дмитрию Савельевичу давление.
— Мне бы такое давление, — сказал он с искренней завистью.
— Если не выпишете, — ответил Дмитрий Савельевич, — ночью сам уйду!
И повернулся спиной.
— Ладно, — сказал Пенин. — Я передам Дмитрию Иванычу. Обсудим.
Дмитрий Савельевич помалкивал…
Опять пришел грустный отец, и мы сели с ним на ту же скамейку, где с Ксенией Боборыкиной разбирались в последних чувствах.
Отец — пенсионер, бывший экономист, умный, строгий, холодноватый человек с добрым, настороженным сердцем. Сколько ссорились мы с ним, сколько душу рвали друг другу на мелкие куски. Казалось, не соберешь. Сколько бешеных слов сказали. И вот все забылось.
— Завтра будут резать, папа, — сказал я. — Выспаться надо бы сегодня…
— Может быть, снотворное примешь?!
— Приму, конечно.
— Ты очень сильный человек, Володя, — убеждал отец в который раз. — Ты и не подозреваешь своей силы. Я-то вижу. Тебе бы только верное направление взять.
— Направление есть. И анализы! — пошутил я. Он послушно улыбнулся.
— Значит, завтра с утра приеду и буду ждать. Мне Пенин пообещал сразу сказать как что. Конечно, я неправильно говорю — как что, все будет отлично. Пенин милый все же человек, а?
— Подвижный очень. В движенье вся его радость и прелесть.
— Но он врач, кажется, дельный. Ну, а про Клима и говорить нечего. Я столько за эти дни наслышался. Чудотворец. Говорят, за тридцать лет практики, а работает он чуть не каждый день — ни одной ошибки. Каково? Прирожденный, так сказать, хирург.
— Прирожденных хирургов не бывает, есть только прирожденные идиоты. Больным хочется создать вокруг своего врача ореол непогрешимости и таланта. Кому охота ложиться под нож, заранее зная, что он в руках бездарности.
— Клима это не касается. Я точные справки навел.
— Спасибо.
— Крепись, сынок. Через месяц поедем на рыбалку.
— На щуку?
— На Волгу махнем. Звонил мне вчера Петр Андреевич — совсем недалеко есть чудесные места…
Я смотрел, как отец уходит, тяжело неся грустную спину. Горе у него. Сын, возможно, сыграет в ящик преждевременно. Жалко сыновей.
Ох, сколько бы я мог сделать, черт. Как бы страстно, напряженно жил теперь, если бы благополучный конец.
Ерунда и вранье. Суета сует. Жил, работал. Не стоит того. Пора, как учит Кислярский, подумать о душе. А не о работе. Что работа? Один из видов самогипноза. Мы работаем, надеясь на славу или на деньги. Просто так мы не работаем. Дураков нет, они только в книгах о молодом строителе. Все верно. Но почему же тогда я сейчас, на пороге, можно сказать, вечности, думаю о проклятой работе и тянусь к ней из последних слабеющих сил? Не на черноморский пляж тянусь, не в объятия запоздалой Ксении Боборыкиной, не в цыганский кабак, а на работу я хочу. В свою лабораторию, где приборы и мой личный стол. Где Катерина и все остальные однополчане в невидимом строю.
— Что-то ты рано сегодня, Берсенев? — говорит, ухмыляясь, сторож-вахтер отец Василий. — С похмелюги, видать?
— С похмелюги! — говорю приветливо я, давно не пьющий. — Полтора ведра вчера принял.
— То-то, — говорит отец Василий. — Я вас насквозь вижу. Меня не проведешь!
И мы расстаемся, так хорошо поздоровавшись. И я иду в лабораторию номер такой-то. Миную пустой еще цех, административные коридоры, толкаю одну стеклянную дверь, ключом отпираю вторую с кожаным халатом. Я — дома.
Призрачные течеискатели, громоздкие и компактные измерительные приборы, опытные стеллажи, просторные светлые окна. Я — дома. Могу посидеть покурить. Кто придет следом за мной?
Клавдия Васильевна, моя ночная сестра, стояла у дежурного столика.
— Это ваш отец был? — спросила она.
— Папаша, да.
— Молодой еще, симпатичный!
— Давайте поцелуемся!
— Потом, — сказала она лукаво и простодушно. — После операции… Как ты себя чувствуешь?
— Никак. Сколько вам лет, Клавдия Васильевна?
— Прибавь к своим тридцати еще сорок.
Дерзкая злость душила меня. Притихшая боль оттягивала живот к полу. Я рванулся вперед, цепко схватил ее плечи и впился в подкрашенные, тонкие, как крылышки, губы. Изумленные больные ковыляли мимо.
— Эей-эй! — крикнул Пенин, пробегая. Безвольное, хрупкое тело дрожало в моих руках.
— Глупо, Берсенев, — сказала бледная Клавдия Васильевна беззащитно. — Глупо и гадко. Я вам в матери гожусь.
— Неправда ваша, — сказал я. — Простите великодушно.
Клавдия Васильевна выскользнула из моих рук и скоренько поплыла по коридору.
— Недоставало еще меня жалеть, — сказал я вслед. — Жалейте себя, добродетельные сестры милосердия, врачи и педагоги. Меня жалеть вы не будете. Так-то…
Последнюю ночь я спал крепко восемь часов подряд, и разбудила меня сестра со шприцем.
— Сделаем укольчик, Берсенев! — сказала она…
Из анкеты:
Вспоминается мне один эпизод с Бурденко. Он демонстрировал студентам простейшую операцию — удаление грыжи. Главное при этой операции, сказал Бурденко студентам, не перерезать вот тут семенной канатик. И сейчас же сам его перерезал. Значит, не надо ничего показывать, надо все делать всерьез.
С другой стороны — нет хирурга без учителя. Мой сын будет лучше меня. Он будет не только знать, он увидит. И не потеряет годы, как я. Я знаю, к кому его направить.
Виктор вырос упрямым и медлительным. Это хорошо. Плохо, что он в двадцать лет все сомневается, быть ли ему хирургом. А кем же еще быть? Иное дело, если бы он был глуп и неприспособлен. Но, слава богу, у мальчика прекрасное чутье, точные руки, доброе сердце. Больше ничего не требуется. Кроме, разумеется, трудолюбия.
Он и не ленив, мой взрослый сын, так уж мне повезло. Иногда, правда, рассеян. Ничего, это пройдет. Мальчик прирожденный хирург.
А скандал был, когда он кончил школу. Пойду на мехмат. Что значит на мехмат? У него, видите ли, грамоты, он лауреат математических олимпиад, он любит науку. Маша, глупенькая, подливала масла в огонь. Не надо ломать мальчику жизнь. Не надо его неволить. Пусть сам решает, а я — самодур.
Я употребил всю свою власть и даже хитрость (устроил ему через знакомых столько преград на пути в МГУ, что бедный юный Эйнштейн споткнулся), и Витя стал студентом-медиком. Спустя год он сам с улыбкой вспоминал наши распри. Мы еще поработаем с ним вместе.
Способности и склонности к точным наукам ему только помогут в работе…
Сегодня у меня Володя Берсенев. Неприятный характер — нервный, взвинченный, себе на уме. Что-то выжидающее, напряженное в глазах. Он плохо перенесет послеоперационный период. Когда я его впервые увидел, сразу подумал — еще один молодой нигилист. Оказалось даже хуже. Берсенев сам не знает, чего хочет. Отрицания или действия. Нехорошо скрытен и возбужден. Все это отражается в его стесненных и в то же время резких вызывающих движениях. Углубился в свою болезнь. Это естественно. Самокопание в собственной персоне ослабляет и здоровых людей. Затянувшееся духовное взросление. Очень часто приходится с ним сталкиваться в последнее время.
— Вы уверены в успехе, доктор? — спросил он меня. Я не могу быть уверенным ни в чем, но это не мешает мне делать дело. А Берсеневу мешает. Ему необходима уверенность во всем. Зачем? (Уверенность — качество дурное, прямое следствие уверенности — потеря самоконтроля.) Если я почувствую, что абсолютно уверен в операции, я поручу ее Павлу Анатольевичу.
А потом Берсенев пошутил насчет психологического фактора. Мол, говорите, доктор, говорите, если не лень. Я-то все знаю лучше вас. И больше, чем вы, примитивист. Знаю, что все психологические факторы — ерунда. А что не ерунда? Что не ерунда, Берсенев?
Вот на таких вопросах они, как правило, и спотыкаются.
Когда спор доходит до позитивных программ, Берсеневы теряются, начинают мямлить и заикаться и часто несут околесицу. Они не знают, чего хотят. Им нечего предложить, кроме красивой позы бывалого. Берсенев кажется сам себе неизмеримо более сложным, чем все вокруг, и это вводит его в заблуждение. Да, конечно, человек пугающе сложен и тонок внутри себя, в своем «я». Он многое наблюдает в себе, чувствует неуловимые миру нюансы. А вокруг видит вещи относительно простые, принципы однозначные. Ненаправленный, неумело, наспех образованный мозг не выдерживает противоречия и, следуя первому импульсу, ставит свое «я» превыше всего.
Сильные умы скоро преодолевают заблуждение, начинают понимать красоту и многомерность мира, то есть начинают жить с пользой, с человеческой увлеченностью. Некоторые гибнут, можно сказать, не родившись гражданственно, не успев понять и полюбить общество себе подобных, не умея прощать слабости, ни себе, ни окружающим. Отрицание хорошо, когда оно конкретно.
Меня до сих пор поражает удивительная чистоплотность моих сверстников. Духовная этакая брезгливость к подлости. И спивались-то мы, кажется, по-иному, не прося подачек. И всегда видели ясно свою цель и смысл.
Революционный труд продиктовал нам принципы, и мы не изменили. Нынешней молодежи диктуют мировоззрение книги и лекции. А книг много, и они разные, есть с подвохом. А нам страшно. Какие они, наши дети, что готовят нам на старость. Радость или горькое разочарование?
Утром я, как обычно, делал обход. Утренний обход — вроде физзарядки. Он очень важен для меня. Нередко утренние встречи с больными меняют весь дневной план.
Кого-то привезли ночью, кому-то стало хуже. Мало ли что изменилось за ночь.
Бывают приятные неожиданности. Человек вечером умирал, а утром, входишь в палату, он сидит, бреется, довольный собой и погодой. С таким больным хочется посидеть, поболтать дольше, чем положено, слушаешь у него пульс и украдкой следишь, как из оживших глаз струится окрепшая надежда и робкая благодарность. И с удовлетворением видишь, что поработал недаром. А больной смотрит на тебя, как на знакомого бога, и ты улыбаешься ему. Слов не надо, слова — двусмысленны, в них — подтекст. Молчаливый обмен улыбками важнее слов.
— Молодец! — говорю я, не удержавшись.
— Спасибо вам, доктор, — отвечает больной.
И какие-то доли секунды он тебе как сын, как брат, как памятник. Потом идешь к следующему, к следующему, к следующему. Боль, кровь, страдания, злые взгляды, обида, тошнотворный запах, умоляющие слова — укол, доктор, мне, пожалуйста, укол!
Первое светлое, солнечное ощущение стушевывается, стушевывается, стушевывается, но совсем не исчезает. Все-таки нет болезни непобедимой, думаешь ты романтически, все больные подлечатся, встанут и пойдут восвояси, пожав мне руку на вечное прощание.
Пожалуй, не встанет Дмитрий Савельевич Мещеряков. Когда вижу его, я понимаю, что ненавижу болезнь по-звериному, по-собачьи, а не с благородным пониманием. Болезнь — мой единственный, главный и мерзкий враг в жизни. Я ненавижу ее так, как мальчик ненавидит пьяного мужика, мимоходом ни за что давшего ему щелчок, ненавижу, не умея ничего доказать и оттого самоспасительно бесясь, строя сумасшедшие планы, приписывая черты болезни всему дурному на свете.
Нет конца борьбе, где бесценные победы постоянно превращаются в поражения и не приносят тебе той радости, которую ты заслужил хотя бы старанием.
Когда я вошел сегодня в палату, Берсенев брился, а Дмитрий Савельевич ел компот. Его тянет на кислое.
Странный и самолюбивый Кислярский читал передовую в «Правде». Улыбался. Я его понимаю. Он наслаждается все утро мыслью, что не его сегодня оперируют, не он рискует. Бедный старик.
Я поздоровался своим обычным, дружелюбным и слегка официальным кивком (официальным, чтобы больные не подумали, что с ними сюсюкают — до того они больны) и приблизился к Дмитрию Савельевичу. Это тот человек, которого из сегодняшних моих больных я уважаю больше всех. Уважаю настолько, что даже не сожалею, предвидя его скорую кончину. Что сожаление, — Дмитрий Савельевич не умирает, а уходит из мира, не наследив на чистой ниве земли грязными подошвами. Он уходит, устав. И его не страх смерти мучает, а суматошные пустяки, кои мы, еще живущие здесь, нагромождаем вокруг его обыкновенного ухода.
— Отказались делать укол, Дмитрий Савельевич? — спросил я приветливо.
— Отказался, Дмитрий Иваныч. Уйми, христа ради, свою гвардию. Ребята у тебя хорошие, но не понимают…
— Ладно, — сказал я, — как дома, все в порядке?
— Коля (это его внук) сессию сдал, прислали письмо. Ниночка замуж вроде выходит, торопится. Девки теперь пухнут преждевременно, как блины, а там кто его знает. Но мы не спешили с таким вопросом…
— Да, — сказал я, — мы не спешили. Я, помню, женился в тридцать лет…
— И я в тридцать, — обрадовался Дмитрий Савельевич.
Я знал раньше, что он женился поздно. Я-то сам расписался с Машей, когда мне едва двадцать наскреблось. Война была.
— А мы с Крошкой обкрутились при нэпе, — не очень впопад сообщил Кислярский. Петр Демин, шофер и беззаветный мой поклонник, цыкнул на него неприлично громко. Так они и не нашли с Кислярским общий язык. Может быть, надо их расселить, но, думаю, Демина скоро выпишем.
Теперь я повернулся к Берсеневу. Он улыбался отрешенно и высоко, как мученик Христос. Механическая бритва в его руках только мешала полному сходству.
— Все в порядке? — улыбнулся я. — Вы готовы?
— Пожалуй, — ответил Берсенев, улыбаясь еще приветливей, чем я. — В разумных пределах готов. А вы?
— Я — готов. Через час начнем. Знаете что, Берсенев. Я вот вижу задумчивость в ваших глазах. Напрасно. То, что у вас, — это даже не операция, а процедура. Для нас это процедура.
— Конечно, понимаю! — ответил он и уже улыбался так радостно и светло, как я, ошеломленный, и не видел никогда. Полное счастье светилось на его симпатичном, светлобровом лице. А все от нервов. Догадываюсь, что значит долго представлять себя с разрезанным животом, вываленными внутренностями, на краю отвратительного безгласного бытия. Берсенев эту картину себе ясно представлял, и не единожды. Оттого так и светятся его глаза, вся его воля и выдержка в кулаке. Надо срочно ему укол, допинг.
— Ну, а вы как? — обратился я к Кислярскому.
— Хорошо! — сказал он неожиданно коротко. Петр в этой небывалой кроткости, естественно, учуял подвох.
— Он, Дмитрий Иваныч, учебников много прочитал. Все о себе узнал. Теперь ему хорошо, — сказал Петр угрожающим голосом.
— Некоторые, — ответил Кислярский смиренно, — предпочитают тратить свободное время на изготовление каменного топора, а я действительно читаю книжки. И ты, Петя, при всем моем уважении к тебе, в этом вопросе меня не переубедишь.
— А мне твое уважение… — стесняясь при мне выматериться, воинствующий шофер подавился спазмой, в горле у него что-то булькнуло.
Берсенев спросил:
— Скажите, доктор, нельзя ли мне позавтракать?
— Лучше не надо, — сказал я.
— Спасибо! — сказал Берсенев.
Из палаты Берсенева я вернулся в процедурную. Женя Пенин со старшей сестрой заполняли бесчисленные наши протоколы и бланки.
— Кто готовил Берсенева? — спросил я резко.
Нина Александровна и Пенин переглянулись недоуменно. У Пенина есть привычка: он не может стоять на месте и во время разговора прыгает перед тобой, как марионетка. На операции это ему не мешает, но и там он иногда дергается весь, и я часто боюсь за больного. Все равно на операции я ему не доверяю. Скверно, но ничего не могу с собой поделать. Нет у меня доверия к цепким и сильным рукам Пенина. В них отсутствует такт. Оперируя, он причиняет телу лишнюю боль. Я понимаю, что это мистика; больной под наркозом и так далее, но тем не менее доверять никогда ему не смогу. Вижу, как он делает перевязки: быстро, умело, темпераментно. И опять лишняя боль. Больному от его пальцев не легче, а Пенин не чувствует. Скажи ему — обидится. Да и как сказать.
А кто лучше его ведет больного после операции? Разве что Клавдия Васильевна, умница, великая милосердная сестра.
— Кто готовил Берсенева? — повторил я резко.
— Мы готовили, Дмитрий Иванович. Кто же еще, — удивленно сказала Нина Александровна.
— Ему до сих пор не сменили рубашку. Он грязный!
Пенин опустил голову, вскочил и забегал.
— Повторится еще раз, — сказал я, — обоим по выговору. Стыдно, молодые люди!
Нина Александровна старше меня. Невежливо называть ее «молодыми людьми», но не могу сдержаться, когда вижу такое. Убей, своруй, подличай, но к больным относись добросовестно. Иначе цена тебе — копейка…
Последний снимок Берсенева расстроил и удивил меня. Оказывается, болезнь его быстро прогрессирует, и дела у него намного хуже, чем я предполагал. Как же он так держится? Почему я не заметил? Молодость пациентов, шаткий благодетель, часто сбивает с толку. Молодой — значит, здоровый, даже врачи не всегда умеют избавиться от этого ложного представления.
А умирают, к сожалению, одинаково и молодые и старые. Разумеется, молодые умирают реже — горькое утешение. Умирают одинаково — в страданиях и жутком сожалении о несбывшемся. Так жалко их бывает, сердце болит, отдал бы свою кровь, да что толку.
Мой скальпель — только, он опора. Болезнь, подлое животное, изгладывает человеческое тело, точит его, вкапывается в мякоть, сосет кости. Скальпель беспощаден и достоин самой болезни.
Наша промышленность выпускает скальпели некачественные, можно сказать, тупые. Лучшие скальпели все-таки японские и французские. Но в операциях мы не уступаем иностранным коллегам. Можно, себе представить глубину нашей спасительной злости…
Берсенева везли в операционную.
— Здравствуйте, товарищи! — сказал он, улыбаясь всем нам, анестезиологу Володе, оперсестрам, мне, ассистентам. — С почтением низкий поклон!
Лицо его, бледное и измученное, струилось, как темная вода, глаза бешено пылали. Я подошел, к нему и, пока его перекладывали, на стол, сказал:
— Знаете, Володя, снимок последний плохой. Беспокоюсь, что придется удалить левую почку!
— Удалить, чтоб больше не носить! — ответил Берсенев весело и твердо. — Худо доктор. Удаляйте, но только в крайнем случае. Я на вас надеюсь… А что-то стол у вас узок. Другого стола нету? Руки, видите, Дмитрий Иванович, руки девать некуда.
— Ничего, ничего, — сказал анестезиолог и вопросительно на меня посмотрел.
Сестра готовила шприц. Я улыбался Берсеневу, как только мог успокоительно.
— Сестры у вас какие красивые все, — крякающим голосом сказал Берсенев. — А я голый. Давайте, я накину шинельку, потом опять лягу. Так будет приличнее, как вы думаете, Дмитрий Иваныч?! Стол у вас, честное слово, узок. Вы не могли столы перепутать? Это не обеденный?
Сестры делали свое привычное дело четко и стройно. Правда, отобрал их Володя по высоким нормам. Три высокие ясноглазые молодые газели. А Берсенев держится на пределе.
— Доктор, — сказал Берсенев трезво и строго. — Моя жизнь никому особенно не нужна. Не волнуйтесь. Работайте спокойно. Привет всему персоналу больницы. Ура!
Сестра Маша прыснула. Анестезиолог ожег ее медленным взглядом. В глазах Берсенева уже плыли видения. Болезнь покинула его и готовилась к встрече со мной. Спи, дорогой мой мальчик. Он несильно рванулся и широко распахнул глаза. Сознание в последний раз выскользнуло из-под мучительно сладкого мрака наркоза.
— Ничего, ничего, спи! — сказал я, уловив мутную искру.
— Все на воскресник, — сказал Берсенев зло и шепотом докончил: — Отдыхай спокойно, усталый брат!
Пора было и мне.
Ассистенты, Галина Сергеевна и Павел Анатольевич, готовые, стояли и смотрели на меня ожидательно и с лукавым спокойствием. У них была любовь, представьте себе, райское чувство возникло у них, вчерашних выпускников, именно в моем отделении, хотя они окончили один институт, один курс три года назад.
— Ну, дорогие мои ребятки, приступим, помолясь, — сказал я с ямщицким задором.
— Компанейский парень, — сказала Галина Сергеевна. — Как упорно острил.
Все уже было готово.
Берсенев витал в пространстве. Сначала я хотел, чтобы начала Галина Сергеевна, но как-то вдруг передумал. Жаден я стал и вдобавок боялся риска. Не могу победить себя уже тридцать лет, по-прежнему вздрагиваю, видя скальпель в женских изящных и белых руках.
— Приступим, — повторил я.
С этой минуты начался мой ежедневный аттракцион, хождение по проволоке. Я считал себя достаточно опытным актером, потому что добросовестно учил свою роль. Я этим гордился. О моем опыте знали мои руки, мои сигнальные системы.
Я ни во что не верил окончательно. Я знал одно: гонг прогремел, люстры зажглись, я в сером халате стою на проволоке. Зрителей нет. Берсенев — он один ведает теперь мне цену — спит. Ничего нет. Тьма. Болезнь бродит в этом кровавом месиве. Вот почка, как дыня. И над ней мой заранее утомленный мозг.
Два с половиной часа я не разгибался, пальцы скользили, но были по-прежнему блаженно чувствительны и разумны. Устав, по обыкновению, стал я сочинять свой рассказ в стенную газету. «Скромность милиционера», назвал я свой рассказ сегодня.
Давно полюбился жителям Москвы, сочинял я, сержант милиции П. Г. Ивашин. Недавно в жутком поединке с очень опасным преступником П. Г. Ивашин заразился холерой. И вот он с нами в больнице. Он лежит в постели, как всегда скромный и задумчивый, под грязным одеялом.
— Петр Григорьевич, — спрашиваем мы у героя. — Почему вы не замените грязное одеяло на чистое?
— Кому-то ведь надо укрываться и этим, — терпеливо объясняет сержант.
Три часа тянется, летит, плывет в дыму операция. Она кончается. Мои руки еще не верят в конец. Они ищут. А я слежу за ними исподтишка. Я так устал от неутомимости, так устал. Пот мешает мне, свинячья жара, свет слаб (или глаза слабы). Пальцы доходят до предела. Стоп! Что за чертовщина?
Я поднимаю глаза на Галину Сергеевну и Павла Анатольевича. Они глядят на меня вопросительно. Они не могут видеть, что там внутри. И я не могу. Пальцы знают.
Решение диктуют мои мучители-пальцы. Но это не я.
Я хочу уйти отсюда, влезть в ванну, лечь в постель.
Уже пять часов резни. Бессмертный, стою я над смертным телом человека. Время оборвалось, усталость миновала, в душе моей тишь и благодать. Могу начать все снова, если угодно. И лучше бы снова. Мне страшно: ошибка могла быть за пять часов одна. И тогда Берсенев умрет, а я останусь в который раз жить на свете, ходить по улицам, играть в академичность, учить сына, останусь уважаемый и безгрешный. Легко ли?
Мои пальцы кончают партию. Я любуюсь ассистентами. Райское чувство бродит по их здоровым и нелепо, неуместно светящимся лицам. Зачем они не забывают о себе, когда рядом глухо топчется смерть, забавляется с человеком, как с мышом? Это прискорбно. Забудь о себе, если уж ты вышел сюда, под свет люстр.
— Зашивайте, пожалуйста, — сказал я Павлу Анатольевичу.
Зашивал Павел Анатольевич, как вышивал — красиво. Но он помнил, что перед ним не опытная шкура, а человек. Это всегда видно. Говорят, излишняя нервная чувствительность вредна. Не думаю. Плохо, конечно, если у хирурга от жалости во время операции потекут горючие слезы. Слезы ухудшают видимость и потому являются помехой. Но когда мне толкуют о том, что хирург должен обладать железным сердцем (в переносном смысле), мне сразу представляется мрачная картина: два дюжих, поросших шерстью сотрудника, за неимением места, расстелили на покойнике газетку, на ней колбаска, хлеб, и весело выпивают, шутливо разговаривая друг с другом о том, о сем.
Пусть чувствует врач беду. Галина Сергеевна смотрела на работу своего избранника, и губы ее счастливо растягивались, и глаза ласково сияли, а еще ей надо было для окружающих сохранить на лице индифферентность, и оттого получалось, что она гримасничает. Как мило, знала Пашку десять лет, и вот — на тебе.
Пульс Берсенева приемлемый. Через несколько минут кончится действие наркоза. Перевязывали Галина Сергеевна и Павел Анатольевич быстро, спешили. Я отошел к окну и оттуда робко и испуганно наблюдал. Володя, анестезиолог, стоял где-то в глубине комнаты. Его королевы-помощницы шустро плавали по комнате туда-сюда. Зачем — непонятно. В операционной тихо, душно. Запах я не чувствовал, только голова кружилась. Так я давно не уставал. Годов много натекло: все труднее выступать.
Когда-нибудь крупно просчитаюсь. Сколько моих коллег честно и незатейливо умирало на операции, последним усилием отбросив в сторону скальпель, чтобы не поранить больного. Я тоже хочу так кончить.
Берсенева перенесли на каталку, положили, укрыли чистой простыней. Повезли, головой вперед. Я пошел за ним. В коридоре он очнулся. Губы заскользили, веки дрогнули. Приоткрылись помутненные, равнодушные, страдающие глаза. Он ничего не видел, но мозг его уже был доступен притоку информации извне. Более того, я знал, его мозг напряженно ждал, недоуменно оглядывался, болезненно сосредоточивался, копил и склеивал опасные осколки сонных впечатлений и яви. Самое дикое и нестерпимое ощущение: грань между небытием и сознанием.
— Все в порядке, Берсенев! Все в порядке! — сказал я громко.
Губы его шевельнулись в ответ.
— Почка? — увидел я.
— Цела почка, — сказал я. — У меня, мой друг, золотые руки…
Он попытался улыбнуться. И его повезли аккуратно, не спеша, к лифту.
В коридоре ждал отец Берсенева. Заметив меня, он молча встал со стула. Боялся первый заговорить. Это очень любопытное и нездоровое состояние, когда кажется, что одним неудачным словом можно что-то нарушить и испортить.
Я приблизился к нему и сказал:
— Не волнуйтесь. Причин для волнения нет!
Его лицо, натянуто заулыбалось, трудно ему было улыбаться.
— А как он? — спросил Берсенев-старший, как будто до этого я сообщил о ком-то третьем.
— Я сделал все, что мог, — сказал я. — Бить в литавры, разумеется, рано, но, думаю, мальчик будет здоров. От него теперь от самого многое зависит.
— Да, я понимаю, — сказал Берсенев. — Доктор, если что-нибудь понадобится, ради бога, скажите.
— Хорошо.
— Если какие-нибудь лекарства или…
— Понимаю, хорошо.
— Дмитрий Иваныч, я не знаю, что и как вам сказать, как выразить…
— Ничего не надо, все понятно. Поезжайте домой, отдохните. Володя тоже будет отдыхать.
Через час состоялось собрание по поводу персонального дела кухарки Ксении Карпухиной. Эта пожилая женщина работала у нас год. Она пила. Жаловались на нее много. Теперь ее уличили в краже десятка яиц, приготовленных для больных. Больным, которым перед анализом надо было выпить по три яйца, она выдала по два.
Ксения Карпухина сидела у окна и жалостливо улыбалась, а все наши сестры, врачи и персонал расположились на стульях, вдоль стены. Получался как бы товарищеский суд. Медбрат Володя даже собрался вести протокол и с удовольствием вставил в свою небывалой красоты авторучку новый стержень.
Я сел в сторонке у двери, голова теперь уже болела нестерпимо. В комнате пахло йодом. Запах успокаивал.
Выступил Пенин. Это он уличил Ксению Карпухину. Наш пострел везде поспел. Пенин сначала коротко объяснил суть дела, а потом заговорил о пережитках прошлого, о судьбах тяжелобольных и одиноких людей, об отношении к старости, об этике вообще и т. д. Через полчаса ему напомнили о регламенте, и о том, что был обед, и о том, что отделение практически без надзора.
Дали слово самой, Карпухиной.
— Они все равно все яйца не поедают, — сказала Карпухина. — Откладывают себе в тумбочки, где и протухают яички. И мы их выкидываем. У меня дома мужик, вы все знаете, пьет, мерин, и дети в школах. Я получаю здеся шестьдесят рублей. Конешно, вину я очень осознаю, — она заплакала, вытерла лицо грязным фартуком. Вся Ксения Карпухина была сальная, в нестираном желтом халате, из-под которого торчало желтое, не то платье, не то комбинация. В больнице каждый человек важен и на счету. Ксения Карпухина на своем месте была так же необходима и незаменима для больных, как я на своем. А может, еще важнее. Она плакала, как плачут пьющие, заблудшие и истерзанные женщины, — тяжело, с вызовом и животной обидой.
— Для меня все больные, — сказала она тихо, так как все молчали. — И мои дети, и муж также больные…
Все продолжали молчать, Пенин и тот молчал. Медбрат Володя пожирал жадными очами медсестру Вику, вчерашнюю выпускницу медтехникума.
Тогда я встал и сказал:
— Ксению Александровну Карпухину я увольняю. В трудовой книжке напишу по собственному желанию. Собрание закончено. Все идите работать.
Молча поднимались и расходились мои друзья, ученики и помощники. Карпухина перестала плакать и зло кривилась…
В своем кабинете я сел в кресло и хотел пять минут отдохнуть с закрытыми глазами. Но вошел Пенин и сказал, что умирает Дмитрий Савельевич. Началась у него агония.
Я за свою жизнь видел столько смертей, сколько видеть не положено одному человеку. Как будто на войне был все время, как будто постоянный мор свирепствовал вокруг меня.
К ужасу своему я понял, что человек умный смерти не боится. Глупый — тем более: он ее знать не знает, и не понимает, и не заглядывает в нее, — чего же бояться.
Боятся люди бессмертия. Боятся, что не умрут до конца. Будут лежать без движения и сил, опустив веки, а не умрут. Будут все слышать и понимать, а не скажут этого. Тело умрет, сознание — нет. Идея бессмертной души в глухой природе человека, в его инстинкте и разуме. И там — страх, жуть. Страха смерти как такового, то есть вечного отсутствия, не существует, это ложное впечатление. Есть страх вечного пребывания в бездеятельности, в бесконтактности с живым миром, с людьми. Это чаще всего ощущают дети и глубокие старики. Малые дети не любят засыпать, инстинктивно оттягивают минуты сна. Сон у них подсознательно ассоциируется с небытием, со смертью. И сновидения детей часто кошмарны.
Глубокие старики перед кончиной проявляют активную жажду деятельности, пытаются обмануть себя. Поют, жалко суетятся. Успокаиваются только, когда разум погружается в дрему. Но полное отрешение от мира не наступает до самого конца, и умирают люди, и с последней тоской тянутся уже не к жизни, а к погружению, к смерти.
Легко умереть, трудно и невероятно представить вечное пребывание.
Смерть понять человек не может, поверить в нее хочет.
Мы, материалисты, ведем разум к окончательному осознанию абсолюта смерти, и в этом наша правда, и доброта, и справедливость.
Дмитрия Савельевича перевезли в отдельную палату. Он не терял сознания, хотя ему уже ввели все облегчительные средства. Его ждала последняя борьба. Я знаю примеры, когда такие больные агонизируют неделями. Спасения нет.
Когда я вошел, Дмитрий Савельевич лежал с открытыми глазами, сцепив синие пальцы на груди. В палате было светло и чисто, той особенной светлотой и чистотой, которой иногда окружает тебя смерть. На тумбочке возле кровати почему-то стояли жестянки с персиковым компотом.
— Вот и все, — сказал Дмитрий Савельевич и спокойно улыбнулся. Он попробовал повернуться на бок, но не смог.
— Лежи, не ворочайся, Савельич, — сказал я. — Так легче.
— Это хорошо, что ты зашел, — сказал он. — Вишь, как помираю, один, и проститься не с кем. Зазря не отправили меня домой, доктор!
— Оклемаешься, — сказал я примирительно. — Это бывает при твоей болезни. Потерпи немного.
Его взгляд был мудр и трезв.
— А я ведь не боюсь, — сказал он тихо. — Меня не надо утешать, не баба. Больно очень. Только, паскудина, сейчас отпустила, но снова придет, чую. Ты бы, Дмитрий Иваныч, велел кольнуть покрепче, чтобы дело с концом. Знаешь, поди, каково так лежать. А-а?
Мы разговаривали о самом главном, мирно и неспешно, и я был теперь опять как бог, а он как человек. А богом быть мучительно. Лучше бы я согласился наоборот. Часто-часто хотел я в моей жизни, чтобы было наоборот. И знаю, что скоро так и будет. И я буду один и прогоню всех близких своих; не надо никому видеть уход, никому это не поможет, а лишние хлопоты.
— Не спеши, Савельич, — сказал я почти весело. — Не спеши помирать. Не в догонялки играем. Все пройдет. Это только сильный приступ, понимаешь?! Я тебя, старик, на вокзал еще провожу…
— На вокзал, — вдруг странно улыбнулся он. — На тот вокзал я сам поеду, доктор. Бесплатно, причем… Кольнул бы, и точка. Хватит, не жалко. Уже, я вижу, кругом другие люди живут. Но все равно, что ты пришел, спасибо!
Я все понимал, но ничего сделать не мог и не имел права. Сейчас он забудется. И точно. Дмитрий Савельевич еще смотрел на меня осмысленно, но глаза его мутнели, что-то поднималось к ним изнутри и застилало его мир страшной пеленой. Он вытянул руку и завыл коротко и дико, как зверь, но хуже и обидней зверя… Он больше не видел ничего и никого.
— Колите! — сказал я сестре Нине. Она с пониманием кивнула….
И вот я вышел и шел по коридору своего отделения. И долгая дорога привела меня в кабинет. Я сел на свой привычный стул и зажмурил глаза. Что-то у меня с сердцем. Голова перекатывалась и качалась толстой тыквой, распухала, как чирей, и снова сжималась до размера детского кулачка. А когда я открывал глаза, то все постепенно и со скрипом вставало на свои места, в обычные пропорции. В левое плечо покалывало. Это мне уже давался сигнал, что пора.
Но я не хотел — пора. Я хотел длинные годы еще ходить по городу, открывать и закрывать дверь в операционную, поставить на ноги сына я очень хотел. И хотел даже посмотреть, как он будет стоять на своих ногах.
…Сияющее лицо Берсенева было синее, белое и каменное.
Он открыл глаза внезапно мне навстречу. Я испугался. Что это? Очень рано ему приходить в мир. Ему надо существовать в спасительном беспамятстве.
Но он смотрел мне прямо в лицо осмысленно и дерзко. Рот его покривился, губы оплавленные расползлись, и он сказал:
— Благодарю вас, доктор!
Завороженный, я стоял и смотрел на Берсенева, такого сильного, сильнее, может быть, меня самого. Я ему улыбался заискивающе.
— Все в порядке, доктор, — сказал он очень негромко. — Боли есть, но не те. Старую боль мы вырезали.
— Да, — сказал я. — Ты, пожалуйста, спи. Все в порядке, мой дорогой.
— Спасибо, доктор. Вы — гений, действительно. Знаете, надо поработать мне. А уж думал было, не смогу. И боялся…
— Знаю, — сказал я. — Вы немного бредите, Берсенев. Но это естественно. Я понял. Мы с вами поработаем всласть.
Он засыпал облегченно. Значит, вот что. Он знает то же, что и я.
— Доктор, — сказал он совсем уже во сне. — А я ведь не умру!
Вот, значит, как, думал я в трамвае. Именно что работа. Но разве только работа? А любовь? Цель? Какой хитрый Берсенев, хитрый жук, открывает мне глаза на свет. А я знаю. Просто устал немного, заботы, годы, понимаете. Человек устал.
Скоро отдохну, поеду на рыбалку. Мы с вами, Берсенев, еще поговорим потом.
Сразу я не понял, а теперь вижу. Завтра и поговорим. У меня завтра две операции, партсобрание, выезд на консультацию, еще что-то менее важное.
Но к вечеру управлюсь и приду к вам в палату, и мы поговорим.
1970
Меня зовут Степан Аристархович Фоняков, я одинокий мужчина сорока четырех лет. Взялся я за эти заметки, чтобы развлечься, найти занятие по вечерам, когда надоедает телевизор, а спать — не спится, и мрачные мысли начинают будоражить истомленный за день мозг.
Характер у меня спокойный, приключений никаких от жизни не жду, и, думаю, записи эти будут так же скучны, как моя жизнь в последние годы. Но это ничего.
Для начала опишу сегодняшний день, как он был.
Утром в моей квартире, — наверное, и во всем доме — отключили горячую воду, и я поставил на газ большую кастрюлю, чтобы согреть воду и умыться. А пока газ горел и вода грелась, позвонил в диспетчерскую жэка. Ответил, как обычно, грубоватый женский голос.
— Чего? — сказал голос.
— У нас воду горячую отключили, — сообщил я. — Хотелось бы знать причины.
— Какие такие причины! Труба небось лопнула — вот тебе и причины!
— А надолго лопнула?
С этим она и бросила трубку. Я сходил, потрогал пальцем воду в кастрюле — рано. От нечего делать опять набрал номер и сказал другим, измененным голосом:
— Диспетчерская?
— Да.
— Говорит Бурлаков из управления. Немедленно исправить положение с горячей водой и доложить лично мне. Кто принял?
— Чего? Ну, Троекурова я…
— Выполняйте, товарищ Троекурова.
Довольный мистификацией, я умывался в хорошем настроении, на завтрак с аппетитом съел бутерброд с сыром, лепешку творога, яйцо и выпил чашечку некрепкого кофе, на четверть разбавив его сливками. Потом сложил посуду в раковину, сполоснул оставшейся в кастрюле водой и убрал в шкафчик.
Пора было выходить.
Пять минут потратил на то, чтобы выбрать рубашку. Их у меня белых — семь, но все уже несвежие. На следующий день, в субботу, предстояло отнести рубашки в прачечную, а в воскресенье забрать.
Выйдя на улицу, я увидел, что утро теплое и душное. На автобусной остановке — толчея. Невыспавшиеся глаза, подкрашенные наспех женские лица, у кого-то хмурость и уныние.
«Ну, ничего, — думаю, — ничего».
В автобусе прижали к коробочке с билетами, передавали мне пятаки, а я всем отрывал билетики. Некоторые говорили «пожалуйста», «спасибо», а иные совали деньги в руку с недовольным видом и молчком. Где-то я просчитался и оторвал два лишних билетика. Пришлось положить их на стекло коробки, но оттуда они упали на пол, под ноги, и пожилая гражданка поглядела на меня с укоризной, видно, заподозрила в какой-то махинации.
— Упали, — объяснил ей, — сами упали, вот беда!
На службе день начался с легкой нервотрепки. Машинистка Надя, девушка с красивым, ангельским упрямым лицом, с вечера не отпечатала бумаги — и на просьбу поторопиться резко отчеканила:
— А сами бы сели да отпечатали!
Наверное, у нее были какие-то личные неприятности, но я-то при чем!
— Вы, Наденька, не одолжение мне делаете, а как бы свою работу выполняете. Вот ведь какая штука!
Она покраснела и взглянула так, что сердце мое заходило ходуном от ее взгляда.
«Это старость. Был бы молодым, она бы так не смотрела».
И я сказал:
— Да ладно, не спешите. Подожду.
Все наши сотрудники — девять человек — с любопытством слушали, как мы пикировались с Наденькой. Комната, в которой мы работаем, довольно большая, но так уж устроена, что каждое слово слышно всем, хотя мой стол огорожен с двух сторон стеклянной стеной — этакий мини-кабинет. Дело в том, что в этой комнате я над всеми — главный, мое слово — приказ, ибо я начальник. Но это, разумеется, только по штатному расписанию. В действительности со мной каждый может говорить так, как Наденька, и даже обругать. А уж шуткам и двусмысленностям нет конца. Года полтора назад в наш коллектив влился по распределению Владик Антонов, он как раз и возглавил движение остроумцев и хохотунов. Шутит он не смешно, даже грубовато. Вот образчик шутки в мой адрес: «Наш-то опять закручинился. Похмелиться, кажись, не успел».
Все улыбаются. Юмор скорее всего в том, что я почти совсем не пью — редко пью, не люблю. На мой взгляд — убогий юмор, но улыбаюсь вместе со всеми. Пусть смеются, лишь бы работали и график выдерживали. Я и Владику улыбаюсь издалека, из-за своего руководящего стола, хотя в глубине души мне очень хочется подойти и слегка подергать его за козлиную бородку.
Около полудня меня вызвал к себе по селектору товарищ Заборышев, начальник планового отдела.
Когда я вошел, Заборышев кивнул, указал на стул. Но навстречу не поднялся и руки не подал — был в плохом настроении. Иной раз заглянешь к нему — он весь засияет, бежит к тебе из-за стола: «Ах, Степан Аристархович, а я только что о тебе подумал, тут…» — это значит, у него хорошее настроение. А зависит его настроение от печени. У Заборышева Павла Исаевича больна печень, и видно — уж ему недолго жить. Лицо у него желтое, пухлое, под глазами чернильные пятна — больно смотреть. А вообще он не старый человек — лет пятидесяти.
— Что же ты, Степан Аристархович! — грустно и тихо сказал Заборышев и покачал отечным лицом. — Опять две сводки с ошибками сделали. Вот, извольте.
Я встал за его спиной, посмотрел. Действительно, в бумагах — напутано, и делала их Катя Болотова, а я подписал, не читая.
— Как себя чувствуете, Павел Исаевич? — спросил я.
— Чья работа? — поинтересовался Заборышев, не отвечая на любезность.
— Разберусь, Павел Исаевич.
— Наказывать надо. Строго наказывать.
— Меня надо наказать, Павел Исаевич.
— И вас накажем. Что это вы думаете — не накажем? Очень даже можем наказать. Я ведь не могу за всем уследить один, согласитесь. В конце концов это — безобразие.
От грубого слова он сам поморщился — и веки его затрепетали, запорхали над обиженным взглядом.
Вернувшись к себе, я некоторое время обдумывал, как говорить с Катей Болотовой. Она ошибалась не первый раз, и в последнее время стала особенно невнимательна и резка. Что-то с ней происходило, но непонятно — что. Да я и не старался вникать.
— Болотова! — крикнул я через комнату. — Подойдите, будьте добры, на минутку.
Показал ей сводки, ткнул пальцем, где она ошиблась, и ничего не сказал. К чему, как говорится, слова! Но Катя не отходила. Тогда я поднял голову и поглядел в ее глаза — по возможности, с осуждением. Она как-то жалеюще улыбалась, и темные брови ее почти пересекались на переносице. Знал, что не следует долго смотреть на нее.
— Степан Аристархович, — шепотом произнесла она, и от этого шепота я поежился, — у меня завтра день рождения.
— Поздравляю, — ответил я тоже почему-то очень тихо, косясь на далекого Владика Антонова. — Сколько же вам теперь лет? Хотя да, у женщин не принято спрашивать…
— Тридцать один. У нас с вами разница в двенадцать лет.
— Да, — сказал я, — именно.
— Приходите в гости. Я вас приглашаю, Степан Аристархович.
Тут я растерялся и не сразу опомнился.
— Что вы, что вы, — забормотал уже совсем как бы про себя. — Неловко. Да и занят. Как раз завтра — родственники, знаете ли. То да се. Рад бы, но простите, не могу. Никак не могу.
— Родственники? — переспросила она, чудом сдерживая смех. — Ну уж — родственники!
— Родственники, — повторил я упрямо, не поднимая головы. — Приедут из-за города.
— Да я не настаиваю, ради бога, — сказала Катя уже громко, и мне показалось, что Владик хрюкнул за своим столом. Может быть, это всего лишь розыгрыш?
Потом день покатился обычным чередом. Мы работали, звонили телефоны, бесконечно кашлял простуженный Демидов, тихонько проборматывала Дарья Тимофеевна, экономист с тридцатилетним стажем, стучала на машинке Надя — бум-бум-бум; я считал, перечеркивал, подбивал баланс.
Да что там дальше писать — день как день, и к вечеру, я устал.
Утречком в субботу пошел покупать арбуз. Лето кончалось незаметно — нежарко, с дождями и частыми ознобными ветрами.
Арбузы продавали уже по двадцать копеек кило, круглые, огромные, из Средней Азии. Что же это, думаю, пройдет лето — и арбуза не попробуешь, а до следующего лета надо дожить.
Обычно я покупаю самый крупный, какой вижу. В этот раз арбуз потянул на восемь кило, чудом удержался на блюдечке весов.
Нес в авоське и решал, сразу ли его раскупорить либо подождать до обеда, а пока сварить польского куренка, который томился в холодильнике еще со среды. Куриный, бульон, обжаренная куриная ножка с рисом и арбуз — под завязку чашечка кофе — вот это настоящий обед для холостого одинокого юноши.
Наша встреча с Катей Болотовой произошла невзначай. Она догнала меня и сказала:
— Иду и гадаю, не Степан ли это Аристархович с apбузом. Здравствуйте!
— Добрый день, — улыбнулся я ей. — Каким ветром в наши края?
Она скользила рядом, и мне сразу стало неловко оттого, что мы идем так близко, оттого, что у меня арбуз, и еще от бессмысленности и ненужности встречи.
— Случайно, — сказала она. — Хотела купить перчатки в "Синтетике", но увы! А теперь иду куда глаза глядят. Пойдемте в кино?
Смеется надо мной, озорница, подумал я.
— Или в бассейн, — пошутил ей в тон, — в бассейн "Москва". Будем плавать верхом на арбузе.
— А арбузы плавают?
Навстречу попалась знакомая женщина из нашего подъезда. Я ей кивнул, а она оценивающе оглядела Катю Болотову с ног до головы, заметила, что красавица, и нахмурилась.
Катя, не дождавшись ответа, сказала:
— А вы пригласите меня к себе и угостите арбузом, Степан Аристархович.
— Пойдемте, Катя, если хотите, — буркнул я.
По пути она рассказала про свой день рождения. Гости веселились до трех утра, пели, танцевали, а сверху стучали соседи. Катя взяла меня под руку и повела, как жениха. Так, под руку, мы и вошли в подъезд и в лифт. У меня не было никаких опасений, да и чего бояться — ни в чем Катю не подозревал. Озорничает, думал я.
И все-таки, когда мы очутились в квартире, какой-то бес толкнул меня в бок.
— Эх, — сказал я. — Не будь я вашим начальником, Катя…
— А что? — вспыхнула она. — А что?
Вдруг дыхание ее приблизилось и опалило. Шевельнулась одежда на вешалке.
— Сейчас, — засуетился я. — Сейчас, арбузик вот…
С жалкими гримасами я боком протиснулся мимо нее в кухню.
Катя же прошествовала в комнату, и оттуда донесся ее ничуть не смущенный голос, веселый и грозный:
— Степан Аристархович, как же вам не стыдно! Разве можно оставлять на тахте пепел?.. Я включу пластинки? Ой умираю. Ну зачем ему толковый словарь…
Ее голос перебирал разные тона, а я стоял посреди кухни — грязь кругом была, стол не убран, в рукомойнике посуда — и с восторгом внимал незнакомым трелям.
Минут через десять прибыл еще гость — Захар Остапенко. Он сначала сделал вид, что не удивился, потом извлек из портфеля, который, по-моему, носил с собой даже в ванную, бутылку любимого массандровского портвейна и ляпнул:
— За жениха и невесту. Ура!
Катя Болотова всплеснула руками, как будто впервые увидела веселого мужчину и дурака.
Как хорошо мы ели арбуз: до прихода этого рыжего черта с бутылкой — и вот начались, конечно, шутки, улыбки, двусмысленности! Захар, естественно тут же распушил петушиный хвост и незамедлительно пустил в ход свое увядшее, пожилое обаяние.
Пока я открывал шпроты, резал хлеб и все старался не наткнуться на Катин взгляд, он болтал без умолку, создавая неприятное впечатление, что он спешит до дна выговориться, чтобы потом со спокойной совестью лечь в гроб. Какую несусветную чепуху умеют нести наши лучшие друзья, легче всего понять в присутствии постороннего человека, чьим мнением вы дорожите.
— Степан у нас настоящий мужчина, — гремел Захар. — Вы не глядите, что его бабы не любят. У него зато есть тайна. Правда, Степан?
Катя засмеялась.
"Зачем она здесь? — думал: я с тоской. — Какое ей дело до меня? Тоже ведь нашла себе развлечение".
Думал и по-другому. Если бы Катя была не такая, а другая (какая именно — не представлял, но другая), то она вполне могла бы выйти за меня замуж, у нас мог бы родиться ребенок. Более того, если бы мы не работали вместе, то и такая, как есть, она могла бы стать мне женой. Но ненадолго, думал я. До тех пор, пока не разберется, что я скучный и ординарный человек, и пока не встретит лучшего. А потом все равно уйдет, как ушла десять лет назад моя первая жена, — да какая там жена, просто женщина, на которой мечтал жениться! Она тоже была веселая и красивая, и я ей нравился, как скорее всего, нравлюсь немного и Кате… Все это несерьезно. Истинная страсть захватывает человека целиком и ломает его, как щепку. Сам-то я разве способен на такое? Мне хочется завести семью, ребенка, мучает что не с кем иной раз поболтать о пустяках, а то и, господи, что-нибудь рассказать о себе такое, что мужчины рассказывают одним женам. Не могу же, к примеру, говорить 3ахару, как люблю запах прелой капусты или как в детстве охотился за жуками-плавунами и стрекозами-"пиратами", а кому-то это необходимо знать. Но этого никто до сих пор не знает.
Тем временем Захар разлил вина, и произнес тост.
— Выпьем за то, молодые люди, — провозгласил он с торжественной миной, — что когда мы родились, все плакали… так, кажется? А когда мы будем помирать — чтобы все смеялись. Каково?
— Крепко, — оценила Катя.
Потом мы пожевали шпроты с хлебом и доели арбуз.
— Какая прелесть! — сказала Катя. — Вот уж не ожидала, что так пообедаю.
Захар после вина как-то вдруг переменился, затосковал, разомлел, вспомнил о чем-то. Мне стало жалко и его и себя, что вот мы сидим и с нами прекрасная женщина, но нам обоим не по себе, потому что с нами такая именно женщина — случайно, и ее присутствие вызывает грустные и пустые сожаления.
— Катерина Викторовна — экономист, — объяснил я ни с того ни с сего Захару. — Мы вместе работаем, а тут дело такое, покупал я арбуз и встретил ее: забавно, такая огромная Москва, а нет-нет и встретишься со знакомым человеком.
— Степан Аристархович — мой любимый начальник, — добавила Катя и поглядела с вызовом.
— На улице встретиться — это не чудо, — заметил Захар. — А вот оказаться вдвоем в квартире — это действительно забавно.
— А я сама в гости набилась, — объявила Катя. — Хотелось посмотреть хоть одним глазом, как живут наши вожди.
Захар:
— Ну и как?
— Скромно, но со вкусом. Шпроты вот, чистая клеенка, винцо.
— Откуда же богатству быть, когда все денежки Стелла тратит на баловство, а честно сказать — на женщин.
— Да что это ты, ей-богу! — не выдержал — я. — Успокойся.
— Не любит правды, — заговорщицки и с пафосом поделился Захар с Катей. — То есть вообще-то он правдолюб, наш Степа, но о себе правды не выносит. Боится под суд попасть.
Катя хохотала. Ну что ж, если смешно, пусть их. А у меня от этих шуток настроение испортилось, и то ровное счастливое волнение — что скрывать! — так блаженно посетившее меня с Катиным приходом, растаяло в дыму Захаровых сигарет. Стало грустно и серо, и подремал бы. Журнальчик бы полистал. Катя мгновенно почувствовала отчуждение, встала:
— Ну, пора! Спасибо вам обоим. Мне было хорошо.
Захар вскочил и галантно поцеловал ей руку. Я проводил Катю до прихожей.
— Простите, если что, — сказал на всякий случай. Чего она ждала от меня, так пристально усмехаясь на прощанье, какие мысли бродили в ее каштановой головке?
Остапенко захандрил, как мальчик, рюмку за рюмкой допивал портвейн, сосал шпроты.
— Что с тобой, дружок? — спросил я.
— Да вроде ничего. Все нормально. Работа идет, семья… А знаешь, Степан, давит что-то изнутри, томит. Ты-то сам как? Сколько нам еще жить с тобой? Уж немного.
— Долго. Не горюй, Захар. Ты всех переживешь.
Захар насупился.
— Не о том я. Дубина ты стоеросовая, Степа. Одно слова — чурбан. Такая женщина у тебя была, такая волшебная женщина.
Пришел утром на работу, а там важная новость. По штатному расписанию мне полагался заместитель. Эта ставка была вроде давно поделена между кем-то, и мне казалось — все забыли, что она существует. Ан нет!
Павел Исаевич Заборышев вызвал меня и сообщил:
— Ну, поздравляю, Степан Аристархович, будет у тебя теперь зам.
— Как это?
— А так. Кадры посылают к нам своего человека — из другого НИИ, переводом.
— Зачем? — удивился я. — У нас, в крайнем случае, есть свои достойные товарищи. Их надо выдвигать.
— Кого же это выдвигать? — насупился Заборышев. — Уж не твою ли Болотову? В порядке поощрения за ошибки.
— Не Болотову, а ту же Дарью Тимофеевну. Грамотный специалист, опытный, ее уважают, она хороший человек.
— Скажи мне по совести, ты действительно так думаешь?
— Да, я так думаю.
— Вот что, Степан Аристархович, — мягко заметил Заборышев. — Вполне тебя понимаю и разделяю твои опасения. Но этого товарища рекомендуют как толкового молодого экономиста. Он мужчина — что тебе еще надо? Учти, рекомендуют в порядке, как бы это сказать, проверки, что ли. Ну, вроде с испытательным сроком.
— Он что, на учете в милиции? — сострил и я в кои-то веки.
— Нет, не на учете.
— Кто же это толкового молодого отпускает? А сколько, кстати, лет этому юноше?
Заборышев замялся:
— Около сорока.
— Совсем, видать, мальчонка!
— Мальчонка или нет, а вопрос решенный.
— Работать-то мне с ним…
— Не туда ты гнешь, Степан. Не только тебе, но и мне тоже, возьми на заметку. И всем остальным. Или, может, у тебя своя частная фирма, партизанский отряд?
Я понял, что разговор продолжать бессмысленно.
— Когда же он придет?
— Вот часа через полтора и пожалует.
Заборышев выглядел свежее, чем обычно. Может, какое новое лекарство пьет. Даст бог, вылечит свою печень. И уж не мне ему нервы трепать!
— Ладно, Павел Исаевич, — сказал весело. — У нас коллектив здоровый. Если что не так, перевоспитаем.
— Именно, Степан Аристархович, дорогой. Именно.
И вот через час появился мой заместитель — Самсонов Иван Эдуардович. Солидный мужчина, повыше среднего роста, крупный в кости, широкий, и особенно поразила меня его голова. Голова огромная, круглая, и впечатление такое, что на ней хоккейный шлем. Уши крупные, красные, с низко опущенными и словно подрубленными наискосок мочками. Я таких ушей и не видел раньше. Лицо тоже круглое, красивое, с твердыми скулами, с зеленоватыми глазами. В руках толстый черный портфель, как у студента. Представился вежливо, с достоинством.
Он сказал:
— Если не возражаете, Степан Аристархович, покажите сразу отведенный мне стол. Я разберу бумаги, а уж тогда…
— Пожалуйста, пожалуйста, — засуетился я, думая, как выйти из неловкой ситуации.
Стола как раз и не было. Вернее, столы были у завхоза — прекрасные чешские двухтумбовые столы с красноватой полировкой, но куда втиснешь такой огромный стол, когда и так тесно!
— Видите ли, — толкую ему, — начальство давно обещает выделить нам еще маленькую комнатку. Тогда будет посвободнее. А пока придется в тесноте, уж не посетуйте.
Самсонов вежливо улыбнулся.
— Теснота — не беда. Если, разумеется, это не во вред делу.
— Не во вред, — сказал я. — А может, и во вред.
Стол Ивану Эдуардовичу поставили в противоположном от меня конце комнаты, рядом с Катей Болотовой. Теперь все наши сотрудники оказались в прямом смысле под перекрестным надзором. Неловко, нетактично, а что поделаешь! Я представил Ивана Эдуардовича, и произнес некое подобие речи.
— Я работал во многих местах, — сказал он, потирая руками виски. — И сейчас об этом вряд ли уместно рассказывать. Надеюсь познакомиться с каждым в рабочем порядке. Тогда и обо мне составится мнение. Одно соображение выскажу сразу. Считаю, что специфика нашей работы требует в первую очередь спокойствия и душевного равновесия. Чем меньше эмоций, тем меньше ошибок и тем, как говорится, выше показатели. Я знал коллективы, где внутренние колебания и личностные отношения сильно вредили делу. Постараюсь, чтобы у нас было иначе.
Он говорил, как большой руководитель.
— Рады стараться! — крикнул в ответ неугомонный Владик.
На этом обряд официального представления окончился. Оставшееся время я знакомил Самсонова с текущими планами, вводил в курс дел. Он задавал вопросы, некоторые из них казались мне лишними. Мы сидели и ворковали, как два голубка, под пристальными, изучающими взглядами остальных товарищей. Я вполне представлял, сколько шуток и предположений высказано в наш адрес. Иногда я не выдерживал и посматривал на Катю Болотову — и почти каждый раз встречал ответный напряженный и мимолетный взгляд. На душе было неспокойно, и в боку слегка покалывало. Но доставать и сосать валидол при новом человеке казалось мне неудобным.
Играли с Захаром в шахматы. Он проигрывал и нервничал. Придумал вдруг, что я сделал два хода подряд.
— Ладно, — сказал ему. — Предлагаю ничью.
— Игрочишка, — ответил Захар. — Смухлевал — и в кусты. А у самого пиковое положение. Сдавайся! Через пять ходов тебе мат.
— Какой мат? Ты же проигрываешь!
— Проигрываю? Свихнулся ты, Степан. Сколько я тебе советовал: запишись в кружок Дома пионеров. Тебя примут как холостяка… Да у тебя центр разваливается и король голый.
— Ну, ходи!
— С шулерами не играю. Верни ход конем.
В ярости я смешал фигуры.
— Восстановим, — злорадствовал Захар. — У меня все записано.
— Где?
— Здесь! — Захар постучал со страшным звуком по своей круглой башке, потом долго хохотал и предлагал показать мне два гибельных приема каратэ, оба со смертельным исходом. Наконец успокоился и спросил — А Катя не приходила?
Ох, как от этих слов тяжело перекрутилось мое сердце! Как жестоки бывают случайные слова!
— Она не придет, — сказал я.
Самый лучший роман, который я прочитал в жизни, это "Анна Каренина" Льва Николаевича Толстого. В нем не только вся жизнь, в нем высшее оправдание и объяснение жизни. Иногда приходится слышать, как кто-нибудь нет-нет да и ляпнет: мол, граф, гений, а сам-то в личной жизни позволял себе, не брезговал… Мне неприятны и такие разговоры, и люди, которые их ведут. Вот и сегодня Владик, продолжая какой-то спор, заявил:
— Знал, знал женщин старик. Описывал их не умозрительно, а с натуры, потому и достоверно.
Я сначала не понял, о ком речь, только видел, что опять Антонов отвлекает всех своей болтовней. Что-то ему Катя ответила, и Владик ей, горячась, возразил:
— Ну и подумаешь — Толстой! А я — Антонов. Но мораль для нас одинаковая, и судят нас, всех людей, по одному уголовному праву. Будь ты хоть граф, хоть министр просвещения…
Вмешалась и Дарья Тимофеевна:
— Никому не позволено людей обижать.
Катя сказала, покраснев:
— Вы меня не так поняли.
Владик Антонов:
— Женщинам свойственно преклонение перед славой. А слава слепа и часто выбирает себе жертву наугад.
"Почему жертву? — думаю. — А в общем-то именно жертву, конечно. Почему бы и нет?"
Я был благодарен Самсонову, когда он резко пресек стихийную дискуссию на литературную тему.
— Вы умно говорите, Владислав Леонидович. Это приятно всем послушать. Но за вами график на июль месяц висит. Хорошо бы им заняться.
Владик бросил на моего зама укоризненный взгляд и промолчал.
Прошла неделя, и за это время Иван Эдуардович показал себя аккуратным, внимательным работником. Ровно в девять он приходит на работу, деловито уточняет у меня задание и до обеда сидит за своим столом, не отрываясь. То же самое и после обеда. Иногда ему звонит женщина, — видимо, жена. С ней он говорит предельно тихим голосом, загораживая трубку ладонью.
— Да, — проносится по комнате глухой, суровый полушепот. — Нет… Ни в коем случае… Да… Только с моего разрешения… Ты не права… — и т. п.
К Самсонову все приглядываются, изучают его, и ему трудно. Но держит он себя с достоинством.
Первый раз видел его взволнованным, когда он обнаружил ошибку в расчете Дарьи Тимофеевны. Но то была ложная тревога. Дарья Тимофеевна не ошибается, только он этого не знал. Я сделал бестактность, отослав его с расчетом обратно к ней. Он с победным видом сел за свой стол и оттуда поманил Дарью Тимофеевну пальцем:
— Будьте добры, на секундочку.
Она, удивленная, подошла.
— Поправьте вот тут и тут! — приказал, именно приказал Иван Эдуардович и протянул ей бумаги.
Дарья Тимофеевна глядела на него с изумлением, как на черта. А Владик от радости и предвкушения даже достал сигареты и хотел закурить. Я погрозил ему кулаком. В комнате, по уговору, не курили.
Дарья Тимофеевна мельком просмотрела лист, пошевелила губами и изрекла:
— Да что это вы, милый человек, не разобравшись, пальцем грозите! Там, двумя строчками дальше, сносочка есть. В ней уточнение.
Самсонов побагровел, а уши его, кажется, мгновенно распухли.
— Спасибо, — сказал он. — Как же так!
— Некоторые большие руководители, — громко заметил Владик, — дадут фору любому арифмометру, даже японскому.
— Владик, — крикнул я. — А ну-ка разомни косточки, подойди сюда.
И сказал ему:
— Если будешь хамить, убирайся к чертовой матери.
— Куда?
— В отпуск. Тебе положен отпуск?
— Положен.
— Вот и иди в отпуск. Подлечи нервишки. А то кидаешься на людей, как собака на кость.
— Вас понял. Разрешите продолжать напряженный поиск новых решений!
— Продолжай!
Он вернулся продолжать поиск и зашептался с Катей, размахивая руками и дерзко смеясь. Катя не улыбалась ему в ответ, а только холодно покосилась в мою сторону.
В эти дни мы опаздывали с обзорной сводкой по Нечерноземью, и я тоже нервничал. В такое время из-за пустяка мог вспыхнуть скандал.
А почему сам в отпуск не еду? В чем дело? Есть заместитель, есть слаженный коллектив. Почему я третий год не беру отпуск? Да потому, что боюсь покинуть свою берлогу в кирпичном доме, боюсь перемен — верный признак старости. И я написал заявление на отпуск. Павел Исаевич подписал с необыкновенной легкостью. Это было даже обидно.
— На юг не езди, — напутствовал он. — Там светопреставление. Поезжай, Степан Аристархович, на Байкал. Вот мое слово. Ах, рыбку половишь, зверя достанешь… Ружье есть?
— Нет.
— Тогда в Карелию. Озера, благодать… А? Ха-ха-ха? С путевкой помочь?
— Не надо.
Я не знал, куда поеду. Более того, пока Заборышев давал свои советы, я уже пожалел, что затеял эту суету. Но не вырывать же бумажку обратно!
Расстроился очень с этим отпуском. И сгоряча пригласил на прощальный вроде бы ужин коллег — не всех, разумеется, а двух человек, с которыми работал долгие годы: Дарью Тимофеевну и Мишеля Демидова. С женами и мужьями-это четыре человека, Захар с женой — шесть. Потом взял и пригласил Катю. С ума сошел.
— Катя, — сказал я ей, — вы не удостоите меня чести?
— Удостою, — ответила она.
— Дело в том, что у меня собираются гости. И вот, если, конечно, вы не заняты…
— А когда?
— В субботу, если вас устроит.
— Меня устроит.
— Спасибо!
"Надо подлечиться у невропатолога, — размышлял я. — А то недолго стать всеобщим посмешищем".
Но радость пела во мне. В четверг и пятницу по вечерам закупал провиант — консервы, сладости, фрукты, вино. Три бутылки шампанского. Тонкую высокую бутылку коньяка — "Сюрприз", за двадцать рублей. Купил много соков. Холодильник не вмещал колбасы, сыры и паштеты. Одна индейка заняла полхолодильника. В ней было десять кило весу. Захар сам пообещал приготовить ее с черносливом, но я надеялся на Валентину, его жену.
В пятницу составил для Самсонова меморандум на десяти страницах, расписал все дни на месяц вперед. Откуда-то он узнал, что я собираю гостей в субботу, а его не зову, и косвенно высказал свое мнение.
— Конечно, я еще человек новый, — пробасил он. — Но все-таки можно сказать, что мы сработались, Степан Аристархович. Поэтому разрешите заверить вас, что не подведу. А также разрешите пожелать вам приятных развлечений в процессе отдыха. Извините, что несколько преждевременно, — тут он сделал многозначительную паузу и слегка пошевелил ушами, — оказывается, в минуты волнения он ими шевелит, а может, делает это из озорства: мало ли какой бесенок живет во взрослом человеке! — Но у меня, в отличие от некоторых, не будет другой возможности.
— Спасибо! — поблагодарил я, опасаясь, что он начнет по русскому обычаю целоваться крест-накрест на виду у Владика.
Это верно, я не пригласил его. Обдуманно. Не ищу его дружбы и не хочу, чтобы он заблуждался на этот счет. Поработаем года два, там видно будет…
Захар с Валентиной, как и обещали, явились в одиннадцать. К трем мы должны были состряпать обед. Захар отозвал меня в уголок и секретно спросил, будет ли на юбилее моя невеста. Я ответил, что никакой это не юбилей, и убедительно попросил оставить при себе домыслы насчет невесты.
— Не давай ему пить! — весело крикнула Валя, — Медведю окаянному.
Она располнела, но оставалась женщиной цветущей, обаятельной.
Валентина — образец женщины-оптимистки. Всегда одинаково весела и готова к еще большему веселью. На ее круглом лице так и написано: скажи что-нибудь, дядя, и вместе похохочем. Такое молчаливое обращение к окружающим. Все ей нипочем. Отлично понимаю, что Захар — не подарочек: пожилой шалунишка, эгоист, скандалист. А она рада. Чему рада?
Захар говорит, что она напевает целыми днями, как птичка, и по вечерам шьет будущему внуку распашонки и ползунки. Ей памятник при жизни положен за веселье, за доброту, за прекрасное тихое сердце — разве этого мало для памятника?
Валентина мне по-женски сочувствует, и это нисколько не задевает самолюбия.
— Степушка, бедненький! — говорит она. — Как же это ты все один? Давай я тебе заодно с балбесом моим стирать буду. Давай, дружок!
Вскоре квартиру пропитал сочный, мягкий, душный аромат жарящейся индейки. Мы с Захаром накрывали на стол в комнате. Яства и вина не умещались. Хлебницу поместили на телевизор, часть консервов — на книжные полки.
Я переоделся в темно-синий костюм, повязал галстук, зеленоватый, в алых цветах, и стал красивым и добрым.
— Такой парень! — всплеснула руками Валентина, придя с кухни. — Такой очаровательный паренек не пристроен!
Пришел Демидов с супругой и сыном, взрослым юношей, с усиками, прыщиками и волосами до плеч. Демидов сразу извинился:
— Вот мой Антоша! Не мог оставить его одного. Ты уж как хочешь, Степан Аристархович. Давай посадим его где-нито на кухне. Ему много не надо. Батон хлеба и литр водки.
Антоша недовольно повел бровями и дернул отца сзади за пиджак, отчего Демидов чуть не упал.
Дарья Тимофеевна привела своего мужа, персонального пенсионера дядю Прова. Как ни странно, дядя Пров и Антоша друг другу сразу приглянулись и через пять минут уже резались в шахматы на журнальном столике. В моей маленькой уютной квартире стало тесно. Захар включил телевизор, там шли мультфильмы. Женщины суетились около стола. Кати не было.
Под громкий аккомпанемент мультиков вели беседу дядя Пров и юный Антоша.
— Мы новых правил не знаем, — гудел дядя Пров. — Мы пешек не жалеем.
— Так это же не шашки, — учил Антоша. — Филидор всю игру на них строил.
— А нам что Филидор, что Карпов, — одинаково. Мы вот шах вам, коллега, объявим.
Старый Пров раскраснелся и был рад компании, и игре, и празднику. Дарья Тимофеевна редко водила его по гостям.
Кати не было.
— Ну что, перекусим, чем богаты. Прошу за стол, товарищи, — приглашаю гостей.
Через час уже пели песни. Это уж, как известно, такой обычай. Я сам выпил вина и пел с удовольствием. Мы спели "Каховку", потом "Дроздов" и еще что-то, где я слов не знал, лирическое. Портил всю музыку, разумеется, Захар. Во-первых, он старался петь громче всех, во-вторых, когда песня ему надоедала, он, никого не спрашивая, затягивал новую, а, в-третьих, у него слуха нет, и поэтому, когда он начинал новую песню, то никто толком не мог понять — какую.
Все равно было весело. Я сел с краешку, у дверей, чтобы, если позвонит Катя, сразу открыть.
"Почему она не захотела прийти? — думал, улыбаясь гостям. — Может быть, не смогла? Скорее всего — не захотела. Дала понять, что заблуждался насчет нее. А я ничего и не думал такого, ни на что особенное и не рассчитывал. Не ври, Степан, еще как рассчитывал! Ну да ладно".
Валентина поставила на стол чистые тарелки.
— Внимание! — гаркнул Захар. — Прошу нервных очистить зал.
Тут Дарья Тимофеевна внесла огромное блюдо с дымящейся индейкой.
— Эх! — обиделся дядя Пров. — Не предупредили. Зачем же я колбасу проклятую ел!
Юный Антоша рванул индейку за ногу, выломал огромный кус и бросил себе на тарелку, за что и получил от отца по шее.
— Жди, пока разделят, — поучительно добавил Демидов.
Налили под индейку по рюмочке коньяку.
Тут как раз и забулькал у дверей колокольчик.
— Это к Степану невеста, — сказал Захар.
Катя была в желтой юбке и оранжевом свитере, с яркой сумочкой, в ярких туфлях на платформе. И волосы она уложила необычно высоко, и, черт возьми, она была как девушка с обложки рекламного журнала.
— Очень хорошо, что опоздали, — сказал я недовольно. — Думал, вовсе не придете.
— Парикмахерская, — оправдывалась она. — Простите великодушно. Не могла же я в такой день быть распустехой. Хотите, я вас поцелую?
— Хочу, — сказал я.
Она чмокнула меня в щеку.
— Я люблю вас, Катя! — сказал я.
Как это вырвалось — даже рот ладонью прикрыл! Катины глаза сузились, я стоял перед ней — руки по швам. Она склонила голову и губы приоткрыла, как ребенок. Напугал леший красавицу, ох напугал!
— Проходите, — сказал я, — индейка поспела.
— Дать штрафную! — ревел Захар.
— Сколько угодно! — бормотала Катя, кланяясь всем. — Где моя большая кружка?
Разрумяненное лицо ее запрокинулось, когда она пила вино, чудные глаза блестели. Сел снова с краешку, а она — между Антошей и дядей Провом.
"Уеду завтра в деревню куда-нибудь, — соображал я как в лихорадке. — Буду рыбу ловить, книги читать. Все забудется. Не надо придавать значения. Глупо вышло, но не воротишь".
Кусочек индейки показался горьковатым, с рыбным привкусом. С каждой минутой я все более раздражался. Представлял, как завтра Катя юмористически расскажет все Владику Антонову, как новость облетит контору. Донжуан вонючий выискался! Бродяга без чести и совести. "Я вас люблю!"
Мне было совсем скверно.
"Ничего, — решил, — вернусь из отпуска, напишу заявление — и айда. Работы повсюду хватает. Давно следовало устроиться поближе к дому".
Такая горькая тяжесть давно меня не давила.
Кто я для Кати — пожилой клоун, неврастеник, и даже без царя в голове. Да к черту, не в Кате суть! Катя, может, и поймет, а как вот сам мог так смалодушничать? Просить милостыню — постыдное дело. Кроме всего прочего, она мой подчиненный — как смел сказать ей такие слова: "Я люблю вас!"?
Эти слова буравили мозг, терзали меня — именно так, терзали, иначе не скажешь. Руки подрагивали, я прятал глаза — взял и еще выпил.
Попросту говоря — хватил лишку. И вскоре все переменилось. Мы горячо заспорили с Антошей и дядей Провом о современном джазе, причем спорить было трудно: из-за шума приходилось кричать. Дядя Пров даже посинел. Помню, его точка зрения была такова. Музыка, будь то джаз или что другое, должна сохранять разумность, какую-то мысль, идею, которую, в принципе, можно понять и доказать. Я возражал в том смысле, что именно это стремление к разумности на уровне дилетантов и обедняет музыку, диктует ей утилитарность. Юный Антоша никакого тезиса не имел и спорил, по-видимому, ради азарта. Он истошно орал что-то вроде: туру-туяру-бум-бум! — и затем дергал дядю Прова за рукав, грозно повторяя: "Это плохо? Да?! Это плохо?! Эх! Ну-ка, вслушайтесь!"
Взялись танцевать. Антоша при первых звуках шейка орлино огляделся и схватил за руку Катю. Но я видел краешком глаза, что она не пошла с ним.
— Вы танцуете, Степан Аристархович? — спросила она у меня лукаво.
Я уверенно кивнул.
Танцевать было тесновато, хотя стол сдвинули в угол. Много места занимал Захар, тяжело описывавший какие-то дикие пируэты вокруг Дарьи Тимофеевны.
— Не робей! — шепнула Катя. — Обними меня покрепче, а то вырвусь.
Я чувствовал, что удал, резв и молод.
— Вы уж извините, Катя, за глупую шутку. Там, то есть в коридоре. Неловко получилось.
Катя отстранилась. Ее лицо вдруг обволокла злая и презрительная гримаса, как будто толкнул ее в спину или еще чем обидел.
— Эх, Степан Аристархович, — сказала она. — Какой вы, однако, застенчивый человек!
Каждое ее слово обжигало холодом. Не следовало ей так говорить. Что я ей сделал плохого?
— Да нет… то есть… — забормотал я. — Не поймите, Катя, превратно. Мы оба взрослые люди. Чудно было бы нам… Да и, с другой стороны, кривотолки и все прочее.
— А вас не Акакием Акакиевичем зовут?
— Нет, не Акакий Акакиевич.
— Жаль.
— Почему жаль?
— Было бы забавно.
Пластинка играла, и мы топтались на заколдованном пятачке. Сказанные фразы ничего не меняли, и ее раздражение и злость ничего не значили. Я был счастлив. Теплые душистые волосы касались моего лица, губы шептали, гибкое ее тело трепетало и обессиливало мои плечи. Стоило мыкаться сорок лет, чтобы дожить до этого танца.
И потом, вечером, засыпая, вспоминал только этот миг, дивное ощущение баюкающей музыки, Катины шепчущие губы, злое и родное лицо, — все остальное казалось неважным и пустяковым по сравнению с этим. Тут особый счет, и наконец-то я знал, что не зря протекли мои годы…
Солнышко светит, травка зеленеет. Живу в деревне под Рязанью, там, где когда-то родилась моя мать. Деревенька Рябая, полста изб, рядом речка без названия, до горизонта — леса, между ними широкие просветы полей.
Чудно вокруг. Погода стоит ровная, солнечная, в тени к полудню градусов двадцать пять. Я уже целую неделю здесь, постояльцем у тетки Амалии Ивановны, дал ей по приезде десять рублей, больше она не брала за постель, а потом, когда назвался и выяснилось, что мы в каком-то фантастическом родстве, тетка Амалия хотела отдать десятку обратно. Но я не принял, и она растерялась.
— Это для меня не деньги, — объяснил ей.
Она недоверчиво глядела, покачивала в смущении крупным костистым лицом.
Амалия Ивановна варит суп с мясом и ест его подряд несколько дней, пока не съест. К супу прибавляет сало, овощи, молоко, яйца, а для меня стала жарить рыбу и один раз запекла курицу. О том, что это для меня, я сообразил позже — не сразу.
Образовалась у меня и компания для рыбалки — нерабочий дед Антон. Любопытный дед сам пришел знакомиться на второй же день. Да он и не дед вовсе. Ему около шестидесяти. На войне Антон потерял ногу и по сию пору не привык к своей убогости. Он говорил:
— Смотри, какой-нито пьяница, алкаш — пьет, почитай, годы подряд, куражится, тунеядит, а здоров, как бугай. А я вот непьющий, работящий — и что, сокол мой, толку! Оторвал у меня фриц ногу, и теперь я ни работник, ни защитник. Нет людям от меня радости в труде. Одна старуха на меня не в обиде, с ней покамест справляюсь. Особливо после баньки.
В этом месте он хмельно подмигивал, и одно его веко долго дрожало.
Дед Антон повел меня на рыбалку. Долго мы шли полями и лесом, я спрашивал, а дед не отвечал — куда. Подскакивал на протезе, как цыпленок, на одном плече — удочка, в руке — жестяное ведро.
Утро было сизое, тихое. По травам полоскались ветерки. Воздух, каким не подышишь в Москве, вызывал головокружение, подкашивал ноги.
Наконец выбрались к речке, которая в этом месте расширялась, даже расползалась на два рукава и образовывала кое-где у берегов стоячие, поросшие зеленью темные глубины.
Дед Антон ткнул пальцем и сказал:
— Здесь будешь ловить.
— А вы?
— Я подале пройду, там тоже есть место.
Удочку я привез с собой, четырехколенную… Можно было при желании забрасывать крючок на противоположный берег. Наладил глубину — метра полтора, нанизал яркокрасного томного червя из тех, которыми оделил дед Антон, и забросил леску в один, из омутов. Поплавок, попрыгал и сник.
Бережок тут был сухой, но зябкий, трава еще не подсохла от росы. Подстелив куртку, сел и стал ждать.
Тихо и туманно было вокруг. Солнце подымалось слева. По ряби воды скользили жуки, возле берега колготились стайки, мальков. Далеко-далеко гудел то громко, то тихо трактор. Дед Антон растворился за деревьями ольхи, пропал. Я был один в утреннем чистом мире, который был реальнее, чем то, от чего я уехал: Москва, городские хлопоты, шум улиц, Катины легкие шаги — отодвинулось, стерлось в памяти.
Ни с того ни с сего стал думать о смерти. Подумал, что скоро, ну, через каких-нибудь двадцать лет, умру. Смерть, наверное, похожа на это утро: ничего не ждешь, ничего не хочется, глядишь в одну точку, на поплавок, а в глазах — марево и круги. То есть я понимал, что это не так, что смерть не может быть похожа на утро, — она окончательна и пуста; так понимал умом, но чувствовал иначе. Да, на короткое мгновение именно здесь, у речки, перед восходящим солнцем, ощутил впервые смерть, и она не показалась мне страшной и нежеланной.
Если так, подумал, то и пусть.
Поплавок дернулся и заюлил — потянуло его в сторону, к водорослям, потом назад к центру круга, и наконец, синий столбик наискось ввинтился в черную воду. Я дернул, подсек, сей момент блаженная тяжесть потекла в руку. Как всегда, я ошибся, преувеличил удачу — не кит и не сом вцепился в крючок, а маленький, с пол-ладони, но злой и энергичный окунишка.
Клев начался удивительный. Впечатление такое, что закидывал в садок. Правда, брала мелюзга — окунишки, ерши, плотвички, но без передыху. Так около часу, а потом — как отрезало, плавал синий столбик — поплавок, тыкались в него верхоплавки, ветерок подул в спину, к берегу.
Солнце уже припекало — и руки жгло и левое плечо. Опустил удочку на низкие ветки кустарника, достал кукан, пересчитал добычу — уха будет — и отправился берегом поглядеть, как дела у деда Антона.
Старый солдат лежал на травке под ольхой, раскинулся по-богатырски и курил трубку. Глядел он открытыми очами прямо на солнце.
— Ну как?
— Вот думаю, — сказал дед, — сколько же это годов отстучало с войны, двадцать девять или тридцать? Ты не считал?
— Тридцать.
— Много. А все как недавно. Ежели считать, то и вся моя жизнь оттудова кончилась, в те годы.
— Почему? — спросил я, предугадывая ответ.
— А как же! Ты, поди, думаешь, мне ноги жаль. Жаль, конечно, да не в ней дело. Война всех людей тогдашних перевернула, и от этого перевертывания мы стали непохожими на новых людей.
— Я тоже войну застал. Пацаном был, работал на заводе, а хотелось учиться. Но голодно было, помните — разруха. А у меня мать больная. Не гневи бога, дедушка. Всем досталось.
Дед Антон насупился и поискал глазами поплавок, лениво приподнялся на локте. Локоть его уперся в землю, как копье. Видно было — накормить деда Антона досыта уже нельзя. Так он и помрет среди обильной пищи — голодным. Я многих знал воевавших людей, и были гордые, часто вспыльчивые, но обиженных среди них не было. И я все-таки не удержался, заметил:
— Ты, дедушка, будто один воевал и страдал, а весь народ в картишки играл.
Дед Антон усмехнулся с прищуром:
— Ты думаешь, виноватых ищу? Нет. О человеке и скорблю, не об одном себе. Иди вот дерни лучше уду — там, кажись, рыба зацепилась.
Я послушно поднял удочку, потянул — и даже испугался: такая, действительно, мощная рыба заходила вдруг в глубине.
— На живца взяла! — крикнул дед Антон, вскакивая; лицо его вмиг обезумело — отнял у меня удочку, перегнувшуюся почти вдвое: казалось, сейчас обломится.
Дед покрыл окрестные тихие берега жутким матом, а я бегал вокруг, тоже ругался, бестолково и неумело. Дважды сверкнуло на поверхности темное щучье тело, вспорола воду стеклянная морда; дед весело работал, тащил, отступая по берегу выше. "Не оборви, не оборви!" — молил я.
Старый герой выволок щуку на песок, и я схватил ее, скользкую и синюю, за гибкий хвост и отшвырнул в траву, к кустам, оклеив ладони мыльной пеной.
Вечером я писал Кате письмо.
"Уважаемая Катерина! Вы, наверное, удивитесь, что решил написать Вам отсюда. И сам удивился, когда эта мысль пришла мне в голову.
Послушайте, Катя, зачем Вы играете со мной в какую-то странную игру? Я не знаю Ваших правил, поверьте.
Тут, в деревне, я познакомился с замечательным стариком, философом и воином, дедом Антоном. Нынче мы ходили на рыбалку вместе. Между нами произошел любопытный спор о поколениях. Дед доказывал, что не понимаю его из-за разницы в возрасте. Я доказывал обратное, хотя и не аргументированно. Но вот, подумав, понял, что он прав. Не понимаю его, а разница между нами такая же, как и у нас с Вами. Правда, он воевал, а это много значит.
Но и по сравнению с Вами я чувствую что-то такое и таким образом, что вряд ли найдет отклик в Вашей душе.
Давайте объясню точнее. Возьмем, для примера, нашу работу. Ну что она такое для Вас, Катя? Времяпрепровождение или страсть, способ добывания денег или принудительная скучная обязанность? Почему Вы делаете ошибки в расчетах, зачем без пятнадцати пять спешите к проходной и там в нетерпении отсчитываете последние минуты? Не знаю ответа.
А для меня работа — это жизнь, это все. Хотите знать, почему? Да потому, что я начал работать при других обстоятельствах, которые Вы, слава богу, не знаете и не узнаете никогда, разве только по книжкам.
Наша работа для меня не скучная, совсем нет. Цифры как птицы, белая бумага, длинные периоды — вижу, что за ними, какие громадные силы и планы! Люблю это. С трепетом ощущаю, как в сухие строчки наших отчетов умещается яркая, бурная переменчивая жизнь. Может быть, Вы насмешливо улыбнетесь, читая мои слова, подумаете: вот, мол, канцелярская душа! Как угодно. Но я такой, как есть, и другим уже не буду, не переменюсь, поздно. То, что люблю, уж и буду любить, а то, что ненавижу, так и буду ненавидеть до конца.
Могли бы Вы, Катя, выйти замуж за канцелярскую крысу, за чиновника? Могли бы полюбить такого?
Вы — человек из другого теста, Ваше сердце горит совсем иным огнем, и, наверное, мечтаете Вы о другом, о ярком.
Что могу дать я своей жене? Тихие вечера, проводимые вместе у телевизора, редкие походы в театр, путешествие к Черному морю, не слишком большую зарплату. Никаких взрывов, порой так очаровательно разнообразящих семейную жизнь, от меня не дождетесь.
Прогулки под руку, вкусный ужин (я хорошо готовлю), обсуждение свежего номера журнала — вот и все.
Надеюсь, что буду хорошим, добрым и внимательным отцом, потому что хочу иметь детей.
Катя, выходите за меня замуж! Вы будете свободны. Не понравится — уйдете. А почему бы не попробовать?
Напишите мне сюда. Хоть открытку.
Фоняков".
Письмо это я, разумеется, не отправил. Перечитав его, ужаснулся той смеси глупости, чванства, самодовольства и наглости, которые сумел уместить на двух небольших страничках.
— Вот это да, Степан, — сказал себе. — А ты, оказывается, полный болван!
А письмо порвал и клочки отнес в мусорное ведро.
Попозже, близко к полуночи, я вышел на крылечко покурить. Деревенская улица, похожая на просеку, была пуста и светла от луны. Все окна в избах погашены, и дома казались картонными. Все было призрачно, как на макете в старом кино.
Сзади скрипнула дверь, и показалась Амалия Ивановна в накинутом и наглухо запахнутом длинном черном пальто.
— Не спится, милок? — сказала она добрым голосом. — В городе-то, я чай, поздно ложатся?
— Когда как, Амалия Ивановна.
— Что же у тебя там — жена, детки?
— Нету никого, — ответил я.
— Померла, што ль? — посочувствовала женщина.
Ночная пора расположила ее к теме, которую прежде она деликатно обходила.
— Бобыль я, Амалия Ивановна.
Она торопливо и с охотой вздохнула.
— Так вези от нас бабу. У нас есть. Всякие есть: и красивые, хозяйственные. В городе, поди, всем молодых подавай, а у нас любой мужик хорош.
Она меня пожалела — что ж тут обидного!
На другой день Амалия Ивановна раза два забегала с фермы (обычно она возвращалась к вечеру) и оба раза как-то лукаво спрашивала, не надо ли мне чего. И тут я ничего не заподозрил. Вечером у себя в комнате читал, думал о Кате, хандрил. Какие-то неясные предчувствия пугали.
Постучала и вошла Амалия Ивановна.
— Прошу отужинать с нами, — сказала церемонно,
— С кем с вами? — удивился я.
— Так гости же у нас.
— А я зачем?
— Идемте, идемте, пожалуйста…
Чтобы не обидеть, надеясь, что, может, дед Антон заглянул, но все же поругивая Амалию Ивановну за ее уловки, вошел растерянный. За столом, накрытым к ужину, восседала женщина в плисовой юбке с красным, смущенным лицом. Я тоже сразу смутился.
Амалия Ивановна ткнула в женщину перстом, сказала со значением:
— Вот это, значит, Надюша Гордова. А это, значится, Степушка, Фоняковой Клавы сынок. — Подумала и назидательно припомнила: — Фоняковы с Гордовыми завсегда дружбу вели. Помнишь, Наденя, когда кутерьма с пшеничкой была, до войны ище, так, значится, Костьку фоняковского усадили, а заодно и Федьку Гордова из Бурмилова, конечно. Это уж все понимали — заодно.
— Что за история? — спросил я, заинтересованный больше не самим случаем, а тем, откуда у меня может быть столько родни, да еще с темным прошлым. В анкетах всегда писал: никто из родных под судом не был. Да и точно — не был.
— Старинное дело, — отмахнулась Амалия Ивановна. — К слову поминулось.
Надюша Гордова, как ее назвала хозяйка, сидела, в рот воды набрав. Но глазами, однако, постреливала. А глаза у нее были глубокие и с тенями. Что ж делать, стали мы ужинать. Амалия Ивановна из графинчика чего-то темного налила по рюмкам. Улыбалась она так, как улыбаются только застенчивые деревенские женщины в особо торжественных и значительных обстоятельствах, — с тонким намеком и одновременно какой-то строгой святостью.
Жидкость оказалась дьявольским самогоном. Его знобкий и яркий привкус сразу связался у меня с множеством неясных воспоминаний и дальних светлых надежд.
— Кушай, кушай, голубчик, — приговаривала Амалия Ивановна; сама не закусывала, а мне подкладывала и капустки квашеной с яблоком, и сальца с прожилками, дымящихся в кожуре картофелин.
Горела тусклая лампа, из открытого окна тянуло желтоватыми чудными запахами смолы, соломы и яблок. От ветерка колыхались оконные занавески, серый толстый кот мурлыкал, как трактор, разлегшись на табуретке, с лютой пронзительностью не сводя неподвижных зрачков с моих рук, — каждое мое движение он сопровождал взмахами острых кончиков-кисточек на ушах.
Плотная, с блистающими звездами, ночь за окном казалась прозрачней, чем свет в горнице, и это создавало странную иллюзию лубочности нашего сидения за белым столом.
Амалия Ивановна и Надюша выпили по второй стопке, а я отказался, чем вызвал немой вопрос на устах прелестной гостьи.
— Что же вы! — укорила Амалия Ивановна. — Чистый ведь продукт. В городе у вас, говорят, нынче во все нефть кладут. Даже сало вот, прости господи, из нефти гонят. Потому ты, Степа Аристархович, голубчик, и туманный такой, — стало быть, нефть тебя источает помаленьку.
— Это да, — согласился я.
У Надюши замечание почему-то вызвало приступ долгого, придушенного смеха — сначала она показала в широкой улыбке коренные железные коронки, а потом, давясь весельем, вся покрылась розовыми пятнами и, наконец, заиндевела, как бы прихваченная морозом. Пораженный такими метаморфозами, я неприлично уставился и глядел на нее в упор.
— Смешливая у нас Наденька, — тоже озадаченно заметила Амалия Ивановна. — А все смешливые добрые к мужикам.
— Как это добрые?
— Не ко всем, значится, а к мужу законному, — поправилась хозяйка. — Ты знай, Степан, злая жена, ведьма — беда. В петлю залезешь. А она из петли вынет и сызнова станет мучить. Вот сколько в злой жене зла! Не пожалеет, помереть не даст.
Амалия Ивановна чуть захмелела, и говорок у нее появился певучий и складный. Но Надюша по-прежнему была как немая. Тут я и не сплоховал, поухаживал:
— Вы бы, Наденька, обронили хоть словцо.
Она так жарко зыркнула глазами, что я озяб.
— Она еще скажет, — успокоила Амалия Ивановна, — еще наслушаешься. Лучше ты нам, Степан Фоняков, расскажи, как это в городе люди до твоих лет бобылями доживают. Ай не нашел себе под стать? Девок-то, поди, мильоны.
— Денег у меня мало, — ответил. — А без денег кто свяжется!
— Не в деньгах счастье, — бухнула вдруг Надюша басом и мила мне стала чрезвычайно.
"Вот и хороша жена, — подумал я твердо и убежденно. — С неба ангел".
Но неужели так может быть, что вот свели двух незнакомых людей с определенной целью, они познакомились, понравились друг другу и зажили припеваючи.
Тем временем обе женщины словно забыли обо мне, или, наоборот, я сделался им близким человеком, которому не обязательно оказывать ежеминутные знаки внимания.
Они стали петь. Лицо Надюши побледнело, горькая тень отчаяния набежала на него, красиво, низко она выводила: "Зачем вы, девочки…", Амалия Ивановна подтягивала тоненько и жалобно где-то в небесах — такой свирельный голосок достала она из незабытых девичьих тайников. Тогда и я запел, а женщины одобрительно и дружно покивали.
Мы долго пели в покое и радости.
Думаю вот о чем. Зачем иногда случаются такие сладкие и мучительные остановки? Зачем манит что-то неведомое и, может быть, гибельное? Что это значит? Куда зовут нас песни, спетые за случайным столом? Почему тревожат они, как будто прожил ты жизнь окаянную и неправильную? Во мне ли это только или во всех нас сидит до поры, покрывшись лопухом, бесстрашный черт, шепотом кричащий о счастливых безумствах и быстрых непоправимых мгновениях?
Потом я пошел провожать Надюшу. Вряд ли удастся описать, что такое для городского человека моего склада идти по ночной деревне, где нет фонарей, а трава видна, рядом с женщиной, которая может выйти за тебя замуж, если пожелаешь. Это разве словами на бумаге скажешь?
— Вам не холодно, Надюша?
— Нет уж, почему?
Мне хотелось взять ее под руку, но не было повода, а просто так не мог — не умел.
— А вы, Надюша, всегда в деревне жили? — спросил я.
— А где же еще? Мы все здесь живем.
— Сейчас в городе многие жалеют, что покинули деревню. Там, видите ли, душно, тесно. А тут — простор.
— А вот возьмите меня в город, привыкну! — вдруг негромко попросила Надюша.
— Зачем? — вздохнул я, трепеща от такой доверчивости и готовности. — Я не тот, кто вам нужен, совсем не тот.
Книжные слова дико разорвали покойную тишину вечера.
Надюша откликнулась гортанными, глухими звуками смеха, повернулась, прижалась и поцеловала меня в губы, а потом пропала, тенью скользнула в придорожную зелень; скрипнула рядом калитка, прошуршали шаги, неподалеку лениво и небрежно тявкнула собака.
Оглушенный, растерянный, стоял я один посреди спящей земли. Руки еще помнили мгновенное гибкое тело, и ее глухой смех висел около моего лица — не сдувал его упругий ветерок. Кто она была, волшебница или одинокая деревенская баба? Пожалела она меня, сироту, или влепила пощечину?
Амалия Ивановна еще не ложилась и встретила меня гримасой.
— Что ж это мало погуляли? — спросила.
— Какие гулянья в этакую пору, Амалия Ивановна!
— Чай будешь пить?
Незаметно хозяйка перешла на "ты" — то ли уважение ко мне потеряла, то ли приблизила к себе.
— Вы, Амалия Ивановна, поймите меня правильно. Какой я, к черту, жених! Характер замкнутый, недружелюбный… И потом, как-никак надо оглядеться. Нельзя так сразу, взял да женился. Время нужно, а его нет.
— Не понравилась, значится?
— Нет, очень понравилась.
— Я ведь не какую попадя привела. Тоже, чай, не без ума. Наденька — женщина смирная, услужливая, из себя здоровая. По мужику крепко тоскливая. Она б тебе из одной благодарности вовек верна была. Детишек заведете.
— А много у вас таких, без мужей?
— Много, — сказала хозяйка с обидой, — хватает. Мужики которые — они посмелее, поднялись враз от хозяйства и уже на другой земле счастья ищут. А бабы остаются, ждут. Хорошая женщина не побежит, как кобыла, скакать с поля на поле. Уж, видно, женщины должны с опаской жить, пока молодые. А чуть постареют — никому не надо.
Мы еще немного поболтали таким манером, а потом разошлись, причем Амалия Ивановна не в избу вернулась, а медленно побрела во двор, к калитке. Что уж она надумала делать — загадка. Засыпая, все вспоминал Надюшин поцелуй и ни о чем не жалел.
— У тебя, брат, начался старческий маразм, — вещал Захар Остапенко. — Мы, молодые ребята, стремимся в отпуск к морю, в Коктебель, попить легкого винца, всласть покупаться, завести случайное знакомство. Это — жизнь. А стариков, конечно, тянет в деревню. Им там хочется присмотреть себе местечко на погосте. Маразматик беспокоится, что его некуда будет зарыть.
— Ну и юмор у тебя!
— Самый модный — черный юмор. Хочешь анекдот?
— Не хочу.
Мы сидели на кухне и попивали чай с галетами и вишневым вареньем, подаренным Амалией Ивановной на дорогу. Кончился отпуск, и завтра на службу. Я рассчитывал провести вечер в одиночестве, погладить, кое-что простирнуть, полы помыть — да мало ли! Газеты в конце концов просмотреть, которых не читал ровно месяц. Амалия Ивановна выписывала журнал "Сельская молодежь" — и больше ничего. Зато у нее была в сундуке подшивка этого журнала за многие годы.
Но вот мы уже сыграли пять партий в шахматы, уже чай пили вторично, а Захар не собирался уходить,
— Мало ты думаешь о смысле жизни, — ерничал Захар. — С тобою скучно. Философия, братец, облегчает жизнь, и философия самоценна. Говорить можно обо всем, но для развития философической идеи нужен партнер. А ты какой партнер? Нет, тебя я спрашиваю, какой ты партнер?
Он раскраснелся, попав под обаяние собственного ума.
— Еще для философии нужны азарт и настройка. А больше ничего — знания не нужны. Эти книжки из шкафов ты выбрось. Выбрось, не пожалеешь. Ну, давай, не поленись, сейчас и выбрось. Не хочешь? Ну, пожалуйста, как угодно.
Спорят, мол, что такое философия, выше она науки или ниже. Одни говорят, что выше, потому что это наука всем наукам. Другие талдычат, что и вовсе не наука, потому как в ней нет законов, а одни рассуждения. Бог им судья, спорщикам. Пусть они тебя с толку не сбивают, Степан. Хотя они на таких, как ты, и рассчитывают — на квелых, у которых полны шкафы книжек. А ведь много книжек не надо человеку, Степа. Ему надо пять штук. Сказать каких?
— Не надо.
— Ладно, потом запишу тебе на бумажке. А философия, Степан, это наше умение говорить друг с дружкой сложно и красиво о простых житейских вещах. Понял теперь?
— Теперь понял.
— Давно тебя знаю, Степан, а не пойму, добрый ты человек или злой. Никак не пойму.
"Почему бы мне не сделать Кате официальное предложение?" — подумал я, а вслух сказал:
— Добрый.
— А я вот злой. Я, Степан, иной раз думаю, что самый злобный человек по Москве. И хапуга.
— Это да, — согласился я, думая, что если Катя меня полюбит, то это же счастье будет какое!
— Я на добряков злой, — продолжал развивать мысль Захар. — Которые сидят и от доброты слюни пускают. Таких добряков вешал бы в парках на деревьях.
Захар далеко зашел в своей шутке.
— Когда проходит молодость, длиннее ночи кажутся, — отозвался я.
Вдруг что-то сжало его лицо, и оно покрылось морщинами, как сеткой.
— Что с тобой, Захар?
— Ты прав, — сказал он, — длиннее ночи кажутся. Этот бессмысленный разговор запомнился — уж не знаю почему.
Хочу вспомнить, как мне было тридцать лет, и не могу. А десять — могу. То есть помню, что в тридцать лет и еще раньше я работал, были всякие события, а какие? Но что-то же было. Что-то же волновало, мучило, какие-то дела делал, чего-то сторонился, к кому-то спешил. Смутно все, в тумане, и оттого страшновато. Будто другой человек жил.
А вот в десять лет мне мама купила велосипед. Это я не забыл и часто ощущением вспоминаю. Утром проснулся, а он, блестящий, металлический, стоит, голубчик, у самой кровати. И солнышко его серебрит из-под штор.
Выбежал из дома, вскочил в седло и помчался по направлению к аптеке на углу. Асфальт был в лужах, несся по лужам, рулил, а потом штанину засосало в цепь и я рухнул.
Какая длинная наша жизнь!..
Ну, ладно. В первый же день я почувствовал: что-то не так. Во-первых, Кати Болотовой не было на месте, а за ее столом торчал Владик. После обычных приветствий, которыми встречали отпускника, всегда чуточку неловких и деланно радостных, все чинно расселись по местам и зашуршали бумагами. Иван Эдуардович задержался и спросил:
— Разрешите доложить о проделанной работе?
Взгляд его был строг и поза выражала некоторое недоумение и понурость. Вероятно, он предполагал, что по справедливости это я должен был ему докладывать о причине своего длительного отсутствия, но вот по прихоти жизненного пасьянса выходит наоборот.
— А почему нет Болотовой?
— Катерина Викторовна больна.
— Что такое?
— Кажется, сердце.
— Что значит — кажется? Почему же вы не поинтересовались? Может быть, надо помочь, навестить.
Против воли голос у меня стал раздраженный, и Самсонов отвернулся. Потом нехотя и выйдя из официального транса процедил:
— Уже навещали. Товарищ Антонов возил передачу.
— Владик! — крикнул я. — На минуточку.
Юный Антонов приблизился вихляющей модной походкой. На нем были новые парусиновые клеши.
— Слушаю, Степан Аристархович.
— Что там такое с Болотовой?
Владик недобро покосился на Самсонова и что-то промычал невразумительное.
— Переведи на отечественный язык, — попросил я.
Иван Эдуардович усмехнулся. Какой-то холод вокруг, непонятное мне отчуждение. Никто из-за стола не поднял головы, было непривычно спокойно в комнате. Вдруг я поймал быстрый, настороженный, мгновенный, как укол, взгляд Дарьи Тимофеевны.
— Ваш заместитель в курсе всех событий и болезней, — сказал Владик и поморщился.
— Однако! — удивился я. — Как, оказывается, ты умеешь изъясняться, Владислав. "В курсе всех событий" — это слова мужчины, а не мальчика. А каких именно событий?
— Разрешите мне, — вступился Иван Эдуардович.
— Разрешаю.
— Я бы хотел… лично.
Антонов еще поморщился.
— У тебя что, зуб мудрости прорезывается? — спросил я.
— Нет, с зубами порядок. Показать?
Он открыл пасть, но не мне, а Самсонову продемонстрировал все свои желтоватые клыки, а заодно и розовый чистый язык.
— Ступай, ступай, трудись… Прошу вас, Иван Эдуардович. — Я невольно втянулся в их стиль, подозревая, что это какая-то новая веселая игра.
Самсонов опустился на стул и совсем близко придвинул ко мне огромные уши и лицо ковбоя с резкими скулами и точеным носом. Увидел, что у него влажная, с крупными порами кожа.
— Видите ли, Степан Аристархович, в ваше отсутствие произошли некоторые… э-э… неприятные события. Мною замечено, что сотрудники — некоторые, разумеется, — работают без усердия, без должной проницательности. Много времени тратят на пустые разговоры, невнимательны. Этот Антонов дважды опаздывал на работу, один раз на полчаса.
— Гнать в три шеи тунеядца! — вставил я.
Ободренный поддержкой, Самсонов заторопился:
— Катерина Викторовна допустила ошибку в расчетах, меня вызвали на ковер к шефу. Павел Исаевич приказал мне принять меры. Я, поймите меня верно, попал в неловкое положение: с одной стороны, приказ шефа надо выполнять, а с другой стороны, я тут без году неделя, люди меня не знают. Могут неправильно истолковать.
— Что же вы предприняли?
— Объявил выговор Антонову, Болотовой и Дарье Тимофеевне.
— А ей за что?
— Она дурно влияет на молодежь, позволяет себе безответственные заявления.
— Какого рода?
Самсонов замялся:
— Ну, она, например, сказала, что я — новая метла. Оскорбляла в присутствии коллектива… Еще назвала меня шишкой на ровном месте. Все это подрывало мой авторитет.
— А он у вас уже был к этому времени?
Иван Эдуардович улыбнулся нежной красивой улыбкой превосходства.
— Степан Аристархович, буду до конца откровенным. Понимаю, что у вас своя методика работы с подчиненными, на мой взгляд, неверная. Заигрывание с сотрудниками, ложно понятый демократизм привели к анархии, недопустимой на производстве. Собственно, об этом я написал в докладной записке на имя директора института.
— Какой записке? Вы уже и записку написали?
— Не мог поступить иначе. План под угрозой.
— И о чем вы писали в докладной? Об опоздании?
— Не помню.
Я никак не мог сосредоточиться и уловить внутренний смысл разговора — в голове был какой-то гул, как в токарном цеху.
— А что все-таки с Катей? — спросил я в испуге.
Теперь улыбка Самсонова была откровенно торжествующей и с оттенком любопытства в мой адрес.
— Она позвонила и сообщила, что больна, это было пять дней назад. Надеюсь, у нее имеется больничный лист.
Тут по селектору меня вызвал Заборышев.
— Благодарю вас, Иван Эдуардович, спасибо!
Он пожал плечами и вернулся за свой стол. Я не смог сразу встать и с тоской глядел, как покачивается его широкая спина, как надежно и твердо ступает он по нашему старенькому коврику.
Павел Исаевич добродушно поздравил меня с выходом на службу, порасспрашивал о деревенской жизни. Я из вежливости пробормотал что-то положенное о чистом воздухе и целебных рассветах.
Заборышев:
— К двум часам готовься, Степан, пойдем к директору.
— Зачем?
— Объясняться будешь. Твой заместитель телегу накатал. Да ты ведь знаешь, поди?
— В общих чертах.
— Я тоже в общих.
Павел Исаевич произносил фразы бесстрастно, ничем не выдавая своего отношения к случившемуся. Это меня обидело, но настаивать на откровенности я не стал, хотя мог бы. Все-таки много лет мы знакомы, помнил Заборышева, еще когда у него печень не болела, и он был веселым и остроумным начальником, и на столе у него всегда были накиданы новые журналы. Он всегда спрашивал: а эту статью ты читал, а эту читал? Что было, то прошло.
Я был уже в дверях, когда Павел Исаевич сказал, надувшись:
— Погоди, Степан. Еще такое есть дельце. Что будем с Болотовой решать? Плохо очень ведь работает, не справляется… А у тебя, говорят, с ней… это…
— Кто говорит?
По лицу Заборышева, как мячик, прокатилась скука, взгляд погас. Суета, связанная с женщинами, была в его жизни позади. Неинтересно ему было размусоливать эту тему.
— Не знаю, кто и что вам доложил, — объяснил я, не дождавшись ответа. — Но думаю, что за такие сплетни надо языки отрывать.
— Это не я выдумал, — улыбнулся Павел Исаевич. — Какой ты раздражительный после отпуска!
Тут я и ляпнул:
— Может, мне заявление написать об уходе?
А он ответил:
— Ты бы привел себя в порядок, Степан Аристархович. Не каждый день у директора в гостях бываешь. Прими седуксен.
Седуксена у меня не было, и до обеда я просматривал бумаги, накопившиеся за две недели. Как всегда, в отчетах было много грамматических ошибок и странных оборотов. По стилистике я мог без труда определить, кто писал. Особенно люблю подшивать труды Владика. Он иной раз лично для меня вставлял в сугубо канцелярский текст поэтические перлы, очень смешные. Это была наша с ним маленькая тайна. Я много раз наедине втолковывал ему, что "заметки на полях" — лишняя работа машинистке, и если они попадут на глаза начальству, не миновать ему выговора. Он в ответ прикидывался идиотом.
— Антонов! — крикнул я.
Он приблизился, подобострастно выгибая шею.
— Что это такое "сноску № 41 см. выше-ниже"? Как это "выше-ниже"?
— Описался, — сказал Владик.
— Смотрите, Антонов, "выше-ниже". Ходите по краю.
— Родному? — устало сострил юный специалист.
Я отложил бумаги и спросил:
— Что с Болотовой? Можешь мне сказать без юродства?
— Она больна, Степан Аристархович. Что-то у нее с сердцем.
И опять, как недавно в деревне, я подумал о смерти. Подумал не о своей смерти, а о Катиной подумал, что Катя может умереть. "Если она умрет, как же мне тогда?"
К директору, Вадиму Григорьевичу Коростылеву, мы явились ровно к двум, и сразу его секретарша Танечка нас впустила.
У Вадима Григорьевича большой кабинет, и в нем много стульев с кожаными сиденьями и длинный стол для заседаний. Директор сидел далеко в углу за маленьким журнальным столиком и помахивал нам рукой, как гостям в ресторане.
— Давайте, — сказал он. — В темпе обсудим. У меня десять минут… обязан отреагировать… Точнее, мог бы спустить письмо в профком, но товарищ Самсонов некоторым образом мой протеже. Верно?
— Верно, — сказал Павел Исаевич.
Я ждал, когда директор пригласит нас сесть, но он не пригласил.
— Он что, как? — быстро спрашивал Вадим Григорьевич, снизу заглядывая на нас. — Дельный работник? Нет? Как он?
— Не успели разобраться, — ответил Павел Исаевич и опустился неловко на низенький стульчик.
— А ваше мнение?
— Был в отпуске.
— Ах да! Ну и что будем делать?
Тогда я тоже сел.
— А что делать?
— Записка там в столе, — показал директор пальцем на окно, — но помню. Там сказано, что вы… э-э…
— Степан Аристархович?
— …что вы, как это, заигрываете с подчиненными, развели что-то такое… — Директор показал руками круглый шар. — Короче, не справляетесь, Степан Аристархович. Дело страдает.
— Никоим образом, — возразил Павел Исаевич, делая вид, что озабочен.
Я заерзал на стуле, тоже как бы возражая и возмущаясь. Но разговор меня не слишком волновал — я его толком и не понимал, думая о Кате Болотовой. Что же с ней такое? Молодая, как это может быть — сердце, нервы? Зачем? Смерть ходит по земле, она и в этом кабинете, в печени Павла Исаевича, и там, где Катя. А мы беседуем о совершенно невинных вещах, как будто не существуют страдания, никому не больно и осталось решить только один вопрос — наладить отчетность.
— Новый товарищ не разобрался, поспешил, — продолжал Павел Исаевич. — Кроме того, не одобряю таких способов информации.
— Ну-ну! — поморщился директор. — Что же у вас, тишь да гладь — божья благодать?
— По-всякому бывает, — сказал Павел Исаевич. — Однако заметных срывов нет.
— И вы так считаете?
Я кивнул глубокомысленно.
— Вот что, товарищи… — Тоном директор подчеркнул, что это уже резолюция. — Срывов не бывает там, где их умеют предотвращать. Сигнал, на мой взгляд, серьезный, предметный. Не будем здесь рассматривать этическую сторону вопроса. В конце концов, письмо не анонимное, все по правилам. Давайте-ка вы соберите профсоюзное собрание, и на нем по-деловому разберемся… Дыма без огня не бывает!
— Бывает, — некстати вставил я.
Вадим Григорьевич пронзил меня зеленым током глаз. Как все-таки люди, занимающие посты, быстро привыкают к тому, что их нельзя перебивать!
— В чем разбираться? — неожиданно вступился Павел Исаевич. — Кляуза и есть кляуза. По каждой собрание не соберешь — не принято.
И тут директор повел себя, на мой взгляд, правильно и достойно. Он не обиделся на возражение, а сказал следующее:
— Такого рода собрания — о дисциплине, о внутренних отношениях — полезны сами по себе, особенно когда они имеют конкретный повод. Не настаиваю, но советую. Пусть люди выскажутся, — улыбнулся он, — заодно и галочку себе поставите — лишнее профсоюзное собрание.
— Хорошо, — кивнул Павел Исаевич.
И я сказал: "Хорошо".
Директор встал и пожал нам руки по рангу — сначала заведующему отделом, потом мне.
Мы с Павлом Исаевичем решили не откладывать и провести собрание в пятницу после работы. Я сначала предложил в обеденный перерыв, но подумали и решили, что после работы будет разумней.
Поехал к Кате Болотовой. Купил в магазине коробку конфет за три рубля с копейками и поехал. А что такого? Она — больная, а я ее коллега и начальник, этика отношений. Я и Павла Исаевича навещал, когда он в больнице лежал. Правда, к нему не пускали в палату, мы переговорили по телевизору.
Катин адрес мне дали в отделе кадров. Она жила в новом микрорайоне. Туда пришлось добираться на метро с пересадкой на "Октябрьской" и еще десять минут на автобусе. Дверь открыла пожилая женщина в домашнем халате.
— Здравствуйте, — сказал я. — С работы вот товарищи прислали навестить. Екатерина Болотова здесь живет?
И тут из комнаты голос, резкий и любопытный:
— Мама, кто это? Пусть проходят, если ко мне.
Неловко начал я снимать ботинки, но женщина остановила: "Не надо, что вы, у нас не прибрано, а пол холодный. Ступайте так".
Катя лежала на тахте, укрытая клетчатым пледом. Перед ней телевизор, на экране Муслим Магомаев.
— Неужели это вы? — спросила Катя, не улыбаясь, не гримасничая, а очень серьезно и задумчиво. — Мама, выключи телевизор… Познакомься, это Степан Аристархович Фоняков, последний романтический герой индустриального века… А вот моя мама, простая труженица Надежда Семеновна. Пожмите друг другу руки, Степан Аристархович.
Мне дали стул, поставили его рядом с Катиным изголовьем, рукой можно было дотронуться до ее лба. Тоненько повизгивал за стеной радиозвук. В комнате было прохладно и пахло резко духами, ковром и валерьянкой. Хотел я что-нибудь сказать — и не мог. Более того, не было сил пошевелиться. Какой-то таинственный вызов прятался в неподвижном рисунке ее бровей. "Никогда такая женщина не может быть со мной", — подумал я. Что-то вспоминал про себя, жалобные слова проносились в моем воспаленном мозгу, но теперь, когда пишу, не помню какие. Так бывает в ночном кошмаре, когда хочешь проснуться, но не получается, когда знаешь, что стоит пошевелить хоть одним пальцем — и сразу вернешься в реальный мир, только пальцы неподвижны и горло немо, только холодная испарина каплями стекает с висков, но и она нереальна.
— Мама, — глухо и недобро произнесла Катя, следя за мной шальными рысьими глазами, догадываясь, видимо, как я грохнусь сию минуту со стула на пол, жадно предвкушая свое торжество. — Мама, пойди на кухню, поставь чайник. Мы будем чай пить.
Старая женщина прошелестела за спиной, как дуновение сквозняка, и в комнате все замерло.
— Иди сюда быстрей, — шепнула Катя.
Я пододвинулся ближе, не соображая, не веря. Катя изогнулась, руки ее взлетели и покрыли мои плечи. С тяжелым негромким стоном она приникла ко мне, повисла, надавила на затылок, и тепло ее сухого рта полилось в меня, как густой ручей.
— Милый, смешной старичок, — пробормотала Катя, — зачем же ты плачешь?
— Я не плачу, — сказал я, — это от ветра.
— Какого ветра? — удивилась она, ошалело оглядываясь.
Я выпрямился и сел как истукан. Потом послюнявил палец и поднял его по-матросски вверх, ловя течение стихий. Она сдержалась, но наконец выражение удивления на ее лице сменилось чудной улыбкой соблазна, зубы забелели, и она захохотала, и я подхихикнул в лад. Долго мы смеялись, пока не вернулась Надежда Семеновна, неся фарфоровый заварной чайник и чашки.
Дальше я не буду описывать, как мы пили чай, как меня выпроваживали в коридор, чтобы Катя встала и оделась, как я увидел ее, укутанную в серую шаль, — это не надо. Никому это не надо…
Катя рассказала между прочим про Самсонова. Вот ее рассказ. Некоторые Катины фразы точные, а кое-что восстанавливаю по смыслу.
— Ну, пусть я плохая и глупая (это точная фраза), но таких, как он, людей еще не встречала. Главное для него — сохранить дистанцию с подчиненными. И он никого не обижает, нет, ни в коем случае. Он боится обидеть, чтобы не получить щелчок сдачи. Не дай бог! Вообще, не знаю, за что я его возненавидела. Но слушать его не могу, мне тошно и скучно. Ну, пусть я дрянь — не умею работать. Пусть не умна… А он умеет?
Степан, он беспомощен, как дитя. И он это знает, и все вокруг. Он боится поставить запятую сам, обязательно подзовет кого-нибудь и спросит: "Тут нужна запятая?" — "Нужна". — "Тогда поставьте". Он выискивает ошибки.
— Правильно делает, — обрадовался я.
— Ты тоже глупый, Степан. Он ищет ошибки не для того, чтобы их исправить, а для превосходства. Он выше и лучше других, раз видит ошибки, а сам их не делает. Не понимаешь? Но в этом его сущность. Он ищет ошибки: в бумагах, в поступках, в отношениях, в одежде. И когда находит, спокойно и доброжелательно улыбается. И говорит: "Это ошибка?" — "Ошибка". — "Тогда исправьте".
— Что ж тут плохого? Кому-то надо это делать.
— Ты еще увидишь, — сказала Катя. — Ты еще увидишь.
От ее злого "ты" я сонно щурился, как в детстве, когда перепадал кусок сладкого.
— Давай поженимся, — сказал я.
— Хорошо, — ответила она. — Давай.
И дальше я заблудился в сумрачном лесу. Хорошо, что тут присутствовала Надежда Семеновна, которая указала выход из квартиры. Ночью я прошагал пешком, напевая романсы, через всю Москву.
Сказок не бывает, и я не верил, что сон долго продлится. Знал, что надо трезво оценить происходящее, а то как бы не слишком холодна оказалась вода, в которую окунешься спросонья.
И все-таки все дни до собрания я был как в бреду. Юношеские грезы баюкали меня. Катин поцелуй и ее обещание казались верным залогом скорого счастья.
Почему бы и нет? Любовь ровесников не ищет. Разве не бывает чудес? Сказок не бывает, а чудес полно. Вся жизнь наша — чудо.
Катя болела и не выходила на работу, а я думал только о ней. И не то чтобы думал. Она была за столом, рядом с Владиком, ходила по комнате, ее глаза сияли, она ошибалась в отчетах, а я исправлял, и мы оба смеялись до слез оттого, что сумели всех провести, всех этих умниц обманули и водили за нос. Даже Самсонов со своим удивительным чутьем на ошибку растерялся.
Как я всех любил в эти два дня до пятницы! С Иваном Эдуардовичем пошутил — сказал ему, что у него вся спина белая, а Владику, Дарье Тимофеевне, Демидову и машинистке Наденьке выписал премии, по двадцати пяти рублей на человека. Боялся, что скоро у меня отнимут возможность предлагать премии, и поспешил с этим делом. Заборышев подмахнул документы, не читая, только поглядел на меня с каким-то жалостливым подозрением и вопросом.
— Смешно, — сказал я Заборышеву. — Всего-то нас одиннадцать человек, а такие страсти накалились.
— Вот завтра и выступишь, — нервно буркнул Павел Исаевич. — Это у тебя одиннадцать, а у меня — сорок.
Работал, приходил домой, ужинал, смотрел телевизор, читал все как обычно. Но, казалось, жил такой безумной и яркой жизнью, какой не жил никогда и уж не мечтал изведать такую жизнь. "Эх, быть бы мне летчиком, — воображал, лежа в постели с грелкой. — Тогда бы другое дело. Летчику на земле нет преград. Их женщины боготворят. А еще лучше — быть бы мне капитаном подводной лодки".
Дико звучал в ночи мой смех от этих легких, отрывочных детских мыслей. Отбрасывал грелку и босиком шлепал на кухню, пил из холодильника ледяное молоко. Полетели кувырком мои годы, и стало мне двадцать лет. Уютно попискивали в душе котята-сомнения. Лето кончилось. В открытую форточку влетали синие толстые комары и засыпали в тепле на стенках. В четверг вечером загудели батареи парового отопления. Присел возле них на корточки и долго прислушивался, как булькала, пенилась, не могла вырваться, дышала живая вода…
Обыкновенно собрания мы проводили в секторе Телегина — это была самая большая комната в отделе, в нее свободно вмещалось человек тридцать. Окна распахнули, и самые заядлые курильщики сразу задымили, усевшись поближе к воле. Повестки никто толком не знал, потому что на доске объявлений просто вывесили число и время собрания и что "явка обязательна". Но слухи о каком-то необыкновенном персональном деле все же распространились, я ловил на себе любопытные взгляды, и многие кивали мне по-особому дружелюбно. Выбрал местечко с краю, чтобы не лезть по ногам, если придется выходить, хотя выступать не собирался. Пусть их, думал, делают и говорят, что хотят. Меня мало касается. А стыд переживу, не мальчик. Катя первый день была на службе и на собрание осталась, — бледная, задумчивая, она заняла место рядом с Дарьей Тимофеевной в первом ряду.
Настроение у меня было паршивое и под ложечкой сосало: в это время обычно пил дома чай с сухариками. Я твердо намеревался проводить Катю домой и по дороге поставить все точки над "і". Состояние некоей раздвоенности не проходило. Во мне было два человека: один — юноша, готовый к безумствам, крепкий, как новый футбольный мяч, с легкой пустой головой, а второй — усталый экономист с двадцатилетним стажем безупречной работы, начальник, можно сказать — ветеран труда (с натяжкой), которого собирались вывести на чистую воду более молодые и прыткие товарищи. Тому, первому, — была бы только ночка потемней, а этому, второму, — грелка потеплей. Был и третий, усталый сторонний наблюдатель, ехидный и желчный, трезво понимающий цену делам и словам. Тот, третий, ползучий змей, был уверен, что никогда не выиграет скачку запоздалый юнец на воображаемом сером в яблоках скакуне. Не выиграл прежде, проиграет и теперь. Азарта ему не хватает и еще много чего такого, что дается только природой. Но зато тот, первый, был тщеславен, неудовлетворен и горд, и я всегда был рад снова с ним встретиться.
Собрание по всем правилам открыл наш председатель профкома Женя Сигачев, тридцатилетний лаборант. Но на повестке и он запнулся — сказал, что есть одно заявление, интересное заявление (здесь он достал из папки бумагу Самсонова), и есть мнение обсудить это заявление коллективно.
— Зачти! — крикнули с места.
Но Сигачев не знал, надо ли читать.
— Оно длинное, — сказал он. — Может быть, товарищ Самсонов сам расскажет, о чем он писал в дирекцию.
Наступила тишина. Тогда встал Иван Эдуардович и стал пробираться к президиуму. Увидел опять, какая у него надежная и широкая спина, и искренне ему посочувствовал: все-таки он был сейчас в более трудном положении, чем я или кто другой. Чего он добивался? Какие страсти в нем бушевали? Что хотел искоренить, кого возвеличить? Все это предстояло ему объяснить человеческими словами малознакомым людям, а это трудно. Потруднее даже, чем в магазине растолковать продавщице, что ты хочешь постной ветчины. Сейчас он был мне необыкновенно безразличен, но это из-за Кати, а вообще я всегда уважал людей, которым есть что доказывать и которые не боятся доказывать. Вот Самсонов написал докладную, а теперь шел на трибуну, вроде на общественный суд, хотя суд он как раз мне устраивал, но я мог и уклониться, схитрить, мало ли что мог, а он не мог, у него такого выхода не было. Так мне казалось, пока Иван Эдуардович тяжело ступал по проходу, поворачивался лицом, доставал из кармана какие-то бумажки, пока приглаживал набок седоватые прядки, а заодно и уши.
Потом он сказал громко и деловито:
— Я написал на имя директора, что мы плохо работаем, и попытался объяснить почему. Я указал конкретных виновников вялой, незаинтересованной работы. Первое, что сделал, придя из отпуска, Степан Аристархович Фоняков, — выписал именно этим работникам денежные премии! Что это? Почему? За что?
Как опытный оратор, в эффектном месте Иван Эдуардович сделал паузу и простер руку вперед. Фигура его выражала не негодование, не обиду — недоумение и упрек. Побледнев, я опустил глаза. Зал завороженно молчал. Давненько тут не слыхали прямых речей!
— Видимо, товарищ Фоняков хотел таким способом уронить меня в глазах коллектива, — задушевно и мягко продолжал Иван Эдуардович. — Думаю, что это ему отчасти удалось. Я здесь человек новый, и на сегодняшний день в нашей группе со мной еле-еле здороваются. Но не в этом суть — что такое ноша самолюбия перед лицом общего дела, товарищи! Ерунда.
Теперь расскажу, о чем написал в докладной записке.
Однако Иван Эдуардович не стал рассказывать про докладную — до сих пор, честно говоря, мне неизвестно, что там было написано. Да и какое мне дело! Еще битых полчаса Самсонов делился мыслями о современном производстве, которое он понимал "как отлаженный организм с идеально подогнанными звеньями", через фразу вспоминал о "семимильных шагах прогресса".
Пока он говорил свои пышные фразы, я успокоился, а к концу речи опять стало его жалко. Кто из нас не видел демагогов с претензией? Это был один из них, причем не самый умный. Умный демагог всегда учитывает состав и состояние аудитории. Самсонов был из тех, кто и перед женой, и на страшном суде талдычет одно и то же одинаковым тоном.
Сигачев спросил:
— Вопросы к выступающему?
С места крикнули:
— Пусть расскажет автобиографию.
Самсонов зарделся — и видно было, что готов рассказать.
Собрание заваливалось, переходило в фарс, и Сигачев, чтобы соблюсти декорум, сказал:
— В письме названы конкретные лица. Может быть, они выступят?
Молчание. В глубине души я надеялся, что кто-нибудь встанет и защитит меня, хотя бы косвенно. Оставался висеть в воздухе главный вопрос: завалил я работу или нет. Но почему это должно было решиться на общем собрании? Такие вопросы, понятное дело, заранее готовит специальная комиссия.
— Никто не хочет выступить? — повторил Сигачев, взглянув на часы. — А что это за премии, про которые говорил здесь товарищ Самсонов? Это законные премии?
Иван Эдуардович, уже успевший вернуться на место, встал, кашлянул, покрутил головой, как шляпкой гриба, басом возвестил: "Незаконные!" — и снова сел.
Солдатское бешенство внезапно скрутило меня. Не сознавая зачем, почему, твердя про себя: "Ах, незаконные!", я уже ступал по проходу к столу президиума.
"Голыми руками взять хочет, — бормотал я, откуда-то к случаю припомнив воровской жаргон, — дело шьет… Сейчас скажу, — твердил я. — Если надо, сейчас отвечу про премии".
Но стоило мне увидеть перед собой зал, и горячка моя тут же улеглась. Столько открылось знакомых улыбок, привычных и хорошо известных людей, которые смотрели на меня весело и с ожиданием. О каких, к черту, премиях мог им доложить? Это было стыдно и мелко. Да и вообще — к чему мне было переться на сцену, подыгрывая Самсонову? К чему все это? Слова застряли у меня в горле, не шли с языка.
Я различил Катю Болотову, сидевшую в первом ряду, — со странным и чудным выражением она смотрела в сторону, за окно, туда, где началась осень.
— Товарищ Самсонов прав, — сказал я потерянным голосом, как бы извиняясь перед кем-то большим и значительным, кого не было в комнате. — Последнее время я работал вяло и неинтересно, потому что устал, издергался, размечтался. Наша работа — это наша жизнь, и в ней бывают усталость и спады. Но они проходят, все проходит. Надо только обождать немного.
В комнате наступила такая тишина, что я пошатнулся. Было так, как будто свалился в гремучую воду, а теперь или плыть, или утонуть.
Катя отвернулась от окна и опустила лицо, кожа ее покрылась алыми пятнами — подойти бы к ней и погладить по стыдящейся щеке.
— Вся остальная группа работает хорошо — это можно доказать цифрами и фактами. К сожалению, Иван Эдуардович ни слова не сказал по существу, — может быть, действительно методика наших подсчетов устарела, слишком статична, иллюстративна и малоконструктивна. Это другое дело. Я над этим тоже думал. Мы часто не делаем должных выводов из статистических данных, ждем, что их сделают другие. А других нету. Никто нас не страхует. Тут есть много темных мест. Давайте поручим товарищу Самсонову и еще кому-нибудь подготовить материал. Вот, собственно, все.
Вопросов ко мне не было, и никто больше не выступил. В заключение Сигачев от имени профкома сказал, что собрания такого рода полезны и предложение Фонякова он лично поддерживает. Еще он сказал, обращаясь к Самсонову, что следует писать докладные более четко и коротко, а то не у всякого директора хватит времени их читать. Товарищи слегка посмеялись, и вскоре все разошлись. Большинство, я уверен, так и не поняли, зачем их собирали. Со мной простились холодно, особенно презрительно кивнула Дарья Тимофеевна. Я ее понимал. Но она могла и сама выступить. Довольный и еле скрывающий свечение души, Иван Эдуардович пожал крепко мне руку и доверчиво сообщил:
— Считаю, вы вели себя правильно. Ошибки необходимо исправлять и признавать.
Ответил ему:
— Эх, Ваня, у вас не две головы, а одна. Оторвут, с чем останетесь?
Он не понял, крякнул и убежал.
Это моя последняя запись, потому что кончилась моя старая жизнь и тоска: Катя согласилась выйти за меня замуж. В Сокольниках, а это было сразу после собрания, у нас состоялся решительный разговор. Я люблю ее больше всего на свете.
Она обрушилась на меня.
— Ты не боец, Степан! — кричала она среди деревьев парка. — Ты смешной, добрый, старый человек. Из-за таких, как ты, всякие ничтожества набирают силу и становятся главными. Самсонов всех оплевал, растоптал, и ты больше всех оплеван… А ты достал платочек, женский, с разводами, посюсюкал, утерся и затих. Ненавижу тебя, слышишь! Ненавижу!
— Значит, ты не пойдешь за меня замуж? — спросил я, робея и умирая.
— Пойду, — крикнула она. — За кого же мне еще идти? Ты знаешь, что я уже была замужем?
— Нет, не знаю. Я ничего про тебя не знаю.
Она неистовствовала:
— Мужик юродивый! Как же ты можешь делать женщине предложение, не узнав толком, кто она. А может, я аферистка.
— Это ничего, — сказал я. — Это можно.
Мы целовались с ней под липами. Больше не было во мне раздвоенности и тишины.
— Любимый, — сказала Катя, — ты сильнее всех, знаю. Прости меня!
— Ничего не случилось, — улыбнулся я. — За что "прости"? И на Ивана Эдуардовича ты напрасно злишься. Каждый устраивается, как может.
Мы действительно говорили об этом в наш первый день любви. А остальные дни были разные, всякие, но о них нет времени писать. Когда живешь с толком и работаешь со сноровкой, ей-богу, забываешь про бумагу и карандаши…
1974
Кирилл Воробьев с зимы торговал у Дугласа "Москвич". Начали они с двух тысяч, потом Дуглас скинул двести рублей, и теперь вдруг заюлил. Старая развалина, может, и на тысячу не тянула, но сладкая мысль о покупке присосалась к Кириллу, как змея. Тысячу рублей Кирилл за зиму накопил, не пил, не ел. Но и только, больше не наработал. Один раз пошел с другом подхалтурить на новостройку, дырки в стенах дрелью сверлить, но там какая-то фирма "Заря" орудовала вовсю. Чуть до драки не дошло дело. Да и стыдно было брать за пустяковую работу с растерянных женщин мятые трешники. Теперь деваться Кириллу Воробьеву было некуда, он отправился к сестре Наташке, жившей замужем за богатым ученым человеком Викентием Иссидоровичем Белецким.
По бульвару бегали детишки и голуби, похожие с голодухи на орлов. Озабоченный Кирилл не замечал, какое покойное и неяркое солнце кружило в серебряных пятнах подсыхающего асфальта. Шагая апрельским влажным бульваром, он думал вот о чем. Если сестра не даст ему восемь сотен, а она вполне могла не дать, — деньги большие, а у Наташки своя семья, — если не даст, то можно, пожалуй, ткнуться к Николаю Павловичу, первому учителю по слесарному мастерству. Можно было, конечно, настрелять у ребят по червонцу, по четвертному, но это плохо и долго. Дуглас не утерпит, есть, видно, другие покупатели. Кирилл думал еще так. Когда он купит автомобиль, то сперва, пока не оформит покупку, поставит его на общественную стоянку при заводе, где у него был знакомый сторож, прозванный отцом Висасуалием, бесшабашный старик, который за пол-литра водки устережет Змея Горыныча. Кирилл иной раз с получки заходил к нему в будку "притормозить" с ребятками по стаканчику. Всегда за помещение наливали и Висасуалию. Дед от вина делался буйным и подбивал компанию снаряжаться куда-то к знакомым ему одному, доступным девицам, но быстро от диких желаний и разговоров утомлялся и засыпал.
Дуглас держал автомобиль в деревянном сарае, укрепленном ржавым амбарным замком с секретом. Секрет заключался в том, что любой мальчишка мог открыть замок гвоздем. Но мальчишки боялись Дугласа, так как он распустил сам про себя слух, что он убийца.
Кирилл шагал, не разбирая луж, у него были на ногах туристские на толстой подошве бутсы; но, подойдя к Наташиному дому, он спохватился, как грязны и мокры они.
Обмывая ботинки в одном из ледяных, шуршащих, весенних ручейков, которые во множестве струились под ногами, он отчетливо припомнил, как давно, мальчишками, они пускали по таким вот ручейкам спички и подолгу брели за ними вслед. И припомнил даже на миг воздушное чувство безмятежности, которое сопутствовало невинной игре. "Что было, то было!" — сказал он вслух, с улыбкой оглядывая Наташкины окна.
Теперь об Алене. Она студентка педагогического института; учится на четвертом курсе художественного факультета. Фамилия ее Борисоглебская. Алена говорит, что ее далекие предки были самыми первыми князьями на Руси. Но это неверно. Бабушка Алены родом из Рязанской области, Комолова в девичестве, крестьянка, правда, из крепких крестьян. Дед Комолов был упрямый мужик, точно уж кулак, вдобавок грамотей и жулик. В 20-м году он уехал из села на ярмарку, да так и сгинул без вести.
У Насти Комоловой было три сына и дочь Вера. Сыновья остались крестьянствовать, а дочка, ясноглазая гордячка, на свой страх отправилась за счастьем в Москву. Счастье она встретила в лице сироты, студента Военной академии Сергея Борисоглебского.
Не помнил родителей потомок первых русских князей и понятия не имел, почему он Борисоглебский.
Странная у этой пары сложилась судьба. Поженились они до войны, а детей у них долго не было. Сергей воевать пошел майором. Через два месяца в страшном бою под деревней Соколовка потерял он ногу. Мог и голову потерять. Сорок ребят остались лежать под той деревней.
Алена, единственный и поздний ребенок, родилась в пятидесятом, а еще через год Сергей Борисоглебский умер от разрыва сердца.
Жили мать с дочкой небедно, в двухкомнатной квартире. Пенсию получали за отца, и Вера Петровна устроилась в женское ателье портнихой. Она и дома иной раз брала заказы. Шила с толком, но по старинке, с трудом приспосабливаясь к новым модам.
Алена с тринадцати лет сама себя обшивала, раня материнское сердце кошмарными рукодельными фантазиями. К выпускному вечеру в школе Вера Петровна тайком смастерила дочери чистый белоснежный наряд с оборками, как невесте, а Алена платье примерила, повертелась перед зеркалом, пофыркала и спрятала в гардероб, не надела. На бал отправилась в простенькой белой блузке и черной мини-юбке.
Характером Алена была в мать, приветлива и сдержанна, но без лишней застенчивости. Выросшая в городе, она хранила в душе странное чувственное, первобытное воспоминание, любила книги, где описывалась природа, жизнь животных и дальние путешествия. Впрочем, об этом она никогда никому не рассказывала.
Первый ее жених был хипповатый юноша Боря Григорович, то ли композитор, то ли сын композитора. Алена этого до конца не узнала. Трепетное и тонкое чувство жениха требовало от Алены каких-то окончательных действий, а она медлила и не поддавалась; и поэтому музыкальный мальчик вскоре испарился, как светлый ангел, обозвав ее на прощанье "динамисткой" и "мещанской дурой".
Долгое время Алена водила дружбу с аспирантом Семушкиным, который даже был вхож в дом и знакомился с мамой. Вере Петровне приглянулся Семушкин основательностью в рассуждениях и светлым лицом, и она собиралась уже сшить ему модные брюки, но не успела снять мерку. Алена в Семушкине разочаровалась и его прогнала.
От Семушкина остался в доме портрет, который Алена набросала в несколько штрихов углем на широкой гладкой доске. На портрете — это умный и лукавый молодец, с четким носом и мефистофельскими бровями, но почему-то бритый наголо. Почему он обрит, знает одна Алена, но она только дерзко смеется, когда ее спрашивают об этом, видно, тайна какая-то была у них тут с аспирантом Семушкиным.
В тот день Алена более всего была озабочена студенческими делами. У нее сессия и три незачета. Два — пустяк, а один — по эстетике — она дважды завалила. Принимала зачет Мыльцына Екатерина Иосифовна, которая редко кому ставила зачет с первого захода, но это бы полбеды. Беда в том, что Мыльцына, по слухам, считала себя много умнее тех философов, о которых шла речь в учебниках, а потому была чрезвычайно обидчива и злопамятна.
Алена решила схитрить и позвонила прямо домой к милейшему Викентию Иссидоровичу Белецкому, который вел семинар на курсе, и тому уж действительно насочиняла с три короба. Сказала, что ей надо ехать во Львов к тяжело заболевшему брату, на ночь взят в общий вагон билет, он у нее с собой; но уехать к брату она не может, не сдав сессию. Белецкому всегда врали, и всегда он верил. Про Белецкого говорили, что у него жена — простая крестьянская девка, которая обманом и страхом женила его на себе и мучила подозрениями и зверством, запрещая по вечерам жечь электричество, и Белецкий вынужден был заниматься при лучине. Еще говорили, что жена Викентия Иссидоровича гонит самогон и принуждает его, желтушного, беспробудно пьянствовать по ночам.
И в этот раз Викентий Иссидорович посочувствовал в трубку, для важности переспросил, какой раздел ей сдавать, и разрешил зайти к нему домой от семи до восьми…
Викентий Иссидорович после того, как ему позвонила днем Алена Борисоглебская, сказал жене:
— Натусик, я отправляюсь по делам в министерство, пробивать эту самую экспедицию. А ко мне должна вечером подойти девушка. Если я задержусь, встреть ее, пожалуйста, поласковее. У нее брат заболел во Львове. Ты поняла меня?
— Вон седой скоро будешь, а туда же, де-евушка, — передразнила Наташа, с бесшабашным вызовом заглядывая мужу в глаза. Викентий Иссидорович беспомощно покачал головой и заторопился в переднюю.
В сорок лет Белецкий считал себя глубоким стариком. А Наташа по-прежнему казалась ему девчонкой с бантиками. Их сын Андрюша ходил во второй класс и носил домой одни пятерки. Викентий Иссидорович уважал сына, но воспитывал его в строгости и последовательно.
Он считал себя абсолютно удачливым и счастливым человеком и думал, что счастье, которое ему привалило, незаслуженно, и все видят со стороны, что оно незаслуженно, и считают его бездельником, который ловко устроился.
Летом Белецкий готовился в длительную командировку за границу.
В марте, однако, произошла заминка, где-то в неизвестном месте засомневались в надобности и срочности его поездки, и Белецкого три раза вызывали в министерство.
Наконец дело окончательно решилось, и сегодня Викентий Иссидорович должен был присутствовать на предварительном совещании, где утвердят кое-какие детали и приблизительную смету.
Белецкий очень волновался, но, как оказалось, напрасно. Совещание заняло около получаса и носило формальный информационный характер.
Все-таки от встречи у Белецкого остался горьковатый осадок чего-то недосказанного, туманного. Чтобы развеяться, он зашел в книжный магазин, в один, в другой.
В некоторых магазинах его по знакомству даже пускали во внутренние помещения. Как раз в одном из них, в плохо освещенной и сыроватой комнате, Викентий Иссидорович привычно погрузился в некое полумистическое забытье. Запах плесени и картона кружил голову, строчки страниц взывали к тайнам, старинные гравюры и иллюстрации действовали на Белецкого, как наркотические уколы. Он листал книгу за книгой, морщился, переступая с ноги на ногу, посапывая от удовольствия и нетерпения. Казалось, еще мгновение — и что-то произойдет, что-то неведомое откроется перед ним, в какие-то глубины он заглянет, откуда и выхода вовсе нет.
В седьмом часу Белецкий опомнился и заспешил, наскоро отобрал три книги, но денег ему хватило только на один фолиант с застежками, причем Белецкий не знал, что это такое, а купил древнюю штуковину, прельстившись единственно ее странным голубовато-багровым переплетом и медными пуговицами-застежками. Довольный, он уплатил в кассу тридцать четыре рубля, затем за руку подобострастно попрощался с продавцами, выскочил на воздух и — ловите миг удачи — тут же остановил такси.
— Зачем тебе машина, с ума спятил? — спросила сестра. В нейлоновом халатике в шикарной квартире, сплошь заваленной книгами, она была Кириллу просто давно знакомой стареющей женщиной, и больше никем.
— Ну зачем тебе машина, Киря? — повторила Наташа сварливо. — Делать тебе нечего. Тебе жениться надо, а не машину заводить. Велосипед у тебя ведь есть?
Кирилл молчал, поискал глазами пепельницу. Сестра удивленно взглянула, как он чиркает спичкой, развалясь на тахте. Он выглядел озабоченным, раздраженным, даже больным. Глупая затея с покупкой машины лишний раз подтверждала ее догадки. Бесится брат оттого, что некуда ему деть себя, нет у него ни жены, ни своего угла, а пора, давно пора как-то укрепиться.
Хотела сказать брату что-нибудь мудрое, какие-то чистые слова, чтобы он понял, как желает ему тепла и добра; такие слова знал ее муж, Викентий, но говорил их только ей, наедине.
Наташа присела рядом на краешек тахты. Дым от сухой сигареты резал ей ноздри и глаза. Викентий не курил, и она отвыкла от ядовитого тумана. Но запах напомнил ей дом и отца, закопченные стены кухни; повсюду — в раковине, на полках с книгами — короткие, с ноготь, желтые окурки. Ей стало стыдно оттого, что она сама редко и на минутку забегает к старикам.
— Не крути, Наташка. Сегодня выкупать надо машину.
— Деньги на сберкнижке.
Кирилл вспылил.
— Чего ж ты сидишь здесь. Давай, беги в кассу.
— Ну зачем тебе машина, Киря, — жалобно протянула сестра. — Ведь тебе учиться надо, а не на машине прохлаждаться.
Чтобы как-то протянуть время, она достала из шкапчика и поставила перед братом графинчик с ликером.
— Деньги давай взаймы, — сказал Кирилл.
Сказал это и вдруг подумал: зачем ему, правда, деньги? Зачем машина? Какое-то глухое беспокойство, как часто в последние дни, охватило его. Словно желанного гостя ждал, а гость все не шел, и теперь неизвестно, придет ли вообще. Печально и спокойно взглянул он в глаза сестры.
— Прости, — сказал он, — если не можешь, не надо.
Наташа наспех поправила волосы, накинула плащ и вышла вон.
Кирилл покурил, пошастал по жилплощади.
"Сколько книг, — тоскливо сожалея, думал он. — Может быть, такая библиотека дороже машины".
Мебель была у сестры обычная, без шику, и вся обстановка была как у людей. Телевизор не цветной, приемник "Ригонда", небольшой холодильник "Бирюса". Кухню сестра держала в чистоте и порядке, но обе комнаты сплошь завалены книгами. Кирилл открыл одну, на которой но синему сверкающему картону было написано вязью непонятное длинное слово. Попробовал читать. Слова с твердыми знаками не несли смысла. "Сильно грамотный Викентий, — поерничал Кирилл. — Чего он нашел в Наташке? Какую забаву?"
Забулькал колокольчик у двери. Кирилл открыл и увидел незнакомую высокую девицу. Он-то думал — Андрюшка-племянник явился. Девушка была такая, что Кириллу мгновенно захотелось проверить, все ли пуговицы у него на костюме.
— Викентий Иссидорович здесь живет?
— Да, кажется, — ответил Кирилл.
— Что значит — "кажется"? — удивилась Алена.
— Да, здесь, точно, в квартире.
"Кто это? — подумал он. — Кто такая?"
— Я к нему пришла, он дома?
— Нет его.
Кирилл не сделал ни одного движения. Как открыл дверь, так и застыл истуканом, рука на замке. Алена растерялась.
— Нет его? Как странно, мы договаривались. Может быть, он на минутку вышел?
— Да, конечно. Он так и сказал. На минутку, говорит, выйду. От силы на полторы. Проходите!
— А это удобно?
Кирилл отстранился. Она окутала его, проходя, запахом лаванды. Без приглашения толкнула свой синий плащ на столик под вешалку. Кирилл тупо глядел сзади на ее ноги. Это были такие ноги в тонких сапожках, какие только в кино показывают. Слегка ослепший, он побрел за ней в комнату. Там она по-хозяйски огляделась, потрогала зачем-то длинными пальцами стол. Дружески улыбнулась Кириллу. Непонятное, изысканное приглашение проскользнуло в ее улыбке.
— А вы кто ему? Братишка? — спросила она.
— Сын я ему. Добрачный. Харчуюсь вот у него покамест.
— Сколько же вам лет?
— Двадцать семь. Ликеру хотите?
— Нет, мне нельзя. Я сдавать зачет буду,
— А я выпью, ничего. Мне не сдавать.
Он плеснул себе треть стакана и осушил в один глоток. Алена смотрела на него поощрительно, но с испугом. Кирилл передохнул и сказал:
— Конфеты кушайте, пожалуйста. Шоколадные они, по пять рэ кило.
— Спасибо, не хочу.
Но одну конфету Алена взяла и положила около себя. Она сидела на стуле в неловкой, но изящной позе, напряженная, готовая, казалось Кириллу, в любую секунду сорваться с места и, может быть, вылететь в форточку.
— Еще, что ли, ликеру принять? Алкоголик ведь я.
Алена шутку не приняла.
— Викентий Иссидорович точно сказал, что скоро вернется?
Кирилл горько обиделся.
— Когда надо, сказал, тогда и приду. Не любит он этого.
— Чего не любит?
— Суеты не любит. Вас как зовут?
— Алена.
— А по батюшке?
— Зачем ты придуриваешься, парень? Не придуривайся. Я же все понимаю.
— Придурок я, конечно. Потому, без отца рос. Викентий семью на учебники променял. Нехороший он человек, подлец.
Он все-таки решил, что сейчас прикоснется к ее волшебным пальцам, а там будь что будет. Хоть смерть.
— Вы острите, а мне не смешно, ничуть. Не протягивай ты мне свои конфеты. Сам ешь, если хочешь… И руки не протягивай. Очень что-то рано руки протягиваешь. Убери руки, а то я Викентию Иссидоровичу пожалуюсь.
— Времени мало, — беспомощно сказал Кирилл. — Эх, времени мало. Отсюда и спешка. Слышишь, кто-то уже пришел. Прости, Алена, если я обидел.
— Кого ты обидел, с кем разговариваешь? — спросила Наташа из коридора. Картина ее поразила. Брат с взволнованным, покрасневшим лицом, неузнаваемый, сияющий, как будто уже купил машину, вышагивал перед незнакомой модной девицей в черной юбке и вызывающе ярком свитере.
"Ах, это к Викентию", — вспомнила Наташа с досадой. По дороге она придумала еще возражения против покупки. Например, она собиралась сообщить брату о приятеле Викентия, который польстился и купил себе "Жигули", новые, а потом от постоянного лежания под машиной схватил чесотку и полиартрит и теперь проводит время между гаражом и больницей.
— Какая прекрасная погода, — весело сказал Кирилл.
Наташа обратилась к девице:
— Вы к Викентию Иссидоровичу? Он предупредил. Можете подождать его.
Но девица и так ждала, такая уж была девица.
— Угостил бы гостью чаем, — вежливо попеняла Наташа брату.
— Она ликеру выпила стакан, — отрезал Кирилл.
— Неправда, — растерялась Алена, — он так шутит.
— Ничего, — сказала Наташа, — если и выпили, ничего.
— Да не пила я ликер, — от горя Алена покраснела. — Вообще я не пью, не люблю.
— Выпила, — сказал Кирилл, — чего уж тут теперь. Сама налила и выпила. Я и слова не успел вымолвить. Ая-яй!
— Перестань, — одернула брата Наташа. — Разве так можно.
Алена благодарно ей улыбнулась и со светлой ненавистью взглянула на Кирилла. Шут гороховый, хотела она сказать, но не посмела. Вдруг он и впрямь сын Белецкого.
Тут вернулся озабоченный и счастливый Викентий Иссидорович. Новую книгу держал в руке, как туземец, яркую погремушку.
— Простите, я опоздал, — извинился Белецкий. — Здравствуй, Кирилл! Здравствуйте… э-э… Борисоглебская, если не путаю. Вот, представьте, забежал в магазин, а там, знаете, всегда на меня находит некая эйфория. Перестаю, к сожалению, чувствовать, как мимолетно время. Простите великодушно!
Кончив хитроумную фразу, Белецкий пожал руку Кириллу и сразу сел к столу. Весь вид его выражал радость и удовлетворение. Алена в присутствии преподавателя с шиком встала, как в аудитории.
Белецкий не обращал внимания на то, что она стоит, а Кирилл злорадно щурился. Вот какой вредный молодой человек, совсем расстроилась Алена.
— Пойдем на кухню, Наташа, — сказал Кирилл. — Мы здесь помешаем им зачеты сдавать.
— Пожалуйста, — смущенно подтвердил Белецкий. — Мы быстренько. Да вы почему стоите… э-э… Борисоглебская. Садитесь, прошу вас, пожалуйста.
На кухне Наташа протянула брату пухлую пачку.
— Спасибо, — сказал Кирилл, — верну через два месяца. Да и зачем тебе деньги? Ну, пока.
— Останься, Киря, чаю попьем.
— Спешу, Наташенька. До свиданья.
Во дворе он задержался, закурил, присел на скамейку. Какая-то туманная сила не пускала его бежать к Дугласу. Деньги жгли карман, но он сидел, неподвижный, как сфинкс.
"Что со мной? — недоумевал он. — Чего я выжидаю?"
Чудо происходило в нем. Нетерпение и злость набухали в груди. "Прозеваю машину, кретин, — клял он себя, но сидел как прикованный. Он думал так: — Посижу еще десять минут, еще пять. Успею к Дугласу. Успею. Еще выкурю одну, последнюю сигаретку".
А тем временем стемнело, и кто-то истошно вопил: "Митя, Мите-енька. Иди кушать!"
Зажглась тусклая лампочка над подъездом. Заморосил дождичек. Кирилл поднял воротник. Он час просидел с лишним, не сходя с места.
"Пойду, — решил он. — Бегу!"
Пусто стало в душе, одиноко. С чего бы такое? Он смял с хрустом пустую пачку и заерзал на скамеечке. В этот самый момент на порожке дома вспыхнула стройная, летящая фигура. "Красивая какая женщина, — подумал Кирилл. — Разве к ней подойдешь с пустяками?"
Но он встал и приблизился.
— Чего тебе надо от меня, внебрачное дитя? — спросила грубовато Алена.
Она шла быстро, самой быстротой этой унижая ухажера.
— Я ждал, — гнусавил Кирилл, — промок весь на дождю. Теперь насморк скрутит.
— Остряк, — ехидно шепнула себе под нос Алена. — Музейная реликвия.
Кирилл воробышком подскакивал сбоку, все норовя заглянуть в ее лицо. Алена ликовала. Белецкий, почти не спрашивая, поставил ей зачет. И ликеру предлагал выпить. А жена у него обычная, без претензий, наверное, мужа любит; вот уж накрутят сплетен про человека.
На автобусной остановке Кирилл застыл рядом, молчал. Алена взглянула на него с вниманием. Желтый свет фонаря причудливо освещал серьезное лицо с ясными блестящими глазами, с загадочной мягкой гримаской строгих бровей. Это было тихое лицо растерявшегося человека. Ростом Кирилл немножко, на сантиметр, повыше ее, но стоял он на мостовой, а она на тротуаре, и поэтому глаза его плескались внизу, далеко под ней.
— Ну что тебе, что? — с вызовом спросила Алена у этих очумелых глаз.
— Я не знаю, — равнодушно ответил Кирилл. — Не уезжай.
— Как раз и уеду! — засмеялась Алена, подавляя смешное желание щелкнуть его сверху по носу.
— Пойдем одну остановку пешком, — попросил он.
— Пойдем, — согласилась Алена. — Хотя вон, я вижу, мой автобус.
— Я скоро куплю машину, — быстро сообщил Кирилл. — Буду тебя катать сколько хочешь.
— Ты? Меня?
Он похлопал себя по груди.
— Денежки тута!
Из автобуса сошли трое парией, бывших в подпитии. Один, в серой шляпе, ахнул, увидев Алену.
— Ах! — сказал он. — Мадам, уже падают листья.
Парни стеной загородили тропу. Они взялись за руки, покачались и рявкнули песню с акцентом на манер ансамбля "Орэра". Алена отшатнулась к Кириллу.
— Зачем вы, девочки, красивых любите, — орал ансамбль. А серая шляпа у них вместо Нани Брегвадзе. Кирилл как раз ему и врезал со всей силы своей руки. Когда певец упал головой к фонарю, Кирилл сказал:
— Мальчики, это ничего, что вас трое. Всем хватит.
Мальчики кинулись на него, как борзые, с двух сторон.
Это были жидкие ребята, но они дрались всерьез. Неудобство было в том, что они не давали Кириллу размахнуться, вертелись у него на плечах, пытались повалить.
Алена решилась. Стиснув от ужаса зубы, взвизгнув, она прыгнула сзади на самого высокого, камнем повисла на его шее, тянула от Кирилла. Ее синий плащ струился по асфальту.
— Пусти! — шипела она. — Пусти, дурак!
Аленин противник первый не выдержал ужаса схватки, гикнул и помчался в сторону домов.
— Застрелю гада! — гаркнул ему вдогонку Кирилл. Беглец воспринял угрозу серьезно, запетлял, как заяц, и вскоре скрылся из глаз.
Серая шляпа стоял у столба и тоскливо ныл:
— Шуток, что ли, не понимаешь. Пошутить, что ли, нельзя.
Его разбитое лицо маячило желтым пятнистым кругом, напоминало карнавальную маску.
— Собирай друга, и валяйте, живо! — сказал Кирилл. Вмиг оба исчезли, как привидения. К месту сражения приблизился пожилой прохожий и женщина с авоськой.
— Я наблюдал, — взволнованно заметил прохожий. — Вы, молодой человек, поступили правильно, но слишком жестоко.
Алена опустошенно плакала.
Кирилл отвел ее в сторону.
— Ухо болит, — пожаловался он. — Погляди, мне его не откусили?
— У тебя все лицо в крови, — вздохнув, через силу сказала Алена. — На, возьми мой платок.
От ее движения, от неловкости, с которой она протянула платок, и от ее заботы у Кирилла десны заломило, как будто прикусил зеленое яблоко. Он не знал еще, что так бывает. Не готов был к этому. Неизъяснимо щемяще таял на щеках влажный вечерний весенний ветер. Мир необычно сузился и замкнулся в тесном пространстве, там, где они двое стояли, где сверкал ее синий плащ, качалось низенькое блеклое деревце, где шуршали травы и попискивал издалека, из другой вселенной тоненький голосок транзистора, который почему-то напомнил ему про Дугласа. Но он не спешил к нему больше. Зачем? Ничего не надо ему, ни машины, ни богатств. Хотел он никуда не идти от Алены, от ее плаща и голоса, быть рядом и чувствовать влажную ароматную ткань ее платка на щеке.
— Вытри, вытри лоб-то, — уже улыбалась Алена. — На черта ведь похож.
— Алена, — сказал Кирилл. — Никогда не забуду, как ты меня вырвала из лап убийц.
— Я очень смелая девушка. Так и знай.
— Сейчас такси поймаю. Погоди. Домой отвезу.
— Отвези, — разрешила Алена.
Кирилл поймал быстро частника на старенькой "Победе".
В автомобиле Алена сидела нахохлившись, похожая на совенка, которого давным-давно Кирилл Воробьев кормил червячками в школе, в живом уголке. Тот совенок умер. Они его всем классом схоронили на пустыре за школой. Замечательный был совенок, до самого смертного часа поедал все, что ему ни давали. И смерть совенок принял, сопя, давясь сухарем и недовольно зыркая глазами. Ребята не верили, что он умер, думали — притворился на минуту.
Кирилл чуть не задремал, пригревшись на уютном сиденье. Чудно. Грезилось ему наяву. Покой разливался по телу. Он так долго спешил куда-то, добивался, настаивал. Какая ерунда. В обрывках видений представлялись ему родные, знакомые лица. Усталый отец ел за столом свою любимую баночную селедку, смеялась юная сестра Наташа. Мастер Николай Палыч снова подводил его к верстаку и, хмурясь, показывал, как держать напильник. "Крепче держи, — говорил мастер, — но и не дави сильно, а то кисть онемеет". И Аленино лицо он видел сквозь опущенные веки в мареве и тумане. Машина вздрогнула, останавливаясь. Кирилл легко отдал частнику все свои мелкие деньги — пять рублей.
— Зайдем ко мне, — пригласила Алена. — Умоешься, йодом помажем тебе ухо.
— Неудобно, — ответил Кирилл, ликуя.
— Удобно.
Много женихов видела Вера Петровна, но таких не видела и не ожидала увидеть. А вот довелось.
Алена, правда, сначала одна заглянула в дверь и кое-как объяснила матери, что сейчас, мол, предстанет знакомый, которого хулиганы побили, когда он ее дочь спасал от позора. Что уж вообразила Вера Петровна, трудно сказать, но словам дочки она почему-то даже обрадовалась; однако когда Алена ввела окровавленного и улыбающегося жениха, Вера Петровна только сумела сказать "ах!" и тут же присела на низенькую скамеечку, где ботинки чистят. Сразу припомнились Вере Петровне двадцатые безумные годы и то, что давно собиралась она положить на сберкнижку накопленные для Алены две тысячи рублей, а не положила и держала их, как последняя дура, в палехской шкатулочке в комоде. В ужасе перевела она взгляд на дочку, а та испугалась за мать, и ее испуг совершенно доконал смирную и чувствительную Веру Петровну.
— Господи благослови, — сказала она. — Какие гости дорогие к нам пожаловали.
Но вскоре Алена мать успокоила, нашептав ей на ухо, что гость этот временный, жить он у них не станет, и что это сын преподавателя Белецкого.
Было там чаепитие с домашним вареньем из слив, которое одна Вера Петровна умела готовить почти без сахара, удерживая его на той сложной вкусовой точке, где кислота остра как раз настолько, чтобы вызвать терпкое ощущение свежей сладости. Кириллу голову перевязали бинтом, и он приобрел пристойный вид тяжело больного юноши.
— Вы кем, простите, работаете? — спросила Вера Петровна, глубоко копнув.
— Слесарь я, — отозвался Кирилл, розовый от чая. — На заводе вкалываю. Сто восемьдесят всегда могу иметь.
Вера Петровна окончательно успокоилась за дочку. Это действительно был не жених, а так — каприз. Теперь Вера Петровна очень жалела Кирилла, чем-то напоминавшего ей мужа, когда тот был еще курсантом и, гуляя с ней под ручку, отдавал честь всем проходящим военным, вздрагивая локтями при приближении патруля. До войны это было, в старину, давным-давно.
В полночь Кирилл позвонил в квартиру Дугласа. Владелец автомашины спал, как дитя, и видел во сне обнаженную молодую женщину.
— Чего? — спросил Дуглас, проснувшись. Но в ответ еще раз, как глас божий, протрубил звонок. Дуглас вспомнил, что соседи уехали с ночевкой за город, оробел и на цыпочках выскользнул в переднюю. За ним, топорща хвост, вылетел соседкин кот. Вдвоем они чутко прислушивались.
— Открой, черт! — сказал с другой стороны Воробьев.
— А, это ты, — успокоился Дуглас и осторожно щелкнул замком. — Ну, чего?
— Пришел с деньгами, — объяснил Кирилл, входя и разглядывая Дугласа, который зябко перебирал босыми ногами, одетый в розовую ночную рубаху с цветочками.
— Завтра, что ли, не мог, — поморщился Дуглас. — Мне ведь, между прочим, на работу утром. Ну, давай, если принес.
— Машину против денег, — сказал Кирилл. — Веди в сарай.
— Кто это тебе подсветил? — спросил Дуглас. — Не надо по ночам шляться, будить людей. Целей будешь.
— Не болтай, — оборвал Кирилл. — А то и тебе подсветят.
— Уж не ты ли?
— Могу и я.
— Ладно, — согласился Дуглас. — Сейчас накину пальто.
Кот свирепо мяукнул, сообразив, что приехал не его гость, и Дуглас в ответ ловко пнул кота ногой.
— Дрянь, — пояснил он. — Утопить в реке, чтобы не мяукал. Вчера мою колбасу сожрал.
На дворе таяла черная, беззвездная апрельская ночь. Невидимые, изредка шуршали вдалеке машины. Светлые полосы из трех-четырех горящих окон сказочно пересекали двор.
"Москвич" серел в чреве сарая горбатой кучей. Кирилл направил луч фонарика на капот, сверкнуло ответно белое железо.
Дуглас завел мотор и выехал из сарая. Кирилл подслушал, как со стонами и спазмами натужно взревывает мощное сердце машины. "Ничего, — подумал он, — подлечим".
Он сам сел за руль, проверил коробку, тормоза, покрутил руль, поблаженствовал.
— Как часы! — похвалился Дуглас. — Накинуть бы надо.
Кирилл отдал деньги.
— Считать не буду, верю, — торжественно сказал Дуглас и тут же начал пересчитывать, приближая каждую бумажку вплотную к глазам.
— Накинь немного, — на всякий случай еще раз поканючил он.
— За сарай сколько возьмешь?
— За сарай?
— Да.
— Какой же это сарай, это гараж.
— На, держи полсотни.
Дуглас хотел поартачиться, но бинт на Кирилловой голове действовал на него гипнотически.
— Обмоем?
— В другой раз.
— Ну, старик, ловко ты меня надул, — сказал на прощанье Дуглас и удалился, забыв фонарик. За ним он через минуту вернулся и заодно забрал из сарая какой-то мешок и лопату.
Кирилл загнал машину обратно, выключил зажигание, закурил сигарету. Было душно и очень тихо. Кирилл затягивался дымом, мечтательно косил затуманенными сонными глазами. Ничто не беспокоило его.
Теперь о мастере.
Три часа ночи. Все в доме и в городе спят, не спит только мастер Николай Павлович. У него болит печень. Он сидит на кухне на табурете в темноте, прижав колени к животу, и поддерживает свою печень руками. "У-у-у, — успокаивает боль мастер. — У-у-у!" Он баюкает печень второй час и знает, что так ему сидеть до утра. Более того, Николай Павлович предчувствует, что долго ему уже не прожить, что боль, которая начинается справа под мышкой и камнем опускается в низ живота, скоро убьет его. Не первую ночь проводит он на кухонном табурете, далеко-далеко от спящих жены, тещи и двух своих сыновей.
"Почему так? — думает мастер. — Живем, живем, все вместе, весело, шумно, а потом приходит час, и остаешься один на один со своей печенью? Мне не повезло, — думает он дальше. — Я бы мог еще жить и работать долго. Пацаны пока бы выросли. А так, что они и как будут с Маней, разве она справится с ними. Конечно, нет".
Под утро печень отпускает, окоченевший мастер ложится под негреющую ткань одеяла и погружается в тяжелое забытье.
Никто не знает про его беду, и он не собирается никому говорить. Зачем? Отец тоже умер от рака печени в пятьдесят лет. Умрет и он, мастер. Зачем создавать вокруг этого события преждевременные хлопоты. Мастер готовится умереть достойно, без причитаний, лишних слез и сборов.
— Я машину купил вчера, отец. Слышишь, мать? — сказал он утром старикам. Про синяки объяснил, что его стружкой со станка поранило.
Иван Сергеевич переспросил:
— Какую еще такую машину?
— "Москвич" старый. У Дугласа купил.
Новость не ошеломила родителей, как он предполагал, а ввела в состояние созерцательности. Клавдия Петровна хотела заплакать, что она всегда делала в неожиданных случаях, но отец предупредительно цыкнул, и она совладала с волнением.
— Купил и купил, — пригорюнилась Клавдия Петровна. — Видно уж так, что теперь все покупают.
Когда она улыбнулась, то стало понятно, какая это еще привлекательная женщина. В который раз подивился Кирилл, как молода его мать и как стар возле нее отец. У Ивана Сергеевича осталась на голове одна седая прядь, вьющаяся казацким оселедцем, а лицо исполосовывали во всех направлениях как бы врезанные тупым ножом шрамы-морщины. Но взгляд его из глубоких глазниц был цепок и остр, а речь тверда.
Машина, объявленная сыном, была ему и радостью и укором, потому что он сам бы хотел покупать в семью дорогие вещи, да не мог.
— Глядите в окно, — сказал Кирилл. — Я на ней поеду на работу.
— Прав у тебя нет, — заметил отец, — До первого милиционера только доедешь.
— Какие тут милиционеры, поблизости.
Родители ждали у окна и поглядели, как лихо выкатил из сарая в своей карете их младший.
— Хорошая машина старый "Москвич", — сказал Иван Сергеевич, — ей сносу нет. Помнишь телевизор наш, КВН? Сколько он у нас был. И ни разу не чинили. Так всегда со старыми вещами, они лучше, потому что были первыми.
Они не отходили от окна, словно Кирилл мог еще вернуться обратно в сарай. Но Иван Сергеевич знал, что сын не вернется, и он знал, что через несколько минут и Клава пойдет на свою службу, а он останется дома на целый день один. Он будет лежать на диване и думать о множестве ежедневных вещей и в том числе о том, какая страшная и большая была война, на которой он воевал беспощадно и где получил сквозные раны, но ожил после ран и до сих пор коротает дни, мается, оторванный от чужих, рядом стоящих жизней.
А жена Клава ни о чем не думала, она только очень испугалась за сына, и от этого внезапного трепета ей хотелось бежать за ним вдогонку, от чего-то уберечь, о чем-то предупредить. Это было такое чувство, словно ледок подтаивал под сердцем. Она испытывала его часто с тех пор, как родились дети, и никак к нему не могла привыкнуть.
В группе РЕМПР(и) их работало шесть человек: трое слесарей, один наладчик, электрик и на командной высоте мастер Николай Павлович. Все были люди особой квалификации, все в годах, и Кирилл, конечно, гордился тем, что его, мальчишку, взяли в эту группу. Все они были на окладах и выполняли единичные спецзадания. Любители заколачивать деньги на потоке поглядывали на людей из группы с недоумением и, может быть, несколько свысока. Но свои 160–180 рублей они всегда имели, и премии их не обходили стороной.
Зато задания и чертежи из КБ к ним приносили не зеленые инженеры, а сам начальник Трутнев либо его заместитель Петерсон. И в каждом почти задании подразумевалась тонкость и неожиданность исполнения, которые так необходимы талантливому человеку и отсутствие которых воспринимается им опустошительно. Кто работал на заводе, тот знает, что в любом цехе попадаются два-три человека особенных, имеющих общие со всеми разряды и все-таки стоящих на голову выше других в мастерстве, обладающих неким мистическим чутьем, зрением и сноровкой.
Здесь это была целая группа, как бы официально подобранная по степени талантливости, но и внутри группы РЕМПР(и) выделялись два человека — наладчик Егоров и сам мастер Николай Павлович.
Егоров — высокий, с узкими линиями лица мужчина, приближающийся по возрасту к пенсии. Он постоянно напоминает в разговорах, что, когда ему определят пенсию, он уедет в одно местечко в Карелии, где можно купить дом за триста рублей со всей обстановкой. В тот дом он возьмет с собой только жену и тетку жены, неудачницу и поэтессу, но характером смирную. Там в первобытных озерах плавает непуганая рыба, горячий желтый песок, сосны и воздух, который можно пить из стакана, как молоко. Егоров намеревался провести в том раю вторую, не менее счастливую, но более спокойную, чем первая, жизнь.
Во время войны Егорову было немного лет, он был крепок, здоров, дерзок и всеми силами старался попасть на фронт, но его оставили на броне, и к концу войны он был, пожалуй, единственным, таким молодым и здоровым, человеком на заводе. Егоров стыдился ходить по улицам, где, ему казалось, даже малые дети глядели на него, здорового битюга, с укоризной, и неделями ночевал в цеху в душевой, оборудованной под спальню-времянку. Но если он на денек возвращался домой, то вскоре за ним посылали директорскую машину и доставляли обратно. Значительно позже он стал наладчиком, а тогда был просто — Егоровым. "Надо Егорова позвать", — говорили в трудных случаях и звали, и Егоров, темноволосый красавец с худым лицом, приходил, склонялся над поломкой, слушал, ощупывал металл вздрагивающими пальцами. Он как бог был в цеху. Поэтому директор посылал за ним свою машину.
После войны Егоров не сразу сориентировался в обстановке и по-прежнему представлялся себе всесильным и незаменимым. Но это было не так. Откуда-то появилось много разных людей, которые не понимали славы Егорова.
Вернулись с фронта мужчины, повалили веселой гурьбой молодые специалисты. Завод быстро рос, а Егоров не перестраивался, ничему не учился, пританцовывал на узком пятачке между маем и августом сорок пятого года. Его теснили, отталкивали, а он каждое утро подходил к окну в ожидании директорского "газика".
Завод наливался производственной мощью, а Егоров опускался. Он запил. Он походил на великого бегуна, который вдруг сошел с дистанции, ослабел, давно его обогнали новые юные и резвые бегуны, а он озабоченно и странно сучит ногами, мнет траву в стороне от всех, ослепленный, жалкий. И никто не решается подойти к нему и толком объяснить, в чем дело, только врач издалека готовит успокоительный шприц.
Егорова не трогали, терпели его разгул и безделье еще и потому, что работал старый директор, простивший ему все наперед. Когда же директор заболел и оставил свой кабинет другому, то защитить Егорова стало некому. Приказ следовал за приказом, был и суд товарищеский, и вот уже Егоров, рабочий немыслимой квалификации, помахивает с пьяного похмелья веничком на уборке территории.
В сорок лет Егорова уволили с завода, и пить ему стало не на что, нечего и не с кем.
Жутко протрезвев, Егоров увидел, что он остался один на свете, никчемный больной человек. Мало того, выглянув из окошка, он не узнал ни города, ни лиц, ни машин на мостовой. Словно по чьей-то отвратительной злой воле очутился в ином, незнакомом государстве, где все было не так, как надо. Пот прошиб Егорова, низенький, желчный человечек в черном колпачке выполз из-под кровати, встал на карачки и начал его приманивать.
— Егоров, — подзывал с неприятными ужимками человечек. — Иди сюда, Егоров!
Санитара Егоров принял за собутыльника и сказал:
— А я уже все выпил. Вон, видишь, бутылки пустые в углу, — и засмеялся, голый, с взъерошенными волосами. Жена Аглая, которая сама и вызвала бредившему мужу медиков, сейчас разглядывала его с омерзением и надеждой. Может, не вернется, — думала она без сожаления.
Через три месяца Егоров прибыл домой из больницы, тихий, смущенный, задумчивый. В глазах его, прежде яростных и сощуренных, поселилось наивное детское выражение, как у собаки. Пить он совсем перестал и некоторое время перебивался случайными заработками, а потом устроился слесарем на фабрику игрушек. Однажды он повстречал на улице у табачного ларька Николая Павловича. Разговорились. Егоров рассказал мастеру, что пить он бросил, а счастья все-таки нету. Николай Павлович велел ему возвращаться на завод, обещал ходатайство и поддержку. В отделе кадров долго сомневались и наконец предложили Егорову оформляться по третьему разряду. Егоров обрадовался и закивал головой. Через год квалификационная комиссия в порядке исключения вернула ему высший, седьмой разряд и по личной просьбе мастера Николая Павловича прикрепила к группе РЕМПР(и).
Еще можно добавить, что жена Аглая вскоре к нему вернулась. Вернее, она никуда и не уходила, но жили они как бы врозь, пока Егоров пил. Даже хлеб Аглая от него прятала, не говоря уж про свои платья, кофты и другие вещи, которые Егоров, если они ему попадались, сразу нес на барахолку. Потом они редко вспоминали о выпавших из жизни длинных годах. Аглае тоже было что позабыть. Хотя она, к чести сказать, не опустилась до того, чтобы путать, как муж, врача с собутыльником.
Они забрали дочку из деревни, теперь это была уже невеста, не очень красивая, но ладная и умная девица. За ней вскоре стал ухаживать один юноша, узбек, по имени Ахмет. Егоров собирался перед своим отъездом в деревню выдать дочку за него замуж. Узбек Ахмет учился на повара в техникуме и впоследствии оказался круглым сиротой и не узбеком, а цыганом.
В этот день предстояло им разобрать опытный образец вакуумного насоса и установить, почему он выходит из режима. Над этим ребусом, опровергающим теоретические выкладки КБ, уже многие успели поломать голову. Предполагалось, что причина может быть и механического свойства, проще говоря, кто-то, где-то, какую-то часть сделал маленько наспех и тяп-ляп. Так как насос "висел" над отделом, то и сроки были отпущены сказочные, для всей операции — один день.
Насос представлял собой малоэстетичное металлически-резиновое чудовище весом в девяносто килограммов. Когда Кирилл явился в комнату, мастер Николай Павлович, болезненно морщась, ставил насос на попа. Подсобляли ему Егоров и слесарь Викентьев, но мастер не терпел, когда ему помогали в таких именно вещах, требующих силы, он, может быть, до сих пор находился в убеждении, что здоровей и ловчей его нет никого поблизости, поэтому, помогая ему, сподручный человек всегда рисковал нарваться на резкость. Однако как раз последние месяцы мастер худел, быстро терял мощь мускулов, и это все заметили.
— Отойди, — прикрикнул мастер на Егорова. — Ногу пришпилю углом, а она у тебя не казенная.
— Нет, не казенная, моя, — подтвердил Егоров, ноги которого были далеко от насоса.
Установив насос, мастер любовно заглянул сверху в пузатое нутро механизма.
— Ну вот, ребятки. Давайте быстренько его раскурочим.
Приблизился Ваня Иванов, сорока лет, слесарь седьмого разряда.
— Погода какая на дворе, червонный козырь, — сказал он. — Тепло, как летом. Видно, опять засуха будет, по такой весне если судить.
Теперь не хватало одного слесаря Аскольдыча, а так группа вся была в наличии. Аскольдыч переживал в своей жизни поздний роман. Он три года назад похоронил жену и теперь встречался с Нюсей, одинокой кладовщицей из пятого цеха. Он частенько запаздывал по этой причине, а приходя, подробно рассказывал, как у него идут дела. С прежней женой он прожил двадцать лет, но, по правде говоря, ее не любил. А Нюсю полюбил, хотя на вид это была здоровенная краснощекая пожилая баба, к ней за пустяком и подойти боязно. Тем более что она отвечала за материальные ценности. Аскольдычу кладовщица давала самый лучший, самый новенький инструмент и не заставляла его расписываться в своем журнале.
Было трогательно видеть, как Аскольдыч спешил после смены первым выйти к проходной и поджидал там Нюсю, гордый, на виду у всех, а потом, когда та кубышкой выкатывалась из стеклянных дверей, бережно брал ее под руку, и они уходили мимо трамвайной остановки в парк…
Через час или около того насос превратился в аккуратно разложенные на чистом полотне металлические и резиновые плоскости, скобы, бачки и другие более мелкие детали. Как будто накрыли на стол к приходу каких-то неведомых железных гостей. Прибыл и гость, безымянный инженер из КБ.
— Ну как, мужики? — бодро поинтересовался инженер. — Вправляете зверюге мозги?
— Обеденный перерыв у нас начался, — пояснил Кирилл. — В столовую пойдем, ам-ам!
Гость поколебался и сказал:
— Главный просил вас, Николай Павлович, поторопиться, если можно, не в службу, а в дружбу.
— Чего же он сам не пожаловал? — спросил Аскольдыч. — Мы с товарищем Трутневым давно не беседовали.
Гость с понятием заулыбался в ответ, и эта улыбка, сочувственная и посторонняя, задела Кирилла. Он бы прогнал инженера, но при мастере этого делать было нельзя. Николай Павлович грубости вокруг себя не одобрял, любил осмысленный разговор, без штучек-дрючек.
— Передайте Трутневу Василию Ивановичу, — сказал мастер, — что мы постараемся в срок.
— Спасибо, — сказал инженер. Мастеру обычно говорили люди "спасибо" после того, как он что-нибудь сообщал.
До обеда они управились с чисткой, а ровно в двенадцать группа РЕМПР(и) уселась за свой столик в углу и разложила на нем домашние припасы. Кирилл выставил хлеб, бутылку молока, три яйца, шматок корейки. Егоров с таинственным видом извлек из сумки два свежих огурца.
— А я что-то слышу, пахнет, червонный козырь, — заметил Ваня Иванов. — Думал, Аскольдыч духами надушился арабскими.
Зрелище аппетитных припасов подействовало и на молчуна Викентьева. Выразил он свое веселье тем, что неожиданно ухнул, крикнул: "Эхма!" — и изо всей силы хлопнул по спине Аскольдыча.
— Чумовой все-таки у нас Викеша, — откликнулся Аскольдыч, чуть не ткнувшись от удара в стол бородой. — Когда-нибудь, помяните мое слово, наплачемся мы с ним. Ну, за что ты меня бухнул по спине, дурья башка?
Викентьев, доверчиво жмурясь, намазал ломоть хлеба маслом, сверху наложил кружок колбасы и прикрыл бутерброд двумя дольками огурца. Он не стал сам есть, а протянул хлеб мастеру.
— Не хочется что-то, — сказал Николай Павлович. — Ешьте, ребята, а я, что ли, покурю.
— Надо кушать, — мягко вступился Егоров. — Ты, Палыч, стал никудышный едок, это плохо. Чего, может, хвораешь?
— Нет, — сказал мастер. — Жена утром перекормила.
— Я машину вчера купил, — сообщил Кирилл. — "Москвич" старенький.
— А я кооператив, — охотно пошутил Ваня Иванов, живший в коммунальной квартире.
— Правда купил. На нем и приехал.
— А я на такси прикатил, — сказал Ваня Иванов, — Гляжу, холодает. Чтобы не застудиться, сел в такси.
Кирилл специально приберег новость к обеду и теперь сам был не рад.
— Набьешь брюхо, пойдем, покажу, — сказал он Ване.
— Да мы верим, — успокоил его мастер. И он увидел, что действительно верят. Но никто не оторопел, никто не говорит каких-то особых слов, и лица спокойны, хотя и любопытны. Удивительно, что за народ. И родители тоже. Словно у всех у них давно есть машины. А ни у кого не было, у него одного.
— Ладно, — сказал Егоров, — после поедим. Айда, глянем, какая это у Воробья машина.
По дороге Аскольдыч в спешке рассказывал Кириллу, что вчера Нюся учудила номер, предложила ему, Аскольдычу, поселиться вместе, но покамест не расписываться. Видно, хочет проверить сперва. Аскольдыч полночи не спал, переживал, и во сне ему привиделась чертовщина, будто с того света к нему вернулась прежняя жена и тоже предлагает совместность, но только как раз с условием регистрации по закону.
— Я ей говорю, во сне то есть, — горячился Аскольдыч, — куда же по закону, когда нет такого закона — с помершими снова жить. А она говорит: нет такого закона, чтобы тебе с Нюсей сходиться… Страшно-то ведь как, Воробей!
— Ничего страшного, — злился Кирилл, — пить меньше надо.
— Ей-богу, не пил. В кино мы ходили, на "Гонщиков". Эй, брат, а там как раз про "Москвич" показывали. Хорошая машина, ничего не скажешь. Сколько отдал?
— Две тыщи.
— Таких цен нету.
— Есть, Аскольдыч.
Аскольдыч тут же передал Егорову и Ване Иванову, что Кирилл, видно, украл автомобиль, а не купил. И синяк ему милиционер наставил в погоне.
— Если впервой, то больше пяти лет не дадут, — обрадовался Ваня Иванов, — пять лет, червонный козырь, быстро пройдут. Вернешься еще молодой, зато при машине. Но машину суд конфискует. А ты ее в лесу зарой.
Возле машины на стоянке уже околачивался какой-то пацан и чертил по ней прутиком.
— Вот я тебе голову оторву, — заорал Кирилл, — тебе что, других машин нету?!
На самом деле, любопытно, как это мальчишка среди множества машин выбрал именно Кириллову. На крик прибрел старый Висасуалий. Степенный и трезвый, он поздоровался со всеми и отдельно пожал руки мастеру и Егорову. Висасуалий был один из тех, кто помнил Егорова во время войны.
— Чего у тебя тут шпана вертится? — обратился к нему недовольный Кирилл. — Спишь все. А надо сторожить.
— Это, значит, твоя машина? — догадался Висасуалий. — Где же ты такую рухлядь выглядел. Нашел, что ли, где?
— Отличный автомобиль, — сказал мастер. — Марка проверенная.
— Коробку заменю, — благодарный мастеру, объяснил Кирилл, — кое-что переделаю, подкрашу, тогда поглядим.
Ваня Иванов сел за руль, включил зажигание. Сделал широкий круг по стоянке, ловко лавируя среди "Волг", "Жигулей", мотоциклов. Никого не зацепил. Мастер протянул Кириллу ладонь.
— Поздравляю с покупкой. Только…
— Что — только?
— Да нет, ничего.
— Говори, Николай Павлович.
— Деформирован корпус, видишь, набок клонит.
— Да, я вижу.
Воробьев загрустил. Сейчас, глядя на плывущую косо машину, он видел ее глазами мастера. Невзрачный, обшарпанный, отживший лимузин, который бы под пресс надо. Среди шикарных современных автомобилей его "Москвич" был ублюдком. Алена в него и сесть не пожелает. Эта мысль пришла как короткое замыкание.
Ваня Иванов загнал машину на прежнее место.
— Нормально, — сказал он. — Вещь!
— Спасибо, — усмехнулся Кирилл.
Они еще постояли, покурили.
— От машин в Москве житья не стало, — пожаловался Аскольдыч. — Дышать нечем. Смог — по-научному.
— Да, — сказал Егоров. — Скоро как в Америке будет на улицах. Там пешком быстрее ходить. Пробки кругом, я читал. Одно спасение — жить в деревне.
Мастер прислушивался к своей печени. Днем она почти не беспокоила, лишь немного тяжелила бок, будто с той стороны у него в кармане лежал свинец. Днем печень отдыхала.
— Пойдем, — приказал мастер. — Кончился перерыв.
Вечером Кирилл позвонил из автомата. Алена сняла трубку и два раза сказала: "Я слушаю". Первый раз — весело, а второй — с раздражением в голосе.
— Алена, это я, привет! Ну, который у Белецкого… Кириллом еще меня зовут.
— Здравствуй, Кирилл, — сказала она.
— Как поживаешь, Алена?
Она фыркнула.
— Хорошо живу, спасибо.
— Ты прости, что утром не позвонил. Знаешь, работа, то да се. Машину вчера себе купил. Закрутился, одним словом.
— Кирилл, а тебе не надо показаться психиатру? Доктору, одним словом.
— Я по делу звоню, — сказал он, — с Белецким у меня блат. Если хочешь, он тебе за год вперед зачеты проставит. Только успевай открывать зачетку.
— Зачем ты так говоришь? — спросила Алена. — Я ему честно сдавала.
— Честные в институте сдают, — бухнул Кирилл.
— Вот как? — удивилась Алена, — Прости, кладу трубку. Мама спит.
— Не клади, — попросил Кирилл, — буду шепотом говорить.
"Ту-ту-ту!" — ответил автомат.
Почему это так, размышлял он, живешь себе спокойно, горя не знаешь, и вот — на тебе. Появляется Алена, и ты звонишь ей из автомата, хотя звонить не надо.
Он забрел в магазин, чтобы купить сигарет. Стал в очередь в кассу и следил, как работала кассирша. Она работала вяло, пересчитывала по два раза сдачу, и поэтому вечерняя очередь двигалась еле-еле. Она тоже устала, пожалел кассиршу Кирилл, а может, и ей хочется позвонить из автомата, да некому. Ишь какие злые у нее глаза.
— Что? — крикнула ему кассирша.
— Ничего, — ответил он. — Как ваше здоровье?
Кассирша взглянула на него изумленно и опустила руки с автомата.
— Мое здоровье? — спросила она громко.
— Да, — улыбнулся Кирилл, — у меня-то все в порядке. А у вас?
— И у меня в порядке, — сказала женщина. — Сегодня удачный день. Вы первый псих в магазине. За целые сутки.
Сзади загалдели, и Кирилл отошел. Он не находил себе места, хоть плачь.
Около магазина торчала пустая телефонная будка. Воробьев покурил возле нее, никто не подходил. Тогда он отворил стеклянную дверь, дотянулся до диска, набрал номер.
— Поговори со мной немного, Алена, дорогая, — сказал он.
— Да, я слушаю.
— Небось жалеешь, что дала мне телефон.
— Ничего, — ответила Алена.
— Мне скоро тридцать лет, ты знаешь… Жениться очень хочется. Ты сама-то как?
Алена с той стороны города улыбнулась.
— Говорят, я простая девчонка, из далекого предместья Парижа. Не дури, парниша.
В ее голосе было то, что он никогда не мог услышать раньше, а догадывался, что такое бывает. В нем была музыка, и молитва, и пение птиц, и лесное далекое "ау".
Но слова были не ее словами, и они ничего ему не сулили, никакой надежды.
— Давай встретимся, — сказал он. — Что ж, и я ведь человек.
— Как твое ухо, человек?
— Я, Алена, не забуду, как ты меня от гибели защитила. Они бы мне и голову оторвали. Их, видишь, враги отечества подослали. Как я есть лучший слесарь на родном заводе, то они и постановили меня убить. Диверсанты то есть. У них работа такая — наших слесарей бить насмерть.
— Очень остроумно, — грустно сказала Алена. — Ха-ха-ха.
Они долго еще болтали, пока в будку не стали ломиться раздраженные люди. Кирилл этим людям делал дикие знаки и одновременно представлял себя со стороны. Жаль, что не видит его Алена. Нельзя не пожалеть такого артиста.
И она пожалела.
Алена согласилась, чтобы отвязаться. Смысл того, что он говорил, был ей понятен. И у нее самой так бывало не раз. Приглянется некто, нафантазирует невесть что, влюбится, страдает, с подругами шепчется, делится горем, а там — хлоп! — как насморк. Вечером больна, а утром — здорова.
С этим дикарем Кириллом и на глаза никому не показаться — стыд. Засмеют. Нет, что-то в нем есть, сила какая-то есть, но не для нее эта сила, чужая, о такую силу сама ушибешься, как о камень.
Подумаешь, невидаль, сокровище. Бригелло-обманщик. Надо же. Зачем-то соврал, что он сын Белецкого. Теперь про какую-то машину. Это уже финиш. Но чего ему не хватает в жизни? И какой он на самом деле, гадала Алена с тревогой и любопытством. Нет, это не Григорий Мелехов. Разве стал бы Григорий звонить Аксинье и умолять о свидании. Да и она — не Аксинья. У нее будет тонкий образованный муж, который пьет по утрам кофе с душистым коньяком, и дарит ей цветы, и меняет рубашки каждый день по два раза.
Алена любила краски, лосьоны, духи, кремы, любила уютные домашние запахи, которыми была полна их квартира. Не выносила пыли, пыль сводила ее с ума, от одного вида сероватой неблестящей поверхности или мириад носящихся в солнечном луче искринок у нее заболевала голова. У них было два пылесоса, один Веры Петровны, старый, громоздкий, трофейный, весящий с моторчиком не меньше сорока килограммов, и другой, который купила Алена на стипендию, — сверкающий лаком, современный, изящный, легкий, с плавным звуком. Каждое утро они обшаривали квартиру, забираясь пылесосом в самые укромные уголки; а потом обязательно Алена протирала мебель, книги, полы влажной пушистой тряпкой.
И люди ей нравились чистые, веселые, добрые, благородные, такие, которые, она считала, строят и переделывают по-своему этот солнечный мир.
Она думала о Кирилле. Что-то задело и взволновало ее. Не слова, а какие-то звуки его голоса, мягкие и покорные, удивительные в самоуверенном парне, вызывали в ней еле уловимое, но оттого не менее очаровательное чувство сладкой жалости и возможности отнестись с этой жалостью к чужому непонятному существованию. И солнечная апрельская с прохладными вечерами погода вдобавок томила Алену. Дни подобрались ровные, теплые, с маленькими дождиками, с паутиной и пухом, с запахом сирени, привезенной в Москву бог весть откуда.
Нестрашными представлялись и отодвинулись на потом экзамены. Беды не пугали. Алена стала читать новый роман, но заскучала и отложила журнал.
Днем в четверг поехала в институт и помнила, что в шесть часов ее будет ждать Кирилл около "России", около памятника.
В институте подружка Лена Крылова уговорила ее рискнуть, и они, почти не готовясь, пошли сдавать специальность, надеясь отчасти на подсказку отличника Боба Геворкяна. И получилось так, что Боб засыпался и Лена засыпалась, а Алена сдала. Вот уж цыганское счастье.
В буфете, где они пили чай и переживали экзамен, к ним подсел Левинталь, самый симпатичный и, слух шел, перспективный юноша с их факультета. Левинталя сессия не занимала, сию минуту его мозг тревожно разыскивал утерянный им в ученье смысл жизни.
— Послушай, Геворкян, — с чувством, с огнем в глазах заговорил он, косясь на Алену. — На Востоке умеют передавать настроение узором из ниток. Но не это любопытно. Изумительно то, что тамошние мастера работают над примитивным рисунком, скажем на ковре, годами. И все время они, соответственно, помнят о том настроении, которое должны передать. Или искусственно поддерживают в себе одухотворенность этим настроением. Это удивительно, но где же тут святое искусство, я тебя спрошу, Боб? Это наука, а не искусство. Где фантазия, полет, авантюра, сказка? Где?!
Я сам отвечу. Нигде. Знаменитые изделия мастеров Востока — это работы ремесленников, не поэтов. Докажите, что я не прав?
Алена с наслаждением глядела, как двигаются тонкие, резкие губы Левинталя, как он волнуется, как бешено вспыхивают его выпуклые серые с крапинками глаза.
Боб Геворкян сказал:
— Заткни фонтан, Лешка. Кому интересно слушать твою ахинею. Ты лучше объясни, почему, к примеру, я не сдал зачет, а вот эта милая девушка — сдала.
Левинталь улыбнулся Алене как сообщнице, и она ему ответила щедрой улыбкой. "Пригласи меня куда-нибудь, пригласи", — мысленно приказала ему Алена, но Левинталь не услышал. Мало ли кто хотел гулять по Москве с душкой Левинталем.
— Хочешь пирожное, Левинтальчик? — спросила Лена Крылова.
— Да, хочу, — сказал Левинталь и съел Ленкино пирожное, а потом хотел вцепиться вроде бы невзначай и в Аленино, но она быстренько сама его запихнула в рот целиком. Все знали, что Левинталь любит есть чужие пирожные.
— Сегодня ехал в метро, — продолжал Левинталь, — вижу, в переходе оригинальнейший старикан торгует билетами. Фигура, говорю вам, изумительнейшая. Весь зарос волосами, как обезьяна, но череп великолепный, лоб мыслителя, сам высокий, стройный, взгляд пронзительный. На вопросы отвечает с достоинством, дерзко, с юмором, иногда в рифму. Вот кого надо рисовать. Это и есть народ.
— Да что ты мелешь? — обиделся Боб Геворкян. — Про народ совсем из другой оперы. Вот уж действительно книжки тебе во вред идут, Левинталь.
Обиделся и Левинталь.
— С тобой, Боб, трудно говорить. Ты что думаешь, твои пятерки заменят тебе знания жизни, остроту взгляда, наблюдательность над явлениями?
— Это что такое, наблюдательность над явлениями? — спросил Боб. — По-русски переведи.
— Геворкян тебе завидует, — пояснила Лена, беря Левинталя за руку, — твоей внешности завидует. Ты у нас как Лановой. А он, погляди, желудь желудем. Ему обидно и стыдно перед девицами.
— Пусть взносы заплатит, — вспомнил Геворкян. — У него комсомольские взносы за три месяца не уплачены.
— Хочешь, я за тебя заплачу, Левинтальчик? — спросила Лена. — Не робей, милый.
— Ваш юмор однообразен, — заметил Левинталь. — Это физиологический юмор.
— Вот, как о деньгах разговор, ему все кажется, с ним шутят.
Алена взглянула на часы — сорок минут до шести. Может быть, Кирилл уже подходит к памятнику. Ах, беда.
К их столику подвинулся студент с бутылкой кефира.
— У вас не занято?
— Как же не занято, когда нас четверо, — удивился Левинталь. — Помешались тут все.
— Ну да, — сказал неизвестный, — вас четверо. Я хотел с краешку присесть.
— Нас двое юношей и две девушки, — ответил Геворкян, — чего-то ты недопонял, старик.
— Но везде занято, — твердо возразил студент. — Куда же я пойду с кефиром?
— Садись, — сказала Алена. — Садись, добрый человек. Я ухожу.
Она ушла.
От "Проспекта Маркса" она обдуманно медленно пошла вверх по улице Горького, останавливаясь у палаток по пути, и даже хотела прикупить себе новой марки лосьон, да денег пожалела, пожадничала — рубль двадцать. На улице Горького в эти часы быть нехорошо и шагать по ней трудно. Какая-то желтоватая пелена стоит неподвижно, чуть выше мостовой и тротуара, а сквозь нее плывет, переливается поток машин, людей, шляп, собак, голосов — страсти-мордасти.
Алена, дитя города, любила бродить из конца в конец по прекрасной улице Горького. Все развлекало ее. Она беззаботно отдыхала в этом шуме, скрежете и писке, где людские голоса, приобретая железные оттенки, пронизывали воздух, как гомон птичьих стай на океанских островах. Но она шагала, спокойно ощущая, как все опрятно на ней и стройно, и успевала выискивать в толпе таких же юных и опрятных, и успевала оглядывать плывущие яркие пятна витрин, и различала за окнами этажей цвета штор, и много еще чего не то что видела, а подозревала Алена. Одновременно она представляла, как стоит у памятника Александру Сергеевичу угрюмый Кирилл, и догадывалась, как весело она прошла бы мимо с красавчиком Левинтальчиком, и жмурилась, и была счастлива от этих прозрачных веселых воображений.
У памятника Кирилл не стоял, и она удивилась, и замедлила движение, но не успела ничего предположить, потому что тут же Кирилл и возник рядом, тронул ее сбоку за руку. Она даже ойкнула и различила близко его настороженное лицо с темными, внимательными, устремленными на нее глазами.
— Спасибо, что не обманула, — сказал Кирилл.
— Пожалуйста! — ответила Алена в растерянности. Ей было не по себе отчего-то. Зачем пожаловала, зачем ей это надо? Времени совсем нет, сессия, а она шляется по свиданьям.
— Я ненадолго, — поспешила она предупредить и присела на скамеечку у фонтана к солнышку лицом.
— Посиди, Алена, я куплю сигарет.
Он ушел искать сигареты. Вот тут бы встать и ей. Догонит — догонит, а не догонит — прощай.
Алена не двигалась. Вечерний воздух утомил ее и вскружил голову. Она прищурила глаза — и фонтан съежился, померк, а его искры приблизились и засверкали на ресницах. Как чудесно. На скамеечках тесно расположились люди: парочки, старики. Казалось, все они чуть дремали. С жестяной рекламы кинотеатра улыбался симпатичный поручик. Голуби плескались на асфальте. Юноша с худым задом, обтянутым джинсами, искал неподалеку лишний билетик. Прыгал и повторял как попугай: "У вас есть билетик? а у вас? а у вас?"
"Сядь ты, успокойся, — думала Алена. — Какой идиот продаст тебе билетик. Никто тебе не даст билетик, несчастный киноманьяк".
Вернулся Кирилл.
— Я придумал, — сказал он, — поедем, я тебе машину свою покажу.
— Какую машину?
— Ну, я купил машину. Говорил тебе по телефону.
— Где же она?
— Дома, в сарае.
— Ты богач?
— По дешевке купил. Машина себя всегда окупит.
— Не нужна мне твоя машина, молодой человек.
— Я тогда, пожалуй, покурю, — сказал Кирилл. — Пойдем, Алена, здесь рядом. Хочешь, на такси поедем. Да здесь рядом, пять остановок на автобусе.
— Мне домой пора.
— Да кто тебя там ждет, дома. Поедем, мы недолго. Поглядишь мою машину — и домой. Все-таки радость.
— Ты канючишь, как маленький, постыдись.
— Поедем, — сказал Кирилл, — поглядишь. Да тут рядом.
У нее уже были прежде знакомые, которые заезжали за ней на "Волгах" и везли в театр или в Дом кино на просмотр. Она видела такие вещи, какие этому парню и не приснятся, например, совсем недавно ей показывали "Крестного отца" с Марлоном Брандо.
— Ты не смотрел "Крестного отца"? — спросила она лукаво.
— Нет, — сказал Кирилл. — Про религию?
— Да, про религию, — согласилась Алена скорбно. — Конечно, про религию.
— Видел я тоже один фильмик, — с достоинством поделился Кирилл. — Вот уж скука. Девицу какую-то сектанты хотели зарезать в жертву. Но ее солдат спас. Наш советский военнослужащий всегда даст фору попу.
— Дремучий ты человек, юноша. Тебе учиться надо. Небось за плечами-то семилетка. Или учиться — медленно, а на машине — быстро?
— Не в этом дело. Не в этом дело.
Алена поглядела, куда он бросит окурок. Кирилл смял сигарету в пальцах, раскрошил, превратил в пыль и развеял по скверу. Кончики пальцев у него посерели.
— Поедем, — повторял он. — Тут неподалеку, пять остановок. Машину поглядишь.
— Поедем, — сказала Алена. — Немедленно.
В автобусе, переполненном, он прижал Алену к себе и поцеловал в бровь. Она замерла, изогнулась, но сзади как стена была, и он держал крепко, и близкие глаза его с расширенными зрачками вдруг приворожили ее, заколотилось сердце от небывалого, неиспытанного ранее горького искушения.
— Перестань, — прошептала она, присвистнув сквозь зубы. — Убери руки прочь.
— Я думаю о тебе день и ночь, — сказал он тихо, и губы его опять прикоснулись к ее щеке.
Она вцепилась в кассовый аппарат и так стояла, глубоко дыша, чуть с ума не сходя от ярости, от унижения. Где он был, рядом ли, нет ли, Алена не замечала, но не хотела, чтобы он пропал. Болезненно сознавала, что не хочет, чтобы он покинул, ее. Сейчас, когда они сойдут, Алена все выложит, как на блюдечке, и тогда пусть катится, только тогда, самонадеянный стиляга.
— Мы приехали, — шепнул он сбоку. — Пойдем.
Стиснул ей руку и повел за собой к двери, идти за ним было легко, никто ее даже не толкнул, только рука больно ныла в его мощной ладони, — рвани, и поломаешь пальцы. Как канонерка за крейсером, она за ним проплыла. А внизу он руку сразу выпустил, и повернулся спиной, и замахал на кирпичные пятиэтажные блоки.
— Вон он — мой дом. Вон, видишь, тот, который чуть повыше. Этажей столько же, а чуть повыше. На бугре стоит, примечай.
Алена не нашлась, что ответить. Волнение ее и злость уехали в автобусе, ей только смешно и грустно на него глядеть, на большого расторопного мальчика.
— А где сарай? — спросила она, показывая ему в улыбке свои изумительные яркие зубы.
Очень не хотел Кирилл, чтобы им встретился во дворе Дуглас или еще кто знакомый. А то и мать выглянет из окошка, да еще крикнет ему на весь двор: "Киря, сынок!" Сколько он отучал ее от этой привычки — орать из окна, да где там.
— В сарай тебе незачем идти, — сказал Кирилл. — Стой тут, а я через одну минуту выеду. Вот отсюда выеду, видишь, где арка за булочной. Я быстро, погоди.
— Ладно, погожу, — улыбалась Алена.
Действительно, совсем скоро из-за булочной выехало нечто горбатое и дребезжащее, то ли инвалидная коляска, то ли лимузин графа Толстого.
Боже, ужаснулась Алена, увидев за мутным стеклом сияющее лицо Кирилла, неужели он меня будет заставлять в нее сесть.
— Прошу, мадам, — галантно и счастливо пригласил Кирилл, подрулив к ней вплотную, прижав ее к штакетнику, так что и деться было некуда, только что прыгай, как серна, на газон.
— Я в нее не сяду, — отрезала Алена. — В ней одному человеку тесно. Она сейчас развалится. Господи прости, где ты откопал такого крокодила?
Лицо Кирилла подернулось рябью, словно влажной губкой кто-то провел по нему и стер счастье и лишь влагу оставил на коже. Это все поняла Алена.
— Сяду, сяду! — засуетилась она. — Куда садиться? Вот сюда? Да ладно тебе, Кирилл. Вполне приличное авто. Пошутила я. Эх, прощай юбка. А ноги куда? Вот пытка-то. А она поедет? Вперед, приятель!
Кирилл нажал стартер, мотор забулькал, зашипел по-змеиному, корпус содрогнулся взад-вперед.
Он вел машину медленно, аккуратно выкатил на бульвар и свернул к реке.
— А ничего, — заметила Алена, — когда усядешься — то ничего. Сначала боязно, а потом даже уютно. Ты только руками не трогай меня, ладно?
— Ладно, — буркнул Кирилл.
Они ползли с черепашьей скоростью — километров двадцать — тридцать!
— А ты лихач! — сказала она. — Адский прямо водитель.
— Какой русский не любит быстрой езды, — угрюмо ответил Кирилл, притормаживая еще перед поворотом. Он рассчитал, что если поедет по набережной, то сумеет сделать длинный круг и не встретит ни одного постового. Зачем они тут, где движение тихое, как по просеке. Алена попыталась покрутить ручку окна, но стекло, видно, заклинило навеки. Зато со стороны Кирилла стекла вообще не было, и оттуда поддувал сквознячок.
— Хорошая машина, — оценила Алена. — Почти как новая.
— Не очень хорошая, — грустно сказал Кирилл. — Но мне очень хотелось ее купить.
— Это юношеский каприз, Кирилл.
Он покосился на ее удивительно строгое в профиль лицо, хранившее сейчас мечтательное выражение. Алена казалась ему близкой и покорной. Неужели так бывает, а она не поймет. Не поймет его, посмеется, все забудет. Без козырей игра, без козырей.
Мимо туманно, в редком солнце, проскальзывали громоздкие здания, а справа была темная вода реки.
— Мне домой пора, — сказала Алена. — Отвези меня домой.
— Отвезу, — сказал Кирилл, — что нам стоит. Только я дорогу не найду, ты уж прости. Долго поедем — всю ночь.
— Всю ночь — не надо.
Кирилл остановил машину возле парапета, достал сигареты, зажег спичку, прикурил. Протянул руку через ее колени и открыл дверцу. Она сначала отшатнулась, но он просто открыл дверцу, чтобы дать воздух в эту консервную банку.
А уже вечерело, воздух потемнел, и расточительный московский начальник, главный по электричеству, пустил ток фонарям.
Они тихонько сидели, как мыши в норе.
— Расскажи о себе. Чем ты занимаешься? — попросила Алена.
— Я слесарь. Мне двадцать семь лет. Кончил школу с трудом. Потом, конечно, в армии служил. Друзья у меня тоже заводские, вместо диплома у каждого по две руки. Но если нормальные руки, то это немало…
Он на мгновение вспомнил Егорова, и мастера, и Ваню Иванова, дружески всплыли они перед ним из небытия; зубы скалил Ваня Иванов, Егоров широко разводил руками, объяснялся про деревню, куда он поедет на пенсию. Но Алене он не мог рассказать про своих друзей, она не так поймет или совсем ничего не поймет. Рядом сидит, но не с ним, она как раз из той жизни, куда ему, может быть, нет ходу, и оттуда ее увести он, наверное, не в силах. Да и не станет такая девушка с ним быть, уведенная оттуда, захиреет.
Может, это все и не так, но сейчас это так.
Он Алене не глянулся и никогда не глянется. Другие цветы ей нужны на этой поляне жизни. Никогда не поцелует сама. Никогда не закроет пальцами его глаза.
Сразу и полно, и безнадежно ощутил он это, и забился, заскулил в глубокой тьме его души волчонок тоски, той неодолимой тоски, какая приходит к человеку в иные рассудочно-горькие минуты и придавливает к земле, как могильный крест.
— Ты что? — спросила Алена дрогнувшим голосом. — Ты плачешь, Кирилл?
— Я, видать, заболел, Алена. Застудился на ветру.
— Не надо, милый, — сказала она. — Не надо, прошу тебя. Будь умницей. Нельзя так.
Он не испытывал ни унижения, ни злости от холода ее слов, только видел перед собой стену без щелей, через которую не прыгнешь с разбегу — не козел же человек.
Кирилл дал газ и погнал. Теперь он выжимал из машины все, что можно было из нее выжать до отказа.
Но недалеко уехал, потому что там, где набережная переходила в трамвайную линию, из-за угла дома выскочили хохочущие и орущие мальчишки на двухколесных велосипедах, у них была своя игра и своя гонка, а в этот час и в этом месте они встретились с гонкой Кирилла. Он крутнул на парапет и врезался в бетонную тумбу. Успел крикнуть Алене: "Упрись ногами!"
От удара на мгновение потерял из виду белый свет, и сумеречную Москву, и реку, а когда зрение прояснилось, то он увидел, что Алена цела.
Она была совсем целехонька и трясла, щипала его за плечо.
— Кирилл, Кирилл, — слышал он. — Да господи, Кирилл! Очнись!
— Да, — сказал Кирилл. — Я тут. Все отлично. С добрым утром.
Вскоре подъехал милиционер на мотоцикле. Кирилл как раз разглядывал то, что осталось от машины. Корпус спереди сплющился, а сзади, наоборот, расползся колесами в разные стороны. Чудовищная линия пересекала кузов от треснувшего переднего стекла до нижней рамы.
— Это уже не автомобиль, — сказал сержант, — это скелет. Попрошу ваши документы.
— Документы дома, — ответил Кирилл. — В другом пальто.
— А что произошло?
— Ничего не произошло. Дети тут вертелись какие-то. Но теперь их вроде нет.
— Да, их нет, — согласился сержант, на всякий случай оглядевшись по сторонам. — Вам придется проехать со мной в отделение.
— Конечно, придется. До свиданья, Алена. Прощай!
Алена приблизилась.
— Вы тоже находились в машине? — спросил сержант.
— Да, находилась.
— А еще кто-нибудь был?
— Не был, никто не был, — ответил Кирилл. Его неожиданно затрясло от смеха. Это не истерика была, нет. Уж очень смешон и уродлив был его новый автомобиль, как лягушка, как расплющенная лягушка.
Он погрузился в мотоциклетную коляску, махнул рукой. Алена стояла, робко улыбаясь ему, удивительная, желанная женщина. Несбывшаяся мечта, как, впрочем, и эта лягушка из металла на асфальте, — тоже была несбывшейся мечтой. Но он об этом не жалел, держал себя в руках.
Сержант произвел беглый осмотр места происшествия, что-то занес в блокнотик и взгромоздился на место водителя. Тут Алена шагнула вперед и ловко вспрыгнула на заднее сиденье.
— Вперед, товарищ офицер! — звонко сказала она. — Вперед, в отделение.
— Я не офицер, — поправил милиционер. — Я сержантский состав, девушка.
— Не дури, Алена, — попросил Кирилл. — Иди домой.
— Эх ты, горе луковое. Видите, в какую скверную историю он меня втянул, сержантский состав. Я поеду с тобой, мой друг. Уж такая, видно, дорожка нам выпала — в казенный дом. А так хотелось получить высшее образование.
Она все это тараторила торопясь и весело, а Кирилл внимательно слушал, и сержант с удовольствием слушал, потому что Алена была очень красивая, одетая по моде девушка на длинных ногах.
В отделении Воробьева усадили заполнять протокол, а с Аленой разговорился дежурный капитан, не старый еще мужчина, стройный и в белом кителе. Алена кокетничала с ним напропалую.
— Ужасно, ужасно, товарищ капитан. Представьте, мы с женихом едем не спеша, и вдруг вылетают на велосипедах два пьяных хулигана, как сумасшедшие, наверное, безотцовщина.
— Ну при чем тут безотцовщина? — возразил капитан, покоренный Алениной улыбкой и светом ее прямых глаз.
— Как же при чем? Разве отец купит такому шпингалету взрослый двухколесный велосипед. Он лучше на эти деньги купит портфель. А матери без отцов балуют детишек. Это же типичное явление.
— Бывает, — вздохнул капитан.
Привели задержанного — пьяного на удивление юношу в порванной рубашке, который командирски требовал, чтобы ему предъявили ордер на обыск.
— Без ордера не имеете права, — приказал он. — Проведите меня к генералу. А с вами мне не о чем говорить, — ткнул он пальцем в пожилого старшину, потом увидел Алену и добавил: — Пардон, мадам!
— В камеру пока! — заторопился приказать капитан, и непонятно было, кого в камеру — Кирилла, пьяного парня, а может, невзначай хотел офицер милиции упрятать в камеру всех алкоголиков на свете.
Отделение они покинули около одиннадцати. Капитан долго перепроверял по разным телефонам адрес Воробьева, хотя Алена и навязывала ему свой домашний телефон, и демонстрировала студенческий билет, и улыбалась — ничто капитана не проняло. Он честно нес свою нелегкую службу, а по ней ему было положено верить не девичьим глазам, а документам,
— Уже второй раз я с тобой в историю влипла, — пожаловалась Алена. — А ведь у меня сессия.
— Да, — сказал Кирилл. — Прости.
Алена посочувствовала:
— Жалко машину, ой?!
— Ничего, — сказал Кирилл, — я ее починю.
— А ее оттуда не украдут, с набережной?
— Кому она нужна, старая рухлядь.
— Бедный, — сказала Алена. — Бедный мальчик.
— Ладно, прощай! — Его охватило тупое равнодушие.
— Ну уж нет, — возразила Алена, — так с порядочными девушками не поступают.
— А как поступают?
— Ты меня проводишь домой.
— Зачем, Алена?
— А я боюсь одна.
— Боишься?
— Конечно, боюсь.
"Она боится, — подумал Кирилл, — в этом все дело".
— Я тоже боюсь, — сказал он. — Тебя боюсь.
Обнял ее, и она не отстранилась.
— Ты чего?! — глупо выдохнул Кирилл. — Ты чего?!
Тело его напряглось, а ноги ослабли, и он пошатнулся, чуть не выронив ее из рук, падая в пропасть. Но один он не мог туда упасть.
— Я рабочий человек, Алена, — пробормотал он, — Мне хитрости неизвестны. У меня вакуумный насос не починен.
— Отпусти руки, — попросила она. — Отпусти меня. Ночь стояла душная, с запахом грозы. Желтые искры, еще не молнии, бесшумно и далеко пронизывали небо. Асфальт задышал и засветился, первые опавшие весенние лепестки вычерчивали по небу белые зигзаги. Все видимое было отчетливо, крупно, твердо, никаких полутонов и теней. Кирилл и Алена, живые и теплые, вдруг одинаково почувствовали чудо своего пребывания в этом нарисованном мире.
— Мне холодно, — сказала Алена, вздрагивая и поеживаясь.
— Дома чайку попьешь.
Он боролся с преступным желанием схватить ее, прижать к себе, не выпускать, потрясти ее, как дерево, чтобы она опомнилась и заметила его рядом.
— Поверь, — сказала Алена, — я очень сожалею, что так вышло. И с машиной, и вообще. Не надо было звонить.
— Больше не позвоню.
— Я не к тому… — она замешкалась, но продолжала твердо: — Понимаешь, ну, вот пусть ты мне даже понравишься. А дальше что? Что дальше будет? Должны же быть какие-то общие точки у двух людей. Пусть это пошло, скверно, зато честно.
— Все ты врешь, — грозно сказал Кирилл. — У нас все общее. Все наше. Деревья, и Москва, и воздух. А ты говоришь непонятно о чем. Не понимаю, о чем ты говоришь. Я тебе не глянулся, и точка. А остальное — колеса. Ничего нет, кроме любви.
Он повернулся и широко и свободно зашагал прочь. Порвал короткие и слабые путы и был доволен собой. Он был, точно говоря, в любовной горячке. Голова его раскалывалась от тяжести. Надо было дойти до автобуса. Где-то на набережной осталось его разбитое корыто, позади стояла гордячка Алена, которая была дороже всех машин, всего, что есть на белом свете. Но он уходил, постанывал размахивал кулаками, горбился, повторял громко: "Пропади ты пропадом". Пусто было кругом. Дождь капал сверху. Гроза отгремела стороной, а дождь капал, и кожа впитывала холодные капли с наслаждением.
"Может быть, она меня догонит, — подумал Кирилл. — Я же ей так хорошо объяснил все, на все вопросы дал ответ".
Но Алена не догнала.
Она и не собиралась его догонять.
В июне Москву раскалило солнце.
Неделю группа работала без мастера Николая Павловича. Мастер лег в больницу. Его навестили по поручению бригады Егоров и Ваня Иванов. Перед тем они все скинулись по два рубля на коробку шоколада да на апельсины.
Егоров и Ваня Иванов доложили на другой день, что мастер попал почему-то в желтушное отделение, куда их не пустили и никого не пускают. По внутреннему телефону Николай Павлович сообщил, что кормят в отделении одной кашей, и то без масла. Но больные не страдают, потому что у них мало аппетита.
— Гробят человека, червонный козырь, — ругался Ваня Иванов. — И шоколад не приняли…
— А где же коробка? — поинтересовался Аскольдыч.
— Вон, ловкач, — показал Ваня Иванов на Егорова, — домой детям своим унес.
— Каким детям? — удивился Аскольдыч.
Егоров никаких пояснений относительно конфет не дал.
Они по-прежнему возились с насосом. Дело не клеилось, но и в КБ о нем словно забыли. Никто не приходил за ним, никто не торопил. Появилась и другая работа, дни-то шли. Постепенно один за другим ребята покидали проклятый агрегат, а Викентьев даже предположил, что это чья-то шутка нам ними. Специально, мол, им подбросили насос, чтобы задурить голову. Таинственная забывчивость товарища Трутнева как бы подтверждала его слова.
Мрачный Егоров с помощью Кирилла дважды собирал насос, и каждый раз они, надрываясь, вдвоем таскали его в лабораторию, подключали там к системе, слушали, как дышал поршень, а потом волокли обратно в цех.
— Чудно, — вздыхал Егоров, — вроде в порядке, а капризничает, сатана.
Иногда Егоров садился около насоса на корточки и по получасу смотрел на него в упор в странной неподвижности. Лицо механика ничего не выражало, изредка он ласково поглаживал блеклые стальные бока машины. Кирилл глядел на Егорова сбоку и тщетно пытался понять, о чем тот думает. Он не верил, что можно выйти из такого тупика. Конструкция представлялась ему бессмысленной, возбуждала в нем злобное чувство. Хотелось пнуть ее ногой, выругаться. Однажды он сказал:
— Был бы Николай Палыч — он бы придумал.
— Дело не в Николае Палыче, — ответил Егоров и вдруг улыбнулся Кириллу. — Бодрей, Воробей. Починим!
А без мастера в самом деле что-то переменилось. Викентьев по целым дням молчал, Ваня Иванов реже шутил, и даже влюбленный Аскольдыч как будто охладел к Нюсе.
Когда они садились обедать, стол казался чересчур широким, а ящик, на котором всегда сидел Николай Павлович, приковывал их взгляды сильнее, чем бутерброды с колбасой.
Кирилл мучился ощущением окружающих его тайн, как мучаются зубной болью, тяжело, постоянно, днем на работе, дома в постели, лежа без сна. Раньше он жил легко, будто плясал по деревянным мосткам стремительный танец. И вот — остановка, музыка смолкла, оркестр не слышен, зато зудит от прежнего шума и суеты в висках.
Опять же, мастера если взять, Николая Палыча. Что же в нем есть такое? Почему о нем так помнят все, нужен он так всем вдруг оказался.
Да и "нужен" — не точное слово. Но отсутствие одних людей мы как бы и не замечаем, иного неделю нет, а только и скажут вскользь: что-то не видать нигде такого-то, — и тут же забудут. Есть другие редкие люди, уход, отсутствие которых сразу замечают, как перемену погоды.
"Заметят ли меня, — думал Кирилл, — когда я пропаду из глаз? И сам себе по совести отвечал, что вряд ли. В бригаде, конечно, посудачат о нем. Ваня Иванов скажет, где, мол, этот Воробей бьет баклуши, симулянт чертов. Работай тут за него. Посмеются и забудут. Так и будет, точно".
Прощай, мастер, прощай…
В субботу утром ему позвонила Зина Левашова, подруга и наперсница юных дней, поманила на пляж загорать. Кирилл третий выходной собирался заняться осмотром личной автомашины, развалины ее он берег под замком в Дугласовом сарае, да не лежала к ремонту душа. С улыбкой вспомнил о том, как страстно желал купить машину, как переживал. Давно это было, ой, давно. Подарить бы ее кому-нибудь, да кому подаришь.
Зинка матери нравилась. Зинка матери льстила, раньше, когда они с Кириллом часто виделись, она носила Клавдии Петровне мелкие гостинцы, благо, что работала в сфере обслуживания, в кафе "Березка": то вкусной копченой колбаски принесет, то коробку печенья "Московские сухарики", то фруктов редких.
— Любит тебя Зинка, — объясняла мать сыну, — вот и меня к себе располагает. Ну и пусть располагает, значит, хорошая, с пониманием женщина.
Кирилл и без матери знал, как любит его или любила Зинка, вместе они провели много озорных и веселых дней.
Зина Левашова была крупная женщина с красивым, круглым, большую часть года смуглым лицом, беззаботным сердцем и легким нравом. Но тут надо сказать одну правду. Не любил ее Кирилл. И потом, когда их встречи стали редки, не жалел о ней. Более того, многое в Зинке раздражало его: и то, что работает в столовой и там приворовывает, и иные движения, как она, например, постоянно поправляет челку, по-мужски, сверху, с затылка на лоб, и особенно ее некоторые любимые словечки: "взять на прикол", "раззявил рожу", "терпеть ненавижу". Но он домогался ее ласк, а она не жадная была и не требовательная. Часто среди дня или ночи Кирилл не то чтобы вспоминал о подруге, а как-то вдруг ловил в себе ее ласковое присутствие.
Одно время они так близко стояли друг от друга, что и до семейного счастья оставался один шаг. Удобный был момент, но его прозевали. Вернее, Зина Левашова по своей легкости и безалаберности понадеялась на "авось", а Кириллу одинаково было, что расписаться по закону, что так пребывать в ласках и смехе. Так и миновал их час, а то бы, может, уж детишку нянчила Зинка. Потом они поссорились, не сразу помирились. Помирились, а настороженность и лед между ними остались. Но иногда Зина звонила ни с того ни с сего, и они встречались.
И в этот раз она спросила, как всегда спрашивала:
— Как дела, дружок?
— Хорошо, — ответил Кирилл. — Но не очень хорошо.
По дороге еще Зина спросила:
— Что так? Случилось чего?
Ясно видели девичьи глаза.
— Пришла беда, — ответил Кирилл и сгоряча хотел донести подруге на Алену, но спохватился и поглядел по сторонам этаким майским жуком.
На пляже они выбрали местечко в сторонке, откуда был виден ларек с пивом. Местечко удобное, мусору немного, под кустиком, и за пивом очередь можно сторожить, не вставая.
От великого солнца земля пропиталась жаром и обугливала непривычное тело еще крепче, чем солнце.
Тут, лежа подле задумчивой Зины Левашовой, представил Кирилл, что он как бы болен и как бы его, больного, мучает мерзкий мираж.
Все происходящее — было мираж, иллюзия, видимость. Светящаяся река, асфальт, Зинка на махровом полотенце, Зинкины белые зубы, скользящие в отдалении машины, плывущие в солнце высокие дома, Москва, катер на реке, множество голых тел, как тусклые рыбьи чешуйки, очередь за пивом и веселые розовые мужчины, подносящие к мокрым ртам скользкие стекла кружек, — все видимость.
"Умереть бы, — подумал он с силой необычайной, — ничего нет, пусто. И не будет ничего. Встать, уйти в воду и лечь на дно".
Как будто кто-то лезвием осторожно и сладко пощекотал у него внутри, потянул в неизвестное и отпустил, пожалел.
— Зинка, — сказал Кирилл, очнувшись. — Зинка!
— Чего? — ответила она, потягиваясь на полотенце. — Говори, что тебе.
— Пойду пивка принесу, Зинка.
В очереди он томился, огнем пекло череп, вокруг пыхтели мужики.
— Пиво теплое, — сказал Кириллу один из очереди, — холодильника-то у них нету.
— Какой холодильник, — согласился тот. — Для бочек не изобрели холодильника.
— Где не изобрели, а где и изобрели.
— Это где же?
— На Западе, поди, умеют делать. Там пиво в жестянках.
— Там умеют, — опять согласился Кирилл. — Там же в реках сметана течет. А такие, как ты, прибегают с ложками и хлебают задаром.
— Шутишь, кореш, — не обиделся мужчина. Майка на его выпуклом теле расползалась от обилия мышц.
"Ну и гвоздь, — позавидовал Кирилл, — вмажет, костей не соберешь". Он оглянулся и помахал рукой. Зинка кивала оттуда, с полотенца, и ей не скучно было кивать ему. Может, единственное его счастье, суженая, вольготно и горделиво покоила себя на сером пляже, среди пыли и песка на чистом полотне. Ищешь, бродишь, как слепец, а счастье рядом, протяни пальцы, теплое, безотказное, цены ему нет.
С двумя полными кружками он вернулся к ней.
— Зин, давай чаще встречаться, можно каждый день. Как раньше. Нам же хорошо было раньше, разве нет?
Левашова с сомнением вытянула губы. И эта гримаска его всегда бесила.
— Кому как, — ответила она серьезно, — тебе хорошо, а мне, может, не очень. Чего это с тобой?
— А почему тебе не очень, скажи?
— Нипочему.
Левашова угрюмая стала, пиво не допила и выплеснула на камень остатки.
Тоска плыла вокруг, дышать было душно, слова, которые он говорил Зинке, были оскорбительны, а она не обижалась на него, — и это было гнусно; и самые оскорбительные слова не говорил, а удерживал в себе, но если бы и сказал, она бы все равно не обиделась, а попыталась его понять и оправдать, — и это было самое гнусное и невыносимое.
— Давай поженимся, Зина, — попросил Кирилл изо всей силы своей тоски, — я буду тебе верным и заботливым мужем. Честно тебе говорю. Ты поверь.
Тут она не выдержала и встала, покачалась перед ним круглым добрым лицом, гибким телом, повернулась, ноги понесли ее к реке, крепкие ноги, мягкие, горячие, знакомые до дрожи. Он видел, как Зина наступила на песок, на воду, как колени ее покрыла река, как она плашмя легла на воду, взмахнули в мареве руки, поплыла от него, от греха, от обиды. Кирилл вернул кружки в киоск. Поискал глазами Зину в воде, но столько людей там плавало, так все бурлило, что уже невозможно было ее угадать.
К вечеру он пришел на завод. Знакомый вахтер Алексей Трофимыч не хотел его пускать. Кирилл разгорячился, совал ему под нос пропуск.
— Знаю, зачем идешь, — иронизировал Алексей Трофимыч, радуясь возможности поболтать с человеком. — У тебя там небось корысть.
— Какая корысть? — разозлился Кирилл. — По-русски тебе объясняю. Иду насос починять.
— Насосы чинют в рабочее время. Говори правду — зачем идешь?
Вахтер мало того что закрыл вертушку, так еще сходил к себе в конуру и нацепил для устрашения пояс с кобурой.
— Вот тебе правда, — сказал Кирилл с горькой обидой. — Вот тебе правда, дядя Алексей. Или я сейчас буду работать и починю насос, или, может быть, натворю бед. Понял?
— А ну дыхни! — приказал дядя Алексей.
Кирилл дыхнул.
— Оставь документ и ступай, — строго распорядился вахтер. — Отпускаю тебе время — два часа… А понять мы все можем, как же. Тоска у тебя, брат, оттого и руки зудят.
Тихо и непривычно темно было в цехе. Станки молчали. Уборщица Евдокия, старая женщина, мыла шваброй пол в дальнем углу. Кирилл помахал ей рукой.
Насос стоял наполовину разобранный, и это было удобно. Часы на стене показывали цифру семь. Он расстелил чертеж и несколько минут изучал его. Потом взял микрометр и начал измерять диски, которых было множество. Он уже делал это раньше, но, возможно, наспех. Теперь Кирилл был уверен, что ошибка здесь. Она очень маленькая. Такая крохотная, что трудно найти. Воробьев не волновался и не спешил. Спешить было некуда, а волноваться не из-за чего.
В одном месте он обнаружил лишний миллиметр. Все правильно. И еще малость лишку нашел. Пустяки, это возможный допуск. Но вместе разница так редко совместилась, что дала перепад, и насос захолостил. Что-то подобное и предполагали в КБ.
Кирилл достал свою любимую тонкозернистую шкурку и аккуратно, сверяясь с микрометром, зачистил шероховатости, снял лишнее. Потом стал собирать насос. Это было тяжело и неудобно делать одному, и поэтому он потратил много времени. Работал он без пиджака и куртку поленился достать из шкафа. Белая рубашка покрылась пятнами, почернела на рукавах, пальцы потягивало от усталости и напряжения. Ему было хорошо и свободно.
Явился Алексей Трофимыч, стал поодаль и смотрел.
— Готово, — сказал ему Кирилл и протянул пачку сигарет. — Покурим, дядя Алексей.
Вахтер закурил.
— Ну и что, — возразил он, — где же это видать, готов или не готов?
Кирилл засмеялся.
— А сейчас мы его с тобой в лабораторию доставим. Там и увидим. У тебя ведь ключи есть?
— Не положено! — отрезал Алексей Трофимыч. — Ступай домой.
Кирилл взглянул на часы — половина одиннадцатого.
К двенадцати он разогрел и включил систему. Верхний свет не зажигали, и в лаборатории было полутемно. Неподалеку на столике Евдокия-уборщица ужинала хлебом и молоком. Кусок хлеба с колбасой дала вахтеру, а Воробьев отказался.
— Вы, ребятки, не дело затеяли, — пожурила Евдокия. — Хотя бы, глядите, пожару не устроить.
Алексей Трофимыч нервничал и время от времени поправлял кобуру, словно собирался в случае чего сразу открыть стрельбу.
— Заводные нынче пошли парни, — оправдался он перед уборщицей. — Заведутся — не остановишь.
— Кому надо — остановят, — успокоила Евдокия.
Похлюпывали поршни, журчала таинственная энергия, стрелка прибора добралась до нужной черты и перевалила ее.
— Вот, — сказал Кирилл. — Примечай, дядя Алексей. Если стрелка дошла до красной точки, это порядок.
— Понятно, — ответил Трофимыч. — Я и сам вижу.
Кирилл улыбнулся, хотелось ему громко говорить, что-то мощное, освобождающее накатывало из глубины души. Теперь не было вокруг беды. С той вершины, на которую он сейчас забрался, далеко было видно. Нет, не пустые наши хлопоты, думал Кирилл, прислушиваясь.
Он думал, что самые лучшие, самые главные люди стоят перед ним — Алексей Трофимыч и уборщица Евдокия.
— Пойдем, парень, — торопил его вахтер. — Сделал, и ладно. Теперь уж идти надо.
— Чуть погоди, — попросил Кирилл. — Еще по одной выкурим и пойдем.
Силы он в себе чувствовал не на день, не на два — на века.
К мастеру его не пустили, отказали наотрез. И он бы уехал, да что-то ему померещилось нехорошее в том, как именно не пустили.
— Вы ему не родственник? — спросила пожилая сестра из окошечка.
— Нет, — ответил Кирилл. — Я его ученик.
— Мы только близких родственников можем к нему допустить. Жена у него с утра.
Кирилл подождал в приемной, огляделся. Тут сидели со свертками безрадостные люди, и не поймешь, то ли посетители, то ли больные ждут очереди.
— А где они лежат, печеночники? Может, я через стекло гляну.
— Нету там стекла.
— Да что, в самом деле, — раскипятился Кирилл, — вы у него спросите, у самого. Может, мой приход ему лучшее лекарство.
Сестра покачала головой, отгоняя дикую мысль о таком лекарстве, но все-таки, добрая душа, сняла трубку и с кем-то посоветовалась.
— Как ваша фамилия? — спросила у Кирилла. Он ответил.
— Посидите в приемной, я позову.
Кирилл вернулся к сидячей очереди. Одна девушка ему приглянулась, печальная, красивая, тонкая, в темном вязаном платье и с книгой. "Алена тоже бы так сидела, с книгой, — подумал он, — все они с книгами. Только я с гаечным ключом".
Он улыбнулся сам себе в пропахшей карболкой приемной.
— Воробьев! — крикнула сестра. — Возьмите халат и ступайте на третий этаж в седьмую палату.
Николай Павлович лежал на боку, и от этого лицо его сперва показалось Кириллу искривленным, странно приплюснутым. Шторы в маленькой комнате были приспущены, свет падал на сидящую у изголовья толстую женщину, видно, жену мастера. Женщина сидела неподвижно и сгорбившись и глядела куда-то на стену, как будто дремала с открытыми отекшими глазами. Молодая медицинская сотрудница в сером халате — врачиха или сестра — листала журнал на тумбочке и при появлении Кирилла вежливо кивнула ему. Это была сцена не из того мира, откуда прибыл Кирилл. Но не она поразила его. Рядом с кроватью высилось и струилось странное металлическое диво со стеклянными, как лампы, блестевшими бачками, опутанное резиновыми алыми шлангами и один шланг страшно тянулся и впивался в голую руку Николая Павловича. В стеклянных сосудах побулькивала зеленая жидкость, пары взвивались пузырьками. Кирилл испугался.
— Что это с тобой делают, Николай Палыч? — спросил он.
— Капельница это, чудак, — спокойно и даже громко ответил мастер. — Облегчают мои нечеловеческие страдания. Я уж привык… Садись, вон, на стул.
Кирилл сел, стараясь не глядеть на шланги и на пол, а только на лицо Николая Павловича, спокойное, неузнаваемое, бледное лицо. Болезнь истончила губы, нос, скулы, но взгляд мастера был, как прежде, пристален, широковатые к вискам скулы придавали ему вопросительное выражение. Кирилл подумал, как, наверное, обидно ему, мастеру, здесь быть, среди запахов лекарств, в присутствии двух женщин, на пороге чего-то таинственного и темного. Кирилл поежился и представил, как и ему придется когда-то так же вот лежать.
— Как ребятки? — спросил Николай Павлович ровным голосом, в котором, как и в его лице, не осталось красок.
— Ничего, работаем полегоньку. Мы с Егоровым насос починили.
— Починили, — сказал мастер утвердительно и прикрыл глаза.
— Ступайте, — быстро шепнула Кириллу сестра. — Не видите разве? Ступайте!
— Пусть сидит, — проворчал Николай Павлович, не размыкая век. — Сиди, Воробей.
— Больно, что ли? — неудачно спросил Кирилл.
— Больно, — согласился Николай Павлович. — Да не в том дело. Уходить, понимаешь, не хочется. Зачем уходить от такой хорошей житухи. Хорошо ведь живем, Воробей. Счастье кругом нас. Знаешь ты, в чем счастье?
— Нет.
— В людях. От людей не хочется уходить. Очень с людьми приятно быть, вот что.
Толстая женщина, жена, завсхлипывала. В словах мастера не было ни суеты, ни ужаса, но в них текла мощная, как река, печаль. Сила была такая в этих простых словах, что схватило Кириллово сердце и перевернуло железной рукой.
— Мастер, — жалобно сказал он, — что же я-то такой сопляк перед тобой. Как мне быть?
— Счастья много, — весело повторил мастер. — Ты не в себя приглядывайся, Воробей. Вокруг гляди. Чудесное время вокруг. Не обижайся, если чего, на людей. На себя обидься. Спасибо, что навестил… Поклон всем нашим.
Растерянно оглянулся Кирилл, хотел — привстать, да не смог. Солнце сбоку резало стекло в окне на желтые пластины. Сестра безразлично листала журнал. Кирилл вздрогнул, показалось ему, дверь скрипнула. "Кошка, что ли, гуляет, — подумал он, — Откуда кошка?"
— Ах! — выдохнула толстая баба, и сестра отшвырнула журнал. Кирилл вернулся глазами к больному, но того уже не было в живой палате. Белело безмятежное в улыбке лицо, губы приоткрылись от боли.
Умер мастер.
На лето Алена осталась в городе. Подруги поспешили в Коктебель, присылали оттуда восторженные письма.
"Ах, Аленький, какой это берег, какие здесь милые, чуткие, удивительно интеллигентные люди! Какие горы, какое ласковое солнце. Боже мой, почему ты не с нами?.."
Алена сама не знала, почему она не с ними. Правда, Вера Петровна прихварывала, но она частенько летом болела, сердце ее не терпело жары. Значит, не было никакой причины особенной оставаться в городе, так — каприз.
Дни тянулись вялые, томительные, в безделье и полузабытьи.
Изредка звонили знакомые мальчики, кто на дачу звал, в лес, якобы по ягоды, кто в театр. Алена всем сухо, без удовольствия отказывала и об этом тоже по вечерам вспоминала с досадой.
С темнотой она гуляла одна по набережной, представляла себя романтической, одинокой женщиной, у которой черт знает как поломана жизнь, а душа полна воспоминаниями.
"Я не жалею. Нет, я ни о чем не жалею. Я счастливой была. Я счастливою, мама, была".
Кто это написал? Так просто и так замечательно, тонко, близко.
"И я тоже ни о чем не жалею, — думала Алена. — Да и о чем жалеть? Разве я делала подлое, разве кого обижала со зла?"
Однажды она подумала, что было бы любопытно встретить Кирилла, диковинного парня, появившегося откуда-то из неведомого манящего мира и так вдруг исчезнувшего. Где он, что с ним? Почему никогда не снимет трубку, гордый человек, не позвонит, не скажет: привет, Алена.
С ужасом и тоской Алена поняла, что мысли о Кирилле постоянно были в ней, созревали в ней, нечеткие, и, может быть, из-за этих неясных мыслей она и осталась в Москве.
Открытие удивило ее. Кирилл Воробьев не мог стать ей близким человеком, мужем, значит, она не могла думать о нем всерьез. Навязчивое видение мучило ее. Кирилл, наклонившись сизым лицом к рулю, ведет свою машину, а из-за поворота, как кузнечики, выпрыгивают под колеса озорные велосипедисты. Скрипит тормоз, кренится кузов — удар, тишина. Сизое лицо Кирилла, как у мертвого, безмятежно.
— Приехали, — говорит он.
И улыбается ей.
Ночью приснился такой же сон, только там, во сне, за рулем была она, а Кирилл обнимал ее сбоку, дерзко, пылко. И опять было крушение, и мальчишки-велосипедисты, и сизое лицо Кирилла, слившееся с туманом.
Она не знает, что с ним теперь? Может, он уже в тюрьме, сидит на нарах и мечтает получить лишнюю пайку хлебца. Он влюбился в нее и потерял голову, а так бы мог счастливо жить, не зная беды. Какой стыд!
Наконец она стала думать о нем постоянно. Читала ли книгу, глядела ли в зеркало, готовила ли маме диетический борщ, — неясное лицо всплывало перед ней. "Ну что же ты, Кирилл, — с досадой говорила она, — послушал глупую шальную девчонку. Разве могу понять я, что к чему в этом сумасшедшем мире? Я только учусь, а ты взрослый". Она негодовала и отворачивалась, как будто он был рядом. Вера Петровна часто заводила разговор об Алениных женихах. Побаивалась, что дочка останется в девках. Именно такие, она знала, красивые гордячки бывают несчастливы. О каком женихе мечтала Вера Петровна? А вот о каком. Чтобы он был как ее покойный военный муж. Не представляла человека лучше, добрее. К Вере Петровне еще иной раз приходил ночами муж, который умер. И во сне он был живой, живее всех, молодой был, юный, такой, каким учился в академии. Голос его, глуховатый и властный, она помнила, и вздрагивало ее пожилое тело от милого голоса.
Алена сказала матери:
— Помнишь, мама, ко мне приходил такой смешной парень с пробитой головой? Помнишь?
— Помню, — отвечала Вера Петровна. — Я ему варенья дала с собой баночку. А почему ты спрашиваешь, Аленький?
— Почему, почему. Вспомнила, вот и спросила. Нипочему.
Насторожилась Вера Петровна.
— Помню, — сказала она. — Но зачем он тебе?
— А он хороший, — сказала Алена. — Из-за меня машину разбил всмятку.
— Какую машину, господи? — всплеснула руками мать. — Нет у него никакой машины, окстись. Машины покупают солидные, обеспеченные люди, а не мальчишки с завода. Обманул тебя, дурочку маленькую. Да если бы и машина, что с того. Не с машиной жить, с человеком.
— Так уж сразу и жить, мама.
Алена смеялась, а Вере Петровне заплакать было впору от дочкиных смехов. В конце концов, она сама, Вера, не княжеского роду и понимает что к чему. В теперешнее время не то, что было раньше, у кого голова на плечах, тот учиться идет, делает крепкой свою судьбу, не болтается, как пробка в проруби. А тот, кто не учится, кто баклуши бьет да к девицам льнет, — тот пустой человек, шалопай, разбойник. Ой, легко ошибется Алена со своим доверчивым сердцем.
Алена поехала к Белецкому домой. Ей открыла сестра Кирилла — Наташа. На ней был грязный передник, и кисти рук заляпаны мыльной пеной, — стирала.
— Мне бы Викентия Иссидоровича, — попросила Алена. — У меня к нему важный учебный вопрос.
— А его нет, — грустно, но и ядовито сказала Наташа. — Он же за границей теперь живет. Письмо вон прислал мне нынче. И вчера было письмецо. А на день рождения — телеграмма. Вы заходите, девушка, я вам дам почитать письмо.
Алена, стыдясь, вошла. Вот здесь, вспомнила она, стоял Кирилл в тот раз, когда она пришла сдавать зачет.
Наташа провела гостью в гостиную, извинилась, убежала на кухню, оттуда заплескалась вода.
Что же она, испугалась Алена, меня бросила, а сама будет стирать. Странно и нетактично. Но Наташа тут же вернулась, на ходу вытирая руки вафельным белым полотном. Осторожно достала из шкапчика у кровати конверт и протянула Алене. В глазах ее лучились гордость и тревога. Ей не с кем поговорить, поняла Алена покорно, не с кем поделиться.
Письмо было короткое, и Алена даже порозовела, читая его под пристальным взглядом хозяйки.
"Дорогая, любимая жена моя, здравствуй! Здесь Африка, а душа моя там, с вами, с тобой и Андрюшкой. Как вы, как учится наш маленький горный орел Андр? Ни одной минуты нет, чтобы я не думал о вас. И ночью и днем. Вот, оказывается, я так люблю вас, что и эта удачная поездка мне не в радость. Я здесь как собака на цепи, а цепь тянется туда, на родину, к вам в уютную квартирку.
И работать мне на цепи трудно.
А работы — ужас сколько. И какой небывалой чудесной работы, если бы ты знала, родная!
За что судьба дала мне все, о чем может мечтать человек? Чем я такой особенный? Не знаю, не знаю, ошибка какая-то.
Ты любишь меня, солнышко? ("И это — у стариков!" — ужаснулась Алена.)
Я люблю тебя бесконечно, страстно, беспамятно. Ты и Андрей — главный смысл моей жизни. Не будет вас — я пропасть могу, сойти с ума, стану нулем. Ничего не будет больше на свете. Берегите себя изо всех сил, родные мои, дорогие, бесценные!..
Викентий, отец и муж".
Алена дочитала письмо, но делала вид, что еще читает. Она мучительно не находила, какие слова надо сказать. Зачем эта женщина дала ей такое интимное письмо, зачем поставила в нелепое, двусмысленное положение? Алена подняла глаза и увидела юное, сияющее любовью и гордостью, прекрасное, одухотворенное лицо Наташи.
— Вот, — сказала Наташа, — видите, что пишет мой муж.
— Он скоро вернется?
— Нет, он вернется к сентябрю.
— Он скоро вернется, поверьте.
— Да нет же, — сказала Наташа, — он не может вернуться по собственному желанию. А мы подождем. Давайте пить чай! Где-то загулял Андрюшик. Знаете, мы каждый день с ним перечитываем папины письма. Это ничего, как вы думаете? Все-таки он еще ребенок.
— Ничего, — ответила Алена.
Наташа унесла свой праздник на кухню, а оттуда пришла уже обыкновенная, с чайником.
— Вы ведь студентка его? — спросила Наташа с какой-то отдаленной легкой укоризной.
— Да.
— Его все студенты любят, звонят, приходят к нему. Я привыкла. Он меня не бросит, — добавила вдруг с вызовом.
— Что вы, — удивилась Алена ее предположению. — Это не такой человек.
Письмо Наташа отправила обратно в шкапчик и заперла его маленьким ключом. "Ай-яй, — думала Алена. Вот дом, где живет покой".
Наконец она спросила о главном:
— А Кирилл вас навещает?
— Нет, редко. Кирилл переменился. Целыми вечерами — дома. Книжки читает какие-то толстые, что-то пишет. Мы не знаем, что с ним, а спросить боязно.
Алена пила крепкий желтый чай, ложечкой подбирала сливы из варенья. Тепло и тишина терпко разливались по ее плечам…
Алена никак не могла встать со стула и попрощаться. Она представила себя в маленьком кораблике, плывущем по темной воде, и фонари за окном высоко подбрасывали волны, а они с Наташей единственные пассажиры, у них только два выхода: либо стать врагами, либо подружиться навечно, потому что путь далек.
— Я вам очень завидую, Наташа, — честно призналась Алена. — Вы счастливы с Викентием Иссидоровичем. У вас есть любовь и ребенок. А мне уже двадцать четыре года, но у меня никого нет, кроме мамы.
Наташа улыбалась и ничего не ответила, потому что видела, что Аленины слова и Аленина грусть — пустяк, забава, игра девичьего ума. Но именно в эту минуту Наташа взрослым сердцем переборола в себе неприязнь к этой слишком красивой, длинноногой и ясноглазой девице, которая, она думала, приходила увести от нее для глупостей беспомощного Викентия, а на самом деле оказалась обыкновенной девочкой, которой пора выйти замуж. И зла в ней нет, иначе бы она не пила с ней, Наташей, сладкий чай, а давно бы убежала бы в другую компанию, где пьют коньяк, слушают джаз и отдаются любви в темных погасших коридорах. Так Наташа, по простоте душевной, представляла себе запретную сторону жизни.
— У вас-то все еще будет, — ободрила она Алену, — А вот я не знаю. За что меня Викентий принял? Красоты во мне, видишь, нету никакой, — она робко повела полными плечами. — Не книжница я. Ему ведь и поговорить толком со мной не о чем. Я-то всегда слушаю, когда он чего говорит мне про свои дела, а не понимаю, бывает, ничего… Видишь, и в письме он про работу про свою только для вида сказал, а разъяснить не взялся… Но это ладно. Кормлю я его, пою, спать укладываю. А сама в уме держу: ну, как кто лучше, слаще накормит, напоит, спать уложит. Штука нехитрая…
— Как же нехитрая, — сказала Алена. — Очень хитрая штука любовь.
Свет, струившийся из сердца на Наташины щеки и глаза, потух, и она сидела теперь увядшая, усталая, пожилая, не очень, правда, соблазнительная. Алена перестала ей завидовать, а пожалела по-бабьи, вникнув в ее сиротские страхи.
— Наташа, можно я к вам еще приду в гости? Можно?
— Да.
— А сейчас я уйду,
— Как знаешь.
По дороге домой к Алене приклеился высокий парень в замшевой куртке.
— Скучно одному на свете, девушка, — сказал парень, пристав. — Вас как зовут-то, простите за хамство?
— Алена, — сказала она.
— Алена? — задумался парень. — С отвращением читая жизнь мою, я вижу там много, разумеется, женских имен, но Алены среди них нет. К чему бы это? А у вас были в жизни Степаны?
— Были.
— Старик Гегель учит нас, что все в мире диалектично, то есть иными словами — сегодня Иван, а завтра Степан. Или, помните, как у Пушкина — сегодня ты, а завтра я. Тем самым мудреный старик как бы утверждает, что судьбы, как таковой, нет, а есть только жребий, случай, обстоятельства, или точнее — борьба этих самых обстоятельств друг с другом. А между ними, обстоятельствами, зажаты мы с вами, Алена, как две щепки в потоке, то ли нас сведет вместе бурная стихия и бросит в круговерть, то ли пристанем мы каждый к своему полюсу. Какой чудесный вечер, не правда ли?
— Какой вы мальчик смешной, — ответила Алена. — Разве так знакомятся с девушками?
— А как же?
— Ну как-то иначе, без зауми. Бедные девушки от умных слов робеют.
— У каждого свой метод, — пояснил парень, удало прикуривая на ходу. — Я бью интеллектом. Конечно, тут тоже от удачи зависит. Вы не замужем, часом?
— Замужем, — соврала Алена, — за хорошим человеком. Его зовут Кирилл Воробьев. Не дай бог увидит.
— О-о! — заметил ухажер. — Пардон, не имеет значения. В жизни, которую я с отвращением перелистываю, у меня бывали неприятности с чужими мужьями. Они держат женщин в золоченых клетках.
— Моя клетка не золоченая, — поделилась с незнакомцем Алена. — И у нее открыты дверцы. Мой муж не хочет ее захлопнуть. Вот в чем беда, юноша.
Парень залез вместе с Аленой в автобус, а потом промаршировал за ней до самого дома. А там случилась диковинка. Когда Алена мирно сказала ухажеру: "До свиданья, Степа!", он не полез к ней руками, а спокойно и с достоинством поклонился.
— Прощайте, всего доброго, мадам! Желаю вам счастья.
Долго потом вспоминала Алена этот вечер. Смешались в ее щемящем воспоминании — Наташа, теплая свежая ночь с блестками оранжевых, пронзающих горизонт огней, запахи листьев и далеко отставший, но словно бывший с ней рядом, потерянный, разбившийся о фонарный столб Кирилл, и беспечный попутчик, так много наболтавший бессмысленных, летучих, как стрекозы, слов и ничего не захотевший получить взамен.
А дома Вера Петровна напевала в ночи мужу любимую песенку.
— Мама! — разбудила ее пораженная Алена, — Ты что-то стонешь во сне. Что такое?
— Ничего, доченька, — спросонья во тьме спальни трепетно засуетилась Вера Петровна, пряча в сторону полные слез глаза, — ничего такого. Сон мне привиделся светлый. Боже мой, какой удивительный сон.
На поминках дома у Николая Павловича Егоров произнес речь. Он сказал:
— Схоронили мы сегодня Колю в землю. Такая уж человеческая глупая судьба. Пришел в мир, погулял по нему, обзавелся детишками, поработал и — пора обратно. А куда обратно? Нелепо даже предсказать. Где теперь безвозвратно Коля? И кто за него доделает работу и успокоит его супругу и детей?
Я знаю, кто доделает за него работу. Работу доделают молодые, как Воробей. Они сделают новые дела, главнее наших. Но кто утешит жену — не могу тут ничего сказать, потому что нет такого ответа. Не дано нам превозмочь закон жизни и смерти.
Я скоро тоже соберусь туда, к Коле. Но первый он отбыл. Без него мы тут маленько осиротели. А почему? Мало ли вроде старичков мрет постоянно. Но мы тех не знаем, и нам не так уж жаль. А когда свой помирает, да такой, как Коля, — это что же, товарищи! Это — горе.
У нас у всех огромное горе, потому что рабочий чистый человек преставился. Терпеливый и крепкий человек, бесстрашный, возможно, на своем продолжительном пути. И мы Колю теперь уж не забудем на работе и дома. Вот так я понимаю эту неожиданную, лукавую смерть.
Крякнул Егоров, но стакан вина только пригубил, не нарушил свой сухой закон.
Кирилл изумился, как смог Егоров так трогательно и верно сказать о жизни и смерти мастера, откуда взял слова, а особенно — ту диковинную ровность голоса, от которой не плакать почему-то тянуло, а торжествовать.
Представилось Кириллу, что все эти люди — Егоров, умерший мастер и далекий отсюда его собственный отец, — все родные старики. Они чутко прислушиваются к эху прошедших событий. Э-гей, жизнь! A-у! Их общее недреманное око следит и за ним, Кириллом, какой он, с чем ходит, не держит ли камень за пазухой, рад ли им, старикам. Он рад им, рад, даже горд тем, что они следят за ним, что ему есть кому в случае чего дать отчет в своих делишках.
Кирилл не одинок, потому что есть эти люди, живущие уже не ради личных хлопот, а наблюдающие, мудрые, незлые.
В комнате их сидело много, вся бригада и еще какие-то родственники, жена мастера, которую Кирилл встретил в больнице, двое встревоженных с застывшими мордочками пацанов. На столе было небогато, но крепко: водка, лимонад, винегрет…
Кирилл выпил две стопки, голод засосал, захлюпал внутри, и тут только вспомнил, что сегодня не завтракал и не обедал. Поел колбасы с хлебом и брынзы, выпил стакан лимонада. Знакомые лица не глядели на него, и он не глядел ни на кого в отдельности, только охватывал взглядом всю эту комнату с желтыми шторами, кровать в углу под бесцветным покрывалом, телевизор в другом углу. Все это были вещи мастера Николая Павловича, здесь он спал многие годы, до того дня, как уйти в больницу, здесь смотрел "Кабачок 13 стульев", хлебал щи за этим самым столом.
Женщина тихо плакала, и Егоров ей указал громко:
— Не плачь, Маша, чего уж теперь.
Кирилл ни с кем не попрощался, выбежал на улицу. Он улыбался своему новому состоянию, чувствуя, каким шероховатым сделался во рту язык.
Было светло от множества фонарей. Над Москвой сгущался зеленоватый дым, и в воздухе порхал комариный звон.
Он добрел до автоматной будки и позвонил Алене Борисоглебской.
— Привет! — сказал он. — Как поживаешь?
— Кирилл! — крикнул ее далекий голос. — Ты все-таки не забыл.
— А чего? Дай, думаю, позвоню.
— Кирюша, милый, — перебила его Алена, — что же ты так пропал и пропал. Ты ведь здоров?
— Я здоров, — ответил Кирилл. — А мастер умер.
— Ах, беда, — тихонько шепнула Алена. — Я ведь не знала его.
Кирилл смутно почувствовал, как что-то ядовито-горючее разливается у него под кожей. Он с лютой силой сжал пальцами трубку, но она не поддалась, железная. Отчаяние и стыд охватили его.
— Что ты молчишь?! — чутко говорила Алена. — Ты слышишь? Не молчи. Слышишь, Кирилл? Не плачь.
— Я не плачу, — смиряя голос, ответил Воробьев. Поток слов, давно приготовленных, давил глотку. — А надо бы заплакать. Я ничтожество перед ним, Алена. И не умею без тебя прожить. Но это пройдет. Вот мастер не вернется. Мне за мастером легко было стоять, а теперь как. А когда родители умрут — как?
Он замолчал и подумал — КАК? Вопрос этот вырос до неба, сверкнул и потух.
Спазмы душили его, и опять мир стал нереален, великая тяжесть давила виски.
— До свиданья, Алена, — сказал он как мог спокойно. — Премного благодарен за внимание. Прощай!
— Приезжай немедленно, — ответила Алена, — слышишь, самовлюбленный мальчишка.
— Прямо к тебе?
— А к кому же еще?
Он повесил трубку.
Жалеет, подумал Кирилл Воробьев. Из жалости юная художница протягивает ему дружескую руку.
"Я не поеду, — сказал он себе. — Никуда ни к кому не поеду".
Кирилл не был готов к любви, она сшибла его с ног. Алена в своей светелке лежала, уткнувшись горящим лицом в подушку, и ни о чем не думала.
Нет, она думала о том, что скоро пятый курс, потом защита диплома, и ни к чему ей связывать себя так крепко. Но это были смешные веселые мысли. Хотелось хохотать, скакать по квартире, убежать в лес, опрокинуть на ковер Веру Петровну и душить ее долгими благодарными поцелуями.
Потом она услышала звонок, вздрогнула и повернулась лицом к окну…
1969
Лежал ночью, сна не было, пытался помечтать о чем-нибудь приятном. Пустое занятие. Вообще пустое, а по ночам особенно. Опасное даже. Впрочем, когда-то мне это удавалось…
Весь июнь и начало августа стояла небывалая для этих мест жара. Дни плавились, истекали жаром, как блины, а ночи были полны густого комариного звона.
Квартировал я у хозяйки Катерины Авдеевны, снял у нее флигелек на все лето — в местечке Капустино. Это средняя полоса России — лесная, водяная, нехоженая. Так вышло, что к перелому жизни, к пятидесяти годам у меня вдруг выдалось свободное лето.
Обстоятельства были такие, что, оглянувшись как-то вокруг, я не приметил ни друзей, ни родных, ни жены, ни детей. Мелочные подробности бытия расступились, стало очевидно, что дни мои, в сущности, сочтены и нервотрепка предчувствия возможных свершений окончилась, я не слишком огорчился, а взял и уехал на все лето под Торжок.
Прихватил с собой по привычке работу: папки с выкладками, чертежи, графики и прочее — всю дребедень захватил, обманывая себя, что закончу наконец свой гениальный учебник для техникумов, но прошел уже месяц, а ни одной папки так и не удосужился раскрыть. Вот они пылятся на полке серой грудой, тщетно взывая к трудолюбию. Забавно, ей-богу, думаю я. Привычка к труду благородная! Что это часто такое, как не лень-матушка навыворот. Даже хуже, может быть, чем лень. Какой-то постоянно действующий наркотик.
Прежде бы я посчитал подобные мысли кощунственными, но теперь спокойно думаю, что нас много таких рыщет по свету, озабоченных, суетливых, незаменимых, недоверчивых, имеющих на все готовое мнение. В минуты прозрения, бывает, мы все про себя понимаем и тогда искренне жалеем, что медицина до нас не добралась, пред нашим недугом бессильна и даже не имеет для него специального термина. Успокаивает, правда, давно закрепившаяся в мозгу мысль, что все же мир именно на нас держится, тружениках, на людях дела.
Галлюцинации начали посещать меня с того дня, когда я впервые повздорил с Катериной Авдеевной. В общем, дело было пустячное. Хозяйке давно не нравилось, что курю во флигельке — пожара опасалась, но замечаний из деликатности не делала. А тут наконец решилась сделать в завуалированной форме. Сказала: "Чего вы все дымите да дымите, Сергей Владимирович, почернели весь ажно! Шли бы на реку, там-то какое приволье!"
Я ответил грубо:
— А это уж мое дело, где мне быть, уважаемая хозяйка! За дом не бойтесь, не сожгу.
Раньше, до этого лета, я не умел отвечать так грубо, да еще доброму человеку, тем более ни с того ни с сего. Нервы, видно, совсем сдали. Как бы не хватил инфаркт или чего похуже. Катерина Авдеевна, кстати, мне не чужой человек — дальняя родственница по матери. Ее муж покойный, краснодеревщик, бывал у нас в гостях, наезжая по надобности в город. Он угорел от водки. Ни разу, насколько мне известно, не сумел он исполнить дел, за которыми приезжал в город, и уезжал, как и приезжал, пьяный и охрипший, только без копейки в кармане. На обратный билет занимал у матери и долг присылал исправно. Мне тогда к тридцати шло, а ему было лет пятьдесят — громадный неукротимый мужчина с трясущимся веком.
— Все ведь пропьешь, Данила! — пеняла ему матушка. — И ум пропьешь и совесть. Подумал бы — у тебя семья!
— Нету у меня семьи! — весело гремел краснодеревщик. — Нахлебников — куча, а из семьи никого нету. Семью я в первую голову пропил. Да ты не горюй, Настя. Все, как ты говоришь, пропить невозможно. Обязательно что-нибудь останется, чтобы дальше пропивать. Не кровь, так вьюшка.
Теперь ничего от него не осталось, разве шрам у Катерины Авдеевны от виска к щеке, память о противодействии похмельному мужу.
Вот с того раза, как мы объяснились с хозяйкой насчет курения, начались мои галлюцинации. Первая была ерундовая. Пришел ночью ко мне незнакомый солдат-артиллерист, сел в ногах на постель, спросил:
— Ну что, Серега, докучают комары-то? Зудят?
Солдат был какой-то взопревший, точно из бани. Во мне страха не было, только любопытство: как это он через запертую дверь ввернулся.
— Комары замучили, — согласился я, — это точно. И что досадно — ничем их не выкуришь. Видишь, окно марлей закрыл. Перед сном обязательно всех до одного перебью, а только свет потушишь — гудят целой стаей. Вон руки все в волдырях — сосут кровь.
— Может, это и не комары, Серега, — устало сказал солдат.
— Кто же тогда?
— Может, это сигналы к тебе идут оттудова? — солдат ткнул перстом вверх. — Нам ведь всего понять не дано.
Разговор наш шел спокойно и обыденно, хотя этот человек и прокрался через запертую дверь. Его приход не вызвал во мне никаких особых эмоций, оттого я и понял, что галлюцинирую. И как только я это понял, солдат откланялся, сказав на прощанье:
— Ну бывай покедова, Серега. Дави своих комаров.
Больше не приходил.
Дальнейшие галлюцинации представали передо мной в виде ярчайших сцен-воспоминаний, в которых что-то я узнавал с отчетливостью, а что-то видел впервые. Было такое ощущение, что некий экран во мне только настраивается, но еще не заработал на полную мощность. Я, разумеется, понимал, что происходит неладное, следует немедленно вернуться в город и обратиться к соответствующему врачу, но летние дни были так хороши, ароматны и тягучи, на сердце было так легко и светло, что я откладывал отъезд. Хотелось досмотреть, что будет, когда неведомый экран окончательно настроится. Много гулял по лесу, собирал грибы, удил рыбу и однажды выудил с полведра плотвичек. Катерина Авдеевна наварила к ужину ушицы и нажарила рыбы с картошкой. Мы с ней вечером распили бутылку рислинга, угощались чаем из самовара. Засиделись допоздна, тихо, душевно беседовали.
— Расскажите поподробней о вашем муже, Катя, — попросил я. — Что он, в сущности, из себя представлял как человек? Мне любопытно.
У Катерины Авдеевны руки от вековой работы сухонькие, чистые, сморщенные, она их к глазам вскинула, точно смутилась. Раскрасневшаяся от вина, уютная, как потрескавшаяся домашняя чашка. Я ее никогда такой не видел, а помнил по каким-то далеким снам.
— Чего ж об нем теперь рассказывать — мужик был обыкновенный. У-у, такой, прости господи, серьезный. А ласковый. Один раз меня оглушил, конечно, табуретом. После плакал, умолял. Боялся, что я жалиться побегу в милицию. Куда я побегу? Родной человек.
— За что же он вас так?
— Было за что. Я на него зла не держу — было. Я ведь, дело прошлое, ему, родимому, в самогон скипидарну подлила. Это мне соседка присоветовала, Клавдя, товарка моя. Говорит: подсуропишь разок-другой такую смесь, его от вина воротить будет. Я сдуру и поверила. А того не взяла в разум, что Клавдя своего собственного мужика на тот свет спровадила.
— Как это?
— Обыкновенно. Жил он с ней дружно, веселый из себя был, корневой, крепкий, а потом возьми и преставься в одночасье. Клавдя его и укокошила. А как же. Иначе ей нельзя. Она на мужиков дюже свирепая. Да и то, осудить не за что. Гулящая ведь она, Клавдя-то. Мужичья много перевидала, вызнала все ихние фокусы. Конечно, и возненавидела.
— А почему вы, собственно, решили, что она мужа убила?
— Убила, убила, это уж ты не сомневайся. Как есть укокошила. Все про это знали. К нам следователь-проверяльщик приезжал, молоденький такой, с бородкой, обходительный, но больно пытливый. Он так и сказал: все вы, сказал, убийцы, себя не жалеете и близких своих. Чувствительно выразился.
— Может, он что другое разумел?
— Ничего другого. Про Клавдю он говорил. У нас других убийц нету. Все люди, милок, на виду.
— Значит, Клавдю вашу под арест забрали?
— Зачем под арест. Отпустили с богом. И пенсию ей за мужа положили — сорок целковых. Ничего, хорошая пенсия, жить можно.
Окончательно запутавшись, я отвернулся от смутного лица Катерины Авдеевны и стал смотреть в окно. Предчувствовал, что скоро придут галлюцинации, и немного волновался. За окном царила спокойная ночь, без звезд, но с тусклым мерцанием деревьев. Сидел долго, невменяемый, пока снова не вник в мерное бормотание хозяйки.
— Скипидарцу-то я плеснула немного, пузырек не цельный, а он, сердешный, выпил и аж задохнулся. Пятнами багровыми расцвел и все на пол норовил нагнуться, будто чего туда уронил. "Ну-ка, просит, Катя, стукани по хребту покрепше, кажись, кость в горловине застряла!" Тут я спужалась шибко. Не то меня спужало, что он корчится, а что про кость помянул. Не закусывал еще, а уж про кость ему почудилось. Не иначе, думаю, на мозги отрава пошла. Пришел час прощаться с родимым. Ну и открылась ему во всем, чтобы грех отпустил. "Это не кость, говорю и плачу, это я тебе от бабьего ума скипидарцу плеснула чуток!" Как он взвился до туч: "Зачем, шумит, ты надо мной такое учинила? Отвечай!"
Я, конечно, объяснила: от алкоголизму тебя хотела подлечить, от зеленой заразы отвадить.
Враз у него пятна с лица сошли, выпрямился во весь богатырский рост да и шмякнул меня табуретом. Вишь, до сих пор памятка. Эх, думаю, Данила, Данила! Такой вот он и был у меня, добрый, но справедливый.
— История, однако.
— Руки-то у него были — других таких теперь нету. Пройди по избам, где тумбочка резная, где шкапчик — все его работа. Многие приезжие ахают, интересуются: где, мол, купили. А нигде не купили, мой Данила смастерил. Его люди добром помнят. Что винцо жаловал — это правда. Так ведь кто его нынче не любит!
В свой флигелек я вернулся поздно, раскрыл книгу. Задремал уж перед петухами. Потом — как будто кто-то толкнул и ворохнул. Я глаза открыл и сразу сел в постели. От удивления сел, обычно долго еще потягиваюсь. Вижу я дома, в городе, и не в теперешнем своем возрасте, а будто мне двадцать пять лет. Дело к вечеру, и надо спешить на свадьбу к Коляне Корешкову, институтскому другу. Все это было однажды, и точно так я опаздывал, все до мелочей было реально, и я знал, что на свадьбе у Коляны познакомлюсь со своей теперешней женой Аленой и подерусь с самим Коляной — и все это были пустяки. Ужас охватил меня при мысли, что сейчас, через пару минут, я увижу свою покойную маму — живой! Страшным усилием сознания попытался вывернуться из галлюцинации — куда там. Только резкую боль ощутил во всем теле, точно с размаху ударился о стену. Уже торопливо гладил брюки, подбирал галстук, и уже мама была рядом. Второпях я оборвал пуговицу у пиджака, мама ее быстренько пришила. Тайком, с нежностью прикоснулся к ее волосам, боялся, что она ускользнет в тот мрак, куда ушла однажды безвозвратно… Выскочил на улицу, купил на углу букет гвоздик — все так, как было сто лет назад, и мне немного смешно оттого, что знаю наперед: цветы эти достанутся не жениху с невестой, а незнакомой девушке. Брел по улице, молодой и напористый, насвистывал что-то сквозь зубы, дерзко оглядывал прохожих, и все это происходило наяву, но явью было и то, что я лежу во флигельке у Катерины Авдеевны, одинокий, запутавшийся пятидесятилетний мужчина, и неподалеку буркает во тьме сумрачная река Тверда. Я чувствовал прилив сил необычайный оттого, что сумел вырваться из плена времени и вернулся на круги своя.
На углу возле аптеки прикурил у инвалида. Я больше не торопился. На свадьбе все было предписано прошлым, а тут, по дороге, можно было надеяться на что-то такое, чего не знал доселе. Но свернуть с пути я не мог, мог только задержаться немного. Заговорил с инвалидом, у которого от старости слезились глаза и подрагивала рука с сигаретой.
— Здесь процессия не проходила? — спросил я озабоченно.
Инвалид высоко поднял деревянную ногу и внимательно ее оглядел. Нога была новенькая, поблескивала свежим лаком.
— Тебе чего надо, парень?
— Процессия, спрашиваю, не проходила по этой улице?
— Похороны, что ли?
— Почему обязательно похороны? Может быть, наоборот.
Инвалид долго думал, почесывая себя под мышкой. Он курил "Столичные", хотя в то время таких не выпускали. Это меня озадачило.
— Процессий здесь отродясь не было. Да и ты, парень, ступал бы отсель.
— Почему так?
Вдруг мне померещились в нем черты солдата-артиллериста. Но лишь померещились.
— Спешишь ведь, так и ступай.
— Поспею. А вы, дедусь, в артиллерии не служили?
— Иди, иди, опаздываешь!
Он меня почему-то старательно торопил, но я не хотел никуда поспевать. Тем более туда, где поджидала меня Алена. Ох, все равно успеем мы с ней нарожать детей. Хотел было свернуть за угол, откуда доносились звуки осторожной музыки. Я вспотел от желания туда свернуть.
— Ничего не выходит? — со странной усмешкой спросил инвалид.
Я кивнул, дернулся, чтобы шагнуть, и почувствовал под ногой провал. Улица крутнулась и стала дыбом. Я обо что-то, скорее всего именно об улицу ударился головой — и очнулся во флигельке у Катерины Авдеевны. Меня петух разбудил. Дикий Катеринин петух орал как оглашенный. Хозяйка кур не держала, а петух был. Вот этот самый, который орал, не соображая ни дня, ни ночи, по прозвищу Налет. Непотребного характера петух. Он всех кошек в округе распугал. Предполагавший, видимо, родиться орлом, Налет при удобном случае с ужасным горловым хрипом бросался на любое движущееся существо, будь то зверь, человек или машина.
Улестить его никакими подачками было невозможно. Когда хозяйка снаряжала меня в огород за зеленью к обеду, я всегда оглядывался: нет ли поблизости воинствующего петуха. Один раз все же не уберегся, подстерег меня злодей в кустах. С победным ревом вымахнул из зарослей крапивы, где сидел в засаде, и одним громадным прыжком вскочил на спину. От неожиданности я завопил дурным голосом и с петухом, клюющим в голову, шарахнулся из кустов. Облик у меня, надо полагать, был трагический. Катерину Авдеевну, случившуюся на крылечке, хватил родимчик, и я отпаивал ее после валерьянкой. Петух ухитрился на прощанье когтями полоснуть мне по щеке, оставив адские следы. Я ходил по деревне весь в царапинах, провожаемый сочувственными взглядами мужиков. Продавщица магазина Ксеня, с которой я успел к тому времени подружиться, изволила пошутить по поводу моего вида. Заметила, пряча улыбку в ладошку, что пожилые женщины на "это дело" шибко страстные. Когда я спросил, на какое именно дело, Ксеня взялась игриво посмеиваться и по ошибке отвесила мне полкило пряников вместо оплаченного килограмма сыра.
Несколько раз я предлагал Катерине Авдеевне свернуть бандиту шею или отдать на племя тем, у кого есть куры, но в ответ она испуганно крестилась.
Ту ночь доспал хорошо, без сновидений и, проснувшись, ощутил себя бодрым и здоровым. Только в затылке оставалась небольшая тяжесть. Позавтракал, собрал удочки и отправился на реку. У меня были свои заветные места, где отлично клевала плотва, а иногда и окунишки.
Солнце висело над полями желто-оранжевой люстрой, травы сытно лоснились, высоко и волнующе потенькивали птахи. Я быстро шагал по крутливой тропочке вдоль берега и бездумно улыбался. Давненько я так не улыбался, а может быть, никогда в жизни. Очарование летнего утра что-то мягко, но властно поколебало во мне, и почудилось на мгновение, что темновато-зеркальное течение струй, солнечные ласковые лучи, колеблющееся марево воздуха — пронзают меня насквозь, втекают беспрепятственно в вены, доставляя терпкое, чуть горьковатое наслаждение.
Рыба в то утро не клевала, да и я не следил за поплавком. Думал о ночном видении, о солдате, приходившем прежде, но уже не испытывал потребности обратиться к врачу. Сладко покачивалось мое тело над берегом, изнывало в истоме, и, кажется, я задремал, потому что не заметил, как подошла Фрося Пастухова, учетчица с молокозавода. С ней я был знаком, но сейчас увидел новыми глазами. Увидел ее снизу, босую, с корзинкой в руке, с искрящимися в лучах солнца ослепительно рыжими волосами, нисподающими на голые точено-смуглые плечи. Увидел не молодую женщину, а чудо, явление божества младенцу. Даже глаза протер от восхищения.
— Это не ты ли Фрося Пастухова, которая работала учетчицей? — спросил я радостно.
Весело, беспечно засмеялась, одернула сарафан.
— Всю рыбу так-то упустите, Сергей Владимирович! Спамши-то!
— Какая рыба! — Я искренне изумился. — Какая может быть рыба, если ты, Фрося, как божество! Как царица фей, вышедшая из лона реки! Присядь, побудь со мной мгновение!
Фрося послушно присела на корточки, посерьезнела.
— С утра похмелились, Сергей Владимирович?
Вблизи она была еще прекрасней, еще недосягаемей, и так дико не вязались с ее обликом слова, которые слетали с ее уст.
— Дай мне свою руку, Фрося! — умоляюще сказал я.
Она протянула мне прозрачные пальцы, смотрела не мигая, на лице ее проступило чудное выражение, смесь тоски и лукавства.
— Что с вами, Сергей Владимирович?
Поглаживая ее руку, я, кажется, заурчал от удовольствия.
— Со мной ничего, Фрося, ровным счетом ничего. Я вполне здоров и в своем уме… Но что-то случилось, это правда. Проснулся утром и вижу — все сияет, переливается. Какое-то сумасшествие красок. И так легко дышится. Ты правильно сказала, словно выпил вина. С тобой такое бывало, Фрося?
— Бывало.
— Я знал это, знал. Ты не бойся, не причиню тебе зла… А бывало с тобой, как будто снится сон, но все осязаемое, все реально, все полно взаправдашной жизнью. Или вот — как будто ты во сне вернулся в прошлое, только не в воспоминание, а в самое настоящее прошлое, где живые люди, и запахи, и на улицах машины — то есть точно так, как ты уже видел, как раньше было, все до тонкостей… Ты понимаешь меня, Фрося? Мне очень важно, чтобы именно ты поняла!
Сильнее потянул ее за руку, повлек к себе, она резко вырвала руку, ничего не ответила, пошла прочь, почти побежала. Сощурясь, я любовался сверканием ее длинных ног, мельтешением сарафана. Оставил удочки на берегу и, хмельной, одуревший от переполнявшей меня нежности, побрел к лесу. Этот день я проглотил залпом, ничего не помню — все слилось в оранжевое пятно, из которого проступали зеленые лесные поляны, дикий малинник, кристально-чистые, печальные родниковые глаза. Домой вернулся к вечеру, к сумеркам, голодный, счастливый, ничуть не утомленный многокилометровым кружением. Катерина Авдеевна поджидала меня на скамеечке.
— Что-то ты, Владимыч, загулял нынче без обеда? Или заплутал?
У жареной картошки, которую хозяйка подала на ужин, был особенный лесной аромат и сладко-соленый привкус. Не заметил, как одолел сковороду. К чаю Катерина Авдеевна расстаралась с оладьями. Золотистые, брызжущие маслом. Макал их в мед и сметану, засовывал в рот сразу по целой оладье. Простые, счастливые мгновенья бытия!
— Чему ты все улыбаешься, Владимыч? Какая к тебе радость пришла? — с подозрением поинтересовалась хозяйка. Я ответил, жуя, не имея сил на минуту остановить желудочный праздник:
— Скажите, Катерина Авдеевна, а где вот у вас девки и парни по вечерам собираются?
— Как это где? В клубе, где еще. А то и по кустам собираются.
— Там, наверное, и танцы бывают?
— Тебе-то зачем? Бывают и танцы. Сперва кино прокрутят, а после уж танцульки.
После ужина побрился, облачился в пиджачную тройку (вот и пригодилась, а не хотел брать с собой), повязал модный галстук, а опричь того надушился "Шипром". Катерина Авдеевна, спотыкаясь и охая, провожала меня до калитки. Петух Налет выглянул из кустов, по-звериному рыкнул и спрятался. Я погрозил ему кулаком.
— Вы меня не ждите, ложитесь, — деловито пояснил хозяйке. — Вернусь поздно. А может, и до утра задержусь.
Добрая женщина жалеюще и укоризненно покачала головой.
К клубу — дощатому одноэтажному строению — подоспел как раз к концу сеанса. Даже войти сразу не смог, потому что народ навстречу валил. Уходили люди постарше, мои ровесники, многие со мной раскланивались. Дед Григорий, колхозный сторож, остановился было со мной покурить, но после моего вопроса: скоро ли начнутся танцы? — буркнул что-то невразумительное и засеменил вдоль улицы. Два раза оглянулся старый самогонщик. К нему можно прийти за бутылкой в любое время дня и ночи, даром что он сторожит коровник и спит там под навесом на железной койке, укрывшись казенным тулупом. С дедом Григорием мы познакомились при печальных обстоятельствах. Местные озорники взяли за обыкновение при удобном случае воровать и прятать его сторожевое оружие — древнюю мелкашку. Такой случаи представлялся им каждую ночь: у деда был на редкость глубокий сон, что он объяснял сложнопеченочным несоответствием организма. Отоспавшись на посту, Григорий день проводил в поисках мелкашки. Как-то он и к нам заглянул по той же надобности. Я как раз дымил в огороде. На вопрос, не попадалось ли, часом, мне на глаза его ружьишко, я ответил, что вообще избегаю смотреть на оружие, потому что оно может невзначай пальнуть. Таким ответом пробудил в старике доверие, и он заметил печально:
— Эх, милый, вижу, ты человек обходительный, интеллигентный, хотя и живешь в городе. Вот и скажи ты мне, старику, доколе можно такое терпеть? Что у вас-то об этом слыхать?
— О чем именно?
— О бесчинствах ихних.
— Терпеть этого больше нельзя! — строго ответил я.
— То-то и оно. Мы терпим, а они наглеют.
Мы с дедом Григорием, сойдясь во мнении, быстро подружились, и он несколько раз водил меня по заповедным грибным местам, показал даже поле, где росли в изобилии самые настоящие шампиньоны, которые дед называл "шпионами". Деревенские шампиньоны не брали, брезговали, относя их к поганым грибам. Дед Григорий ел их сырыми, круто посаливая, приговаривал: "Эх, неученость наша!" — имея в виду земляков. Дед был очень старый, перестал следить за возрастом после восьмидесяти лет. Ему нравилось ходить по деревне и разыскивать свое ружье. Одинокая, старая душа его искала общения.
В клубе в фойе, большой комнате вроде прихожей, уже играла радиола и кружилось несколько пар. Табачный дым густо стлался под потолком, несмотря на то что окна были распахнуты настежь. Мне тут показалось по-домашнему уютно, и я не обратил внимания на любопытные взгляды и смешки. Я один был в пиджачной тройке. Спросил у двух парней по соседству, не видали ли они Фросю с молокозавода. Они засмеялись как-то настороженно, и один, в кожаной куртке, потный, пыхнул мне в лицо дымом.
— А тебе она зачем, папаша?
Мне пришлось по душе, что он сразу обратился ко мне на "ты". Какие могут быть церемонии на танцах. У меня было легкое, приподнятое настроение.
— Она моя хорошая знакомая. Может быть, мы с ней потанцуем немного.
Парни слегка растерялись, я смотрел на них с доброжелательностью идиота.
— Вроде тверезый, — сказал один.
— А вроде и бухой.
Разговор складывался содержательный, но тут я увидел Фросю. Я ее сразу не заметил, потому что ее загораживала широкая спина молодого человека в вельветовом пиджаке. Помнится, я еще подивился, откуда в Капустине сугубо столичные пиджаки. Видимо, смычка деревни с городом вступила в завершающую фазу. Фрося, в голубенькой кофточке и длинной черной юбке, с заколотыми белым гребешком волосами, была еще лучезарнее, чем утром. Вокруг нее стояло таинственное сияние, которое отделяло ее от дымной комнаты. У меня перехватило дыхание. Я пробрался по стеночке, вынырнул из-под локтя вельветового пиджака и взял Фросю за руку.
— Фрося, ты так быстро убежала утром. Я многого не успел тебе сказать. Ты согласна со мной танцевать?
Глаза ее округлились, она сделала движение, точно собиралась взлететь. Я видел, что в душе она согласна, но ей мешало присутствие кавалера. Тем более что он грубо спросил:
— Откуда ты взялся, такой шустряк?
Я спохватился, обернулся к нему.
— Извините великодушно! Позвольте пригласить вашу даму?
Лицо его, смуглое и чистое и очень красивое, молодое, отразило трудную работу мысли.
— Я не приставала какой-нибудь, — поспешил я заверить. — Наоборот, я преподаю физику в средних учебных заведениях. Вы не подумайте. Разве можно представить себе учителя физики Дон-Жуана! Ха-ха! Это смешно, не правда ли? Все равно что представить себе летающую корову. Вы не находите?
Парень икнул и поспешно прикурил.
— Напрасно здесь курят, — заметил я. — Много народу, и без того душно. И девушки дышат табачным перегаром, отравляют свои легкие. А ведь им предстоит священный акт деторождения. Нельзя относиться к этому беззаботно. Мы, мужчины, обязаны об этом думать, иначе грош цена нашему показному рыцарству. Вы ведь согласны со мной?
— Пойдемте танцевать, Сергей Владимирович! — решилась Фрося. Она стала белой, как гребешок в ее волосах, а талия ее под моей рукой напряглась и изогнулась.
— Зачем вы сюда пришли, Сергей Владимирович? — жалобно спросила она.
— Толком не знаю, — честно ответил я, стараясь не слишком широко улыбаться, чтобы не сверкать вставными зубами. — Вернее, знаю, что пришел тебя увидеть, но не знаю зачем. Это какое-то наваждение, Фрося. Меня привела сюда сила, которая сильнее здравого смысла. Знаешь, такое ощущение, что с недавних пор кто-то посторонний диктует все мои поступки и даже мысли. Тот, кто приходит по ночам. Это как лунный удар. Да, да: бывает не только солнечный, но и лунный удар… Если хочешь знать, последние годы я жил очень обыкновенно. И вот приехал сюда отдохнуть, поработать. Тут, пожалуйста тебе, комары. Они не давали мне выспаться. Я спал плохо, мало, Фрося. Можно сказать, вообще не спал. Комариный звон убивал меня, и вдруг — это. Лунный удар!
Я сбился с шага, сам себя заслушавшись. Фросино прекрасное лицо поплыло смутным пятном.
— Вам бы домой пойти, Сергей Владимирович. Вон все на нас пялятся!
— Что мне до всех, Фрося!
— Вам забава, развлечение, а мне здесь жить.
Словно кипятком ошпарили. Я различил в прозрачной электрической глубине ее глаз слезы.
— Фрося, Фрося! Ну не суди строго. Действительно, это махровый эгоизм: как я мог? Но пойми, меня неудержимо повлекло к тебе. Может быть, я теперь смешон… стар рядом с тобой, скорее всего именно так, но есть же судьба и предначертание.
— У вас дети и жена в городе, — напомнила Фрося.
— У меня никого нет, — честно соврал я. Музыка оборвалась на хриплой ноте. От своего старшего сына я знаю, что этот хрип в конце очень важен для современных музыкальных произведений.
Я галантно вел девушку, поддерживая под локоток. Она огнем пылала. Пока мы шли, Фросин локоть прожег мою руку насквозь. Но больно не было. Приблизился кавалер в вельветовом пиджаке.
— Не желаете ли выйти покурить? — предложил он мне вежливо.
— Без глупостей, Федор! — предупредила Фрося, почему-то не поднимая головы.
— Покурим — всего и делов, — ответил кавалер, уже, кстати, попыхивающий сигареткой.
Ночь опять была беззвездная, чернильная. В августе нередки такие ночи, как дыры в пространстве. В такие ночи у меня кружится голова и с кишечником происходят чудеса. Я пью вместе беллоид и снотворное.
Кавалер Федор, когда мы отошли на достаточное расстояние, вяло поинтересовался:
— Ты, дядя, зачем на неприятности нарываешься?
— Как это? На какие неприятности? Что с вами, молодой человек?
— Зачем девке голову дуришь? Она моя невеста.
— Свою невесту неприлично называть девкой! Впрочем, вы меня не поняли. У меня вполне серьезные намерения, как и у вас. Если Фрося будет ко мне добра, я увезу ее в город. Там мы станем жить-поживать и, как говорится, добра наживать. А если она не захочет, я увезу с собой свои страдания.
К нам приблизилась фигура в кепке набекрень.
— Чего ты с ним, гадом, толкуешь, Федьк? — прогнусила фигура. — Врежь ему промеж зенок, чтобы очухался!
— Вот что, дядя, — сказал Федор устало. — Шагай домой, и мы больше никаких контактов не имеем. Про Фроську забудь!
— Странные вы ребята! — искренне удивился я. — Разве можно по приказу что-то забыть. Фрося! Мне лучше бесчестье и позор, чем забвенье. Как вы не понимаете! Она для меня не просто женщина — она символ, утопия, мечта!
Федор чувствительно ударил меня кулаком в живот. Потом они вместе пинали меня, лежачего, ногами. Удивительно, но кроме боли от первого удара я, можно сказать, ничего не чувствовал. Пытался протестовать — не хватало голоса. Плыл на утлой лодчонке по кипящей реке и никак не мог причалить к берегу. Со всех сторон мелькали дружеские улыбки, манили родные руки, я тянулся к ним, но не дотягивался. Иногда берег проносился так близко, что по коже стегали ветви кустов. Наконец, среди всех прочих вспыхивающих звуков, раздался, прошуршал нежный шепот, прохладный, как сквозняк:
— Сергей Владимирович, да очнитесь же, ой, что делать, что делать?!
Это была она, Фрося, мое пробуждение. С трудом дотянулся пальцами до ее щеки. Она обняла меня за плечи и помогла сесть.
Я тихонько рассмеялся, чтобы ее не спугнуть.
— Какая ты красивая, Фрося! Наверное, лунный свет изукрасил серебром твои волосы. Дай потрогать! Ну, пожалуйста! Не уходи от меня!
Она смотрела сквозь слезы, как через дождевую завесу.
— Вы, вы… — пробормотала, давясь рыданиями, — блаженный, что ли?
Вот оно — определение моего состояния. На меня сошла благость! Потому так светло, возвышенно и просторно. Мелкие прижизненные хлопоты истаяли, заботы отболели. Это и есть благость. Но каким провидением ниспослана эта девушка? Не сулит ли она новые муки? Что такое — этот светлячок в тумане? Знаю одно — потерять ее из виду — все равно, что пропасть.
— Ну поднимайтесь же, ради бога! Я провожу вас домой. Вам надо побыстрее лечь.
— Зови меня на "ты", Фрося! Зови меня просто Сережей, хорошо? Но я не собираюсь домой. Давай убежим в луга и будем бродить до утра. Босиком по росным полянам — ах хорошо! Я расскажу тебе такое, чего ты никогда не узнаешь. Не пожалеешь, Фрося! Только не оставляй меня одного на перекрестке судьбы!
Бедная девочка ничего не могла понять и трусила. Благость не коснулась ее своим нежным крылом. Она, продолжая всхлипывать, повела меня домой, и я опирался на нее, как на посох. Душа ликовала. Я нес околесицу и сладко чувствовал, как она вздрагивает от моих несуразных слов. Катерина Авдеевна и Фрося обмывали мое лицо и смазывали царапины йодом. Я, хохоча, отбивался. Очень хотелось спать, но боялся уснуть и проснуться без теплого света в себе, обыкновенным, нормальным преподавателем техникума, брошенным женой и забытым детьми. Ох, ох!
— Вы умная женщина, Катерина Авдеевна, вы должны понять и не препятствовать. Похлопочите за меня перед Фросей, пусть она не сердится. Жених недостоин ее. Он… ладно, не будем вспоминать. Фрося, щекотно, ой, Фрося! Давай ничего сейчас не решать, а завтра спокойно обсудим создавшееся положение. Мы же культурные немного люди. Какого дьявола! Разница в возрасте не имеет значения. Да и какая, в сущности, разница — тридцать лет. Гете было семьдесят пять, а его возлюбленной — не помню сколько, но очень мало. Вы не помните, сколько лет было Шарлотте, Катерина Авдеевна? Вы-то должны помнить!
— Фрося, я теперь ненадолго усну. Протяни мне свою божественную руку. Я сожму ее легонько — и усну. И никого не прокляну.
Она дала мне руку. Я уснул.
— Тетя Катя! — слышал сквозь сон чарующий голос. — Что же это такое, господи?! Он помешался? Он болен?
— Отлежится небось. Мужики завсегда отлеживаются, пересуду на них нет.
Галлюцинации вернулись через три ночи на четвертую. Все это время чувствовал себя превосходно, словно сбросил с плеч десяток-другой лет. Огорчало, что никак не удается повидаться с Фросей. Скорее всего она избегала меня. В крайности придется сходить на молокозавод и договориться с начальством, чтобы ей дали отпуск. Отвезу ее в город под любым предлогом, и там все решится. Рассуждал я наивно, как размечтавшийся школьник, отбрасывая с легкостью в воображении все помехи. Например, строя планы насчет Фроси, представлял себе все так, будто бы я был один, но на самом-то деле я был не один.
Однажды, бродя по лесу, случайно повстречал деда Григория и чрезвычайно ему обрадовался.
— Удивительно как! Вы посмотрите, дедушка, огромный лес без конца и края, а мы — возьми и встреться. Разве не чудесно? Сколько не замечаем вокруг себя пустяшных событий и деталей, которые, если вдуматься, фантастичны. Я последнее время много наблюдаю. Вот только битый час следил за муравейником. Какие неутомимые труженики! И как у них все разумно! Недаром, я читал, кто-то провел параллель между муравейником и человеческим обществом. Конечно, это упрощение, допуск, но все же, все же… В природе вообще нет ничего лишнего, ничего случайного. Лягушки, дождевые черви! Пройдешь мимо, наступишь невзначай — и бог знает, какие миры рухнули под твоим каблуком, какого смысла лишилось будущее.
Дед Григорий дымил сигаретой, сидя на поваленном дереве. Смотрел хмуро.
— Смысл, понятно, во всем имеется. А кто это, Владимыч, лик тебе разукрасил до неузнаваемости?
— На танцах, — бодро сообщил я. — Столкновение, так сказать, из-за прекрасной дамы. Вековечный сюжет. Хотя считаю, в наше просвещенное время всегда можно объясниться словами.
— Словами уж чего лучше, на то и язык человеку дан, в отличие от зверя, — опять согласился старик. — Однако ты чего туда поперся, Владимыч, на эти танцы-шманцы. Не в твои годы ногами зря дрыгать.
— Годы не имеют значения, уж вам ли не знать.
— Смотря для чего. Бывает, понятное дело, накатит блажь, запрыгаешь молоденьким козликом людям на потеху. На тебя-то, примечаю, оно самое и накатило. Ох, грехи наши тяжкие! — укоризненно покачал головой. — От блажи одно спасение уму — клином ее шугануть. Ты заглядывай вечерком, угощу тебя целебным винцом. На клюкве настояно. Стакашку примешь — три дня икаешь. Будет тебе не до блажи. А главное, уцелеешь от побоев.
— Обязательно приду. Вы ружье где нашли последний раз?
— В бузине у тетки Дарьи огольцы захоронили. В непроходимом месте.
Вечером, напившись с хозяйкой липового чаю, взялся разбирать бумаги. Чем дальше вчитывался, тем больше недоумевал. Неужели я мог писать такую чушь? Такую претенциозную галиматью? Кому это нужно? И ведь ничего, ровным счетом ничего нового, ничего своего! Ни одной самой плохонькой, но самостоятельной мыслишки. Единственное, что удалось, — сумел втиснуть непомерную свою амбицию в сухие наукообразные комментарии. Исписанные страницы напоминали бред человека, одержимого манией математического величия. Иные места вызывали судорожный смех. Слава богу, что не успел никому показать. То-то был бы конфуз. Я скомкал рукопись и кучей свалил на полу. Достал спички и начал с краешку поджигать. Завлажневшие листки принимались плохо, но все же удалось организовать небольшой костерик. Синеватые язычки пламени ласково заливали и пожирали плоды моих трехлетних трудов. Ах, как славно и весело было на это смотреть. Я шастал по комнате и хохотал, действительно как безумный. Наверное, напугал Катерину Авдеевну. Она примчалась в ночной рубахе до пят, ужаснулась:
— Да что же вы это делаете, ое-ей?! Да вы же избу спалите!
Она бесстрашно, босыми ногами растоптала костерик. Горелую бумагу, извинившись за беспорядок, я попросил ее выбросить в печку. На полу, на половицах осталось широкое желтое пятно с затейливыми узорами по краям…
Сон был такой. Вернее, не сон, а опять же знойная, мучительно саднящая явь во сне. Вместе с женой моей, бледнолицей Аленой, отправились покупать подарок нашему старшему сыну, Виктору. Он отлично сдал экзамен на биологическом факультете, и мы, как и собирались, готовили ему сюрприз на сто — сто двадцать рублей. Галлюцинация вернула меня в тот день, и я отлично знал наперед, что мы купим, и почему именно это купим, и как все произойдет. Ох, как не хотелось мне возвращаться в это тягостное воспоминание, как противилась подвластная мне часть естества, — но пока мы шли по хрустящему от снега тротуару, пока Алена смеялась и несла всякую чепуху, я не мог ничего изменить. У самого универмага сделал слабую попытку внести коррективы в минувшее событие.
— Алена, дорогая, — придержал ее за рукав, — а ведь сегодня конец месяца, неудачное время для покупок. В магазине полно бракованных вещей. Давай купим подарок в другой раз, а сегодня устроим шикарный ужин с шампанским. Давай пойдем на рынок и купим всякой вкуснятины.
Алена взглянула с недоумением, и обычная, так раздражавшая меня гримаса обиды искривила ее личико.
— Мы можем купить подарок и устроить ужин. Честное слово, я не понимаю, дорогой!
— Денег не хватит.
— На подарке сэкономим.
Мы вошли в универмаг и протолкались к отделу часов. Алена довольно быстро выбрала "Полет" на двадцати двух камнях в экспортном исполнении и чудесный под серебро браслет. Все вместе — семьдесят рублей с копейками. Равнодушно следил я, как жена расплачивается с кассиром, как ей заворачивают изящную коробочку. Она раскраснелась от радости и казалась счастливой. Протянула мне сверток с лукавой улыбкой, которой не видел у нее, пожалуй, несколько лет. Эта детская улыбка вызова и привета красила ее необыкновенно. Торопясь, жалуясь на духоту, потянул ее к выходу из магазина, но она, конечно же, задерживалась возле каждого прилавка. Да, так оно и было. Годы ничего не изменили в ней — суетная, беззащитная и властная женщина. Возле того, рокового отдела косметики я крепко ущипнул ее за руку, но она, казалось, не чувствовала боли. Алена уже увидела то, чего не могла не увидеть. Взгляд ее запылал фанатическим огнем.
— Смотри! Смотри, Сережа, это… Господи, ты обещал мне купить еще ко дню рождения!
На полке стояли французские духи — шестьдесят пять рублей флакончик. Проклятое парфюмерное извращение, навязчивая идея моей жены.
— Мы можем купить, Леночка, — сказал я, чуть не зевнув от скуки, — но тогда останемся без копейки. Тогда не на что будет купить даже колбасы для гостей. Не то что шампанского.
— Займем у Левашовых! — умоляюще выдохнула жена. Да, так это было, в тот день мы не купили ей вонючий флакончик духов и через час непоправимо поссорились. Ровно через час я узнал, какое я ничтожество. И еще узнал, что у моей глупышки Алены есть любовник — он купит ей духи, если она попросит. Это как раз Андрей Левашов, с которым мы жили на одной улице и были в приятельских отношениях. Через час она забьется в истерике и начнет швыряться тяжелыми, как кирпичи, словами, которые оглушат меня навсегда. Конечно, не в духах было дело, да что теперь-то! Теперь, в состоянии галлюцинации, я мог, наверное, предотвратить эту сцену. Мог вернуть себе спокойствие неведения, а моей жене — сомнительное удовольствие двойной жизни. Мог спасти Алену, мать моих детей, от свинцового мрака последующих лет. Левашов, когда она надоест ему, когда станет чересчур назойливой и требовательной, прогонит ее от себя, не церемонясь, как блудливую собачку. Он нанесет окончательный удар моей неразумной девочке… Но теперь-то, теперь я могу все поправить, могу приголубить Алену, задыхающуюся от противоречивости обстоятельств.
Ну что мне стоит раз в жизни встать выше собственного подленького самолюбия? Отринуть от себя, как грязь, мужской гонор, заквашенный на суррогате жадности и неверно понятом чувстве собственного достоинства, хлипкого достоинства самца, пыжащегося перед своей самкой. Я полез в карман, в боковой карман, где была припрятана авральная десятка, и укололся о булавку. Сильно укололся, до крови проткнул палец.
— Что же такое! — заревел я в ярости. — Булавок в карман насовала! Ты зачем мне насовала булавок, дрянь?
Размахивал перед ее носом уколотым пальцем, не обращая внимания на окружающих, подталкивал к выходу. Несуразность и непредсказуемость происходящего довели меня до исступления. На улице, у самого входа в универмаг, побледневшая до синевы Алена обернулась и сказала, уставившись в меня ненавидящим взглядом:
— Ты очень мелкий человек, Сергей! Ты жалкое ничтожество!
Она произнесла это раньше, чем сто лет назад. Значительно раньше, не дождалась срока, назначенного судьбой… Я очнулся весь в поту, машинально почесывая укушенную комаром кисть. Комары — спасибо им! — изгнали остатки ненужного унизительного видения. Стал — в который раз — с болезненным вниманием вслушиваться в комариное пение. От высокого вибрирующего звука саднило в висках и груди…
Позавтракав и напившись чаю, отправился на молокозавод. А там — прямо в контору. Директор, Виктор Арсентьевич Петушков, долго не мог уяснить цели моего визита, хотя принял меня с отменной любезностью. Тем более что я представился ему как доцент.
— Так зачем вам, собственно, понадобилась Фрося? Кто такая Фрося? — второй раз переспрашивал директор.
— Да как же, Виктор Арсентьевич, она на вашем предприятии работает учетчицей. Изумительная девушка, вы не можете ее не знать. У нее волосы чуть не до пояса. Не сомневаюсь, что она у вас передовик труда. Если у вас есть доска Почета, Фрося обязательно там. Тут уж гадать не приходится.
Директор нахмурился, напрягся.
— Возможно, она и передовик. У меня их много, передовиков… Так вы что, очерк хотите о ней писать? Для какой газеты?
— Что вы, что вы! — я замахал руками. — Ищу ее сугубо по личному вопросу. Вам, возможно, это покажется малозначительным, но для меня, извините за откровенность, на этой девушке сосредоточены все помыслы. Я ведь хочу на Фросе жениться и при условии ее согласия — увезти в город. Это долгая и в чем-то невероятная история, Виктор Арсентьевич; история, я бы сказал, человеческого прозрения. Мы с вами мало знакомы, в сущности, совсем незнакомы, но разве двум интеллигентным людям трудно понять друг друга! В ваших глазах я читаю удивление, видимо, с вами ничего подобного не случалось. Но если случится, вы вспомните мой странный визит. Да, да! Фрося чудесным образом вернула смысл моему существованию. Я, можно сказать, возродился к новой жизни. Поверите ли, такими зряшными и пустыми показались все прежние хлопоты…
Директор начал ходить по комнате, бросая на меня косые взгляды. Я понимал, что он может принять меня за ненормального.
— Разрешите, Виктор Арсентьевич, задать вам один чисто человеческий вопрос?
— Пожалуйста. Если можно, короче.
— Не случалось ли у вас желания резко переменить свою жизнь. Перевернуть с ног на голову. Ну, скажем, поменять руководство молокозаводом на лапти путника?!
Директор подошел ко мне вплотную, но не выдержал моего ликующего взгляда, потупился.
— Вы и правда доцент? — спросил глухо.
— Это уже не имеет значения, поскольку за последние дни слишком многое изменилось. Вряд ли я вернусь к педагогической деятельности. Хотя, с другой стороны, что я еще умею? Но поверите ли, при одном воспоминании о нудных ежедневных обязанностях, о туповатых лицах некоторых учеников, о бессмысленных, унизительных перепалках в учительской, о всей этой рутине — меня охватывает дрожь. Стыдно думать о том, что лучшие годы прошли в душных стенах учебных заведений. Там все окна заколочены наглухо, уважаемый Виктор Арсентьевич. Мы изо всех сил вбиваем в головы подрастающего поколения куцые обрывки знаний, но не учим их главному: нравственному, любовному отношению к миру и к себе подобным. Могу признаться, силы, отпущенные мне природой, я разбазарил бездарно. Если бы можно было вернуть…
— Вернемся к Фросе, — спокойно заметил директор. — Я вспомнил, где она работает…
Объясняя, где Фрося работает и как к ней пройти, он потихоньку оттеснял меня к двери, проводил до самого выхода из конторы. На прощанье я крепко стиснул его руку и выразил сожаление, что мы не встретились раньше. Судя по выражению его лица, он вряд ли разделял мое сожаление.
Я не обиделся. Понимаю, что раздражил его своими скоропалительными откровениями. Очень жаль. За время нашей короткой беседы я искренне успел к нему привязаться. Утомленный честный человек, весь в замоте, живущий по ритмам, навязанным ему извне…
Фросю я нашел в палисаднике за основным зданием. Она обедала: пила кефир из бутылки и кушала бутерброд. На ней был казенный серый халатик, делавший ее старше. Увидев меня, она поперхнулась.
— Не пугайтесь, Фрося, дорогая! — я предупреждающе воздел руку. Только ее увидел, как волны щемящего душу восторга окатили меня с головой. О, как она чарующе хороша собой!
— Присаживайтесь, Сергей Владимирович! — пригласила она дрожащим голоском. — Вот, пожалуйста, угощайтесь!
Чтобы придать нашей встрече обыденность — успокоить Фросю, я взял с расстеленной на скамеечке газетки помидор. Уговаривал себя не спешить с главным, чудовищным усилием сдерживал рвущиеся с языка любовные признания. Нет, ни в коем случае не рубить сплеча. Она же ангел невинный, светлый! Любой сквознячок ее остудит. Надо осторожно подкрадываться, мелкими шажками. Надо ее исподволь вразумить, что я здоров и вполне отвечаю за свои слова и поступки.
— Ты всегда тут обедаешь, Фрося? — спросил я как мог беспечнее. — Разве у вас нет столовой? Обязательно надо кушать горячее на обед, чтобы не испортить желудок. Тарелочку горячего супика — и дело в шляпе. Я, когда учился, часто питался всухомятку и нажил себе гастрит. Ты уж побереги себя, Фрося!
"Чем больше прописных истин успею высказать, тем понятнее ей буду!" А истин я знал много, ох как много прописных истин выучил за свой век и с каким идиотским самолюбованием совсем недавно делился ими с окружающими.
Наконец я собрался с духом и сказал:
— Фрося, нам с тобой следует поговорить очень серьезно. Разумеется, лучше не здесь и не теперь.
— О чем нам говорить, Сергей Владимирович? — попыталась она возразить.
— Мои намерения окончательно определились. Частично ты о них знаешь: хочу увезти тебя в город. — Я не выдержал тона и горячо добавил — Как ты не понимаешь, Фрося, что это судьба!
Она взглянула исподлобья, с испугом.
— Да уж оставили бы вы меня ради бога, Сергей Владимирович! Ну, что я вам далась?
Столько в ее голосе было мольбы, столько доброй податливости, такта — я изнемогал от желания обнять ее, прижать к себе, утешить такую слабую. Но понимал — уступить сейчас, значит потерять ее навсегда. Ее жизнь потечет ровной рекой, она нарожает детей, переделает всю работу, какая ей положена на веку, а потом умрет, не узнав и сотой доли того, что я могу ей дать со своим обновленным вкусом к бытию. Я был уверен, — откуда и как возникла во мне эта сверхъестественная уверенность, не берусь судить, — что обязан поделиться с ней счастьем, которое переполняет меня, поет в каждой жилочке. Что годы, пустое.
Страшной силы энергия испепеляла меня. За час я проживал десятилетия обыкновенной жизни. Внутренним взором прослеживал движение иных миров, иных галактик. В осунувшемся личике Фроси угадывал присутствие божества, которое и не искал вовсе, оно само меня выбрало из толпы обезличенных. Оставалось лишь склониться перед ним и благодарить за милость. Я подозревал, что дело, может быть, и не в этой девушке, просто она подвернулась под руку в минуту озарения. Это ничего не меняло.
Не мог я больше сидеть с помидором в руке, терзаемый непомерными желаниями, попрощался торопливо и зашагал прочь. На какое-то время совсем забыл о Фросе. Что бы ни представало передо мной в тот день: рябь реки, бредущая полем лошадь, порхающие птицы, люди на дороге, скирды сена, тучки на небе — все, все казалось выпуклым, ярким, значительным. Во всем проступало предзнаменование невероятности. Из пестрой мозаики полуденного мира мой взгляд выхватывал очертания привычных предметов, но все они оказывались повернуты неожиданной, немыслимой гранью. Каждая былинка одушевлялась и разговаривала со мной внятным языком. Мое сознание, бережно выколупывая частности, одновременно вбирало в себя целостную, звучащую и дышащую картину дня и запечатлевало его, как перемещение видимых глазу красок в сияющий многоголосый звон. Я ощущал себя как бы центром мироздания, в котором причудливо и неизбежно слились живые и ушедшие голоса, чудовищно сомкнулось прошлое и грядущее. Это состояние утомительно, сравнить его не с чем и невозможно точно описать. Может быть, это и есть ощущение бессмертия.
Вечером, как уж повелось, Катерина Авдеевна поджидала меня у калитки.
— Боже мой, да на тебе лица нет, милый! Что же ты с собой сотворяешь! — всплеснула руками. Я беспечно отмахнулся.
— Все пустое, Катерина Авдеевна! Не смотрите на меня как на привидение.
— Да ты хоть ел чего?
В приливе буйного восторга я схватил ее за талию — тучную, надо заметить, талию — и закружил по двору. Она не вырывалась, но оттого, с каким усилием переставляла ноги и как деревянно обозначилось ее лицо, я догадался, что добрая женщина вполне может рухнуть из моих рук на капустные грядки. Бережно усадил ее на травку. Признался:
— Быка бы сейчас слопал, великодушная Катерина Авдеевна!
За ужином хозяйка сообщила тревожную и приятную новость. Два раза приходила Фрося и набивалась приносить по вечерам парное козье молоко.
— Эх, Владимыч, — укорила хозяйка. — Совсем ты, гляжу, закрутился. Какие у тебя могут быть с Фросей дела? Она девица на выданье, а ты пожилой мужчина, семейный. Это куда годится? Нешто побаловать удумал, так ведь зазорно. Не похвалили бы тебя родители, были б живы! Смотри, Владимыч, и до беды недалеко. Не успеешь глазом моргнуть, а она уж за спиной. Вон ты разок уж сходил в клуб, покрасовался.
Меня предостережение только рассмешило. Вознамерился я было бежать разыскивать Фросю, но что-то остановило. Что-то голова моя клонилась к столу. Видно, крепко притомился за день. Спал эту ночь без сновидений, и даже комары не тревожили.
Вскоре я научился вызывать галлюцинации по собственной воле, причем среди бела дня. Находил в лесу укромную полянку, ложился под кустиком в холодке. Закрывал глаза и начинал грезить. Для того чтобы вызвать из небытия отчетливое воспоминание, нужно было только расслабиться, отключиться от лесных звуков и шорохов и затем сильным движением бровей напрячь какой-то нервный узел над переносьем. Поначалу меня окутывало теплое марево без цвета и запаха, нежное, как пуховое одеяло, потом из этого марева начинали вырисовываться контуры лиц, отголоски слов, и наконец я возвращался туда, куда хотел вернуться, и встречался с теми, с кем хотел повидаться. Очаровательная, упоительная игра! Настоящее исчезало, хотя при желании в любой момент можно было в него вернуться, открыть глаза на лесной поляне. Так я и поступал в тех случаях, когда воспоминание затягивалось, приобретало нежелательную мрачную окраску, вырывалось из-под контроля. Это бывало при встречах с родителями. Свидания эти приносили мало радости и удовлетворения. Эпизоды былого восстанавливались в точности так, как они случились прежде, вплоть до интонации и нюансов. Отец, умерший от сердечного приступа, по-прежнему со страстью осуждал меня за немужскую профессию (он сам был водителем локомотивов), обижался и психовал из-за каждой мелочи, будь то плохо выглаженная рубашка или слишком громкий звук радио за стеной; мама часто плакала и уговаривала повременить с женитьбой, но главное, я остро ощущал, что их обоих нет в живых, и оттого трепетал и вздрагивал от каждого прикосновения и слова. Старался быть терпимее и нежнее, запоздало скрасить родителям жизнь, но поневоле взвинчивался, вступал в споры, язвил и побыстрее, не дожидаясь истерики отца и слез матери, возвращался на поляну. Чувствовал себя после этого разбитым и измочаленным.
То, что происходило со мной в то лето, не было сумасшествием в обычном смысле слова. Все свои действия и сны я контролировал разумом. Скорее это была какая-то неистребимая, мощная восторженность духа, позволяющая раздвинуть границы реальности и опрокинуть власть времени. Разумеется, я давал себе отчет, что такого не бывает с людьми в обычном состоянии и не должно быть. Сознавал, что, видимо, благодаря какому-то болезненному надлому психики проник в область запретного, обрел способность ирреального самопогружения и, возможно, за это придется расплачиваться дорогой ценой. Расплаты не боялся и страха в себе не ощущал. Напротив, никогда прежде я не был так упоительно одурманен жизнью, так бесстрашен и мудр и, если уж начистоту, так наивен и невинен. За все горести, невзгоды и разочарования человек расплачивается дешевле, чем за минуты счастья, коли они ему выпадают, и я готов был платить по самому крупному счету, умоляя небо единственно о том, чтобы очарование это продлилось, не оборвалось, как обрывается жизнь в самый неподходящий момент.
Однажды я повидался с Андреем Левашовым, любовником жены. Это уже после того, как он Алену от себя отлучил, и после того, как она вернулась домой, прожив несколько месяцев у родителей. Она вернулась неузнаваемая: постаревшая, с затравленным, извиняющимся взглядом. Увидел ее, чуть не заплакал: чужая женщина, мать моих детей, еле живая воротилась в дом, где была хранительницей очага. Вскоре понял, ничего не поправишь, любовь и просто доброта по отношению друг к другу испарились. Нам предстояло долгое бессмысленное совместное угасание, жизнь в масках на виду у детей, у знакомых. Мне тогда и в голову не приходило, что могу оставить семью. На кого, собственно, оставить? Да я бы ни минуты не был спокоен вдали от них, сгорел бы от стыда. Оказалось, что в растительном существовании есть своя прелесть. Растительным называю такое существование, когда дни за днями идут одинаково, по раз и навсегда заведенному распорядку и не нарушаются вмешательствами извне. Тут есть хотя бы такое удобство, что весь жизненный путь можно легко проследить с любого места до самого конца, до последней неизбежной точки, а значит, нет надобности мучиться неясным страхом перед завтрашним днем. Одно остается — дети. Они растут-подрастают, набираются ума, а ты знай себе приглядывай, поругивай да похваливай вовремя да успевай водить к врачу, если заболеют. Многие так живут, и те, которые смирились, избежали бурь житейских, по-своему благополучны и довольны. Последние годы мне доставляло особое удовольствие наблюдать, как дети, взрослея, удаляются от меня и от матери. Это тоже укладывалось в схему растительной жизни, так как соответствовало биологическим законам.
То, что обрушилось на меня в деревне Капустино, выпадало из естественного хода событий и свидетельствовало, как я теперь понимаю, о каком-то исподволь созревшем психическом заболевании. Мы плохо знаем свою природу и думаем, что с ней можно шутить шутки, запирая ее под замок, либо вовсе не принимать в расчет. Опасные, кощунственные шутки. Природа свое возьмет рано или поздно.
На встречу с Андреем Левашовым отправился под утро, задремав после большой и удачной охоты на комаров. Случайно заметил его через стекло в пивном баре. Прежде, помнится, удивился, увидев лощеного Левашова в этом заведении перед двумя кружками пива, с отрешенным взором сосущего копченую рыбешку. Я тут же зашел в бар и в автомате налил себе кружечку. Пробился к его столику. Мы давно не встречались и не созванивались, а до этой истории приятельствовали, в шахматы играли по субботам. Левашов — интеллигентный человек лет сорока, хорошо одетый, отутюженный, кажется, он занимал солидную должность в каком-то НИИ. Я этому верю, потому что в его обращении была характерная для крупномасштабных работников покровительственная простота. Он был красивым мужчиной с этаким насмешливым взглядом серых глаз и волнистыми каштановыми волосами. Женщинам должен был непременно нравиться. Они охотно клюют на снисходительное покровительство сильных, высоких мужчин.
Подошел к нему, вежливо поздоровался и, глядя в его замутившиеся глаза, испытал вдруг необычайное волнение. Тогда, десять лет назад, я не заметил, а сейчас почувствовал, что он — умница и ловелас — панически меня боится. Почувствовал свою абсолютную власть над ним, да что над ним! Я ощутил быструю, торжествующую власть над всем происходящим. В тот-то, прежний раз я мгновенно потерял решимость, что-то мямлил, нелепо и некстати интересовался его делами, жаловался на дурную погоду, а теперь спросил сразу и твердо, хотя, если учесть, как высоко я поднялся, мне и спрашивать не было нужды. Да так уж спросил, для забавы. Чтобы ему пивко подгорчить:
— Скажи, Левашов, только одно. Ты хоть сознаешь, что походя искалечил жизнь женщине, которая тебе и не нужна была, а заодно — и ее детям? Ты ведь вроде Гитлера, Левашов, только рангом помельче.
Он начал хватать воздух открытым ртом и возмущенно оглядываться, но я его мигом успокоил, стукнув под стойкой коленом.
— Не юродствуй, Левашов, не надо! Конечно, я мог бы тебя наказать, но ведь ты не поймешь, за что наказан. Ты бессознательно гадишь под каждым удобным деревом, как шавка. Жалко мне тебя, Левашов. Ты прожил жизнь как животное, а главное, иначе и не мог прожить, потому что ты и есть животное. Если с тебя сдернуть твой наносной лоск, то люди с содроганием увидят свиное рыло. Забавно, не правда ли, Левашов?
— Какое, собственно, право…
— А ведь ты считаешь себя благородным, да, Левашов? Считаешь себя тонкой штучкой, да? Ублюдок ты и больше никто!
— Я требую!..
— Молчи, пока я не выплеснул пиво в твою сытую рожу.
Как же хорошо мне было, когда я уходил от него, не оборачиваясь, победитель от раздавленного соперника, отомстил за себя, за Алену-бедняжку, нашел слова и сумел бросить их ему в лицо. Так мне было тихо, солнечно и возвышенно, так просветленно, как уже никогда не будет. Знаю, увы, что никогда.
Я очнулся здоровый и изломанный, излеченный последним сновидением, но не хотел этому верить и не хотел просыпаться.
Я просел, как проколотый баллон.
Неужели, подумал, это все?
Внезапно понял, отчего проснулся так стремительно, толком не насладившись поражением Левашова. В низкое окошко флигелька кто-то скребся, постукивал. Подошел к окну и в белесом рассветном сумраке различил человеческое лицо, смотревшее на меня большими круглыми глазами. Я протер стекло ладонью, вгляделся получше и узнал Фросю. "Сейчас, сейчас!" — кивнул я ей. Вернулся к кровати, прикурил и несколько раз жадно затянулся дымом. Накинул пижамную куртку, пошел и отворил дверь. Фрося скользнула мимо меня изящной тенью, но от нее неприятно потянуло сырым платьем. Она стояла, замерев, посреди комнаты.
— Садитесь, Фрося! — Я подвинул ей стул, а сам тяжело опустился на кровать. Фрося села, легонько вздохнула и продолжала молча смотреть на меня с трагическим ожиданием.
— Слушаю вас, Фрося!
— Я пришла, Сергей Владимирович!
— Вижу. Раненько, надо сказать. Что-нибудь случилось? — Напряг скулы, подавляя зевоту. Мне, в общем-то, был понятен смысл ее прихода, но я не испытывал ничего, кроме скуки и раздражения, оттого что мне помешали доспать. Неловкость еще испытывал небольшую. Фрося, видимо, чтобы замаскировать свою растерянность, заговорила с несвойственным ей быстротечением слов, хрипловато и невразумительно:
— Поняла я все, Сергей Владимирович, и все передумала. И раньше понимала, но боялась чего-то… Потом решила — ну и пусть, ну и ладно! Если я так нужна человеку, если он по мне с ума сходит. Что же я, чудовище, что ли, какое? Из-за меня человека бьют, над ним издеваются, а я?! Буду беречься… Стыдно-то как! Ведь и у меня в жизни было так один раз. Чуть не в воду! Кто меня спас? Никто. Не было никого рядом меня спасти. Сама отошла, оттаяла потихоньку, по ночам, в лютой тоске. Но урок тот помню: нельзя себя беречь, если человеку горе. Это хуже убийства, может быть. Ведь тут, знаю, душа плачет… Да вы слушаете ли меня, Сергей Владимирович?!
Я грустно покивал:
— Разумеется, внимательно слушаю, Фрося. Но послушайте теперь и вы меня, и ради бога без обиды. Поступок который вы совершили, выглядит по крайней мере опрометчиво. Вы чудесная девушка, красивая, мечтательная и, как я сейчас понял, с добрым, отзывчивым сердцем — все это так. Однако существуют правила, которые нельзя нарушать даже таким девушкам, как вы. Прийти ночью, тайком в комнату к пожилому мужчине — это уже слишком! Поверьте, я говорю это с огромным к вам уважением. И именно потому, что я вас глубоко уважаю, осмеливаюсь дать вам совет — остерегайтесь опрометчивости! Это дорога в пропасть, в бездонные житейские омута!
Одурманенный собственными благородными наставлениями и тактом и своей ролью наставника, которую, собственно, пытался играть всю жизнь, я перестал обращать внимание на Фросю и адресовался уже к более широкой аудитории, ко всей, видимо, нашей молодежи; о Фросе я вспомнил, лишь ощутив на щеке жгучее прикосновение. Это был не поцелуй благодарности, это была пощечина. Взметнулась ее юбка, на миг грозно, будто издалека, вонзился в меня ее взгляд, шаркнула дверь — и Фрося исчезла.
Ну и ничего, подумал я. Пожалуй, оно и к лучшему. Покряхтывая, я начал укладывать в чемодан свои немудреные пожитки. Отдохнул я отлично, пора было и восвояси. Скоро начнутся занятия, а у меня еще ничего не готово. В этом году у меня выпускной курс и два первых. Скучать не придется.
Прощание с хозяйкой вышло прохладным. Катерина Авдеевна не удивилась моему поспешному отъезду. Что-то такое во мне она все же разобрала своими дальнозоркими старческими глазами. Что-то такое, чего сам я не хотел видеть.
Я тепло поблагодарил ее за гостеприимство, пожелал счастья. Оставил на столе скромную плату за постой. Хозяйка следила за всеми моими действиями с таким выражением, точно и жалела меня и понимала, что если собрался человек на тот свет, его силой не удержишь на этом. "Ступай, милок, ступай!" — благословлял ее добрый взгляд, и руки она сложила на груди крестом.
Катерина Авдеевна, — обратился я к ней, уже собравшись уходить, — не помните… э-э… не сохранилось у вас что-нибудь из моих записок? Ну, которые я на полу сжигал?
— Так ты же их все и пожег.
— Разве все?
— Это уж как водится.
На дорогу она успела напечь мне пышек и в узелок завернула вместе с пышками банку малинового варенья и банку соленых груздей.
С этим деревенским узелком в одной руке и с фирменным немецким чемоданом в другой я шагал по дороге к станции. Небо хмурилось, тучи грозили дождем. И, удивительное дело, даже среди бела дня на влажной дороге меня провожали, преследовали комары. Руки у меня были заняты, пытался отгонять назойливых насекомых, резко вскидывая голову, как лошадь. И смешно и грустно.
"Гудят, проклятые, гудят, — думал с тоской. — Пытаются ужалить. Каждый миг готовы ужалить. Великое бессмертное комариное племя! Кто его одолеет!"
Потом я задумался о своей больной любимой Алене, о долгой совместной жизни, которая нам еще предстоит, с улыбкой вспомнил своих бесшабашных сыновей, мысленно отругал их за все прошлые и будущие выверты, взбодрился и перестал обращать внимание на комариные укусы…
1980
Мучительно текли его дни. Он безумствовал, менял работу одну за другой и ни в чем не находил успокоения. Ему стало сорок лет, когда это с ним случилось. Жена плакала украдкой, боясь его гнева, сын и дочь, старшеклассники, в тревоге следили, как слонялся из угла в угол странного обличья опухший человек, лишь отдаленно напоминавший их отца, и с облегчением вздыхали, когда он покидал квартиру.
Однажды он вернулся домой с бутылкой портвейна, уселся в гостиной перед телевизором и начал смотреть передачу "Очевидное — невероятное". Никто его не тревожил, жена и дети притаились в спальне. Он долго сидел молча, потом крикнул сына, десятиклассника Петра:
— Эй, парень, поди сюда!
Сын вошел в комнату и стал боком, хмуро глядя на стену. Заметил, что у отца в бутылке осталось немного.
— Это что, объясни мне! — сказал Сергеи Сергеевич, ткнув пальцем в экран, где на голубоватом фоне метеор, видимо, вычерчивал странную зигзагообразную линию.
— Откуда я знаю, — буркнул сын, не глядя на экран.
— Пошел прочь, болван! — выдохнул Сергей Сергеевич, бешено полыхнув очами. Он действительно не мог понять, что происходит на экране, и это вывело его из равновесия. Наконец вырубил телевизор и пошел на кухню, куда тут же вызвал жену. Нина робко замерла у холодильника, устремив на мужа слушающие глаза.
— Скажи Петьке, — прогудел Сергей Сергеевич, — чтобы не хамил отцу. Иначе беда будет!
— Господи! — Нина подняла руки к груди. — Да разве он хамит? Петя послушный мальчик. Очень добрый. Тебе, Сережа, наверное, показалось.
— Еще раз покажется, я ему башку оторву! — Сергей Сергеевич передохнул, малость успокоился и добавил — Дай три рубля!
— Еще пить будешь?
— Не твое дело.
— Как же не мое, Сережа, как же не мое? А чье же тогда? Ну скажи хоть, что с тобой происходит? Ведь раньше ты не пил. Вспомни, как мы хорошо жили. — В ее голосе забулькали слезы. — Вспомни, Сережа! Тебя дети так любят, а ты их пугаешь. Что с тобой? Скажи, что тебя мучит?
— Гони трояк!
— Я дам, дам, но ты прежде скажи. Нельзя же все время таиться. Какая бы правда ни была, ты скажи. И тебе и мне будет легче. Если у тебя другая женщина, ты все равно скажи. Я не обижусь, что ж. А так ведь хуже, в молчанку играть. И я тебя стала бояться, Сережа. Вот разговариваю с тобой — и боюсь. Как это? Тяжело ведь!
— Не бойся, — усмехнулся Сергей Сергеевич. — Давай трояк, и дело с концом.
Он так истово, красноречиво глянул, что Нина сочла благоразумным прекратить выяснение. Покопалась в сумке, протянула ему три рубля, жалко улыбаясь. Он следил за ее движениями с мрачной гримасой. Уже месяц он нигде не работал, да и раньше — последние полгода — мало приносил денег в дом. И все же Нина никогда не отказывала, ему, хотя прекрасно знала, на что он употребит трудовые рубли. Они вчетвером жили на одну ее зарплату. Как она изворачивалась — уму непостижимо. И оттого что это было непостижимо уму, и оттого что жена безропотно, с какой-то обреченной готовностью отдавала ему последние трешки, Сергей Сергеевич испытывал знобящие приступы тоски, он иногда запирался в ванной, прижимался лбом к стене и подолгу стоял неподвижно, не имея никаких желаний, обессиленный, с трепетом прислушиваясь к сумасшедшим скачкам сердца и к темному гуду в башке.
Не мог себя переломить и остановиться. Какая-то тяжкая сила, сильнее его самого, влекла его под уклон.
— Не хнычь! — сказал он Нине, спрятав трешку в карман. — Знаешь ведь, не люблю!
Он вышел на улицу. Был день, и солнце стояло высоко. По буднему времени возле дома было пустынно. Одна молодая мама, соседка по подъезду, колготилась с коляской, откуда выглядывала забавная детская мордашка.
— Здравствуйте, Сергей Сергеевич! — с повышенной любезностью в голосе поздоровалась соседка. Он что-то буркнул в ответ. Вспомнил: как-то у этой девицы заклинило ключ в замке, и та прибежала к нему за помощью. Он был зол, с похмелья, но пошел и взломал замок, а потом, в тот же день, еще до прихода мужа девицы, врезал новый. Девица в благодарность совала ему какую-то мелочь, но он отказался, а после жалел. До сих пор жалел. Надо было стребовать хотя бы на пиво. Нечем и нечего ему гордиться в его положении.
Сергей Сергеевич не спеша двинулся в сторону магазина. Пить ему не хотелось, да и — не следовало больше пить, но надо было что-то делать, куда-то идти, чтобы убить время до ночи. По пути ему встретилась ватага парней лет по шестнадцать, гогочущих и возбужденных. Один, длинноволосый сопляк, подскочил и наглым баском потребовал сигарету. Сергей Сергеевич молча и злорадно сунул ему под нос увесистый кукиш. Парень попятился. Некоторое время Сергей Сергеевич слышал за спиной недовольное, угрожающее жужжание. Не оглядываясь, достал пачку "Примы" и с удовольствием задымил. "Псы! — подумал весело. — А ну попробуйте укусить! Слабо?"
Он стороной миновал магазин, где у входа издали приметил знакомые, тоскующие фигуры, и погрузился в парк, тенистый и густой, как лес. Огромный это был парк, с прудами и труднопроходимыми оврагами, тут водилось множество белок, а иногда из-за окружной дороги сюда забредали лоси.
Сергей Сергеевич был не пьян и не трезв. Он был в том унизительном и тягостном для человека состоянии, когда не испытываешь никаких чувств, пуст совершенно, мозг дремлет наяву, воля расслаблена и бредешь неизвестно куда, как ожившее дерево.
"За что такая напасть? — думал Сергей Сергеевич. — Чем я провинился и перед кем?"
Нашел укромную полянку, куда почти не доносились звуки города, лег на траву и попытался забыться в воспоминаниях, похожих на грезы.
Поначалу жизнь его вставала перед ним случайными обрывками, невнятными куцыми эпизодами, но постепенно как-то так устроилось, что он начал разматывать нить прошлого в определенной последовательности, точно смотрел загадочный фильм, в котором сам был и режиссером, и зрителем, и главным действующим лицом. Он припомнил себя школьником с тяжелым ранцем на спине, тяжелым не от учебников, а от постоянно напиханных туда железок и всякого иного хлама. При каждой очередной ревизии ему крепко доставалось от отца, но он не мог перебороть себя и оставить безнадзорным ни сломанное колесо, ни деревянную чушку, из которой при случае можно было вырезать забавные фигурки или кинжал. Отец, токарь высшей квалификации, в тихой панике разглядывая загубленные, выпачканные мазутом или еще чем-нибудь тетради и учебники сына, обыкновенно грозил изувечить его до потери сознания или сделать из его дурной башки верстак, но ни разу, насколько Сергеи помнил, не поднял на мальчика руки.
Он увидел себя солдатом в лихо заломленной набок пилотке. Одно за другим возникали из памяти яркие события, верстовыми столбиками разделявшие его тогдашнюю жизнь. Он дотрагивался до них пальцами, нежил и с сожалением укладывал обратно на потайные полочки сознания; губы его растягивались в блаженной, детской улыбке. Потом помчались годы, удивительно похожие один на другой. Вроде бы и вовсе не было этих лет, и лишь маячили позади огненной рекой два понятия — Нина и дети. Сокровенный бесценный смысл его жизни. Все его надежды и труды давным-давно растворились в их облике, и в этом слиянии было нечто, казалось ему, неистребимое и вечное, что можно было разрушить, только убив одновременно его душу.
Сергей Сергеевич перевернулся на бок, отворил унылые глаза. В сантиметрах от его лица по стеблю пырея карабкалась зеленовато-серая гусеница. Он долго наблюдал за ней, утомленно щурясь. Чувствовал, что разгадка его затянувшегося болотного окостенения где-то поблизости, именно где-то возле Нины и детей. Но где и в чем эта разгадка? Очень важно было побыстрее понять, чтобы не погрузиться в трясину с головой и не утонуть, не задохнуться в мерной перетряске однообразных дней и вечеров.
Поворотился, укладываясь поудобнее, и начал с удовольствием вспоминать, как они впервые оказались вместе. Он и Нина.
Сергей Сергеевич после армии определился на тот же завод, где работал отец. От отца, наверное, и передались ему хватка и чутье в работе с металлом. Он быстро пошел в гору, через три года уже имел пятый разряд и зарабатывал прилично, наравне с пожилыми рабочими. Вдобавок он поступил в вечерний техникум. Ему было чему радоваться. Он жил тогда лихо, на полную катушку. Гонял на "Яве", крутил любовь с девчонками, предпочитая не слишком недоступных, бражничал с любимыми друзьями, учился уму-разуму, где только удавалось. Его на все хватало: и на гулянки, и на учебу. Взгляд его был зорок и насмешлив, а руки неутомимы, прихватисты. Будущее мерещилось веселым, как танцплощадка после двух стаканов вина. Казалось, что он неуклонно и стремительно движется куда-то вперед и вверх, и если бы кто-то сказал, что Сергей всего лишь топчется на узком пятачке, отведенном для него жизнью, он бы-засмеялся, не обидевшись и ничего не поняв.
Как-то воскресным днем с Венькой Кочмаревым они прогуливались по парку в Сокольниках. Друзья осушили по кружечке пивка, слопали по порции горячих шпикачек и были вполне довольны собой и обстоятельствами. Они рассчитывали ближе к вечеру "закадрить" двух подходящих девчонок, чтобы закончить выходной день в покое и неге.
Кочмарев учился на втором курсе Энергетического института, был образованным человеком, но все же в их маленькой компании верховодил Сергей. Он был остер на язык, не боялся ни бога, ни черта, а Венька обладал нравом деликатным и возвышенным, и черепушка у него варила медленно, как у крокодила.
Они совершили несколько неудачных десантных попыток приклеиться к праздношатающимся девицам, с горя маханули еще по кружечке пива, и тут вот Сергей углядел худенькую девушку, которая стояла у низкого штакетника, спиной ко всему свету, и плечи ее сотрясались не то от рыданий, не то от смеха. Невзрачная, в сереньком платьице тоненькая фигурка, но в ее позе и в том, как одиноко она стояла, было что-то вызывающе беззащитное, что неотразимо действует не только на юное воображение.
— Погоди здесь! — небрежно бросил Сергей другу. — Пойду выясню, что это за кадр.
— Да? — удивился Кочмарев. — А зачем?
Сразу Сергей, разумеется, не смог ответить, но если бы тот же вопрос он услышал спустя месяц… в старину бы сказали, что в тот миг судьба подтолкнула его счастливым перстом.
— Вы плачете? — спросил, еще не видя ее лица. — У вас что-нибудь случилось? Может, помочь?
Девушка медленно, словно просыпаясь, обернулась, на Сергея поплыли два зеленоватых, пронзительных, ледяных луча, а лучи-то в воде плавали.
— Проваливай! — сказала девушка привередливо. — Какое тебе до меня дело!
Нарвавшись на грубость, Сергей должен был повернуться и гордо уйти, что ему и было свойственно, но сейчас не тот человек стоял перед ним, от которого он мог бы так запросто "провалить".
Он слегка покраснел.
— Напрасно вы так, девушка. Я ведь без всякой задней мысли. И даже без передней. Вижу — у вас беда. Дай, думаю, подойду, может, помощь нужна. У меня такой характер хреновый, лезу во все дырки и вечно невпопад. Часто нарываюсь на оскорбления и пинки. Весь изувечен. На мне под рубахой живого места нет — сплошь кровавая рана.
Она выслушала его внимательно, не перебивая, взгляд ее постепенно теплел, легкая улыбка появилась на круглом личике.
— Вы не обижайтесь! — сказала она.
Сергей обрадовался и решил, что можно перейти на "ты".
— Что же все-таки у тебя случилось?
— Что случилось, теперь не поправишь!
— Непоправимых положений не бывает,
— У меня бывают.
— И все же, — гнул свою линию Сергей. — Какое же это непоправимое горе? Хотелось бы знать.
Он допытывался, потому что не мог сразу найти тему для разговора, и жутко боялся, что девушка сейчас уйдет. Это были сети, спустившиеся на него с небес. Ее зеленоватые глаза разом его скрутили по ногам и рукам. В отдалении маячил Кочмарев и делал ему красноречивые знаки. Кочмарев томился, не угадывая намерений друга.
— У меня деньги украли в магазине, — сказала девушка. — Сто рублей. Главное, не мои деньги. Подруга прислала из Курска, чтобы я купила ей кофту. А их у меня украли. Да так ловко. Вот, видите, сумочка, она была застегнута. В ней кошелек. Я ее все время так плотно держала. И вдруг кто-то меня толкнул очень больно, я чуть не упала. Народу полно, не поймешь, кто и толкнул. Я рот открыла, озираюсь. Наверное, тогда и вытащили кошелек. А сумочка-то как была, так и осталась застегнута на молнию. Видите? Вот как умеют!
— Из-за денег вы убиваетесь? — Сергей изобразил удивление. — Из-за стольника?
Он знал цену деньгам, знал, как они достаются честному человеку, но чтобы из-за этих бумажек сходить с ума и рыдать у всех на виду, такого он не одобрял. Вернее, не допускал мысли, что из-за денег может распускать слюни уважающий себя человек, хотя бы и женщина. Девушка верно истолковала его гримасу. Она смутилась.
— Я очень впечатлительная. Могу из-за ничего реветь, без всяких денег. И в кино реву. Я плакса. Наревусь, а потом сама не отвечу — почему. И так даже стыдно бывает, но ведь характер не переделаешь.
— Хочешь, одолжу тебе сто рублей? На неопределенный срок.
— Вы?
— Ну а кто же.
— Да что вы? — теперь наступила ее очередь удивляться. — Вы даже не знаете, как меня зовут.
— Людям надо доверять! — строго заметил Сергей. — И потом — сто рублей не деньги.
— А сколько же деньги?
— Миллион! — ответил Сергей с достоинством, с таким намеком, что для него лично и это не бог весть какая сумма. Тут они познакомились, и Сергей подозвал вконец заскучавшего Кочмарева. Представил он его красиво:
— Студент второго курса Вениамин Кочмарев. Гордость отечественной науки. Профессора на него молятся. Мой ученик.
Нина, протягивая ладошку для знакомства, взглянула на Веньку с интересом, показавшимся Сергею чрезмерным. Он сразу гулко взревновал.
— Вообще-то у него одна нога короче другой, — внес поправку в характеристику друга. — И он на учете в психиатричке.
Венька застенчиво улыбался. Ему Нина тоже приглянулась. Это была такая девушка, которая издали не бросалась в глаза, но стоило с ней заговорить, утонуть на мгновение в ее зеленоватых очах — и пиши пропало. Эти создания много мук приносят легковерным мужчинам. Такие девушки только с виду беспомощные.
— Вот что, Венька, — сказал Сергей. — Нам с Ниной надо заехать ко мне, уладить одно маленькое дельце. А ты погуляй пока. Вечером созвонимся.
— Я к тебе не поеду! — испугалась Нина.
— Поедет, — сказал Сергей. — Ей деваться некуда. У нее безвыходное положение. Или ко мне, или в тюрьму.
Венька хлопал ушами, ничего не понимая. Приятель только уразумел, что его грубо отшивают, и постепенно начал обижаться.
— Ладно, — сказал он. — Я тогда еще, пожалуй, по пивку вдарю!
— Вдарь, вдарь, но смотри не переборщи, — Сергей обернулся к Нине и добавил со злорадной улыбкой: — Сколько раз ему предлагали лечиться, а он ни в какую. Уперся, как баран.
— Чем вы больны, Вениамин? — участливо спросила Нина.
— Алкоголизмом! — трагически ответил за друга Сергей.
Возле его дома девушка заартачилась, ни за что не хотела войти в подъезд, словно подозревала в злодействе. Сказала, что подождет на лавочке, и показала, на какой. Сергей не мог оставить ее здесь не потому, что так уж жаждал привести ее домой, а потому, что не мог избавиться от назойливого ощущения, что стоит ему выпустить Нину из поля зрения, и она исчезнет навеки. Птахой сизокрылой взовьется в бездонное небо. Страх потери — грозный провозвестник любви — впервые витал над Сергеем, а он пытался с усмешкой думать, что попросту задурил, что блажь на него напала, которая растает без следа в самом ближайшем времени, может быть, через час или два. Но пока эта блажь владела им, он тащил Нину за руку, злясь, кричал на нее:
— Да что, в самом деле, съедят тебя там, что ли?! Отец и мать дома, поняла? Ты что — дикая совсем? Не буду я тебя насиловать, не буду! И пальцем не прикоснусь. Я же порядочный, разве не видно. У меня пятый разряд… — он нес всякую чепуху вроде этой, тянул девушку за собой, с трудом справляясь с желанием погрузиться лицом в ее медные волосы. Из Нининой руки в его руку переливались электрические разряды. Нина упиралась, но шла. Так, гуськом, раскрасневшиеся, растрепанные, они и поднялись на третий этаж. Она в первый раз подчинилась своему будущему мужу против собственного желания и, может быть, напрасно это так быстро сделала. Не обещанные в долг сто рублей надломили ее волю. О нет! Впоследствии Сергей Сергеевич много раз убеждался, что деньги не занимали в ее жизни большого места.
Отворил отец. Сергей Владимирович как-то внезапно, за год какой-нибудь, постарел, из сильного, цветущего мужчины с бесшабашным нравом превратился в седенького, благообразного старичка с пульсирующей в нервном тике щекой. Отец собирался на пенсию. Ему уже намекали, что пора. Да он и сам сознавал, что не отрабатывает той солидной зарплаты, которую ему по инерции платили. На заводе с товарищами он сверх меры балагурил, привадился к каким-то ерническим, несвойственным ему ужимкам, а дома становился тих и сосредоточен. Он издалека чуял, как к нему подкрадывается старуха с косой. Заодно с ним к отдаленным, скрипучим и неторопливым шажкам прислушивались мать и сын. Дочь, выйдя замуж, уехала с мужем в Куйбышев, и в ее редких письмах сквозь строчки тоже сквозило грустное прощание с отцом. Будущее их семьи сковало серое предчувствие неминучей беды, поэтому смех и веселье были здесь редкими гостями. Разве так они жили прежде? Отец бывал буен, бывал чудовищно несправедлив, зато сколько радостных затей приносили вечера, когда он был в добром здравии и хорошем расположении духа.
Разглядев за спиной сына незнакомую девушку, Сергей Владимирович неловко отступил, попятился, чуть не обвалив вешалку. Сергей поморщился от этой, ставшей привычной, нелепой суетливости отца. Он даже не стал знакомить с ним Нину, за руку отвел в свою комнату. Там усадил на кушетку, бросил перед ней какие-то журналы, включил магнитофон с пленкой Высоцкого и попросил немного подождать.
Он пошел на кухню, где застал родителей в чрезвычайном возбуждении. Сергей не имел обыкновения приглашать своих подруг домой. Он мог не прийти ночевать, это бывало, но возвращался всегда один. А тут — на тебе, среди бела дня с девушкой! Поневоле разволнуешься. Родители подступили к нему с расспросами, перебивали друг друга, и было такое впечатление, что они откуда-то прибежали и запыхались. Тоже ведь — раньше отец себе такой горячечной словоохотливости не позволял. Сергей, разозлясь, пренебрежительно отмахнулся от обоих:
— Никто она мне, понятно? Не невеста и никто! И точка. Понятно?! Ишь как распалились.
Только много лет спустя, мучимый совестью, Сергей осознал, как одиноки были престарелые родители, как его слепо любили и как мало в их жизни оставалось такого, что могло вселить незамысловатые, новые надежды. Он спохватился поздно, когда родители были там, куда не доходят стоны земного раскаяния…
— Дай сто рублей, мама! — скорее потребовал, чем попросил Сергей. Он считал, что имеет право требовать, потому что зарабатывал столько же, сколько отец, и исправно отдавал матери все до копейки, оставляя себе разве что на пиво да на курево. Ну еще ежедневно брал по рублю на обед.
Мать изумилась:
— Это для ней?
— Для ней, для ней! — передразнил сын. — Я что у тебя, каждый день прошу? Раз прошу, значит, надо.
— Но ведь большие деньги, Сережа. Мы же хотели стенку покупать. Она, поди, с доставкой тыщи полторы станет. И костюм тебе новый нужен.
— Дай мне сто рублей! — повысил голос Сергей.
Отец удрученно молчал. Он теперь предпочитал не вступать в семейные разногласия, чтобы не убеждаться лишний раз, как вместе со здоровьем уходит из его рук власть в доме. Раньше каждое слово Сергея Владимировича воспринималось безоговорочно, теперь его мнением часто пренебрегали, хотя и выслушивали с обидной гримасой скуки. Отец быстро с этим смирился, умом понимая неизбежность происходящего, но иногда в груди его поднималась волна былого, горячего, туманящего глаза гнева, и он в бессильной ярости сжимал ослабевшие кулаки. Он уходил во двор и подсаживался к доминошникам. Стучал костяшками что есть мочи, надсадно приговаривая: "Эхма! Эхма!" — пока не отпускало.
Мать еще раз беспомощно взглянула на мужа, на посуровевшего сына, молча засеменила в комнату.
— А зачем тебе деньги? — осмелился полюбопытствовать отец. Он не очень надеялся на ответ, но сын отозвался спокойно и вежливо:
— У этой девушки, батя, украли сто рублей. Это не ее деньги, и ей негде занять.
— Так это святое дело! — обрадовался отец и тому, что сын с ним откровенен, и тому, что деньги нужны не на баловство. — Тут и слов не надо.
Потратив массу энергии на разговор, отец закашлялся, заперхал, побагровел. Сергей смотрел на него с улыбкой полупрезрительного сочувствия. Это надо же! Сколько раз отца подло обманывали, сколько он видел несправедливости и зла, на войне убивал и его убивали тоже и к стенке ставили по недоразумению, чудом спасся, колошматила судьба обо все острые углы, а он по-прежнему, как глухарь, повторяет прописные истины, по-прежнему для него человек — товарищ и брат…
И вдруг сейчас, лежа на траве, безвольный, опустошенный, Сергей Сергеевич отчетливо вспомнил, как кипятком ошпарила его тогда мысль, что отец по-человечески в тысячу раз лучше и выше его самого и что он никогда не сможет стать таким… Они слеплены из разного теста, и отцов замес гуще. Сергей тогда попытался умалить значение своего "убийственного" открытия. "Ну чем лучше, чем? Что до старости верит в добрых людей? А я, ничего, в сущности, не испытав, ко всему отношусь с сомнением? Так, может, я умнее его? Может, в этом вся разница?" Он посмеивался, но ранка от того оглушительного сравнения себя с отцом, как от ржавой иглы, долго зияла, не затянулась окончательно и до сей поры.
Мать принесла сто рублей, слепленных в комок из мелких купюр, пятерок и трешек, словно специально подбирала.
— Ты бы еще медяками наменяла, — недовольно буркнул Сергей. — В чулке бы и дала.
Нина забилась в угол кушетки с ногами, туфли скинула на коврик, глядела на Сергея странным, затравленным, зверушечьим взглядом.
— Полный порядок! — улыбаясь, Сергей протянул неряшливый бумажный сверток.
— Не надо!
— Что — не надо?
— Не надо денег. Это нехорошо. Я сама выкручусь.
Уязвленный, он смотрел на нее в растерянности, стараясь понять, отчего такая перемена. То не отказывалась, даже вроде рада была, а то… Нина не отводила глаз, и в них зеленоватым лучом заметался робкий вызов. Он приблизился к ней, не теряя из виду этот зеленый, зовущий ориентир, наклонился и стал целовать нежное, запрокинутое лицо. Она не отстранилась, словечка не проронила, была мягка и покорна.
Через месяц они поженились.
У них было все, что необходимо для счастья. Были здоровые дети, достаток не хуже, чем у других, и постоянная веселая привязанность друг к другу. Они вроде и не ссорились никогда, во всяком случае, их ссоры бывали столь пустячными и мимолетными, что выветривались из памяти через час. Нина была умной и верной подругой. Она подчинялась мужу с забавной готовностью, стоило тому набычиться и охолодеть взглядом. Но уж если ей очень чего-то хотелось и она догадывалась, что муж будет против, — умела повернуть на свой лад незаметно и таинственно, как фея в сказке. Когда обрушивались на них житейские беды (отец Сергея умер через год после их свадьбы, в одночасье, засмеявшись какой-то немудреной шутке в передаче "С добрым утром", закашлялся, не смог раздышаться и поник в кресле, навсегда покончив со старостью и тоской, мать последовала за ним несколько месяцев спустя), — когда обрушивались беды, они не падали духом, словно говоря друг другу: "Да, это невыносимо тяжело, но пока мы вместе, мы все преодолеем!" — и так оно и было.
Это удивительно, какие редкие, ласковые слова научился Сергей нашептывать жене в минуты тишины, какие находил в глубинах сердца верные названия самым малым оттенкам их любви, при этом оставаясь для всех прочих дерзким, шебутным мужиком, скорым на кулачную расправу и с ядовитым языком.
Днем на заводе, стоя в замызганном халате у верстака или станка, хмурый и недоверчивый, с прилипшей к губе сигаретой, он и сам не вполне верил, что тот, оставшийся в ночи, блаженный, умиротворенный человек тоже был он, Сергей Кудинов. Откуда ему было знать, что в каждом из нас живут не один, а два, и три, и четыре человека, мы меняем обличья, как платья, на каждую смену погоды оборачиваемся новым лицом, и лишь, пожалуй, к глубокой старости все эти разнообразные лики соединяются в один образ, иногда являя миру мудрые и светлые, но — увы! — застывшие черты.
Был такой случай. Как-то (Нина была на седьмом месяце) они поехали в универмаг "Москва", собирались бельишка прикупить, долго толкались там в духоте, Нина сомлела и на улице потеряла сознание. Рухнула прямо на Ленинском проспекте. Сергей на руках донес ее до такси. В машине, на сквознячке, она быстро очухалась и начала просить у него прощения. Ей на самом деле было очень стыдно. Сергей гладил ее руки, успокаивал. Дома уложил ее в постель, напоил чаем, добавив туда ложку коньяку, и она моментально уснула.
Но дело-то не в этом.
Когда она уснула, Сергей примостился в кресле возле кровати. Он разглядывал ее спящую: темные круги под глазами, бледная кожа, в испарине слипшиеся на лбу медные завитушки волос, — и не заметил сразу, как по щекам его горячими струйками потекли слезы. Он передернулся с хрипом, как от мгновенной судороги. Не плакал, кажется, с раннего мальчишеского возраста. Любую боль мог стерпеть, глазом не моргнув. И вот теперь ревел от небывалой жалости, стараясь остановить дергающиеся губы, перебарывая смертельную сердечную остуду. Он испугался, что Нина может проснуться и увидеть его рассопливившимся, побрел доплакивать на кухню. Такое не забывается, и он не забыл тот день.
Сергей Сергеевич тряхнул головой, отбрасывая наваждение горьковатых, тревожных воспоминаний. Он долго пролежал на траве в бредовом полузабытьи и окончательно протрезвел. В последнее время трезвость стала для него непосильной, давила череп каменной плитой. Он поднялся на ноги, отряхнул пиджак и брюки и отправился в магазин.
"Но почему? — думал он дорогой. — Почему я должен идти в магазин за проклятым вином, а не иду домой, где ждет меня и страдает Нина, где дети, где мне всегда было хорошо? Какая сила гонит меня? Почему болтаюсь без работы, высасываю последние соки из семьи, и мне ни холодно и ни жарко? Неужели я пропал, совсем пропал? Но должна же быть тут какая-то причина!"
Его изнуренный мозг тщетно вытягивал крохотные щупальца в поисках ответа.
"Когда мне впервые не захотелось идти домой? — вспоминал он. — С год назад, да, точно. С аванса с Федькой Прониным уехали к нему на дачу и там заночевали. Первый раз я не ночевал дома, не предупредив. Да, это было год назад. Но почему? Почему мне не хотелось видеть Нину? Мы не ссорились. Я взял и умотал на дачу к другу. Почему?"
Он вышел к магазину, где его дружелюбно приветствовали здешние завсегдатаи, странные, вечно безденежные, пивные люди, похожие друг на друга тоскующе-вопрошающим выражением, точно все невзгоды мира заставляют их дни и вечера простаивать на этом неблаговидном посту. Он многих знал в лицо, но имен не помнил, хоть убей. Зряшние людишки. Один вывернулся из-под локтя, самый шустрый, с багровой блямбой под правым глазом. Шустрый был облачен в пиджак неопределенного цвета без единой пуговицы и в штаны с расстегнутой ширинкой.
— Принесть, Сергей Сергеевич? — спросил шустрый возбужденно, с рабьей готовностью.
Сергей Сергеевич не счел нужным сразу отвечать. Он видел устремленные на него вожделенные взгляды. В этом избранном обществе бездельников, которые все дни проводили возле магазина, как на службе, в надежде перехватить стакашек "на халяву", он выделялся тем, что приходил всегда с деньгами, не пустой. Поэтому к нему обращались по имени-отчеству, и поэтому он мог себе позволить не запоминать имен. "Но это все до поры! — понимал Сергей Сергеевич. — Наступит срок — и вся эта рвань потеряет ко мне уважение. И срок не за горами. Кто-то другой будет приходить с деньгами, а я буду увиваться вокруг него, как этот, с блямбой на фотографии… Ну нет, этому-то уж не бывать!"
— Так как, Сергей Сергеевич, принесть?!
— Чего?
— Азербайджанский, светлый, самый наилучший портвешок. Но дают только с тылу. Три пятьдесят.
Еще парочка знакомых, безыменных выпивох подвинулась ближе.
— Грабят, сволочи, народ! — веско сказал один, уже сильно наклюкавшийся, с красной, распухшей мордой.
— У тебя-то чего грабить? — урезонил его Сергей Сергеевич.
— Это верно, это верно! — улыбчиво согласился ханыга. — Давно ограблен и опустошен. Но за других переживаю, другим соболезную. Ты глянь, Сергей Сергеевич, что они творят. Бутылка стоит два рубля сорок копеек, а торгаш отдает ее за три пятьдесят. Значит, с бутылки ему чистая прибыль — рубль десять. Итого в месяц — более трех тысяч. А? Каково? А ты за них заступаешься!
— Я не заступаюсь! — Сергей Сергеевич действительно был обескуражен подсчетом, он внимательно вгляделся в математика… и вдруг вспомнил, что они уже выпивали как-то вместе, раздавили бутылку на троих, и вспомнил, кем был прежде этот опустившийся, нервно выплевывающий слова человек. Он работал на серьезном предприятии чуть ли не начальником отдела. А теперь вот в муках ищет кому бы "сесть на хвост", зыркает хищно и затравленно слезящимися глазищами. О боже мой! Люди, люди! Что это с вами делается?!
Тоска еще туже и больнее скрутила его сердце.
Он порылся в карманах и наскреб сорок копеек вдобавок к Нининой трешнице.
— Гривенник у тебя найдется? — обратился он к бывшему начальнику, больше не замечая умоляющего взгляда добровольца-ходока с блямбой под глазом.
— Найдется! — обрадовался начальник и показал два новых блестящих пятака.
— Ступай возьми! — Сергей Сергеевич отдал ему деньги. Тот мгновенно исчез. Остальные разочарованно начали стрелять друг у друга сигареты. На Сергея поглядывали с обидой, как на злодея, обманувшего их в самых благородных чаяниях.
Распить бутылочку они отправились в парк. В удобном месте присели на бревнышко, Виктор Васильевич (так звали бывшего начальника) хлопотливо откупорил бутылку, выудил из карманов стакан и яблоко. Заметил:
— Все свое ношу с собой!
Сидеть на свежем воздухе, в вечереющем лесу было приятно. Солнце уже завалилось одним боком за верхушки деревьев, сочно кровавило краешек неба. Потихоньку завязался разговор.
— Пенсия-то большая у тебя, Виктор Василич?
— Сто двадцать. Хватает. Мне много не надо.
— Один живешь?
— Жену в прошлом году схоронил. С тех пор и взялся за эту гадость.
— Дети есть?
— Есть. Да где они? С овчарками не разыщешь. Мы детям нужны, пока они на ноги не встали. Дальше мы обуза. Огребал бы я по тыще в месяц, тогда другое дело. Глядишь, пылинки бы сдували. А так что? Налетят в кои-то веки проведать, обругают, утащут, что раньше не успели утащить, и поминай как звали. В одиночестве и страданиях рождается человек, и так же положено ему помирать. Это надо понять и смириться.
— Видно, так, — согласился Сергей Сергеевич. — Да ты не тужи. Я вот с детьми живу и с женой, а все будто один. И словно даже хуже, чем один. Но я ладно, работяга, образования никакого нету, техникум бросил, не доучился, вроде мне и по заслугам горевать, раз я, здоровый бугай, на самый малый бугорок не сумел в жизни подняться. Но вот ты-то! Все у тебя было — и почет, и богатство. Как же ты возле магазина очутился? Почему?
Виктор Васильевич дрожащей рукой налил себе почти полный стакан, запрокинул голову, выцедил.
— Я понимаю, о чем ты спрашиваешь, — медленно произнес он, глядя куда-то мимо собеседника, на сумеречные деревья. — У тебя, видно, душа ранена и ты жаждешь докопаться до причин, чтобы найти исцеление. Это — увы! — невозможно. Говоришь, на самый малый бугорок не взобрался? В этом, думаешь, суть? Ерунда. Все эти бугорки — чушь собачья. Не властны мы в своей судьбе, сказал один замечательный поэт. Было время, я тоже в себе копался, старался понять, почему так душа неустроена. Мучился и всех, кто вокруг меня, мучил. Пустое и неблагодарное занятие. Самые умные люди во все века на этом вопросе себе голову ломали. Теперь живу спокойно и хорошо, как животное.
— Что же, и выхода никакого нет? — В этот момент Сергей Сергеевич не ощущал ни страха, ни горя. — Животным-то быть вроде совестно.
— У меня нет, а у тебя есть. Ты еще молодой, сильный, красивый. Наверное, тебя кто-нибудь крепко любит. К тому человеку и иди. Если бы меня кто любил, разве бы я стоял возле магазина. Никогда, поверь!
Зримо, как на экране, всплыло перед затуманенным взором Сергея заплаканное лицо Нины и тут же смазалось, растаяло.
— Она меня любит, — сказал он. — Да что толку.
— Не ценим, что имеем. И я свою жену не ценил, истязал. Может, это я и в гроб ее вогнал раньше времени.
— Бил, что ли?
Бывший начальник светло улыбнулся.
— Простая ты душа, Сережа. Разве в гроб битьем вгоняют? Голову не горой сносят, соломинкой.
— Чудно ты говоришь, Виктор Василич, а слушать интересно. Хотя не все понимаю… Думаю, чего мне не хватало? Зарабатывал я много, в уважении ходил, да и сейчас могу сколько хошь заработать, а не хочу больше ничего. Другие при моем достатке, да при такой жене, как у меня, и при таких-то детях живут припеваючи. Посмотришь, катится колобок, а от него, как от лампочки, жирный свет струится. И я так жил и был доволен. А вдруг, поверишь, Виктор Василич, враз навалилась эта беда. Ничего не желаю, свет не мил, точно очумел. Гляжу утром с постели, как жена на работу собирается, охорашивается, сидит перед зеркалом, пудрится, красится, и чего вижу? Она же старуха уже! Кожа мятая, под глазами темно, морщины, второй подбородок растет. Она, может, и не замечает, но я-то вижу! Она старуха! Что ж, значит, оттопали жизнь и назад нет возврата? А зачем оттопали? Для какой цели? Ведь и впрямь, выходит, как звери прожили, — от одной кормежки до другой.
— Пей! — сказал Виктор Васильевич, шатнувшись в сторону от его вопроса.
— Не хочу. И пить больше не хочу. Не помогает. Эх!.. — Ему стало неловко за свою неуместную откровенность, за то, что выворачивает себя наизнанку перед посторонним человеком, вдобавок алкашом, и он свирепо добавил: — Не бери в голову, Василич, чего я тебе на уши вешаю. Треп это все. Чего с похмелья на ум не взбредет.
Бывший начальник был мудр, потому что уже долго болел одиночеством. Он понял.
— Верно, Сергей, с людьми лучше настороже быть, а то и не заметишь, как испачкают. Но не со мной. Я, Сережа, не меньше тебя устал. Смешно теперь вспомнить, с каким усердием на те бугорки карабкался, которым ты позавидовал. И подножку ближнему не хуже других умел подставить. И мне в свой черед приходилось спотыкаться и падать. Когда я с тех бугорков скатился, удивлялся, что цел остался. Весь я был как огромный синяк. Так что ты меня не стесняйся, облегчай сердце. А лучше выпей. Когда на русского человека хандра накатывает, у него один выход — стакан. На себе проверил.
— Нет, — сказал Сергей Сергеевич. — Стакан не выход, стакан — это бегство.
— Умный ты мужик, — похвалил Виктор Васильевич. — Мозги не пропил. Ну и держись, авось встанешь. А я выпью, мне суетиться поздно.
Сергей Сергеевич вежливо подождал, пока новый приятель доцедит вино, пожал ему руку и пошел домой.
По пути его еще разок крутануло. Он прислонился к сосне, обнял ствол руками и уткнулся лицом в шершавую теплую кору. Гнуло его к земле, гнуло. "Ну нет, меня вы голыми руками не скрутите, — сказал он неизвестно кому. — Не хочу, как Виктор Василич. Хороший он человек, да квелый. Меня не скрутите. Я свои дела, которые положено, до конца доделаю".
Он оттолкнулся от дерева и чуть ли не побежал, размахивая руками и раскачиваясь. Плохой был бегун после этого сумасшедшего года. Кололо под печенью, виски давило, но с каждым шагом чувствовал, как к нему возвращается прежняя, казалось навек забытая бодрость и жажда движения. Что-то, видно, перекипело, сгорело в нем, отгнило. Он боялся в это поверить, и потому все ускорял и ускорял свой бег. У дома еле отдышался.
Семья ужинала на кухне. Когда он вошел, дети переглянулись с матерью, но никто не промолвил ни слова. Сергей Сергеевич умылся, ополоснул лицо холодной водой и сел за стол на свое обычное место у окна.
— Что там у тебя, Нина? — спросил как можно мягче. — Вроде бы жареным пахнет?
Последние дней десять он ел только сухари, а вино запивал молоком. На диете был.
— Так что же, Сережа, мясо тушеное с картошкой. Добрая свининка попалась. Огурчики вот малосольные. Будешь? Положить? Покушай, Сереженька!
Сергей Сергеевич с горьким недоумением видел, как дети давятся кусками и никак не могут их проглотить. Они его боялись! Или он внушал им отвращение? Дожили, ничего не скажешь.
— Клади, Нина, побольше. А это что в кувшине? Квасок?
— Квас. Вчера поставила. Не укрепился еще. Но ты попей, попей, душистый. Я его медом заправила.
Сергей Сергеевич, косясь на сына с дочерью, пил квас из литровой кружки, долго пил, пока дно не показалось. Потом начал есть. Ел аккуратно и не жадно, но быстро.
Пот застилал ему глаза, он, щурясь, смотрел в тарелку и не заметил, кажется, как ушли с кухни дети. Нина дала ему полотенце, и он время от времени откладывал вилку и промокал лицо. Съел пять полных суповых тарелок жаркого и семь малосольных огурчиков. Все это запил еще двумя кружками кваса. Он не мог сдвинуться с места и только сипло отдувался открытым ртом.
— Может, приляжешь? — неуверенно спросила жена.
— Посижу в кресле. Помоги!
Опираясь на ее плечо, добрался до кресла перед телевизором, опустился в него и сладко обмяк. Нина не знала, что делать: уйти на кухню или быть рядом. Исподтишка разглядывала мужа, в который раз ужасаясь тому, как он изменился — осунулся, похудел, печать безумия нет-нет и проступала на его лице, как ночная тень. Нина много понимала, как понимают женщины, не умом, а ощущеньями, слезы свои она выплакала и теперь готова была нести свой крест дальше. Ради детей и ради этого смурного, потерянного человека она согласна была хоть умереть, хоть жить. Как получится.
— Сядь, — велел Сергей Сергеевич, не размыкая глаз. — Давай поговорим.
Нина примостилась на краешек кушетки. В своем доме в присутствии мужа она чувствовала себя неуверенно. Не боялась его, но сильно жалела, потому что давно догадалась, что с ним происходит. Но высказать то, о чем она догадалась, открыть мужу правду у нее не хватало духа, да и случая подходящего не выпадало. Или скорее, не очень его и искала. Ей было жутко своей рукой перечеркнуть прошлое и, значит, остаться без будущего. Свою страшную тайну она носила, как младенца под сердцем.
— Я чего хочу сказать, Нина, — заговорил Сергей Сергеевич, на ощупь подбирая слова. — Я тебе чего хочу объяснить. Вот мы раньше как дружно жили, а теперь живем по-свински, верно? Из-за меня, я понимаю. Это я с круга сошел, и вам свету не стало. Все думал, отчего так случилось. Ты ведь знаешь, я работать умею. Люблю даже работать, а тут навалилось что-то, как скала на плечи, скинуть нет возможности. И понять ничего не могу. Тоска! A-а? Что? Такая, Нина, тоска, как петлей за горло душит.
— Ты бы лег, поспал, — посоветовала Нина.
Сергей Сергеевич скривился в злой усмешке.
— Наверное, ты уж меня возненавидела, да? Дети-то вон, я вижу, шарахаются от меня, как от чумы. А я их хоть раз пальцем тронул?
— Не говори так, — попросила Нина. — Мне больно слышать. Никто тебя не возненавидел, не выдумывай.
Лицо ее некрасиво сморщилось, но последним усилием она переборола себя и не заплакала. И Сергей Сергеевич опять, второй раз за день, явственно вспомнил, как она однажды потеряла сознание на Ленинском проспекте. Сейчас это воспоминание имело привкус досады. Он продолжал говорить, торопясь и сбивчиво:
— Дело-то в чем, а? Я по жизни перекатился как мячик и ничего не достиг, чего мог. А ведь мог, Нина! Кто не может, тем и наплевать. А я оглядываться начал, соображать. Тут меня и накрыло. У меня дети, сын и дочь. Чем я для них постарался? Чем пожертвовал? Ну кормил, одевал. А чему научил? Они хорошие, умные, знаю. Но если я ничего толком не смог — по лени своей, по дури — значит, и они ничего не достигнут. От отца идет корень. Он должен подняться и детей за собой поднять, дать им направление. Куда я их подниму? Петьку к верстаку, а Верку в уборщицы? Они уже и теперь от рук отбились, учатся на тройки. Опять моя вина. Я сам прожил как растение и их на такую жизнь определил своим примером. Может, поэтому я с ума сошел на сороковом году, а, Нина? Может, меня совесть измочалила?
— Не поэтому, Сережа, — застенчиво сказала Нина. — Перед детьми у тебя вины нету. У них своя судьба. Ты так, как есть, живешь, они по-своему будут жить. Захотят — учиться будут, захотят — работать пойдут. Лишь бы счастливы были. Счастье, сам знаешь, не в должностях и не в учебе.
— А в чем? В чем?! Если ты такая умная, давай, открой мне, дураку.
— В любви, Сережа. И в покое тоже.
Она была бледна, руки положила на колени. Она говорила с ним, как с ребенком. Он попытался ее урезонить:
— Бабий бред, Нина. Любовь, покой — бред! Это все у нас было. А где счастье? У мужика дело должно быть крупное, ему по плечу. Даже выше. У меня его не было. Говорю же тебе, как растение я прожил, оттого и загнил прежде времени. С головы загнил, как рыба.
Нина тихонько вздохнула, как всхлипнула, и открыла свою тайну:
— Не мучайся понапрасну, дорогой! Ты ведь разлюбил меня, вот и все. Я это давно поняла. Как ты заметался, я сразу и поняла. Чего уж теперь… Только не говори, что у нас счастья не было. Было, родной мой! У меня его никто не отнимет. Было да сплыло.
Лицо ее от волнения пошло пятнами, и, наконец, слезы хлынули свободным потоком, облегчительные женские слезы, смывающие, уносящие горе. Но ненадолго, нет.
— Ступай на кухню, Нина! — глухо бросил Сергей Сергеевич.
Он остался в кресле и просидел в нем до позднего вечера, изредка меняя позу, глядя в одну точку перед собой. Потом переместился, кряхтя, на кушетку, где стоял телефон. Набрал домашний номер начальника цеха того завода, где работал его отец и где он сам провел лучшие, очаровательные годы своей жизни. Начальник уже спал, загудел в трубку раздраженно, но, узнав Сергея, переменил тон. Они были дружны, когда начальник был еще салажонком-токарем, студентом-заочником и охотно перенимал у Сергея его трудовые секреты. Начальник цеха сказал:
— Я так и знал, что ты никуда не денешься, охламон! Давай завтра с утра причаливай, на месте потолкуем.
Сергей Сергеевич отправился в ванную и долго бултыхался в горячей воде. В квартире и в доме стояла сонная тишь. Ночь. Все давно угомонились. Он, стараясь не шуметь, аккуратно улегся на свою половину в их просторной супружеской кровати. Последние месяцы он спал в гостиной на кушетке. Нина ворохнулась, кашлянула. Не спала. Сергей протянул руку и бережно дотронулся до ее плеча.
— Как же мы теперь, Сереженька? — шепнула она.
— Жить будем, — ответил он.
1980
Это такая история, что не всякий поймет. Это история моей любви. То есть, может, и не любви, а наоборот. Сам толком не понимаю до сих пор. Хочу разобраться. Когда рассказываю друзьям, они за голову хватаются. Рассказывал Саше и Кудряшу, они оба за голову схватились. Кудряш проворчал, что я придурок, а Саня — он начитанный, в институт собирается поступать — заметил, что я озабоченный. Я на них обиделся, потопал домой. Надо же — озабоченный придурок! И это мне друзья сказали.
Ну ладно. Мне двадцать два года, вкалываю настройщиком аппаратуры. Между прочим, на хорошем счету, но это к делу впрямую не относится. Я думаю вот что. Душу нашу никто не может понять: ни друзья, ни мать с отцом. Она для себя самого загадка, и боязно подчас оставаться с ней наедине. Иной раз в собственную душу заглянуть — точно в бездну сорваться. Я, правда, разок заглянул, еле цел остался, но одиноко мне теперь жить.
Мать у меня малахольная какая-то. Сказал ей: будет мне с вами горе мыкать, завербуюсь куда-нибудь годика на два. Она в слезы. Женщине сорок восемь лет, а чуть какое потрясение — ревет белугой. Там и отец, гляжу, с кулаками подкрался.
— Ты эти домостроевские замашки брось, батя, — я ему миролюбиво сказал.
Он в амбицию: почто мать тиранишь, сопляк, куда ты завербуешься, кому ты нужен такой — в общем, выложил весь свой мещанский набор.
Ответил ему:
— От тоски с вами жить — лучше завербуюсь! За два года буду с машиной.
У нас в семье обстановка неспокойная. Мать ревет, батя шебаршится, норовит огреть своими кувалдами. У меня, правда, своя комната. Я в ней запираюсь и сижу часами. Потом выйду на кухню чайку попить перед сном. Тут уже другой разговор.
— Тебе Сашка два раза звонил, — мать докладывает.
— Пусть застрелится!
Отец в газету носом уткнулся — то ли читает, то ли спит. Нет, не спит.
— Из-за бабы сопли распустил. Позорник!
— Молодым ты не был, отец.
— Я не был? Ты у нее спроси. Скажи ему, Катя, сопляку.
— Ое-ей!
— Слушай! Ты мать больше слушай, враз поумнеешь!
Смотреть на них — смех и горе. Они — как дети. На них долго глядеть — на луну завербуешься. Очень их люблю. Они беззащитные. Я им опора.
В жизни отца есть какая-то тайна, которая мне неведома. Его ведь лет пятнадцать назад из инженеров турнули, теперь слесарит полегоньку на том же заводе, где и я.
Что он такое мог натворить — ума не приложу. Разве что угробил по оплошности какой-нибудь дорогостоящий прибор. Или по безалаберности втянули его в какую-нибудь махинацию. Втянуть отца куда угодно можно — только позови. Самый отдых для него — грозить нам с матерью. На работе он робкий и услужливый, прошлое его давит тяжким грузом, а дома, в кругу близких и родных, — раскрепощается.
Бывает, часа по два подряд грозит. Он большой выдумщик. Каждый раз у него новые угрозы. Последний раз грозил меня рыбам скормить в океане, но сказал, что не сделает этого, потому что рыб жалко. Океан и без того нефтью и отходами испоганили, дельфинам и другим разумным тварям дышать нечем. Мать он постоянно пугает, что заведет новую семью на стороне. Один раз даже фотографию какой-то толстухи показал: вроде бы это новая кандидатура. Мать делает вид, будто от угроз впадает в панику. Чтобы сделать ему приятное. Уж она-то не хуже меня знает, что отец — самое безобидное создание на свете. Но психика его не в порядке. Поэтому он и к инженерной деятельности не вернулся. А мать — что мать! Всю жизнь при нем, несуразном, проколготилась, всю жизнь его спасала, оттого и постарела прежде времени. У нее почки болят и ревматизм. Она на инвалидности. Отец называет ее симулянткой и грозит вскоре вывести на чистую воду при всем трудовом народе. Так и живем. Они, если все тихо, и мы сидим у телека, смотрят не на экран, а на меня. Я морщусь, а они пялятся, и глаза у обоих чистые и прозрачные, точно молятся. Куда я от них завербуюсь?
Хотел бы уехать из Москвы, сбежать, исчезнуть, но ведь верно кто-то сказал: от себя не сбежишь.
Люда Ступкова работала медсестрой в поликлинике. Она сейчас там не работает, а когда я с ней познакомился, она там работала. Сейчас она нянечка в детском саду. Впрочем, не знаю. Может, и оттуда слиняла. Пока мы с ней крутились, она три места поменяла — шило на мыло.
Мы с ней познакомились на просмотре нового зарубежного фильма "Чудовище". С Бельмондо в главной роли. У нас с Сашкой билетов не было, а у нее с подругой были. Это мы знаем, как у девушек бывают лишние билеты. Это уж такие особенные девушки с лишними билетами. Они стоят в сторонке и кому попало лишние билеты не продадут. Нам с Сашкой сразу продали. Ничего удивительного в этом нет. Мы с Сашкой парни видные, тертые калачи насчет не промахнуться. На мне в тот раз голландский плащ был с капюшоном, а Саня вдобавок малость поддатый. Он, если в меру примет, то становится неудержимый, как танк. В паре мы с ним особенно хорошо смотримся: Саня говорун, шутник, рубаха-парень, и я при нем в роли застенчивого, но себе на уме молчуна, который в случае чего не растеряется в сложных обстоятельствах жизни. Всю молодость с ним бок о бок. Приключений — тыщи. И все увлекательные. Однажды даже… э, что теперь толку вспоминать…
Саня обратился к девушкам с вопросом:
— Вы не знаете, девушки, где тут поблизости пруд?
— Нет.
— Жаль! Мой друг обязательно решил утопиться, если мы не попадем на этот фильм.
Девушки переглянулись с пониманием, и та, которая позже оказалась Ниной, ответила:
— Пусть не спешит ваш друг. Вот у нас случайно два лишних билета. Подруги не пришли.
Саня сделал такое лицо, точно его ударили током.
— О, это чудо! Будь благословенны ваши подруги, как говорили в Древней Греции, а нынче говорят в Мытищах.
Мы повели новых знакомых в буфет и угостили их пирожными. Мне Люда не очень понравилась, Нина — больше. Мне не понравилось, как Люда ела пирожное, а потом вытирала рот платком. Она так это делала, как будто была одна. Достала зеркальце и аккуратно подправила разъехавшуюся помаду. Делала вид, что ей все эти пирожные и все эти мальчики до фени. Я знаю эту повадку. Такие девушки, которым "все до фени", ой как точно взвешивают каждый свой шаг. Бог им судья. Нина совсем другая — простушка-хохотушка, без претензий и тайн. Сразу начала точно невзначай на руке виснуть то у меня, то у Сани. И что ни скажи, все ей в радость. Сане она тоже приглянулась, и поэтому в зале я оказался рядом с Людой, с ней рядом Нина, а уж там и Саня, неунывающий и бодрый. Ну, делать нечего, стали смотреть фильм. Я уж, как водится, ручку Людину взял, но так это, понарошке, лишь бы не обидеть. Все же благодаря им в кино попали. Люда на мои пожатия не отвечает вовсе, и рука у нее расслабленная и мягкая. Меня интерес разобрал. Раз! — и руку ей на колено уронил. Она мою руку сняла, отодвинулась, сказала:
— Не мешай, пожалуйста, кино смотреть!
Вот первое, что меня в ней удивило, как она кино смотрела. Ничто вокруг ее не задевало. Ни мои заигрывания, ни шум — сидит, носик вперед, вытянулась и с экрана глаз не сводит. И ни разу, кажется, не засмеялась. Хотя я, в том месте, где Бельмондо в больнице лежит, от смеха аж закашлялся. Наверное, чувства юмора нет. Вообще-то у женщин чувство юмора редкое явление, как правило, они под других подстраиваются. Все хохочут — и женщина хохочет, иная так приноровится, что первая начинает хохотать. У меня была одна знакомая… ну, ладно.
Кончилось кино, разбились мы на пары, гуляем. Сашка с Ниной в обнимку, мы с Людой чинно следом. Я молчу, и она молчит. Долго молчали. Сашка с Ниной, не попрощавшись, скрылись. Я сказал, зевнув для форсу:
— Ну что, пора подаваться до дому до хаты. Тебя проводить?
Думал: я ей не глянулся и она мне, чего тут тары-бары разводить, но из вежливости предложил проводить.
— Как хочешь! — сказала она. Пришлось тащиться на край света. Если бы я был провидцем, то, конечно, вскочил бы в первое попавшееся такси и до самого своего дома ехал зажмурясь. Но я поплелся ее провожать. Часа полтора провожал. Разговорились кое-как.
— Вечер-то какой! — сказал я спустя вечность. — Скоро непременно зиме быть.
— Да, — ответила она. — Подмораживает.
Еще полчаса.
— Ты где живешь, Люда? Под Москвой?
— Уже почти пришли.
— Тогда ладно.
Через сколько-то времени пришли к двухэтажному дому в неизвестном переулке. Это тогда он мне был неизвестный, а теперь я его с закрытыми глазами найду. В этом переулке люди не живут. Во всем доме три окна горят. И один фонарь на всю округу.
Я помялся у подъезда, поглядел на нее, на Люду. Я почти ни разу, пока мы гуляли, на нее не посмотрел внимательно, а тут в лицо заглянул, чтобы попрощаться. И увидел, что лицо ее светится голубоватым мерцанием. Увидел, что она хороша собой, и молода, и печальна. Тут меня черт и толкнул под локоть. Или привычка сработала. Я ее к себе потянул и чмокнул в щеку. Она меня взяла за руку, как-то так по-деловому ввела в подъезд, подтолкнула к стене и начала целоваться. Я, честно скажу, оробел. То есть хуже того — смалодушничал. Как она целовалась — этого не описать. В тот момент я ничего не чувствовал, кроме неловкости. Она меня так целовала, как кино смотрела. Все остальное для нее исчезло. Кто-то дверью наверху хлопнул, кто-то, кажется, в подъезд входил, я пытался отстраниться — куда там. Пока ей самой не надоело, я был как в ловушке — не станешь же силой отпихиваться. Постепенно и сам начал распаляться, но она вдруг задохнулась и от меня убежала. Сказала самым обыкновенным голосом:
— Ну все. Пока.
— Сильна ты, Людмила!
— Что?
— Как что? Чуть старика не задушила в девичьих объятиях.
Она коротко хохотнула, протянула ладошку и — скок-скок по ступенькам. На первом этаже в двери поковырялась ключом, пропала.
Я вышел на улицу и увидел — ночь темна. Пошел куда глаза глядят — до первого прохожего. Узнал, где метро. Домой приехал около двух.
На следующий день, как обычно, делились впечатлениями с Сашкой. В курилке. И Кудряш тут же. Кудряш женатый, ему особенно интересно. Сашка сказал, что назначил Нине на сегодня свидание, но не уверен, что пойдет: уж больно глупа.
— А у тебя как? — он спросил.
— Никак. Я и телефон не взял.
— Нинка, между прочим, рассказывала про твою, — сказал Сашка.
— Что?
— Чушь всякую. Про какую-то тайну молола. Будто твоя не совсем в порядке после личной драмы. Что они могут сказать! Намекают. Мол, мы такие — ого-го!
Ну и все. Саня на свидание все же сходил. И потом мне сообщил, что Люда мной интересовалась. А как интересовалась? Сказала, что я не по годам застенчивый и тем привлекателен для девушек. Во мне, когда я это выслушал, самолюбие взыграло. И не только самолюбие. Она мне ночью приснилась. Я попросил Саню узнать у его подруги Людин телефончик. Он узнал. Через три дня я ей позвонил. Чего-то даже боялся, когда набирал ее номер. Со второго раза набрал, первый раз диск соскользнул. Люда сняла трубку. Странно, но я ее голос узнал по телефону.
— Добрый день! Это Миша, помните?.
— A-а! Помню. Здравствуй!
В ее голосе равнодушия на сто человек.
— Э-э… Может быть, повидаемся? В смысле, куда-нибудь сходим, развеемся?
— Не знаю… а куда?
— Может, в кино?
— В кино мы уже были.
— Можно просто погулять.
— А у тебя деньги есть?
— Сколько?
— Рублей пятнадцать.
— Могу наскрести.
— Тогда лучше пойдем в ресторан.
Мне понравилось, что она не стесняется. Это упрощало дело. Но она не пришла. Мы договорились в восемь встретиться на Пушкинской, но она не пришла. Я там действительно, как озабоченный придурок, проторчал около часа, но она так и не явилась. Меня такой поворот дел не устраивал, тем более что я у стариков перехватил двадцатку. Позвонил Сашке, чтобы его позвать. Сашки дома не было. А ведь сказал, что весь вечер будет дома. Будет хоккей смотреть. Я затесался в какую-то забегаловку, посидел малость, а потом нарвался там на каких-то худосочных мальцов. Они мне не понравились: в туалете вели себя безобразно. Я сделал им корректное замечание. Я им сказал: "Вытряхивайтесь отсюда, мальцы, пока я вас не вытряхнул". Ну, слово за слово, а худосочные оказались калеными орешками. Они меня здорово отвалтузили. Когда посмотрел в зеркало, то не сразу себя признал. И официант меня тоже, видно, не сразу признал. Он на меня долго смотрел с удивлением, а потом выписал странный счет. В нем было на пять рублей больше того, что должно было быть, по моим подсчетам. Я ему сказал: "Ты, товарищ, давай правильный счет, а не фальшивку". И вдруг он как начал верещать что-то про милицию, про вытрезвитель. Он напрасно верещал, потому что я сам быстро оценил положение. Сказал: "Подавись, ворюга, рабочими деньгами, но мы еще с тобой повидаемся в другое время и в другом месте".
Из автомата позвонил Сашке, но тот еще где-то шлялся. Наскреб Людин номер. Она была дома.
— Кто же так поступает, мадам? Знаешь кто?
— Я не смогла прийти.
— Почему?
— У меня оказались неотложные дела.
Я немного подумал без всяких мыслей. В будке было жарко, и туман в моей голове сгустился.
— Меня, Людмила, по твоей милости бандиты изуродовали и официант ограбил. Я теперь нищий и убогий.
— Я не виновата.
У меня не было на нее злости. Это вот удивительно. Вообще-то я вспыльчивый. Но к девушкам у меня снисхождение. Я их не считаю совсем за людей. Они скорее птицы. Летать умеют, а считают не больше чем до ста.
— Хорошо, — сказал я. — Это дело прошлое. А сейчас давай приезжай. Я тебя буду ждать на том же месте и в тот же час. У памятника Пушкину.
Я ведь это просто так сказал, чтобы потрепаться. Ни одна дура не приняла бы мои слова всерьез. Дура бы не приняла, а Людмила приняла. Может быть, она была сверхдура. Это тогда я так подумал. Теперь знаю, кто она… Она человек возвышенной души и легковерного сердца. И если бы… да ладно, по порядку. Она спросила, смогу ли я подождать полчаса. А что такое полчаса для избитого и пьяного человека. Все равно, что мгновение или вечность. У меня не было времени. Я жил в пространстве в тот вечер. А время исчезло. Сказал, что смогу ждать очень долго. Хоть тыщу лет.
И вот тут случилась чрезвычайность. Постоял около будки, покурил и… обо всем забыл. Ну, то есть, начисто все вылетело из головы, что касается Люды. Я помню, о чем думал, стоя около будки, а потом сидя на скамейке неподалеку. Я думал о том, как все нескладно выходит. За что, думал я, исколошматили меня шальные хлопцы? Ведь я им зла не делал. И официанту не делал ничего плохого, а он взял и обжулил. Как быстро и без толку, думал, прошли мои лучшие годы. И что впереди? Пусто. До края рукой подать. Прокантуюсь таким же макаром еще каких-нибудь тридцать — сорок лет — и адью. Поминай как звали. А что оставлю? Дома, книги, детей? Кто, собственно, меня помянет? Еще я думал о своих неустроенных, беззащитных родителях и, думая о них, заплакал. Вытирал слезы ладонью, и на ней оставались грязно-серые полосы. Потом сел в такси и поехал к Сашке. Он был дома. Мне не удивился, сказал:
— Ты, Миша, пойди сразу умойся, а то мать выйдет в кухню — может перепугаться.
Я умылся, причесался и стал как новенький. Сашка зажарил яичницу на большой сковородке, и мы славно посидели.
Сашка принес жбан домашней наливки. Сашка вспомнил, что наливка приготовлена сеструхе на свадьбу. Мы долго жалели его сеструху Веру, которая собиралась замуж на четвертом десятке. А жениху было за пятьдесят, Мы их обоих одинаково жалели, но сеструху больше. Жениха мы тоже жалели. Он третий раз женился. Куча детей, но очень одинокий человек. Мы с Сашкой как-то хотели скинуть его с лестницы. Нам показалось, что он Вере не пара, занудливый и настырный. А она красивая и покладистая. Но невезучая. Или, может, слишком разборчивая. У нее не поймешь. Она скрытная… Так вот, когда мы хотели спустить жениха с лестницы по причине его несовместимости с невестой, он нам открыл свою тайну. С целью самосохранения. Рассказал про свою жизнь. Оказывается, в двух первых браках он очень страдал. Первая жена сильно погуливала, причем делала это на виду у всей общественности. "Словно хотела мне отомстить за что-то. А за что?" Вторая жена хотя и не погуливала, зато дралась, швырялась предметами и однажды пробила мужу голову деревянной чуркой. "А за что?" Когда мы выслушали исповедь Вериного жениха, особенно убедительную потому, что произносилась она перед лестничным пролетом, то поняли — действительно не за что. И мы протянули жениху руку дружбы. Сашка только спросил, отчего он такой занудливый и настырный. Лезет во все дырки. И даже интересуется, сколько у Веры пар обуви. На это жених ответил, что он сам не рад своей привычке лезть во все дырки и надеется с течением времени, в новых условиях жизни, от нее избавиться. Бросают же люди курить.
Короче, мы почти до утра просидели с Сашкой на кухне и жалели всех подряд. Себя тоже не забыли. Нам ведь радоваться, в общем-то, было нечему. Особенно мне, побитому и оскорбленному. Проспали часа полтора на Сашкиной кровати и еле доползли до работы. По дороге я, кстати, вспомнил о последнем разговоре с Людмилой. Было такое ощущение, что этот нереальный разговор случился сто тысяч лет назад.
Работать было трудно в тот день, и, как на грех, работа все шла тонкая, ювелирная. Кудряш, который вечно пробивается в передовики производства, смотрел на нас с презрением. Он женатый — ему легче. Сказал нам в курилке:
— Догуляетесь вы, хлопцы. Попомните мои слова — догуляетесь до ручки. Будет вам скоро крышка.
— Алкоголизм излечим! — неуверенно возразил ему Сашка.
И вот что дальше произошло. Кончилась кое-как смена, и мы, точно вареные раки, выползли на свет божий. За проходной распрощались. Я шел и думал, как же там мои бедные родители, и клял себя на все корки. Но не успел проклясть до конца, потому что наткнулся на Люду. Она стояла на углу, возле магазина "Ткани". На ней был светлый плащ и на голове косынка. Кого-то ждала. Она ждала меня.
— Здравствуй, Людмила! — сказал я без удивления, но и без радости. Уж очень не по-хорошему светились ее глаза. Вместо ответа она широко и неловко размахнулась и влепила мне пощечину. Я не люблю получать пощечины. Если бы не мое сонное состояние, успел бы отстраниться. Кругом шли люди, и среди них, возможно, товарищи по работе. Может быть, и Кудряш шел мимо. Я вытер щеку рукой, улыбнулся девушке и пошел себе потихоньку дальше. Не спросил, за что ударяла. Это было понятно. Стоило только из-за этого переться в такую даль и подстерегать у проходной? Но это дело вкуса. Я пошел от нее прочь, потому что не выношу баламутных женщин. Не принимаю. Они много на себя берут. Они думают, что у них есть право на суд и расправу. Это заблуждение. Такой власти нет ни у кого. Зато у всех есть право обыкновенного человеческого понимания. Спроси — и тебе ответят. Погляди повнимательнее, поговори с человеком — вдруг окажется, что кругом не так уж много виноватых. Больше тех, кто попал в круговорот обстоятельств или поддался слабости характера.
Я шел не оглядываясь, но Люда меня догнала. От бега она раскраснелась. Она была действительно симпатичной девушкой. Но дело не в этом. Симпатичных мы видали и раньше. В ней было что-то такое — от леса, не от города. Она была нездешней.
— Я приехала ночью, через весь город, одна. Разве это не подло? Разве так поступают? Ты сказал, что у тебя беда, и я поехала. Я тебе поверила! Разве так делают? — она говорила с такой обидой и таким звенящим от непонятного мне напряжения голосом, что я остановился.
— Посмотри на меня.
— Я вижу, — сказала Люда тоном ниже, вглядевшись в мои боевые шрамы. — Это не оправдание.
— Я и не оправдываюсь. Я прошу прощения.
Мимо шли люди. Мы разговаривали среди толпы.
Она сморщила лобик и жалко улыбнулась.
Тут я и сломался. Увидел в ее глазах тоску.
— Давай зайдем куда-нибудь, перекусим?
— Я обедала.
— Кофейку выпьем.
Она не отреагировала. Вот какое я сделал движение — я ее обнял и с силой притянул к себе. Она не отстранялась и не вырывалась. Она заплакала. Я тоже ночью плакал и сказал ей об этом.
Мы пошли в "Харчевню трех пескарей". За столиками сидели мужики, пили портвейн и поедали котлеты.
Обстановка нас сблизила. Обстановка, то есть место, где люди находятся, всегда сближает или разъединяет. Так сказал Кудряш, вернувшись из дома отдыха в прошлом году. У него там было два приключения. Одно с поварихой, которой Кудряш сразу приглянулся своим сиротским видом. Она ему с кухни пересылала добавку — куриные ножки. Но дальше этого у них не пошло. Повариха была старая и рябая. Второе приключение было у Кудряша — страшно вдуматься! — с женой архитектора. По словам Кудряша — штучка что надо. Похожа издали на Галину Польских. А вблизи ни на кого не похожа. И на саму себя не похожа. Потому что сплошь в штукатурке. Она выловила нашего приятеля Кудряша на второй вечер на танцах. Какой Кудряш танцор — это мы знаем. Он хороший танцор, если сидит. За столом. Там наш приятель на месте. Вот он притулился тихо-мирно у стенки, курил, и архитекторша сама его выглядела. Кудряшу она понравилась своим независимым характером. Она ему в деревне покупала водку. Представляете: повариха пересылает ему мясо, а архитекторша под это мясо водочки. Он здорово отдохнул. Сашка все допытывался: "Ну о чем, скажи, могли вы с ней говорить, Кудряш? О том, что ты передовик производства?" — "Да уж находили темы!" — многозначительно отвечал Кудряш. Он после того отпуска, месяца полтора заговаривался. Он мне как-то сказал: "Ты, Мишка, еще не раз вспомнишь Забайкалье и собор Парижской богоматери!" — "Почему это я их вспомню, если я там ни разу не бывал?" — "Как не бывал? А мы не вместе с тобой ездили?"
В этом году Кудряш от путевки отказался, сославшись на переутомление. Весь отпуск проковырялся на дачном участке у тещи. Но и там крепко отдохнул. Его прижучила сторожиха садового кооператива, женщина о сорока годах и ненасытного, по его словам, телосложения. Она преследовала Кудряша три недели. Не носила ему мяса и не беседовала с ним о соборах, а требовала, чтобы он починил ей колодец. И обещала за это какую-то неслыханную награду. Кончилось тем, что Кудряш не выдержал и нажаловался теще. Теща у Кудряша — это разговор на два года. А одним словом — это вечный двигатель, которого, как по ошибке думают, нет в природе. Теща схлестнулась со сторожихой на николин день. Этот день все дачники запомнят навеки. Так Кудряш считает. Ему видней. Он присутствовал. Сказал, что в тот день были странные предзнаменования природы. Например, перестала течь вода из кранов. Небо заволокли черные тучи, но дождя не было. Впрочем, я далеко отвлекся…
Мы сидели с Людой в харчевне, и мне казалось, будто я сюда с ней и раньше захаживал. Она сосредоточилась на котлете и обо мне забыла. Обо всем на свете забыла. О своих бедах, о напастях, которые всегда подстерегают нас за углом, о родных и близких. Ела котлету, и этого ей хватало, чтобы жизнь не казалась пустяковой. Счастливое любимое создание. Теперь-то я могу сказать, что любимое, хотя тогда, конечно, не мог. Тогда я испытывал к ней необыкновенно острое чувство жалости и недоумевал. Недоумевал, потому что не знал, за что ее жалею. Она красивая, молодая и ест котлету. За что жалеть? Может, я и не очень умен, как считает Сашка, но скажу, что понял позже. Такая ни с того ни с сего жалость и есть самый верный предвестник любви. Я уже любил ее тогда, в занюханной харчевне, но только не догадывался об этом. А догадался об этом на улице. Через недельку примерно. Тогда же просто смотрел, как она ест котлету, точно проголодавшаяся кошка, аккуратно и жадно, смотрел на нее и до слез жалел. Как родителей своих, как себя самого, как Сашкину сеструху Веру. Я прихлебывал портвейн из стакана и закусывал ветчиной. Когда она доела котлету, то вернулась в наш мир и спросила:
— Ты случайно не пьяница, Михаил?
— Пьяница, — ответил я, — но пью очень редко и помалу. В целях конспирации.
После харчевни мы отправились в кино. Там повторилась прежняя история. Она смотрела какой-то бездарный фильм и на мое присутствие не реагировала. Сказал ей, что пойду покурить. Люда только слабо рукой повела: ступай, мол, на все четыре стороны. Из автомата я позвонил домой. За сутки звонил третий раз, и разговор был одинаков. Трубку у матери выхватывал отец и начинал грозить. В этот раз я узнал, что мой негодяйский пепел будет развеян по пустыням Африки и что уши висельников в добрые старые времена прибивали к заборам. Я пообещал, что вернусь засветло, хотя на улице уже смеркалось. Отец нервно захохотал и бросил трубку.
После кино мы побродили по улицам и переулкам. То есть брели в направлении Людиного дома. Я заранее предвкушал, как будем целоваться. Мне хотелось с ней целоваться и хотелось гладить по голове. Но мои надежды не сбылись. Дошли мы до ее дома, где в окнах свет не горит. Я сразу потащил ее в подъезд, но она почему-то уперлась. Спросил — почему. Я всегда спрашиваю, если непонятно. Не стесняюсь. Саня — тот стесняется спрашивать. Он ни у кого ничего не спросит. Ему кажется, что спрашивая, он унижает себя. Он лучше будет терпеть до второго пришествия. Я не такой, я спрашиваю всегда, если оказываюсь в тупике.
— Ты чего, Людмила?
— А тебе только это и нужно? Только за этим ты меня и провожаешь?
Меня нелегко сбить с толку в зрелые мои годы.
— А тебе что нужно?
Отвечать вопросом на вопрос — самый лучший способ уйти от ответа.
— Ты чудной парень, Миша.
— Чем это я чудной?
— Ну какой-то не такой, как все.
Это услышать всегда приятно.
— Давай начистоту, Людмила. Да, я хочу с тобой целоваться. Мне нравится, как ты это делаешь. Я хочу даже и большего. Но если ты против, согласен дружить с тобой платонической дружбой. Я читал про такую. Мы будем ходить с тобой в библиотеку и в музеи. И наступит срок, когда выдам тебя замуж за хорошего человека. Именно про такой случай я читал в книжке. Правда, мне показалось, что там описан дебил…
Была ночь, и в высоком небе летали звезды. Самое время маленько порассуждать.
— Значит, благородные чувства тебе неведомы? — спросила Люда. Фраза была дикая, но я ее понял.
— Пойду, пожалуй. Меня дома папа с мамой заждались.
— Иди!
Я повернулся и пошел. Шел, посвистывая и как бы невидимым прутиком сшибая головки невидимых цветов. Но бодрился напрасно. Уже начиналось, зрело во мне сумасшествие, которое вскоре согнуло меня в дугу. Я уже был болен любовной горячкой, но не сознавал этого. Да и как мог сознавать. Подумаешь, сходили с девчонкой два раза в кино, перекинулись несколькими словами, один раз пообнимались в подъезде. Откуда может быть любовь? Если бы еще Люда была особенно умна, особенно красива, вообще хоть чем нибудь выделялась из толпы. Она, конечно, была симпатична, она была гибка и стройна, она умела смотреть в глаза не отрываясь, со странным ожиданием и мольбой во взгляде. Но разве этого достаточно, чтобы потерять голову?… Боже мой, мы ничего не знаем о любви! Ни я, ни Сашка, ни женатый страдалец Кудряш, ни многие другие. Мы слепые котята в этом вопросе, хотя часто подпускаем туману и строим из себя всеведущих сердцеедов. Мы думаем, что если когда-то, что-то у нас было, то университет любви уже окончен с отличием. О нет! Когда вдруг накатывает это страшное состояние, мы оказываемся беспомощными, как дети, не выучившие урока. Мы не знаем, что делать, даже не представляем, какие слова говорить. Мы совершаем глупости, о которых стыдно рассказать родному отцу. Мы совершаем тысячи мелких и неинтересных поступков — и ты, и я, и он. Я говорю "мы", потому что видел, как это случается и у других, не только у меня. Я видел нормальных, веселых и жизнерадостных парней, которые менялись на глазах и делались полными идиотами. Уж теперь-то я знаю, почему они делались идиотами. Они сталкивались лбом с любовью. Их, как и меня, можно было отправлять в Ганнушку. Но их, как и меня, не отправляют, потому что влюбленные почти не опасны для окружающих. Вдобавок неизлечимы.
Я сделал свою первую любовную глупость на следующий день.
Это была еще совсем крошечная глупость, похожая на судорогу. В обеденный перерыв я не пошел в столовую, хотя был голоден. В обеденный перерыв цех и лаборатории пустеют, и все телефоны освобождаются. Позвонил, но Люда, естественно, была на работе. Ответила женщина, вполне возможно, ее мамаша. Я назвал себя почему-то Андреем и выпросил Людин рабочий телефон, сказав, что срочно нужно передать ей учебники. Разговор был унизительный для меня. Мамаша, или кто уж она там, с пристрастием допытывалась, кто я такой. Поговорив с ней, можно было предположить, что Люду преследует банда уголовников. Я изворачивался, врал. Представился инженером-конструктором. Сказал, что Люда сама просила достать ей кое-какие учебники, очень редкие. Сказал, что мне удалось достать учебники с огромным трудом и ненадолго. Впоследствии мне часто приходилось врать и изворачиваться с такой яростью, точно от того, поверят мне или нет, зависела моя жизнь. Это естественно и неизбежно. Любовь полна вранья. Она питается враньем, как змея кроликами. Но тогда я этого еще не знал. Когда первый раз накручивал незнакомому человеку макароны на уши, меня коробило, как от флюса. Не надо думать, что я такой уж чистоплюй. Врать мне в жизни приходилось не единожды, но всегда осмысленно. А тут впервые врал как бы по наитию, неизвестно зачем. Вранье, которое сопровождает любовь, большей частью поражает своей бессмысленностью. Забавно, ей-богу! Врешь, чтобы что-то скрыть, врешь, чтобы уязвить, врешь, чтобы предстать не тем, кто ты есть, — врешь, врешь, врешь. Снежный ком вранья, который душит похуже самой любви.
Все-таки телефончик я выцыганил и позвонил Люде на работу в поликлинику. Она со мной разговаривала, как с тяжелобольным. Как с больным, который всем надоел своей невменяемостью. Люда сказала, чтобы я больше не переживал, что она больше не обижается и что она очень занята и не может со мной разговаривать по телефону. Это служебный телефон, сказала она, и если она будет по нему трепаться, ее взгреют. Попросила больше не звонить на работу. Я ее внимательно выслушал.
— Давай, Людмила, сегодня опять встретимся. Мне кое-чего надо уточнить.
— Я не могу сегодня, — ответила она. — Сегодня я встречаюсь с другим мальчиком.
— С каким еще мальчиком?
— Я с ним встречалась до тебя. Мы вместе учились.
— Это твой жених?
— Какое это имеет значение, Миша?
Для меня это имело значение.
— Для меня это тоже не имеет значения. Подумаешь, мальчик, с которым училась. Я тоже до тебя встречался один раз с девочкой. Причем я с ней даже не учился. Это все наплевать и забыть… А завтра ты будешь свободна?
— Я не знаю.
— Кто же знает? Кто, кроме тебя, может знать?
В ответ молчание. Мне очень хотелось увидеть ее, до смешного хотелось, даже под лопатками зачесалось.
— Я тебе завтра позвоню, хорошо?
— Позвони, если хочешь.
В столовой Саня доедал суп, а Кудряш с задумчивым видом выуживал лук из соуса. Он не ест лук и не ест вареное сало. Наверное, буддист. Он рассказал нам такую историю. Когда теща отшила от него сторожиху кооперативных участков, Кудряш три дня жил спокойно и горя не знал. Но на четвертый день поздно вечером сторожиха пришла к нему в гости. Она пришла в белом подвенечном платье и с венком ромашек на голове. Сторожиха была босая и сказала Кудряшу лукаво:
— Ты выкопаешь колодец, мой дорогой?!
Кудряш на веранде готовился к завтрашнему дню, правил лопаты и грабли, и так перепугался, что чуть не сел на эти грабли. Он испугался, потому что сторожиха была намного моложе, чем днем, озорно подмигивала и манила его за собой. Она плавными движениями рук завлекала его в темноту. Кудряш сказал, что не будет копать колодец. Сторожиха спросила: "Почему, мой милый? Разве я тебе не нравлюсь?" Кудряш не решился сказать, что она ему не нравится, потому что ему показалось, что за спиной сторожиха прячет финку. Пообещал подумать, а потом дать окончательный ответ. Сторожиха погладила себя по бедрам, призывно изогнулась, постучала ножкой о ножку, как балерина, и, хохоча, велела думать побыстрее, а то уж ей не терпится. Она сказала, что без колодца как без рук. Мол, неоткуда в жару водицы испить. Кудряш возразил, что можно ведь пить водопроводную воду…
Саня слушал, открыв рот, и суп перестал хлебать. У меня настроение было, конечно, аховое, поэтому я зло спросил:
— Как ты, интересно, сочиняешь все эти бредни. Дома или прямо на ходу?
— Это не бредни, — спокойно ответил Кудряш. — Это суровая правда жизни. Ты еще очень молодой, Миша, и не много можешь понять.
Саня сказал:
— Ты не обижайся, Кудряш, но действительно как-то чудно выходит. По твоим словам, какая женщина тебя ни увидит, тут же сходит с ума. Ты, конечно, мужик видный, представительный и зарабатываешь хорошо. Это так. Но ведь не до такой же степени ты неотразим, чтобы сразу голову терять.
— Я и сам об этом думаю, — смущенно ответил Кудряш. — Тут и для меня много непонятного.
Я уже не мог дальше слушать, даже обед брать не стал. Кудряша никто не может слушать больше двадцати минут подряд. Дело в том, что это опасно. Он говорит так искренне и с такой верой, что если слушать долго, то можно впасть в столбняк. Он мне друг, Кудряш, но слушать его не могу. Особенно когда в плохом настроении. Я и смотреть-то на него не могу, когда в плохом настроении. Взгляну издали — вот он склонился над станком, чего-то там точит, лицо суровое, сосредоточенное, человек как человек; но вдруг оторвется от дела, вскинет голову, вылупит свои стеклянные зенки, и такая в нем мелькнет чертовщина — завыть охота. А Сане все нипочем. Он его слушает, поддакивает и иногда, кажется, верит его дикому вранью. Кудряш, конечно, ненормальный. И свихнулся он на почве счастливой семейной жизни. Я был у него дома только один раз и больше к нему не пойду. Видел его жену, маленькую, щуплую женщину с неприятно желтым лицом. Мы сидели у Кудряша на кухне, какой-то праздник был, тянули пивко потихоньку, мирно беседовали. И тут появилась на кухне его жена. Она с нами (со мной и с Сашкой) вежливо поздоровалась, потом взяла Кудряша за ухо, подняла и увела из кухни. Минуты через три он вернулся, сияющий и довольный. "Мусор надо было прибрать!" — пояснил нам как ни в чем не бывало. Одно ухо у него отливало багровым глянцем. Мы с Саней, естественно, сделали вид, что ничего не произошло. Но больше я к Кудряшу домой не пойду.
На другой день мы с Людой встретились. Погуляли обыкновенно. Съездили в парк культуры. В тире постреляли. Посидели на лавочке. Перекусили в кафе. В общем, рассказывать было бы не о чем, если бы не одна деталь. Если бы не одна подробность умственного свойства. Весь вечер, пока мы ходили, гуляли, сидели, у меня было такое ощущение, что Люда каждую минуту может исчезнуть, уйти. Не только может, но и хочет. Очень сильное было ощущение. Я даже ее спросил раза три, не пора ли ей домой. В конце концов она обиделась.
— Что ты в самом деле, Мишка! — сказала она резко. — Если тебе куда-то надо, то и ступай. Зачем только меня приглашал, если тебе куда-то надо.
— Мне никуда не надо. А ты вот, я вижу, торопишься.
— С чего ты взял?
— Да уж у меня глаз наметан.
— Очень интересно.
— К жениху, что ли, своему торопишься?
— У меня нет жениха.
Это были первые уроки ревности, которой я в прежних своих знакомствах не знал вовсе. Потом-то, через некоторое время, ревность постоянно на мне висела, как рубашка… Я проводил ее домой, мы вошли в подъезд и часа два целовались. Все повторилось. Она неистовствовала, и я тоже осатанел. Тоже не видел, кто входил в подъезд, и не слышал никаких звуков.
В отпуск мы поехали вместе в июле. Поехали на Черное море и осели в поселке Николаевка, в Крыму. Это лето, может быть, самое яркое воспоминание в моей жизни. Мне так кажется. Если не считать того дня, когда отец купил мне велосипед. Я учился в пятом классе. Утром он сказал, что никогда не купит велосипед такому лоботрясу, а когда я вернулся из школы, велосипед стоял возле моей кровати. Новенький, дорогой, полугоночный, с узкой резиной. Отец разглядывал велосипед и улыбался загадочной улыбкой. Велико было мое потрясение, велико! Я же не надеялся. У нас и денег-то не было в доме. Отец много тратил. Но купил мне велосипед и сидел около него, пораженный собственным поступком. После он хотел его продать, но мама воспрепятствовала. Она сказала: не надо продавать. Она сказала: мальчик так мало видит хорошего. Пускай у него будет велосипед. То был счастливый день.
Я знаю людей, которые говорят про себя, что они никогда не были счастливы. Я к ним не отношусь.
Таксист из Симферополя доставил нас прямо на квартиру. Он сказал, что хозяева хорошие и они его просили найти жильцов без детей. Хозяева и впрямь были хорошие, и дом у них был отличный.
Большой. Они сдавали жилплощадь четырнадцати жильцам. Так много не положено. Поэтому хозяйка не спросила у нас паспорта для прописки. Этот вопрос вообще не встал. Я сказал Люде: "Вот видишь, а ты вечно боишься неизвестно чего". Нам досталась комнатка на хозяйской половине, но со своим входом. В комнате печь и широкая кровать. Двухспальная. За комнату мы платили четыре рубля в сутки. Я бы заплатил и больше, если бы потребовалось. У меня с собой было четыреста рублей, и у Люды сто сорок. Я бы рубашку и штаны продал, чтобы провести с ней вместе, в одной комнате, целый месяц. У меня других желаний не было. У меня и теперь их нет. Впрочем…
Июль стоял жаркий и без дождей. Я точно спал день за днем и не хотел просыпаться. Просыпался иногда ночами и сладко замирал от прикосновения к ее ласковому, податливому телу, и бережно сдувал со своего лица ее долгие, тяжелые волосы. Через пару дней она загорела и стала похожа на мулатку. Зато я обгорел и стал похож на ошпаренного поросенка. У меня поднялась температура до сорока градусов. Люда просидела возле меня целый день. Она сбегала в поликлинику, принесла шприц и лекарство и сделала мне укол. К вечеру температура упала, и мы пошли гулять. Мы каждый вечер гуляли или ходили в кино. До обеда загорали, потом спешили на рынок, покупали, что только хотелось, а днем, в самое пекло, сидели на постели и играли в дурачка. За месяц мы сыграли миллион партий. Люда часто проигрывала и очень злилась. Она играла в карты так же, как смотрела кино, как целовалась, как готовила обед, — отдавалась картам целиком. Когда она играла в карты, то важнее ничего на свете не было. Люда никогда не скучала. Могла ничего не делать, сидеть два часа на одном месте и разглядывать какой-нибудь камешек или букашку. Я ее спрашивал:
— О чем ты думаешь?
— Ни о чем.
Спрашивал:
— Ты меня хоть любишь?
— Не знаю… — и смотрела на меня так, словно впервые видела. Ее правдивость меня пугала. Некоторая правда нам не нужна. Без нее лучше. Те, кто кричит, что подавай им правду, пускай самую жестокую, — врут сами себе. Я тоже был таким крикуном до встречи с Людой. Теперь бы хотел, чтобы Люда меня обманывала. Хорошо, если бы она меня обманывала каждый день и каждую минуту.
Среди прочих отдыхающих в доме жила молодая женщина Марина с четырехлетним карапузом. О них особый разговор. Эта Марина вмешалась в наш отпуск. Обрушилась на нас, как лавина с горы. Она тоже была москвичкой, поэтому мы так быстро сошлись и несколько дней вместе ходили на пляж. Марина много рассказывала о себе. Муж у нее пивной бочонок. Отец — негодяй и жмот, который не желает дать единственной дочери денег на кооператив. Она рассказала, что мать ее в прошлом году, слава богу, отмучилась и померла. И она, Марина, даже не могла плакать на ее похоронах, понимала — матери на том свете будет лучше. Кроме того, что Марина жила с пивным бочонком мужем и негодяем отцом, у нее были еще дефективные соседи с уклоном в садизм и подонки сослуживцы. Короче, Марине выпала участь жить в омерзительном мире, но мне не было ее жалко. На третий день я уже с трудом выносил ее гнусавое бормотанье и уговаривал Люду как-нибудь от нее избавиться. Но больше, чем Марина, меня раздражал ее ненаглядный сынуля Виталик. Это был поразительно коварный и наглый ребенок. Я таких еще не встречал. Марина кормила его обедом ровно два часа, все два часа Виталик орал благим матом и прерывал рев только затем, чтобы проглотить очередной кусок копченой колбасы и обозвать маму дурой. Виталик от жирной и обильной пищи в свои четыре годика раздался вширь, как промокший валенок. Он ходил вразвалку и сопел. Он всех дразнил, всем показывал язык, пачкал стены, вытаптывал грядки с клубникой, а на пляже в первый же день засветил мне в глаз галькой. После каждой шкоды он сломя голову мчался к матери и начинал вопить. Марина жаловалась: "Какие неприятные люди все эти… им ничего не стоит обидеть беззащитного ребенка".
Когда Виталик, воспользовавшись тем, что я задремал, отнес мои новые брюки в море и долго их там топтал, я поднял его на руки и слепка отшлепал по жирной попке. Марина перестала с нами здороваться. Это бы слава богу, Но тем же вечером она пошла к хозяйке и заявила, что Люда стащила из холодильника ее масло. Хозяйка ей не поверила. Это была простая и суровая женщина, которую лишь слегка подпортили легкие и большие летние заработки. Хозяйка сказала Марине, что не верит, и даже посоветовала подыскать другое жилье. Марина распсиховалась. Я сидел вечером на скамеечке с мужчинами. Там мы обычно курили перед сном. Марина, проходя мимо, прошипела: "Твоей так называемой жене в старые времена на плече бы выжгли лилию!" Я ничего не ответил, только подавился дымом.
На следующий день Марина привела милиционера. Не знаю, как уж она догадалась, что мы не расписаны, но догадалась. Впрочем, все догадывались. Наверное, у нас был слишком отрешенный вид. Догадывались все, но милиционера привела Марина. Это был молоденький сержант. Он мялся перед хозяйкой, Марина стояла за его спиной, как прокурор. Хозяйка, бледная от ярости, пригласила сыщика к себе в комнату. Туда Марину не пустили. Вскоре милиционер ушел. Хозяйка мне сказала, что придется добавить червонец.
Люды эта история словно бы и не коснулась. Правда, когда пришел милиционер, она начала было укладывать вещички в чемодан, но лишь гроза миновала, тут же обо всем забыла. Про Марину с улыбкой заметила, что той лечиться надо. Я поинтересовался, что значит лилия на плече. Люда не знала… Посоветовала спросить у самой мамаши жирного парня. Я спрашивать не стал. Когда мы случайно сталкивались с Мариной во дворе, она так и ошпаривала меня глазами. У нее были красивые глаза, цвета фасоли. До этого мы, уходя на пляж, не запирали дверь в свою комнату, а теперь стали запирать. Я не хотел запирать, думал, хозяйка может принять на свой счет и обидеться. Но Люда запирала дверь. Она опасалась, что Марина подошлет сынулю и тот изуродует ее французские туфли. Люда очень любила свои туфли, при мне ни разу их не надевала, но часто доставала из чемодана и любовалась. Туфли ей обошлись в восемь червонцев. Мы раза три ходили ужинать в ресторан, но и туда она туфли не надевала, она их берегла. Я дал себе клятву, что подарю ей какую-нибудь хорошую и дорогую вещь в Москве.
В ресторане кормили шикарно. Подавали цыплят, каких мне и в Москве не приходилось пробовать. Их привозили живыми из совхоза. Цыплята истекали свежим соком и таяли во рту. Стоили они всего рубль двадцать порция. Один раз мы съели по три порции сразу. По три цыпленка. И выпили две бутылки "Цинандали", холодного как лед. В этот вечер к Люде привязался странный тип в кожаном пиджаке. Она не пошла, потому что у нее пальцы были в цыпленке. Он пригласил ее второй и третий раз, и она пошла. После танца тип сел к нам за стол без приглашения. Он вроде и не очень пьяный был. Но очень дурной. Я ему налил стакан вина. Он выпил, назвался Анатолием из Караганды и сообщил, что всю жизнь мечтал встретить такую девушку, как Люда. Он это так, между прочим сообщил и сразу начал рассказывать о себе. Со мной это не первый случай, когда подсаживался незнакомый человек и начинал исповедоваться. Но одно дело, если ты один или с корешем, а совсем другое, если ты с девушкой. Пиджак этот рассказывал про себя, что он убийца и вор. Сказал, ему грозит электрический стул, если его обнаружат. Но это незнакомец тоже рассказал между прочим. Главное в его жизни, сказал он, это любовь к людям. Особенно к девушкам, похожим на Люду. Люда хохотала, пьяная от вина и южного вечера. Ей нравилось разговаривать и танцевать с таким необыкновенным человеком. А я уже подумывал, не врезать ли необнаруженному убийце по кумполу бутылкой "Цинандали". Но тут Пиджак рассмеялся и все переиначил. Сказал, что шутит. На самом деле он актер карагандинского театра и готовит роль для какой-то пьесы, где будет играть перевертыша. Я заметил, что, на мой взгляд, ему нечего и играть, а надо просто оставаться на сцене самим собой, и все будет отлично. Анатолий возразил, что насчет Люды он не врал. Он действительно влюбился и говорит об этом без чувства ложного стыда. Сказал, что понимает безнадежность своей любви, и все-таки счастлив встретить в Николаевке девушку своей мечты. Он пригласил Люду танцевать, и она опять пошла. Я наблюдал, как она изгибается в танце, как откидывает волосы и открывает в улыбке сияющие влажные зубы. Убийца-актер галантно обнимал ее за талию, не тискал, не хамил. Мне не к чему было придраться. Но все же я сказал ему пару теплых слов, когда Людмила слиняла в туалет. Спросил его: "Чего ты, собственно, привязался к нам, Толик? Тебя разве приглашали?" Он заверил, что не думает ни о чем таком и очень благодарен нам за чудесный вечер. Ох, не люблю я такую породу. Скользкий это был тип. Его вроде и бить не за что, а хочется.
Когда это желание стало во мне невыносимым, я позвал Люду домой. Она послушно поднялась, и мы отчалили. Она с ним попрощалась так, как будто собиралась встречаться ежедневно. Я ей сказал об этом еще по дороге. Мы начали цапаться еще по дороге домой, когда шли через поле. Но настоящий скандал разгорелся дома. Я спросил ядовито:
— Что, Людочка, никак, он тебе приглянулся?
— Приглянулся. Интересный и несчастный человек.
— Ах вот как — несчастный. В кожаном пиджаке — и несчастный. Так ты бы его пожалела. Чего же ты растерялась? Пожалела бы!
— Не смей разговаривать со мной в таком тоне!
— Тебе мой тон не нравится! А мне не нравится, что ты вешаешься на шею каждому встречному. Ты ведешь себя как шлюха. Что ты о себе возомнила, Людка? Ты кто такая?
— Замолчи!
Но я уже разошелся. У меня был визгливый голос. Никогда прежде не разговаривал таким голосом. Я визжал как недорезанный. Наверное, на весь дом было слышно. Наверное, Марина от радости икала. Я обвинял подругу во всех смертных грехах, обзывал ее по-всякому. Постепенно и она перешла на крик. Посерела от моих оскорблений и металась от печки к кровати, как загнанный зверек.
— Никто не будет на мне ездить и мне приказывать! — вопила она. — Хватит! Ни ты, ни кто другой. И уж во всяком случае не ты! Ты мне не муж. Ты грубый и злобный человек. Хорошо, что я это вовремя поняла.
Минут пятнадцать мы оскорбляли друг друга и здорово с непривычки утомились. Под завязку я спросил:
— Значит, ты собираешься с ним спать?
И Люда ответила уже спокойно:
— Не беспокойся, случая не упущу!
Вот тут я и отвесил ей оплеуху. Она перекувырнулась и шмякнулась у печки. А может, мне это показалось. Может быть, она тихонько осела на пол у моих ног. Не издала ни звука. Внимательно и настороженно смотрела на меня снизу. Потом медленно, неловко встала и вышла из комнаты. В тот же миг я начал задыхаться. Мне не хватало воздуху. Что-то сразу накопилось в груди, тяжелое, как плита. Я широко зевал и задыхался… И впервые в жизни у меня заболело сердце. Какая-то тоненькая струна в нем лопнула, и тело до пяток прошила игольчатая боль. Я лег на спину и закрыл глаза. Долго не мог отдышаться. Понимал, что потерял Люду. Она не из тех, кто прощает. Наша связь оказалась непрочной. Несмотря на то что я задыхался, ум мой был ясен. Я придумывал тысячу оправданий себе, но ни одно из них не годилось для Люды. Ее уже обижали в жизни. Ее уже били. Она не простит. Да и не надо прощать, раз уж так вышло. Скажу все до конца. Я ничуть не жалел, что ее ударил. Пальцы на правой руке подрагивали от возбуждения. Я представлял ее и его и все никак не мог глотнуть достаточно воздуху, чтобы он проник в легкие. Потом уснул. Разбудила меня Люда. Она пришла около двух часов ночи, почему-то в мокрой юбке и с букетом тюльпанов. Поставила цветы в кувшин, из которого мы пили молоко, сказала:
— Ладно, Миша, не будем портить себе отпуск из-за ерунды. Давай все забудем, как будто ничего не было.
Я по ее глазам видел, что она ничего не забудет.
Потом, в оставшиеся дни, было еще много такого, что мне трудно описать, потому что я не писатель. Было море и солнце, было много смеха и доверчивых признаний, были свежие утра с прозрачным солнцем и ледяное вино. Ой, да что там говорить. Лучше лета у меня не было и не будет. Только с того самого вечера, когда я ее ударил, над всем нашим счастьем повисла ужасная тень. Казалось, что стоит резко оглянуться, и я увижу оскаленную пасть неведомого чудовища, готового проглотить нас обоих…
Саня сказал:
— Как-то ты изменился, старик. Как-то ты похужел. Может, тебя дома не кормят?
Кудряш, конечно, вмешался со своей природной мудростью:
— Из-за бабы он бесится, ты что, не видишь?
— Неужели из-за Людки? А, Мишель?
Я смотрел на них как на дикарей. Они и были дикарями. И я был дикарем, пока не влюбился. Дикарем легко жить. Никаких особенных забот. Никаких переживаний. Вое живы, здоровы — и слава богу. Любовь, конечно, очеловечивает. Когда меня любовь очеловечила, я стал страдать невыносимо. Я растерялся в окружающем мире. Не знал, что предпринять. Думал я только о Люде, а всех остальных людей, близких и знакомых, узнавал с усилием. Каждый раз напрягал память, чтобы узнать. Даже родителей узнавал с трудом.
Я и себя узнавал с трудом, особенно по утрам, бреясь перед зеркалом. Видел унылое чужое лицо с некрасивыми глазками. Такое лицо вряд ли можно было любить. Раньше я думал иначе. Раньше мне нравилось мое лицо и нравились собственные движения. Раньше я двигался упруго и мягко, а теперь вроде начал приволакивать левую ногу. И часто спотыкался. Один раз споткнулся, вылезая из автобуса. Зацепился о ступеньку, упал и расшиб себе локоть. С тех пор стал бояться автобусных остановок. И еще меня очень раздражало скопище людей. Я избегал автобусов и метро, и если была возможность, то предпочитал ходить пешком. Чтобы не стоять в длинной и нелепой очереди в столовой, брал теперь из дому бутерброды и бутылку молока и обедал в одиночестве, укрывшись где-нибудь в подсобке.
Люда старательно уклонялась от встреч со мной. Нет, мы встречались, но редко. Раз-два в неделю. У нее находились тысячи причин, чтобы отменить свидание. Она была очень изобретательной. Наши телефонные разговоры, если мне удавалось ее поймать, протекали примерно так:
Я
Она: Сегодня никак не могу, Миша.
Я
Она: Ко мне тетка приехала из Пензы. Надо будет поводить ее по магазинам.
Я
Она
Я
Она
У меня не было других занятий. Простая мысль, что Люда меня не любит, конечно, приходила мне в голову, но я ее прогонял. Отмахивался от нее. Я рассуждал логично. Как же так, мы провели месяц в Николаевке. Я жить без нее не могу. Она не может от меня отказаться, тем более что у нее никого нет. И чем я плох? Раньше меня любили. Некоторые неплохие девушки собирались за меня замуж. Да что там. Одна девушка, которую звали Анной, хотела кончить жизнь самоубийством, когда я ее бросил. Сама мне об этом сказала. Она хотела купить сорок градусников, разбить их и выпить ртуть. Остатки моей гордости бунтовали. Однажды я сказал Люде:
— Что же ты меня мучаешь, дрянь паршивая! Если не любишь, то надо сказать прямо и честно об этом. Или ты думаешь, что на тебе свет клином сошелся?
— Я и правда, наверное, не люблю тебя, Миша, — мягко ответила она и взяла меня за руку. — Но это ничего не значит. Я могу быть с тобой и просто так, если тебе захочется.
Я смотрел на нее с изумлением и видел перед собой не женщину, а что-то обтекаемое и неуловимое. Дыхания опять же не хватало. Я уже привык к тому, что не хватает дыхания, и к железной плите в груди тоже привык. Я носил эту плиту, как другие носят портфели. Если приноровиться, то это не тяжело и не очень обременительно. С непривычки неудобно, а потом приноравливаешься — и ничего, Как будто с детства так было.
— Люда, давай поженимся — и все образуется, — попросил я в лихую минуту. — Буду беречь тебя и баловать.
— Не надо, — ответила она скучая. — Нам не надо жениться. Это безнравственно.
— Чего?
— Разве тебе плохо так?
— Мне не хватает тебя. Мне тебя всегда не хватает.
Она тяжело вздохнула. Сказала ласково:
— Я тебя понимаю, мой дорогой. Со мной тоже так было, Это все проходит. Надо перетерпеть — и все пройдет.
— Я не хочу, чтобы прошло. Пойми ты, я не хочу, чтобы прошло. Хочу быть с тобой и иметь от тебя детей. Я хочу приносить тебе деньги.
— Мне не нужны деньги! И не называй меня, пожалуйста, подлой девкой. Если бы я была такая, я бы просто от тебя отвернулась. Но я вижу, что тебе плохо, и я с тобой.
— Ты не подлая? Зачем же ты ездила со мной на юг? Зачем все это было между нами? Побаловались и разошлись? Так, что ли? Это не подло?
Она задумалась, теребя мои пальцы. Она умеет надолго задумываться, словно выпадает из текущего времени. Она задумывается, а потом говорит совсем про другое, не про то, о чем шла речь. В тот раз она сказала:
— Мне кажется, Миша, что я уже прожила свою жизнь, и даже не одну. А теперь плыву по течению…
— Плыви! — крикнул я, задыхаясь от ненависти и тоски. — Хоть бы ты быстрее утонула, дрянь!
Она повернулась ко мне, внимательно распахнула глазищи и нежно поцеловала меня в щеку. Чтобы ее не ударить, я ногтями разодрал себе ладонь…
Конечно, так долго не могло продолжаться. Должно было что-то измениться. И изменилось. Да еще как! В одну из суббот мы с Людой договорились поехать за город. То ли за опятами, то ли побродить по лесу, поваляться на травке. Мне в ту пору было глубоко безразлично, куда ехать и зачем — лишь бы с ней. Ну вот, утром позвонил на всякий случай, чтобы уточнить время и место встречи. Я сразу по ее голосу почувствовал — что-то неладно. Какой-то сюрпризец она мне подготовила в ночь с пятницы на субботу. Да, подготовила. Большой сюрприз. Голос у нее был вялый и невыспавшийся:
— Знаешь, Миша, ты только не обижайся, но я сегодня никуда не могу ехать.
Не очень удивился, потому что привык к подобным неожиданностям с ее стороны. Огорчился, правда, сильно. Я ведь уже рюкзак собрал, и бутылку вина туда запихал, и бутерброды с красной икрой — специально купил банку красной икры у официанта в ресторане. Спросил:
— Новая тетка приехала? По прабабушкиной линии?
— Остроумно, но не смешно, — ответила она, как мне показалось, зевнув в трубку. Дальше мы минут пять препирались, постепенно повышая тон. Я быстро дошел до своих обычных оскорблений и упреков, а она медленно взвинчивалась, с трудом меня догоняла. Наверное, толком не проснулась. Зато когда взвинтилась, то и выдала мне такое, от чего я остолбенел.
— Хорошо, Миша, — сказала она ледяным голосом. — Чем вечно слушать твою ругань, лучше скажу тебе правду. Не могу с тобой встретиться, потому что встречаюсь с другим мальчиком. Я тебе про него говорила. Мы учились вместе. Мы и до тебя дружили. Но он мне изменил, и я с ним рассталась. А теперь мы снова встречаемся. Я простила ему измену. Он сказал, что это была не измена, а роковая ошибка. Ты понимаешь?! Миша, ты меня слушаешь?
Слушал ее очень добросовестно, но ответить сразу не смог. Потом ответил, после долгой паузы:
— Я убью твоего мальчика. Я поубиваю всех мальчиков, с которыми ты училась.
Она хмыкнула.
— Миша, опомнись, что ты такое говоришь!
— Убью твоего мальчика и тебя заодно, — твердо повторил я, пребывая в уверенности, что еще сегодня, до захода солнца, выполню свое обещание. У меня руки мгновенно налились свинцом. Надо было только уточнить кое-какие детали.
— Где он живет? — спросил я добродушно. — Ты дай мне адрес, а об остальном не беспокойся.
— Миша, ты с ума сошел, да?!
— Если ты не дашь мне адрес, все равно вас выслежу.
— Вот ты, значит, какой!
Я хрипло рассмеялся.
— Именно такой. Вы у меня оба запляшете, как черти на сковороде! Обоих вас прижучу! Я тебе что — игрушка? Клоун из цирка, да?! Ты зачем со мной ездила на юг? Открою тебе сейчас, кто ты есть… — Здесь я разразился таким потоком брани, который на бумаге написать невозможно, да всего и не запомнил. Ведь выкрикивал угрозы и ругался, точно в бреду. Она уже повесила трубку, а я все еще продолжал выкрикивать какую-то бессмыслицу. Чуть голос не сорвал. Я тоже наконец повесил трубку и сидел тихонько у аппарата, съежившись и обессилев. Не было желания ни встать, ни лечь. Через какое-то время снова механически набрал номер, услышал ее голос и положил трубку. Вошел в комнату отец и молча топтался у двери. Я спросил:
— Тебе чего надо?
— Допрыгался?
— Да, допрыгался, — ответил я спокойно. — Отстрелялся и отбомбился. Дальше пустота.
— Так уж и пустота? Рано, сынок, лапки поднял. Бабья на свете мильены, а мужиков считанные единицы. Ты же мужик.
— Мужик, — согласился я. — Только не для нее.
Так мы аккуратно и откровенно поговорили с отцом, и он ушел. Ему нечего было больше сказать. Я слышал, как он бродит по комнате, и выходит на кухню, и включает свет в ванной, и никак не может успокоиться. Он разволновался. Так разволновался, что ничем мне не пригрозил. Хорошо, хоть матери не было дома и она не слышала, как я орал на любимую женщину и какими словами ее обзывал. Мать могла не понять и испугаться.
Могла подумать, что я свихнулся. Может, я и в самом деле свихнулся. Значит, у нас на работе будет два психа — я и Кудряш. И оба помешались на любовной почве — вот что забавно. Как будто других причин, чтобы чокнуться, в мире не осталось. Кудряш тихий помешанный, а Миша буйный. Меня, наверное, скоро упрячут куда положено. Там не будет так одиноко. Там много таких, как я. Будет с кем поговорить о смысле жизни. Я живо представил себе радостную картину. Сижу в смирительной рубахе, а рядом другие пацаны, тоже все в смирительных рубахах, но веселые и неунывающие. Я им подробно рассказываю про эту дрянь, а они делятся со мной своими горестями и заботами. Добрые врачи делают нам полезные уколы.
Я думал о том, что, конечно, ничего не сделаю ни Люде, ни ее хахалю-однокласснику. Молил бога только о том, чтобы хватило сил не унижаться больше и не звонить ей. Но рука, пока я сидел у телефона, так и тянулась к трубке сама по себе. Сознание мое раздвоилось, Одна его часть, гордая и разумная, отдавала себе отчет, что все кончено. Зато вторая, хлипкая и убогая, витала в облаках и безумно надеялась. Сознание, раздвоившись, принесло много боли моему телу. Руки затекли, сердце ужасно колотилось в ребра, и в голове стоял паровозный шум.
Вдруг ясно ощутил, что умираю. Понял, что стоит мне пошевелиться, сделать резкое движение, и я упаду на пол мертвый и безутешный. Это не было страшно. Даже обрадовался тому, что умираю. Осторожно сполз с кресла и расположился на полу, уткнувшись лбом в паркет. Не знаю, сколько пролежал, может быть, минуту, а может быть, два часа. Поднялся, когда услышал мамин голос. Она звала обедать. Отец смотрел на меня как на привидение. Я ел борщ и улыбался ему успокаивающе. Съел несколько ложек, горло перехватил спазм, я помчался в ванную, и там меня вырвало. Сразу стало легче. Я вернулся и доел борщ. Потом съел две котлеты с картошкой и выпил кружку киселя. Все было очень вкусно. Мать с отцом нарадоваться на меня не могли,
— Так и надо, сынок! — сказал отец, называвший меня "сынком" лет десять тому назад. — Никакая женщина не стоит того, чтобы из-за нее переживать больше десяти минут подряд.
— Какие там женщины, — заметал я бодро. — Мне учиться надо. Я, может быть, в этом году в институт буду поступать. На вечернее отделение. А то чувствую, что век меня обгоняет.
— В какой институт? — всполошилась мать.
— Не важно в какой. Важно диплом на руках иметь.
— Это ты не совсем прав, сынок, — оживился и отец, который не поверил, что я собираюсь поступать. — Главное все-таки призвание.
— Сначала диплом, потом призвание. Мы с Саней будем поступать. Где меньше конкурс, туда и рванем. Нас никто не остановит.
— Остановить-то найдется кому… — начал было отец, но столкнулся со мной глазами и умолк. Остаток дня я провел на улице. Шатался по Москве, никому не звонил, никуда не заходил. Нет, зашел в кинотеатр "Ударник", но до конца фильма не высидел. Не сумел понять, о чем фильм, пришлось уйти с середины сеанса. Семьдесят копеек псу под хвост. Ощущение, что умираю, не проходило, но сделалось мягче и приятнее…
У меня хватило сил не звонить ей четыре дня. О, это незабываемые дни. Я их почти не помню. Так, некоторые обрывки. Словно читал книгу с вырванными страницами. Например, ни с того ни с сего поцапался с мастером. Его настоящее имя — Ибрагим, он татарин, но прозвали его Данилой. Данила-мастер человек тихий и незамысловатый, он всем людям хочет добра. Я с ним поцапался из-за нового узла. Я работал с паяльником по схеме, а он подошел и стал смотреть через плечо.
— Не выношу, когда стоят за спиной! — сказал я ему.
— Переделывать придется, — смущенно заметил мастер.
Я сразу взъярился, потому что тут же увидел, что он прав.
— Так можно работать?! — орал я. — Можно так работать, если у тебя за спиной пыхтят?! Тебе что, Данила, кроме как следить за мной, делать больше нечего? Сдам работу, тогда видно будет, понял? Может, я примериваюсь! Может, у меня рационализаторская идея. Это тебя касается, да? Касается?!
Мастер Данила человек тихий, но если он распсихуется, то с ним может быть припадок. Он же татарин. У него же степная кровь. Данила намекнул:
— Ну, Строков, я тебе этот разговор запомню!
— Запомни, запомни!
— Ты чего, как пес, кидаешься?
— Все! — сказал я. — Сегодня же напишу докладную министру. Какое ты имеешь право обзывать подчиненного псом? Зарвался ты, мастер, но скоро на тебя найдут управу.
Данила был уже на грани припадка и поэтому скоренько потопал к себе в закуток. Он оттуда не вылезал до самого обеда. А мне немного легче стало на душе.
Еще помню, как мы с Саней сидим в парке на скамейке. Накрапывает дождь, и мы разговариваем и никуда не уходим.
— Я все думаю, — говорю я, — как несправедливо устроен мир. Люди рождаются одинаковые, голенькие, и обычно им рады. Любому ребенку рады мать с отцом. А чему они радуются, Саня? Ведь человек рождается, чтобы страдать. Обязательно, чтобы страдать. Или в лучшем случае для множества пустых дней рождается человек. Но и тогда он страдает. Болезни, усталость, жрать охота — этого всего мало. Еще и тоска, Саня. Наваливается вдруг на тебя тоска и давит твою печень, как железными тисками. Какой же смысл во всем этом? Зачем жить, если обязательно надо страдать? Другого-то ничего нет.
— А ты, парень, видать, крепко втюрился. Такую чушь несешь — Кудряша переплюнул.
— Почему же чушь, Саня? Почему?
— У тебя, старичок, короткое замыкание произошло. И замкнулся ты на себе и на своей Людке. А ты пошире взгляни, протри глаза. Ничего, говоришь, в мире нету? Одни страдания? Это ты врешь сам себе, Мишка. Ты врешь, чтобы еще несчастней себя почувствовать. Я тебя утешать не стану, коли ты забыл, какие праздники у нас с тобой бывали. Да что там, Мишка! Каждый день — праздник, если слюни не распускать. Ты эту Людку брось! Брось, советую тебе…
"Брось, легко сказать — брось. Это она меня бросила. Есть тут разница или нет?"
— Какой я, по-твоему, человек, Саша? Со стороны.
— Какой человек, обыкновенный. Со стороны на тебя и смотреть срамно.
— То-то и оно, что обыкновенный.
— Обыкновенный, но с вывихом.
— Ты, Саня, никого не любил, поэтому не можешь меня понять. Я не хочу быть обыкновенным. Хочу, чтобы меня издали было видать. А что для этого нужно сделать? Ничего для этого нельзя сделать. Каким родился — таким помрешь. Вот и вся правда.
— Дурак — это уже навсегда, — доброжелательно подтверждает мой лучший друг Саня.
С родителями отношения упростились. Они меня начали побаиваться. Когда я входил, мать бросалась разогревать чайник, а отец хватался за газету и делал вид, что мы мало знакомы. Во мне поселилась мечта о загробной жизни. Я раньше о смерти как-то не задумывался, некогда было, а теперь частенько о ней думал. Думал, что смерть вряд ли состояние окончательное. Скорее всего это какой-то новый процесс. Торопиться, конечно, не стоит, но все-таки любопытно узнать, что это такое в самом деле — смерть. И можно ли будет оттуда, из смерти, оглянуться назад на прожитые дни и заново все перелопатить?
Позвонил я Люде на четвертый день, в пятницу, поздно вечером. Около одиннадцати. Она моему звонку не то чтобы обрадовалась, а как-то всполошилась. Мы сначала обменялись необязательными фразами, а потом я честно сказал:
— Люда, не могу жить без тебя. Наверное, скоро околею, если ничего не переменится. Мне не стыдно говорить тебе это, потому что только в тебе спасение… — Она молчала, и я добавил — Ты своего одноклассника оставь, пусть он идет куда хочет. Он не будет тебя любить так, как я. И не сделает тебя счастливой. Ты мне можешь сейчас не верить, но я сделаю тебя самой счастливой женщиной на свете. Ты не узнаешь ни горя, ни слез.
Она ответила, и голос ее слегка дрожал:
— Миша, милый, ты сильный, и умный, и добрый человек. Я очень благодарна тебе. Но что я могу поделать? Он встретился мне раньше, и мое сердце принадлежит ему. У меня только одно сердце…
— Ты забудешь его!
— Ты, наверное, сможешь быть хорошим мужем, но я не смогу быть тебе хорошей женой. Я буду плохой женой, капризной и злопамятной. Буду постоянно думать о нем и вымещать на тебе зло… Ты не заслужил этого.
— Заслужил! — крикнул я.
Она сказала ласково, терпеливо:
— Прошу тебя, Миша, не мучай меня. Пройдет время, и мы встретимся с тобой как друзья. Ну, умоляю тебя. Будь справедливым!
В ее словах и голосе звенели тонкие струны, готовые оборваться от одного неверного прикосновения. Она была за тридевять земель, а я видел ее рядам. Я сказал негромко, чтобы ее не спугнуть:
— Хорошо, Люда! Я больше не стану тебе надоедать и звонить. Будь счастлива, если это возможно.
— Спасибо, милый!
Я бережно повесил трубку, шагнул к кровати, лег на нее и лежал без движения много долгих часов. До самого утра…
Месяца через два, вечером, подошел к ее дому. Все окна, как обычно, были погашены. Одинокий фонарь раскачивался на холодном осеннем ветру. Я встал под защиту углового дома, закурил и посмотрел на ее окна. Мне чудилось, что там время от времени мелькают какие-то тени. В окне была распахнута форточка. До моего слуха долетали чьи-то легкие шаги. К сожалению, я не мог представить, как выглядит ее комната. Люда ни разу не приглашала меня к себе и не познакомила с родителями. Она все наперед рассчитала, не принимала меня всерьез. Поехала со мной на юг, чтобы забыться и утихомирить душу. Я ее ни в чем не обвинял. Значит, ей так было необходимо. Если бы у меня была возможность стряхнуть с себя это затянувшееся на месяцы оцепенение, я бы тоже пустился во все тяжкие.
Пробовал пуститься в разгул и завести новые знакомства — ничего не помогало. Я думал только о ней. Саня специально для меня схлестнулся с девочками из балетного училища. Он сказал, что это — очень заманчивые девочки. С одной, Таней Орловой, я встречался пару вечеров и водил ее в кино. Это действительно была хорошая девочка, такая незатейливая. Она на всех смотрела свысока, и на меня в том числе. Объяснила, что давно собиралась подружиться с простым и крепким рабочим пареньком. Ей надоели и прискучили эти элитарные знакомства, все эти пижоны в замше и с гнилыми зубами. Ей хочется, она объяснила, чего-то здорового и настоящего. Она устала от умных слов и рассуждений, за которыми люди обычно прячут духовное убожество… На второй вечер она пригласила меня и на кухне, когда родители легли почивать, изобразила для меня умирающего лебедя. Я до того испугался, что уходя, забыл у нее перчатки. Пришлось покупать новые.
Когда я совсем окоченел и в пачке осталось только две сигареты, в ее окне вспыхнул свет. Странно, как ей удалось пройти незамеченной. А может, она весь вечер была дома, сидела в темноте и мечтала… Может, она была не одна, а со своим бывшим одноклассником.
Это уже не имело значения для меня. Хорошо было стоять в затишке возле ее дома, все глубже погружаясь в светлую безнадежность любви. Не таилось в моем сердце ни обиды, ни злости. Был ей благодарен за то, что так жутко и диковинно сомкнулись наши жизни. Я пришел, чтобы попрощаться и взглянуть на нее хотя бы издали. Да вот — не удалось.
Ничего, подумал я спокойно, увижу в другой раз.
1979
Старик сидел на камушке, удил рыбу. Удочка у него самодельная — палка ореховая. Федор подошел, держа на отлете свою, гибкую, полиэтиленовую, поздоровался, вежливо спросил:
— Клюет, дедушка?
Дед, столетний и замшелый, лениво повернулся — один глаз распахнут с любопытством, на другом бельмо.
— Что-то я тебя раньше не видал, парень. Ты кто?
— К тетке Аникиной приехал, в отпуск. Я из города.
— Звать, как?
— Федор Петрович… Рыбка-то водится здесь?
Старик усмешкой собрал морщины на лбу в глубокие рытвины.
— Рыбы тут хватает. Истоков веку ею кормимся.
Федор недоверчиво повел глазами, поискал, где у старика добыча.
— Где же она? Чего-то не вижу.
— Дак время такое, сынок. Не сезон. Которая рыба еще с зимы не очухалась, жрать не хочет, а иная на нерест ушла в окиян.
— Какой океан? Где? — Федор сообразил, что дед над ним подшучивает, насупился, намерился уходить.
— Да ты погоди, погоди, Федор Петрович! — Не серчай! Поймаем рыбку, дай срок… Тетку твою хорошо знаю. Мы с ней… А ты, значит, в отпуск. Работаешь, значит?
— Год отбухал после школы, — гордо сообщил Федор. — На заводе металлоконструкций.
— Сразу видать, что ты птица высокого полета. А чего к нам-то, да в самую распутицу? Из города, слышь, к морю отдыхать ездят. К теплому солнышку. А ты, значит, к нам прибыл. По какой причине?
Все-таки дед выспрашивал явно с подковыркой. Федор этого не терпел. Он был обидчив. К тому же старик задел больную струну. Как раз Федор и собирался махнуть на Кавказ, даже кое с кем сговорился на пару, но семью поприжало с деньгами. Свои, какие накопил за год, он извел на стереоаппаратуру, а родители только-только купили садовый участок, каждая свободная копейка шла туда на обзаведение, как в прорубь. Но и здесь, в деревне, Федор собирался нескучно скоротать свой первый заслуженный отпуск — речка, лесные угодья до горизонта; в соседском с теткиным огороде он успел приметить: какая-то девчушка в сарафане шустрит туда-сюда, строит глазки поверх плетня. Разве не заманчиво? Деревенским воздухом проветрить закопченные легкие — самое полезное дело. Тут батя прав.
— Клюет! Тяни, тяни! — заорал Федор во всю глотку. Старик, не разобравшись, на веру рванул пустой крючок, опрокинулся с камушка на спину. Понял, что обманут, бодро для своего возраста засучил ногами, зашелся смехом.
— Молоток, Федор Петрович! А не разевай коробочку, не разевай, старый валенок!
Федор пристроился с удочкой неподалеку, у тихого омутка. Вода тут у самого берега покачивалась черным провалом. Многообещающее местечко. Если долго глядеть в одну точку, в тугую темень, непременно замаячит перед тобой огромная сомовья башка. Однако он без толку, без единой поклевки просидел часа полтора. С удивлением поглядывал на старика. Тот, как завалился на спину, дернув сгоряча леску, так, видно, и уснул, больше не закидывал. "На сырой земле дрыхнет, — думал Федор, — и нипочем ему. Во, закалка у деревенских!"
Дед, проснувшись, смотал свою деревяшку, подковылял к Федору.
— Не-е, седни удачи не будет. Погода не та. Того гляди, буран нагрянет. Пойдем, Федор Петрович, ко мне в гости. Отменной тебя наливкой угощу.
Федор собрался, пошел. Дед Михалыч жил не в самой деревне, а в покосившейся хибарке у железнодорожного переезда — километра два вверх по течению и еще полем столько же. За службу по охране переезда он получал сорок рублей надбавки к пенсии. Странный это был переезд и диковинная служба. Железная дорога проходила далеко в стороне, а сюда дотягивалась узкоколейная тупиковая ветка, поржавевшая и местами засыпанная землей до полного исчезновения. Сразу было понятно, что никакой транспорт сюда не заглядывал тысячу лет.
— Что же вы тут охраняете, дедушка? — изумился Федор.
— Молодой ты еще, без понятия. Здесь наиважнейший стратегический узел в округе, на случай вражеского вторжения.
— Какого вторжения?
— Я подписку давал, — ухмыльнулся дед. — Не обо всем имею право вслух говорить. Если клятву нарушу, мне одно наказание — расстрел.
Внутри хибарки — чисто, прибрано, в горнице широкая деревянная кровать, комод, старенький телевизор "Рекорд". Пахнет густо травами.
Старик выставил на стол бидон с бражкой и миску квашеной капусты. Выпив пару чашек крепчайшего, цвета зубного порошка, напитка, он пустился в воспоминания.
— А как же ты думал, Федор Петрович, на той войне нам легко было? Э-э, братец! Это в кинах фриц воевать не умеет и дурак. На самом деле, он первейший воин был по всей Европе. Когда мы его вязали, он мне два зуба сапогом выбил. Ну его в спешке, конечно, тоже малость помяли. Хотели совсем кончить, да лейтенант не дал. Мне и еще одному, Коляне Смурному, велел фрица в штаб вести, чтобы он там, значит, секретные сведения представил. А как вести, если он лежит и дохляком прикидывается. Ну, кое-как поволокли. По пути-то он очухался и начал, значит, вырываться. Да так это активно. Хотя и связанный. Штуку придумал: мы его под локотки тянем, а он ножки подогнет и кулем на землю валится. И что-то по-немецки лопочет, видно, нам чертей сулит. Мы с Коляной мужики оба здоровенные были, а запарились с ним. Тогда я говорю: "Ты мне, собака, два зуба выбил, если ты будешь кочевряжиться, то я тебя мигом угомоню!" И чтобы понятнее была русская речь, автоматом ему в брюхо пихаю. Что бы ты подумал, Федор Петрович? Сел и хохочет. Такой радостный сделался. Головкой кивает: "Давай, мол, пуляй!"
Нету, значит, в нем страха, одна гордость. Мой товарищ распсиховался, шумит: "Чего мы, Михалыч, будем надрываться, пришить гада, и дело с концом. А командиру скажем, убежать хотел. Так-то мы до утра не дотянем, больно свирепый". Я не согласился. "Нет, — говорю, — это не дело!" Я другой выход придумал. Тюкнул его по башке прикладом, не до смерти, а чтобы от сопротивления отвлечь. Так в беспамятстве на горбе и доперли. В штабе доложили, что, видать, попался очень знающий ганс, раз так чересчур гоношится. Ну что ж, присели возле штаба покурить, десятка минут не прошло, в землянке выстрел, крики… и вынимают нашего ганса с пробитой черепушкой. Как получилось? А вот слушай. Он, значит, потребовал, чтобы ему руки развязали, иначе, дескать, говорить не станет. Ему доверились, развязали. Дак он, ганс-то, исхитрился, вырвал у кого-то пистоль и всадил себе пулю в рот. Такой оказался расторопный и гордый. Не-е, фриц вояка ядреный. И ведь ты пойми, они на нас шли, как на скотный двор, как на бойню. Весь наш русский род хотели под корень железной косой скосить… Ты, Федор Петрович, почему бражку не пьешь? Не по вкусу?
Федор разок глотнул, но от дурного запаха и горечи его чуть наизнанку не вывернуло.
— Это да, — заметил старик с важностью. — К этому напитку привычка нужна. Он у меня зверобоем заправлен. Очень для организма полезная вещь. Ко мне однажды свояк из города заезжал, кандидат всех наук. Попробовал, говорит: "Это, Михалыч, здоровее всяких лекарств штука. По силе, говорит, не уступает пенициллину". Советовал мне бумаги оформить как на научное изобретение. Сказал, что могут тыщ десять минимум отвалить за такую новинку. Да я вот все не соберусь никак. Дел много других, не менее важных.
Федор с любопытством оглядывался.
— Ты что же, дедушка, один тут живешь?
— Когда как. Бабу-то я свою давно схоронил, детишки сами поразбежались. Но кое-кто навещает, заходит проведать. Да вон, слышь, Юшка идет, правнучек мой непутевый!
Издалека донеслись лихие припевки, слов не разобрать. Кто-то горланил надрывно, точно погибал. Вскоре появился новый гость — парень в пиджаке с одной пуговицей. Вошел, стрельнул очами и, не мешкая, бегом к столу. Набулькал в чашку браги, проглотил, уркнул от удовольствия.
— Вона! — сказал старик печально. — Бог послал пресветлый праздничек. Ты бы, Юша, хотя бы поздравкался по-людски. Все же не в берлогу ввалился.
Юшка, не глядя, протянул через стол руку Федору, другой — подцепил из миски капусты, сунул в рот, смачно захрустел. Вдруг поперхнулся, побагровел от натуги. Отдышавшись, сказал с обидой:
— Ну ты, деда, чего ждешь-то? — вскочил, замотался по комнате. — Выгребай червонец, как обещал. У меня зря рассиживать времени нету. Ты что, своему слову не хозяин?
— Когда я обещал, когда?
— Что с тобой толковать. Ставлю ультиматум. Даешь червонец — или немедленно поджигаю твою халупу. Специально канистру с бензином принес. Не веришь, выйди во двор. У крылечка стоит. Ну дак как?
Юшка, низенький, компактный, глазищами сверкает убийственно. Старик, крякнув, поднялся, пошел к комоду, там порылся недолго, вернулся с мятой десяткой. Юшка, довольный, не поблагодарив, осушил наспех еще чашку браги и отбыл. Снова лес огласился дикой песней. Федор сидел оглушенный и недоумевающий.
— Он правда мог дом поджечь?
Старик счастливо улыбнулся, растекся во все стороны своими морщинами-рытвинами.
— Вполне возможное дело. Дурней его в округе никого нету. Видал? Дай червонец — и точка. А зачем ему червонец, знаешь? То-то и оно. На торфоразработках себе зазнобу приглядел. Верку-учетчицу. Счас помчится ей гостинец покупать. Он, думаешь, один у Верки? He-а! Имя им — легион. Она женщина заметная.
Гость сидел у старика, пока не смерклось. У Федора такой характер. Он мог возле нового человека сидеть и слушать хоть вечность. Михалыч ему все больше нравился. Шебутной дед, никак не дашь ему девятый десяток. Подковыривает, конечно, но не зло, а так, больше для веселья. Угощает от души. Копченую селедку разделал и картошки наварил. А уж как складно брешет. Напоследок все пытался рассказать Федору о своих встречах с фельдмаршалом Паулюсом, да мысли у него уже стукались одна о другую, никак не вытягивались в ровную линию. Пообещал в другой раз досказать.
С теткой Дарьей Аникиной скучно было Федору. Она только и могла говорить о пропавшем муже. Он пропал без вести две недели назад, уйдя в соседнюю деревню по какой-то хозяйственной надобности. Дарьин муж получал пособие как инвалид, но, судя по ее рассказам, был мужик чрезвычайной крепости. История его исчезновения была любопытна. Выходило так, что муж скрывается в городе у продажных девок. Сбить ее с этой мысли было невозможно. Оказывается, он и раньше бывал в подобных отлучках. Дарья со слезами рассказывала, что ее супруг и не скрывал своих порочных наклонностей, даже ими гордился. Он объяснял жене, что у него такая особая нервная болезнь на почве инвалидности. Он был однорукий.
— Ума не приложу, — жаловалась Дарья племяннику, — чего ему не хватает. Как сыр в масле катается. Всякому его желанию угождаю. Ты погляди, другие бабы как своих мужиков тиранят, и пилют их и колотят почем зря. А я? Гришенька, родненький, тебе баньку ли не истопить? Тебе четушечку ли не подать к блинцам? Пылинки, как с иконы, сдуваю! И где он нынче, идол срамной? Я-то хорошо знаю — где! Вот увидишь, вернется — выгоню! На порог не пущу.
Когда Федор приехал гостить, Григорий Севастьяныч уже был пропавшим. По рассказам тетки юноша представлял его этаким вулканом огнедышащим и даже рад был, что тот в отбытии. Но перемалывать со страдалицей изо дня в день одну и ту же тему было, конечно, утомительно. Федор перекопал и взрыхлил огород, укрепил покосившуюся изгородь, то есть с утра до полудня был в трудах праведных, но после обеда спешил с удочкой на реку, и если не заставал там деда, то шел к нему на переезд. Других занятий у Федора не было. Тем более когда выяснилось, что к симпатичной девчушке-соседке каждый вечер приходит дюжий тракторист Славка. Девушку звали Тоня, она училась в десятом классе. Федор вроде и наладил с ней знакомство, вроде и она к нему с охотой потянулась; они уже и перешучивались, и пересмеивались, и за руки невзначай держались, но однажды, когда они в сумерках мирно сидели на лавочке у дома, как раз и нагрянул тракторист. Славка был молчалив, угрюм и внешне необъятен. Он загородил своими плечами горизонт. Тоне велел идти домой и собираться в кино, а Федора задержал величавым движением могучей длани. Оглядел его с кривой усмешкой, цыкнул зубом и протянул пачку "Примы".
— Из города, говоришь, прибыл, парень?
Федор ничего ему еще не говорил, но согласно кивнул и торопливо прикурил от зажженной трактористом спички.
— А обратно к папке с мамкой воротиться целым желаешь? Без серьезных повреждений?
На это следовало отвечать решительно.
— Береги нервы, — строго сказал Федор. — Дыши глубже, не возникай!
Тракторист нежно положил ему руку на плечо и несильно сдавил. После этого плечо два дня ныло, как к дождю.
— Тонька — невеста моя, — дружелюбно объяснил тракторист. — Не балуй, понял?
— Сила есть — ума не надо, — согласился Федор.
— Чего, чего?!
— Против лома нет приема, — с намеком добавил Федор, закругляя разговор. Он понимал, что в глазах девушки у него много преимуществ по сравнению с трактористом — деликатное, городское обращение, тонкое понимание женской психологии, фирменная аппаратура и прочее, — но он не собирался, подобно Печорину, вносить смуту в чужие, сложившиеся до него отношения. На его век женщин хватит. Тоне он на другой день сказал:
— Сердце мое рыдает, но я не стану вам мешать. Будь счастлива со своим женихом. Отныне между нами бездна.
— Подумаешь, — ответила Тоня капризно. — Скажи уж, Славкиных кулаков испугался.
— Какой ты еще ребенок, Тонечка! Слушай, а правда, что трактористы здорово зарабатывают?
— Тебе-то что?
На том и расстались беспечально.
С дедом было куда веселее.
— Обидно, Федор Петрович, что ты в самую ростепель нагрянул. В лесу не продерешься, — тужил старик. — А то бы я тебе такие чудеса показал, про которые ты и не слыхал в городе. Аккурат на пасху можно бы тебя и с лешим свесть.
— Давай, давай, дедушка, трави!
— Ай не веришь? Ну да, ты же образованный. В школе десять лет обучался. Тебе, пожалуй, не то что в лешего, а и в самого господа бога верить не положено.
— А ты будто веришь?
Дед засомневался.
— Конечно, вам виднее издали… Но как же мне не верить, когда я с лешим, как с тобой, сколь раз беседовал. Корешимся мы с ним.
У деда гримасы, как у гуттаперчевой куклы — вроде он одну маску снимает, а другую, подходящую к беседе, надевает. Федору забавно.
— И какой же он из себя?
— Обыкновенный. В тине и волосьях. Злодейства особого в нем нету, но и шутки с им плохи. Одно привлекательно — умен. Наскрозь человека видит. Я с ним прошлым летом крепко сцепился. Он ведь, змей волосатый, путника в болото заманил и утопил. Такой невинный был путник, навроде тебя, книжек начитался, ума не набрался и полез в болото за клюквой. Кисленького ему захотелось. Конечно, и сгинул. Я уж из жалости к лешему подступил: зачем, спрашиваю, ты это изуверство совершил? Какая тебе корысть? Регочет, чушка водяная. "Никакой корысти, — говорит, — нету, а другим неповадно будет!" — "Так у него же детки малые без отца остались!" — "Ничего не знаю". Так мы крепко с ним повздорили, что пригрозил я болото осушить. "Вертай, — ору на него, — путника немедля, пес поганый! Или нынче же вызываю Юшку, и мы враз твою трясину под стадион очистим!" Затресся весь от злости леший-то, он Юшку на дух не выносит. Но деться ему некуда — вернул путника. Тот на берег выполз, зубами клацает, но форс держит. Ко мне сразу кинулся. "Не скажешь ли ты, дедуля, — спрашивает, — где тут поблизости милицейский участок. Надо срочное заявление сделать!" Я уж ему добром посоветовал: ступай, значит, милок, домой да и лучше позабудь про здешние дела.
Самые невероятные истории выскакивали из старика, как пчелы из улья. Ни в одной правды не было ни на грош. Но дед будто и не врал, а как бы занимался сочинительством. И ему приятно, и слушателям интересно. Однажды он выловил леща килограмма на полтора, и они с Федором пошли на переезд, чтобы зажарить добычу. Тут и Юшка случился, да не один, Верку-учетчицу в гости привел.
— Ну, деда, все учтено могучим ураганом. Беру Верку в жены, с работы ее сымаю. Знакомься, деда, это сама она и есть!
— Дак мы с твоей Веркой давно знакомы, Юша. Я еще ее мамане, царство ей небесное, с устройством помогал. Верка тогда ползунком была. Шустрый такой был ползунок. Один раз гвоздь изгрызла и проглотила.
— Ты, деда, давай без намеков, прошу! Жаришь рыбу и жарь!
— Каких намеков, Юша? Какой-то ты нынче неспокойный. С Веркой меня знакомишь. Да я ее с той поры знаю, когда тебя и в проекте не было.
Молодая женщина, учетчица Вера, светловолосая и светлоокая, скромно сидела в уголке, сложив руки на коленях, туго обтянутых бордовой юбкой. Но нет-нет и постреливала бедово глазками на Федора Петровича. Того при ее появлении в жар бросило. От нее, молчаливой, исходил адский огонь.
— А чего же ты ее с работы сымаешь, Юша? — спросил дед. — На что жить собираешься? Или у тебя где казна захоронена? Верке на одно шмотье сколь денег надо. Правильно, Веруня?
— Ой, да вы скажете всегда невпопад, дедушка!
Послала туманную улыбку Федору Петровичу, у того сердчишко сладко екнуло. Юшка насупился, помрачнел.
— На работе ей нельзя быть, точка!
— Чего так? Нешто приболела? Так по виду не подумаешь.
— Ты, деда, меня не подначивай, не подначивай! Характер мой тебе известен.
— Ой, да что в самом деле, — вмешалась Вера, зазывно смеясь уже неизвестно кому. — Не собираюсь я с работы уходить. Глупый ты, Юшка! Чего деда пугаешь? На работе мне весело.
— Ах, весело! — Юшка вскочил, растопырил руки, попер к двери, точно в бреду. Дед его перехватил, усадил заново, нацедил всем бражки.
— Давайте выпьем помалу, покуда лещ упреет. Будем, значит, здоровы! За тебя, Веруня, за красоту твою ненаглядную.
Выпили, и Верка пригубила, как конфетку языком лизнула.
— А ты что скажешь, городской? — требовательно и подозрительно спросил Юшка.
— Насчет чего?
— Жениться мне на ней или нет?
— Я бы женился, — ответил Федор Петрович и заалел, изнемог, почувствовав под столом мгновенное, плотное прикосновение Веркиной ноги. Дед зашелся смехом.
— Это, дед, ты надо мной скалишься?! — спросил Юшка с предостережением.
— Бог с тобой, Юша! Случай я один вспомнил. Как солдатик на ведьме женился. Дак не знал, что она ведьма. Переночевали, все как водится, а потом он и говорит: "Давай пойдем на улицу гулять". А она ему: "Скучно, милый, пешком ходить. Давай лучше на помеле покатаемся!"..
— Деда!
— Чего, Юша?
— Или ты эти обидные сказки навсегда прикончишь, или я… Гляди, лещ горит!
Пока ели леща, Юшка малость успокоился, но все же бросал по сторонам тревожные взгляды, словно ожидал прихода незваного гостя. Вдруг, отставив тарелку, схватил Веру за руку.
— Все, пора, спасибо за угощение! Пойдем, Вера, от Михалыча. Пусть над другими изгаляется, а не над нами.
— Юша, да рази я!..
Верка еле успела Федору Петровичу напоследок подмигнуть и призывно улыбнуться, как была вытащена из хибары. Прощальное ее, колокольчиковое и невнятное: "До свиданья!" — долго качалось в воздухе, будто оклик, будто ласковое "ау!"
— Пропал Юшка, несмышленыш! — с необыкновенной грустью заметил старик. — И я бы пропал, будь помоложе годов на полста. Если за ней увяжешься, парень, и тебе крышка. Ведьма она, истинно ведьма! От нее спасенья нет, от Верки этой. Думаешь, я ее поведение осуждаю? Не-а! Она живет, как ей природой предписано, дьяволом велено. К кому прикоснется, тот пеплом будет. Ей только тот мужик на пару, у кого заместо сердца штопор. Такого она полюбит и побежит за ним на край света. Но не за Юшкой, нет, не за Юшкой, агнцем светлодумным.
В один из ясных дней, когда чуток подсохло, старик повел Федора в лес. Федор не хотел идти. Что он там забыл, в промозглых трущобах? Вдобавок видел, старик не совсем здоров, лицо его словно подпалило изнутри голубоватой бледностью. Однако унять деда было невозможно.
— Ты что, Федор Петрович! — кипятился он. — Совсем, что ли, без понятия? Надобно идти! У меня нора волчья на примете, покажу, а как же. Соку березового напьемся. Мне сок нужен особый, с духмяном, такой не во всяком месте есть. Собирайся живо!
Старик обул Федора в старые болотные сапоги, и они двинулись, захватив с собой хлеба и вареных картох. Старик радовался предстоящей прогулке, суетливо похохатывал, и Федор от него загорелся, ожидая невесть какой удачи. Михалыч, опытный лесной ходок, шагал споро, уверенно выбирая сухие места, Федор едва за ним поспевал.
— Дыши, парень, дыши! — оборачивал к нему помолодевшее, иссеченное коричневыми крапинками лицо старик. — Чуешь, как томно, как хорошо! Лес-батюшка отходит ото сна. Слышь, потрескивает суставчиками, потягивается? A-а? Благодать-то божья, Федор Петрович, а ты не хотел идти. Это ж что!
— Куда мы торопимся, дедушка? Долго еще?
— Туда! — старик неопределенно повел рукой, очертив полукруг. — Да ты уж, никак, сомлел, парень? Ого! Не думай ни о чем. Забудь! Дыши привольно. Внимай природе душой. Это же какой праздник для человека — совпасть с природой сердцем. Прижаться к ней темечком. Чуешь!
— Давай передохнем, перекусим!
— Давай. Счас полянка будет, ягодная полянка, оттуда малинник потянется. Там и присядем, погреемся на солнышке на теплом пенышке. Почему нет.
Вышли на взгорок, на прогрев, к зарумянившимся от солнца дубам. Разложили на газетке хлеб, картохи; кусок вяленой рыбы дед выудил из недр пиджака. Федор жевал с аппетитом, вкусно чмокал. Дед к пище не притронулся. Взгляд его замутненно блуждал, ни на чем не останавливаясь. Точно пьяный он был.
— Ты чего не кушаешь, дедушка? Ешь!
— Шибко я нынче доволен, Федор Петрович. Ты пойми — мало мне осталось по лесам шастать. Все свои тропы я давно истоптал, а это уж мне господь от своих щедрот лишку поднес. Я и рад. Да ты ешь, не стесняйся, чистая ты душа. Чего тебе скажу, милый! А ты запомни стариковы слова. Я ведь к тебе пригляделся. Нравом, ты доверчивый и невинный. Как в возраст еще войдешь, непременно тебя дурачить начнут и руки к хребту выворачивать. А ты все не падай духом. Как совсем худо станет, ступай в лес. Зимой ли, летом — одинаково. Заплутай в лесу, замри и жди. Он тебе заново силы вернет, лес наш батюшка! Ты, может, сейчас того не поймешь, что я говорю, а срок наступит — вспомни.
Федор слушал вполуха стариково бормотанье, в дрему его потянуло. Сожмурил веки и грезил наяву. Соседка Тоня, смущенная и неистовая, приникла к его плечу, жарко задышала; "Ты прости меня, Феденька, за все, за все! Кроме тебя, мне никто не нужен!" — "Я тебя, конечно, прощаю, — млея, ответил ей Федор, — но тракториста твоего подстерегу на узенькой дорожке!" Еще она что-то шептала, но Федор дослушать не успел. Старик некстати заторопился:
— Пойдем, пойдем, парень, не спи! Отдохнули, покушали, пойдем дальше. Некогда разлеживаться…
День вытягивался в бесконечность. Странное возбуждение, поддерживающее старика с утра, иссякало. Он реже оборачивался, не задирал бороденку к небу, поскучнел. Голова его клонилась долу. Должно быть, не встретил того, что искал. Они пересекли буреломную, сумеречную чащобу, прочавкали сапогами по заиндевевшему болотцу. Федор промок и мерз. Раза два он заикнулся, что пора бы, наверное, направляться восвояси, но ответа не получил, и тоже замкнулся. Решил, что лучше ноги протянет, а не выкажет своей слабости. Пить ему сильно хотелось. "Ничего, — утешал он себя, — старик тоже не железный". Правда, чем дальше они брели, тем больше крепло в нем подозрение, что у деда с головой не все ладно. Иначе чего бы ему переться неведомо куда и неизвестно зачем.
Они шли по краю неглубокого овражка, увязая в сырой, пудами налипающей к сапогам глине. Дед обернулся, хотел что-то сказать, неловко ступил, соскользнул и покатился вниз по склону, крутясь, зарываясь в комья прошлогодней листвы. Федор, не сразу опамятовавшись, скакнул к нему, перегнулся помочь, да и загремел следом. Даже весело ему было догонять старика и кувыркаться. Но до дна овражка он не долетел, задел головой осиновый ствол, распластался ничком и ненадолго потерял сознание, уплыл в мерцающие столбы искр.
Очнувшись, сквозь наплывший туман увидел внизу неподвижное тело старика, скорчившегося и до пояса прикрытого листьями и трухой. Старик изловчился и достиг дна. Федор сел и глухо ойкнул от боли, рассекшей ступню.
— Ну вот, — сказал он зло. — Нагулялись, надышались природой. Теперь неделю не отстираешься.
Немного погодя окликнул старика:
— Эй, дедушка! Хватит лежать. Пора спасательный вертолет вызывать.
Старик не услышал Федорову шутку. Застыл в неестественной, неживой позе, точно переломленный надвое. Федор испугался. Раскорячив ноги и отталкиваясь локтями, он проехал оставшиеся до старика метры. Перевернул его на спину, тяжело обмякшего. Лицо Михалыча было безмолвно, к вискам прилипла глина, один глаз жутко зиял полуоткрытым бельмом.
— Дедушка! Очнись! Ты что? Ты что так?!
Он неумело тер ему щеки, потряхивал, тискал его глиняные, влажные ладони, потом приложился щекой к губам, пересиливая внезапную брезгливость. Ощутил липкую мягкость и теплоту шершавой, дряхлой плоти, но не понял — жив или нет старик.
Как же так? Пяти минут не прошло, как они шли, переговаривались, и вот Михалыч сломался, а сам он сидит в грязной яме с вывихнутой ногой. Этот день, и начавшийся-то нелепо, застал Федора врасплох. Федор кожей чувствовал как бы повисшее у него на плечах, густеющее, предзакатное небо, волглое и душное, как не просушенное ватное одеяло.
— Дедушка! — позвал он надрывно и чуть не плача, — Нельзя же, зачем? Очнись, пожалуйста!
Федор тяжело вздохнул и начал вставать. Это было трудно из-за ноги и из-за того, что склон овражка был размокший и скользкий, точно пропитанный резиновым клеем. Федор несколько раз пытался вытянуть старика наверх, на твердь, но оступался, съезжал. Вдобавок, стараясь не повредить старику, шмякнулся в грязь лицом, рассек щеку вонючей корягой. Был он с головы до ног разрисован кровью и глиной, но это пустяки. Давила мысль, что ничем уже не поможешь.
Федор пошел по дну оврага и вскоре обнаружил более или менее пологий склон. Вернулся, приподнял старика за плечи и поволок, как тащат по берегу лодку. При каждом движении ногу прокалывало болью, но это было отчасти облегчительно, потому что отвлекало от главной, страшной мысли, что в руках у него мертвое тело, час назад бывшее стариком Михалычем, озорным и неугомонным. Федор прежде не имел дела с покойниками, впервые нити судьбы подвели его так близко к краю жизни, потому он не мог отчетливо осознать, что старик умер и что это вопрос окончательно решенный.
То есть разумом он это понимал, но вел себя как при обыкновенном житейском приключении, потребовавшем от него самостоятельных действий, — и даже пару раз крепко выругался вслух, как это делал наладчик Петр Петрович, если у него что-то не клеилось по службе.
Федор выкарабкался из оврага и дотащил старика до мало-мальски сухого места под могучей, в три обхвата, сосной. Чтобы старику было удобнее лежать, подстелил ему под голову свою куртку, а сам привалился спиной к стволу, отдыхая. От земли тянуло ознобным паром. Федор снял сапоги, аккуратно отжал портянки, долго растирал больную ступню, немного согрелся и снова обулся. Главная беда, парень не представлял, в какую сторону идти. Будь он один, Федор отправился бы в любом направлении и, наверное, рано или поздно выбрался к жилью, хотя дед и говорил, что лес тянется на десятки километров. Но все же это была не тайга и не джунгли. Впрочем, ему и в голову не приходило оставить старика на этой темной полянке. Решил еще немного отдохнуть и потом все же идти наугад, авось кривая и выведет. Старик не так уж много и весит, дотащит куда-нибудь. Незаметно парень задремал, пригревшись возле дерева, даже увидел какой-то смутный сон. Чуть ли не родительская теплая квартира ему пригрезилась.
Очнулся от того, что ощутил движение возле себя. С неохотой разлепил веки и наткнулся на сверлящий человеческий взгляд. Это старик на него таращился. Михалыч лежал в прежней позе, головой на куртке, но глаза его были распахнуты и осмысленны, изо рта вырывались тихие, свистящие звуки.
— То-то же! — сказал Федор с огромным облегчением. — И нечего было симулировать. А то уж я…
Дед булькал, булькал, наконец прошептал внятно:
— Костерок бы… костерок запалить!
— Костер? А спички где?
— В загашнике… в штанах.
Федор отыскал на дедовых брезентовых штанах маленький кармашек под ремнем и там в бумажке серную полоску и несколько спичек. Все сухое. Как это Федор сам не дотумкал: дед лесовик, куряка, не мог он пойти в лес без спичек.
— С тобой-то что, дедушка? Где болит? Сесть хоть можешь? Давай помогу.
— Паралик, видать, хватил, — старик хотя и с натугой, но наладился на членораздельную речь. — Чтой-то в башке сверкануло… и вроде тела нет. Не чую его… Ты, Федя, собирай костерик, поспеши. Пока не стемнело.
До полной мглы Федор успел набрать более или менее сухих веток и гнилушек, коры на растопку надрал. Порадовался, что газетку, в которую заворачивали картохи, не выбросили, как предчувствовал, для запалу она в самый раз сгодилась.
Костерик помалу раскочегарился. Уже в чернильной тьме Федор ломал сосновые лапы, заготавливая дровишки впрок. Сварганил деду ложе из ветвей, чтобы не так сыро было ночевать. Себе тоже устроил неплохую постельку. Довольный, улегся головой к сосне, переводил взгляд то на старика, то на ровно потрескивающее, скудное пламя.
— Ничего, дедушка, до утра отлежишься как-нибудь. А утром потихоньку потопаем. Далеко до дома-то? Я чего-то совсем не соображаю. Вот в городе ты меня куда хошь заведи, с завязанными глазами дорогу разыщу. А тут все одинаковое. Жуть!
— Это у вас в городе все одинаковое, — отозвался старик. — Ты там родился, в камне возрос, потому и не сознаешь. Эх вы — слепцы!
— Ты что же, Михалыч, против цивилизации? — поинтересовался Федор, чтобы раззадорить старика на разговор. — Против культурной жизни?
Дед не ответил, хотя совсем недавно это была его любимая тема, закрыл глаза и притворился уснувшим. Печаль и мука, в которую погрузился старик, в одиночестве борясь и почти соглашаясь с подступившим вплотную небытием, была юноше недоступна, он испытывал лишь невнятную тревогу. Что-то подсказывало Федору, что не следует досаждать пустяками неподвижно лежащему человеку. Парень мрачно думал, что и ему когда-нибудь придется помирать, и эта мысль казалась дикой и невероятной. "Я бы, пожалуй, не хотел дожить до стариковых лет, — загадывал он с победительным оптимизмом молодости. — Уж лучше умереть в расцвете сил, как-нибудь невзначай, на бегу. Хорошо погибнуть в отчаянной схватке, схватив за глотку врага…"
Вскоре старик и в самом деле уснул, по-детски, жалобно посапывая и постанывая во сне. "А он не умрет! — вдруг радостно догадался Федор. — Ишь, какие трели носом выводит".
К утру Федор здорово продрог и спросонья, еще плохо ориентируясь, задвигал руками, пытаясь согреться. Больная нога от долгого лежания затекла и опухла. На нее и глядеть-то не хотелось, не то что вставать. Он все же стащил с нее сапог и начал растирать и разминать пальцы. Старик смотрел задорно и делал какие-то непонятные знаки рукой.
— Чего, дедушка? Как ты?
— Твоими молитвами, Федор Петрович. Вишь, рука-то слухается меня. И шея, гляди, вертится. Значит, того, на поправку поперло. С ногами, правда, пока худо. Не подчиняются, стервозы. Ты-то сам как?
— Выспался, как на перине.
— И чего предпринять думаешь?
Федор встал, прихрамывая обошел потухший костерок. Ничего, терпеть можно.
— Собираюсь тебя, дедушка, доставить до дому в целости и сохранности. Конечно, не задаром. Плата будет по тарифу. Километр — полтинник.
— Не-а! — сказал Михалыч. — Меня доставлять никуда не надо, мне и тут хорошо. Ты ступай один, а за мной после с Юшкой вернешься. Уразумел? Дорогу я тебе обозначу, как на карте. Не заплутаешь.
Федор мечтательно протянул:
— Пожрать бы сейчас да чайку горяченького попить. Вот бы клево!
— Ты слышь, чего я сказал?
Федор рядышком с ним присел.
— Сколько в тебе чистого весу, дедушка?
— Дурак ты, Федька, хотя и образованный. Где же это у меня весы, чтобы вешаться. Да уж, наверно, кил восемьдесят, не меньше. Волочь собираешься?
Федор улыбался деду, радуясь его ворчливому тону и тому, что он живой покамест.
— Придется тащить, хотя и не хочется. Другого выхода нету. Я ведь, если куда и дойду, обратно не смогу вернуться.
— Засечки будешь делать, по ним вернешься, — дед озлился. — Ты, парень, шутки не шути, не время. Это лес, не город. Тут скорых помощей ждать неоткуда. Надорвешь пуп, обои сгинем.
— Оба так оба, — согласился Федор. — Веселей будет.
Он попробовал поднять старика на руки, как ребенка, да не осилил, не потянул.
— Вона! — ехидно хмыкнул Михалыч. — Богатырская, вижу, в тебе стать, Федор Петрович.
Федор, не отвечая, повернулся к деду спиной, закинул его руки себе на плечи, поудобней подхватил, гикнул и выпрямился. Стоял и покачивался, как деревце под ветром, худенький был паренек, на городском харче вскормленный. Туловище перегнул чуть не до земли, чтобы уравновесить тяжесть.
— Ну, ну, побалуй маленько, — буркнул ему в ухо дед. — Только после не хнычь.
Парень нес старика на спине около часа; прошел, в общем-то, не так уж мало, потом запнулся о какой-то бугорок, повалился на грудь, а дед его сверху собой накрыл. Так лежали некоторое время молча.
— Осторожнее, — сказал Федор, наглотавшись воздуха. — Давай я тебя на бок переверну.
Поотдыхали еще рядышком. У Михалыча лицо было синее и глаза слезились.
— Чего, парень, худо? Выдохся?
— Споткнулся я. Ногу чего-то ломит. Вывихнутая нога. Сейчас пройдет, погоди.
— Послушался бы ты меня. Хорошим шагом, через два часа дома будешь… А мне на земле лежать легче, чем у тебя на хребте колупаться. Дай мне покоя, сынок! Мне подумать о многом хочется.
Жалобные, умоляющие нотки в голосе старика больно тронули Федорово сердце. Парень сам бы предпочел лежать и никуда не торопиться. Все его поджилочки тряслись и немели. Но он знал, что один не пойдет. В нем впервые вызрело непоколебимое, бешеное упорство мужчины, вступившего в борьбу с роковыми обстоятельствами. Это железное упорство одним от природы дается как талант, а другим не дается вовсе.
— Ладно, — сказал он. — Дома будем отлеживаться и прохлаждаться.
Тем же манером взвалил старика на плечи, тронулись. Сколько шли, Федор не понимал. Время для него выключилось. Старик недреманно направлял его путь. "Правее, правее держи, куда тя черт понес!" Федор с натугой сворачивал. Порой изо рта у него вырывался надсадный хрип. Труднее всего было удержать равновесие, за этим он очень следил. Хрустели не то ветви под сапогами, не то ребра в груди. Боли не чувствовал. Все тело одеревенело, скособочилось. Вряд ли, думал, удастся теперь разогнуться и освободить спину от свинцовой глыбы. А как бы это было славно. Воздух просачивался в легкие через узенькую щелку.
— Погодь, больно! — не сразу разобрал бормотание старика. — Погодь, отдохнем!
Федор опустился на колени, потом повалился на бок вместе со стариком. Еле разжал пальцы, которыми стиснул кисти старика. Через некоторое время поднял голову и с удивлением обнаружил, что высоко над лесом плывет оранжевый солнечный круг и день ясен и свеж. Он вяло пошевелил плечами, потер ладонями лицо. Кожа на ощупь напоминала брезентовую промасленную ткань.
— Как ты, дедушка?
Михалыч нежно жмурился чему-то своему, далекому, лик его был высокомерен и светел.
— Чего спросил, ась?
— Как чувствуете себя?
— A-а! Вспомнил супружницу свою, Федя, словно в очи ей заглянул. Это ведь какое терпение надо было иметь — со мной жить. Нрав у меня был дремучий, лесной, да и от вина я буйствовал. А под горячую руку… Да теперь уж нечего. Скоро свидимся, повинюсь. Она простит. Всегда прощала дак…
— Где свидишься, дедушка? В раю, что ли?
— Тебе не понять, ты ученый. Десять классов преодолел. Но не горюй. С мое поживешь, может быть, поумнеешь. Так-то ты ничего, парень жилистый, нашей, мужицкой породы.
Старик говорил заметно окрепшим голосом, с привычными задиристыми интонациями, и на душе у Федора потеплело, будто стакан водицы испил. Он заметил с добродушной ухмылкой:
— В тебе, дедушка, пожалуй, не восемьдесят, а все сто килограммов будет.
— Может, и сто. Знать бы такое дело, обязательно бы в район смотал, в полуклинику. Чтобы тебе рекорд по переносу тяжестей зачли.
— Дедушка, а ты сам идти еще не можешь?
Михалыч руками себя подробно ощупал.
— Кое-какая чувствительность в организме появилась, но идти пока не могу. Давай тащи! Взялся дак за гуж.
К вечеру добрались до стариковой хибары. Там поджидали их встревоженные Юшка и тетка Дарья. Старика сняли с Федоровой спины и отнесли в дом. Когда вернулись за Федором, увидели, что он спит, завалившись в канавку с дождевой водой, немного не догребя до сухого края. Сон его, могучий и целебный, длился четырнадцать часов. Федор проснулся, когда наступило новое утро, увидел, что лежит на кровати, укутанный в стариково ватное одеяло, а сам Михалыч сидит на табурете за столом и читает газету.
— А, отоспался! — ласково приветствовал он Федора. — Я уж думал, ты на вторые сутки разогнался.
— Ты что же, дедушка, совсем выздоровел?
— Я и не болел вовсе. Паралик у меня был, это верно. На нервной почве. Тут, слышь, тетка твоя вчера сдуру доктора привела, хотели меня в больницу упечь. Доктор живчик такой, навроде тебя, об себе, видать, сильно мнит. У вас, грит, вполне может быть, что произошел инсульт. Давайте мы вас потихоньку отнесем в машину, которую ваш внук пригнал, и аккуратно доставим в больницу. Иначе я за ваше здоровье не поручусь. Ни в какую больницу я, конечно, не поехал, доктора и тетку твою обоих турнул. Подлечился домашним средством. Ничего, двигаюсь помалу. От печи до порога.
— Каким средством, дедушка?
— Дак обыкновенным, натуральным. Как прадед учил… Ну тебе чего, чайку согреть?
— Тетка ругалась?
— Ты пока тетку свою забудь и не трожь. К ней пропавший без вести мужик вернулся давеча. Она его на инвалидность заново проверяет.
Федор собрался было еще подремать, понежиться, по-потягиваться, больно сладко ныли и зудели все члены, но решил, что пора и честь знать. Встал, напялил на себя брюки и рубашку, влез в кем-то до блеска начищенные ботинки, попил водички из ковшика у порога. Старик не отводил от него странно-влюбленного взгляда, потом выдохнул: "Хо!" — задымил цигаркой, прокашлялся, провентилировал легкие, наконец крепко опустил кулак на стол. Сказал, как припечатал:
— Мужиком справным будешь, Федор Петрович! Истинный бог, говорю!
Федор вошел в аптеку с твердым намерением на этот раз окончательно объясниться. Покупателей было немного — небольшой хвост у кассы, хвост у рецептурного отдела, а там, где Анюта работала, топчутся две старушки-долгожительницы да пионер с министерским портфелем. Анюты на месте не было. Федор давно изучил эту ее манеру: только очередь иссякнет — ее из-за прилавка как ветром сдувает. После, когда очередь снова столпится и загудит, вылетит из коридора в своем белоснежном распахнутом халатике, с растрепанной прической, раскрасневшаяся, быстроногая — можно подумать, ее там, в коридоре, какой-нибудь дебил тискал. Очередь не успеет зароптать и толком выразить свое неудовольствие, а уж она — с сияющей улыбкой, пританцовывая, — всем товарец отпустит, на все вопросы любезно ответит, и, глядишь, стоит опять скучает одна.
Федор ходил сюда уже целый месяц, сначала за пилюлями и микстурой для заболевшего отца, после без надобности — на свидание к Анюте, чертовке синеокой. Приближаясь к аптеке, он заранее ежился, нервничал. Отлично сознавал, что смешон и нелеп в глазах покупателей, всех этих нуждающихся в лекарствах горемык, и в глазах аптечного персонала, и особенно дылды-кассирши, которая восседала сейчас за своим аппаратом, как на троне. Что она только не вытворяла при его появлении, телка смешливая. Как корчилась там, в своей кабинке, будто в припадке восхищения его внешностью, какие безумные рожи ухитрялась ему строить, прячась за аппаратом, — в страшном сне не приснится. В другой раз Федор и сам бы охотно посмеялся над ее рожами и ужимками, но ведь она чего добивалась? Изображала из него клоуна перед обожаемой Анютой, и та ей охотно подыгрывала, видно, они были подруги. Анюта, заметив входящего кавалера, прыскала в кулачок, вскидывала очи на кассиршу, та в ответ тоже охала на весь зал, и вот они вдвоем начинали бесконечную, оскорбительную для него игру, с переглядываниями, с двусмысленными словечками, с какими-то идиотскими, им одним понятными знаками. Особую остроту грошовой забаве придавало то, что им приходилось разыгрывать этот детсадовский спектакль на виду у покупателей. Тут, конечно, не обходилось без накладок. В прошлый раз, например, одна сердобольная старушенция подглядела ненароком самую сногсшибательную гримасу кассирши. Добрая старушка на всю аптеку стала требовать доктора, ибо "у этой девки конфуз приключился!" То был единственный случай, когда удалось повеселиться Федору, а не подругам. Но он вел себя с достоинством и только позволил себе скромно заметить:
— Как жалко несчастных родителей, у которых такая дочь!
Анюта защитила подругу:
— Ты бы на себя лучше посмотрел со стороны.
Это его не обидело. Анюта была чудо, всякое ее слово полно таинственного смысла. Ежеминутно разгадывать этот смысл, выискивать иносказание в обыкновенных фразах было мучительным наслаждением, впервые им изведанным. Федор, разумеется, в свои девятнадцать лет считал, что, слава богу, достаточно повидал и изучил женщин, знает и понимает их лучше, чем они себя сами. Все их повадки и хитрости ему известны досконально. С Анютой, правда, вышла небольшая осечка. Впрочем, осечки бывали у него и прежде. Как-то так получалось, что накопленный им богатый теоретический опыт мало помогал в прямых контактах со слабым полом. Но те, другие осечки не вышибали из колеи и нимало не поколебали его веры в себя. Знакомство с Анютой поубавило в нем самоуверенности и до крайности утомило. Между ними еще не было ни одного путного разговора. Дважды Федор подкарауливал ее после работы, но оба раза она появлялась под руку с подругой-кассиршей. Федор им даже не показался. Он полегоньку, но верно сходил с ума в бреду первой любви.
Наконец, когда хвост у прилавка вытянулся до дверей, возникла Анюта. Она сразу заметила Федора и небрежно ему кивнула, не взглянув на кассиршу. Это было необычным и добрым знаком. Уж не поссорились ли подружки? Похоже, очень похоже, как это он сразу не сообразил. Ведь и кассирша на сей раз не кривлялась и не строила рожи, как обычно; вообще никак на появление обожателя не отреагировала. У Федора вспотели ладони от одной мысли, что вдруг именно он причина их ссоры. Парень с удовольствием следил за работой Анюты. Покупатели отлетали от нее, как шрапнель. И все ублаженные, умиротворенные. Даже те, кому не досталось любимых таблеток. Отлетали все, кроме пионера. Пионер оказался очень настырным. Он долго заикался, прежде чем сумел выговорить название нужного ему лекарства. Анюта растолковала, что такого лекарства в аптеке нет, но есть такие-то и такие-то заменители. Пионер собрался с мыслями и спросил: "Что такое заменители?" После этого они с Анютой стали пристально разглядывать друг друга. Анюта сказала с доброжелательно-снисходительной усмешкой: "Это лекарства аналогичного ряда, мальчик". — "А они хуже или лучше?" Пионера подталкивали с боков, и он, чтобы крепче стоять, ухватился руками за прилавок. "Они не хуже и не лучше. Они действуют одинаково, мальчик!" Пионер, держась за прилавок, опять надолго задумался. Потом спросил: "Зачем же их по-разному называют, если они одинаковые?" Очередь зароптала. Анюта брала чеки у тех, кто стоял следом за мальчиком, а на него больше не обращала внимания. Но, видя, что он не собирается уходить и вроде бы готов захныкать, она вернулась к нему. "Так что, будешь брать? Решай скорее!" — "Боюсь дать промашку!" — глубокомысленно ответил мальчуган. Федор восхитился его упорством, но в то же время испытал желание взять пионера за шиворот, подвести к двери и дать ему такого подзатыльника, чтобы он птицей долетел до другой аптеки. Все же пионер не рискнул покупать заменитель и ушел, нахмуренный и полный дум. Очередь рассосалась. Анюта осталась одна. Пауза могла быть очень короткой.
— Ты сегодня что вечером делаешь? — спросил Федор.
— Буду заниматься.
— Чем?
— Через три недели экзамены в институт.
— Ты собираешься в институт? — почему-то удивился Федор. — И в какой?
— В медицинский, конечно.
Она разговаривала с ним доверительно и спокойно, гордое лицо ее было близко, Федор молил бога, чтобы никто не подоспел, не помешал, не разорвал тонкую ниточку искренности, протянувшуюся между ними. Он должен быть остроумен и точен в этот решающий момент. Сейчас надо сказать что-нибудь такое, что… Анюта покосилась на кассиршу и не выдержала, фыркнула. От осветившей ее лицо улыбки девушка стала еще прекрасней. Федор беспомощно оглянулся. Кассирша состроила такую омерзительную гримасу, каких он раньше в жизни не видел. При этом в упоении подняла кверху большой палец, сообщая подруге свое мнение по поводу подвалившего кавалера, то есть Федора. Обе покатывались со смеху, и Федор тоже немного с ними посмеялся за компанию.
— Ей бы надо идти на подмостки сцены, — заметил он. — Зря она здесь талант губит.
— Клава хорошая. Ты не злись. Она юморная.
Юноша воспрянул духом.
— Давай вечером встретимся, Анюта!
— Я же сказала, что буду заниматься.
— Мне надо с тобой поговорить.
— Говори здесь.
Подошел мужчина и купил клизму и анальгин. Потом еще кто-то, еще… Федор отвернулся к окну, делал вид, что разглядывает прохожих. Он рад бы был незаметно уйти, но и этого не мог. Прирос к полу. Глупо, тошно.
Наконец Анюта опять одна.
— Наверное, скоро куда-нибудь уеду, — сказал Федор. — Завербуюсь на край света.
— Правильно: "А я еду, а я еду за туманом". Там большие деньги можно заработать.
В ее голосе полное равнодушие к его судьбе.
— Мне деньги не нужны. У меня все есть. Аппаратуру недавно купил классную. Хочешь, вечером послушаем?
— Завидую!
— Чему?
— Что тебе деньги не нужны. Редкий ты человек, Федя!
И тут он бухнул:
— Понимаешь, Анюта, я ведь в тебя влюбился. Мне теперь хоть в прорубь головой.
Анюта недоверчиво хмыкнула, обернулась за подмогой к подруге, но та как раз колдовала над кассой.
— Ты прямо чудной какой-то, Федя.
— Не прогоняй меня!
— Я тебя не прогоняю. Но у меня правда скоро экзамены. Понимаешь, как это важно?
Опять покупатели. Опять Федор стоял, нелепо отвернувшись к окну. Ему показалось, что он заболевает — тело налилось нехорошим жаром, в висках тяжесть, как при высокой температуре.
— У тебя кто-нибудь есть, Анюта?
Девушка вспыхнула.
— Я обязана отчитываться?!
Федор обиженно заморгал, шевельнул губами и вдруг понял, что может сейчас разреветься у всех на виду. Тогда — точка. Тогда — никаких надежд. Одно утешение будет, что дылда-кассирша, скорее всего, лопнет от смеха.
— Я все равно буду к тебе приходить, — сказал он устало. — Мне деваться некуда.
Анюта собралась что-то ответить, помешали покупатели. Федор ушел, честно отстояв свою вахту. "Конечно, кто-то у нее есть, — думал он. — Студентишко какой-нибудь. Такая девушка одна не заскучает. На нее смотреть — и то балдеешь. Даже старые мымры на нее не скрипят… Узнать бы, кто он. Но зачем? Узнаю — и что? Легче будет? Узнать-то недолго… Но лучше уж не знать. Хоть надежда какая-то".
Федор побродил по улицам, пораскинул еще умишком и пришел к выводу, что ничего ему с Анютой не светит ни в близком, ни в далеком будущем. Сумерки опустились на его жизнь, беспросветные сумерки.
Вечером заглянул лучший друг и товарищ Петюня Горелов, бывший одноклассник, ныне водитель третьего класса. Слушать обычный Петюнин треп было невыносимо. Но ничего не оставалось делать, кроме как слушать. С батей Федор теперь цапался по сто раз в день, с матерью вовсе не разговаривал. Если отшить и Петюню, не с кем будет перекинуться словцом. Друг и товарищ яростно и долго ругал завгара, который его обидел; излив душу, щелкнул тумблером мага и начал "ловить кайф", задрав ноги на журнальный столик и дымя сигаретой. Петюня был в школе гордостью учителя физкультуры, победитель районных олимпиад. "Ловить кайф" под музыку было его любимым занятием. Федор крепко дружил с Петюней, но презирал его за крохоборство и дремучесть. За все время их дружбы Петюня раскошелился, может быть, на одну кружку пива и столько же прочитал книжек. Но это все не значило, что с Петюней не о чем было разговаривать. Как раз он был остроумный, находчивый и высокоэрудированный собеседник. Девушкам он нравился, и они частенько предпочитали его Федору. Девушки любили Петюню, конечно, не только за его интеллект, но и за то, что он был росточком под метр девяносто. За рост Федор тоже уважал друга. С ним хорошо было ходить на танцплощадку.
— Эй, Федюнчик! — спохватился Петюня. — А чего это мы тут торчим? На воле прекрасно, ветра нету. Не пора ли на променад?
— Куда?
— Как куда? Я вчера с Томкой договорился, она двух телок приведет. Томка сказала, что у одной в хате одних ковров и обстановки на мильон. Во бы склеиться!
— С кем склеиться, с обстановкой?
Петюня поглядел на друга внимательно и с осуждением.
— Ага! — сказал он. — Опять у аптекарши околачивался. Туман в очах, и листья падают.
Федор поморщился.
— Да ты рыло-то не вороти, я же к тебе с чистым сердцем. Ты чего? Помнишь, в прошлом году я сам в клинч вошел с этой… ну, помнишь, кудрявенькая такая. О, как страдал! Чуть сдуру не женился. Точно! А после, как отрезало. И у тебя так будет. — Тут Петюня выпучил глаза, как он всегда делал, прежде чем высказать необыкновенную мысль. — Нас, мужиков, на мякине покупают. У женщины всегда свой интерес, который с нашим не совпадает. Ей надо обязательно тебя в капкан поймать и ногу прищемить побольнее. Тогда она счастлива.
Федор подумал, что если Петюня хоть отчасти прав и если Анюта хочет поймать его в капкан, то он охотно сунет туда не только ногу, но и башку. Да что-то не видать этого капкана.
Мать крикнула с кухни, чтобы они шли ужинать.
— Нет, мама! — откликнулся Федор. — Мы на улицу пойдем. Погуляем.
— Чего ты, — не одобрил его Петюня. — Пожрали бы, да айда. Я люблю, как твоя мамаша готовит. Она масла не жалеет, вот что важно… Нет, вижу, совсем ты ошалел с этой аптекаршей. Надо будет с ней заняться.
— Займись, — согласился Федор. — После только не пожалей!
— Шутю, Федюнчик! И юмор она из тебя, страдальца, высосала. Жаль! Какой был орел.
Они дошли до скверика, где в дальней беседке уже собралась небольшая компания. Генка по кличке Ханурик уныло терзал струны гитары. Парней пять курили, внимали. Друзья поздоровались с некоторыми за руку. Присели. Начиналось долгое, бессмысленное вечернее бдение. Федор вглядывался в знакомые лица и ощущал тоскливое жжение в груди, как изжогу. Он пришел сюда с Петюней, потому что ему было безразлично, где находиться. Но вообще-то он, как и многие до него, которых здесь не было, давно перерос эти дурацкие посиделки под гитарное бренчание, с набившими оскомину шутовскими разговорчиками и словечками, которые здесь вызывали истерический смех, а в любом другом месте прозвучали бы дико и бессмысленно. А ведь когда-то такое времяпровождение доставляло ему удовольствие, будоражило. К чему-то тайному и полузапретному они все здесь вроде бы приобщались. Э, да что кривить душой, ни к чему они не приобщались, сбивались в кучу, как волчата, жались к старшим, к тем, кто посильнее и поопытнее, у них исподтишка учились повадкам взрослых волков. Учились скалить неокрепшие зубешки: в стае, в "кодле" это было веселое и почти безопасное занятие. Теперь они с Петюней, и Генка, и еще кое-кто припозднившиеся тут гости, зато вон хлопают ушами сопляки лет по двенадцати, тринадцати, учатся в свой черед уму-разуму, сверкают любопытными глазенками. Неужели и он, Федор, был когда-то таким же, с гонором выпячивал худые локотки, втайне ища благосклонного внимания и покровительства сильных мира сего. Конечно, был. Да еще, пожалуй, поглупее других. Стыдно вспоминать. Тот давешний пионер из аптеки вряд ли затешется в такую компанию, у него, судя по всему, сызмалу шестеренки в голове самостоятельно прокручиваются. Как же получается, что уже изначально, с малых лет люди разделяются: одни норовят сбиться в "кодлу", другие бредут собственной тропкой? Какие тут действуют законы и предначертания? Может, все просто — за одними родители больше приглядывают, а иных сразу швыряют в реку жизни, не беспокоясь, что они вовсе не умеют плавать? И неужели он, Федор, человек стаи? Не хочется в это верить, и никому он в этом не признается, но похоже, что так. Не потому ли и красавица Анюта отнеслась к нему с пренебрежением, сразу почувствовала — он не сам по себе, не вольный орел, как польстил ему Петюня, а всего лишь щенок из своры, впервые вырвавшийся на простор индивидуальной тропы? С таким, конечно, нечего церемониться. Ату его!
— А ну поди сюда! — Федор окликнул совсем уж малолетнего губошлепа, который в силу своей возрастной незначительности даже не решался войти в беседку, заглядывал в нее через перила.
— Ты меня? — пискнул ребенок.
— Тебя, граф, кого же еще!
Мальчишка помедлил, соблюдая этикет независимого поведения, обогнул беседку, вошел и стал боком. Даже в неярком электрическом свете было заметно, как он мучительно насторожен. Он был ко всему готов.
— Курить будешь? — спросил Федор.
— Угостишь, курну.
— А кой тебе годик?
Мальчуган задорно шмыгнул носом.
— А тебе?!
"Кодла" загоготала. Справный малыш, находчивый, дерзкий, толк будет. Кто-то протянул ему окурок, но мальчишка не успел поднести его ко рту. Федор вышиб у него сигарету, а заодно уж отвесил оплеуху.
— Дуй домой, сопляк, уроки учи! Чтобы я тебя больше здесь не видел!
Мальчишка взъерошился, собрался что-то возразить, но дружеский пинок Петюни проводил его до выхода из беседки. Тщедушная фигурка еще немного помаячила в фонарном пятне, уныло побрела прочь. На инцидент никто не обратил особого внимания: мало ли кого тут то выпроваживали, то привечали. Обычное дело. Генка загнусил песенку собственного производства о каком-то капитане, который порвал отношения с любимой женщиной на почве ревности и тяжко горевал. Песенка имела успех. Почти все Генкины песенки становились шлягерами местного масштаба. Известно было, что Генка Ханурик не сегодня-завтра намерен сколотить бит-группу и пробиваться к мировой славе. Этому тоже никто особенно не удивлялся. Почему бы и нет? Генка говорил, что недавно по знакомству был на прослушивании у известного композитора, который пришел в дикий восторг. Композитор сравнил его со знаменитыми бардами, разумеется, в пользу Ханурика, и посоветовал пока поступить в музыкальную школу. Советом Генка гордо пренебрег, заявив друзьям, что музыкальная школа, естественно, давно хотела бы его заполучить, но, к сожалению, там нечему учиться. Как бы наоборот, музыкальной школе не пришлось идти к нему на поклон. Заносчивые Генкины разговоры о музыкальной школе и о том, кто у кого должен учиться, Федор слышал сотни раз за последние годы.
Петюня наклонился к другу:
— Да, Федя, ты прости, но не могу молчать. Довела тебя аптекарша до садизма. На мальцов стал бросаться. На детях злость срываешь. Нехорошо!
— Заткнись!
— И общаться с тобой трудно. Что ни скажи, все не по тебе. Так и до психушки один шаг. Брось ты эту девку. Отойди в сторонку, сама к тебе прибежит. Я их натуру раскусил. Вот погоди, Томка нас познакомит с генеральской внучкой…
Федор поднялся и ушел. Было так муторно на душе, что выть хотелось. Он не знал, от кого защищаться и что защищать. Какие-то новые желания и предчувствия в нем зрели, толчками колотились под ребрами и кружили голову. Конечно, прав Петюня, это поганое состояние было так или иначе связано с Анютой, с ее недостижимостью и непостижимостью. Кто вдруг наслал на него эту погибель? Он еле ноги отрывал от земли. Приятель что-то крикнул вдогонку, что-то озабоченное. Голова у Петюни устроена так, что все мысли, рождающиеся в ней, оказываются пакостными. Раньше это Федору нравилось, забавляло, теперь ужасало. Петюню никто не обижал, он не испытал в жизни никакого горя, почему же большинство людей представляется ему подонками и сбродом? Вот еще одна кошмарная загадка бытия. Загадки тянулись одна за другой и составили уже большой том, в который заглянешь — голова кружится.
Федор, пройдя немного, присел на скамейку отдохнуть. Сюда еле слышно доносилось бренчание гитары и Генкино пение, но слов было не разобрать.
Мимо по аллейке проковыляла согбенная женщина средних лет. Она направлялась в сторону беседки, где веселилась компашка. На женщине модный светлый плащ, в руке шикарная югославская сумочка. Но шла она осторожными шажками и клонилась вперед, точно боролась с ветром. Что-то было знакомое в ее походке и фигуре. Так ходили больные в садике возле больницы, мимо которой Федор каждый день проезжал на работу в троллейбусе. К тем людям в одинаковых серых халатах он испытывал любопытство и мимолетную жалость. И этой прохожей, может быть, уже недолго носить свой светлый плащ. Идет как падает. Знает ли она, куда идет? Вот именно, такая походка должна быть у людей, которые бредут без всяких ориентиров, без цели, наобум. Скоро и Федор будет так ходить. Недолго осталось ждать.
Женщина мало того что брела, по сочувственному предположению Федора, наобум, так вдобавок у нее отскочил каблук. Она споткнулась, нелепо засеменила, нагнулась, сняла туфлю, разглядывая ее, не удержалась, брякнулась на траву. В беседке оценили комизм ситуации. Оттуда раздалось оглушительное улюлюканье, визг, и внезапно сквозь шум выкристаллизовалась немыслимая похабщина. Федору показалось, что он узнал голос товарища и друга, гулкий голос, как бубен. Он подбежал к прохожей, беспомощно озирающейся. Чудовищные выкрики из кустов, сдобренные смехом и свистом, напугали ее. Она оступилась босой ногой в слякоть газона, а туфлю прижимала к груди, как последнюю драгоценность.
— Я вам помогу? — нерешительно предложил Федор. Женщина шарахнулась от него, как от насильника. Он увидел серое, тусклое лицо и глаза, полные мольбы.
— Да вы не бойтесь. Это мальчишки бесятся. Давайте я посмотрю, что тут у вас стряслось!
Она отдала ему туфлю безропотно. Каблук покосился, и гвоздики насмешливо щерились из подошвы. Федор пару раз пришлепнул ладонью, и каблук вернулся на место.
— До дома доберетесь, — улыбнулся он женщине. — Но вообще-то в мастерскую надо.
Женщина влезла в туфлю, опираясь на подставленную им руку. В беседке притихли. Зрелище было необычное, и его трудно было сразу переварить.
— Спасибо! — Женщина оглядела его внимательно. — Напрасно вы думаете, что я испугалась. Просто, понимаете, хамство так действует, как кипятком ошпарят из-за угла… А ведь совсем еще дети.
— Бывает, — ответил Федор. Он пошел в беседку. Там компания затаилась в смутном предчувствии. Про Федора были слухи, что он уж две недели как чокнулся, а теперь, видать, вовсе офонарел.
— Ну что, ребятки, потешились? — спросил Федор, входя в круг. — Пуганули мамашу?
Он старался зацепить хоть чей-нибудь взгляд, но пацаны блудливо отводили глаза. Один Петюня глядел открыто и дружелюбно.
— А что, забавно бабка шейк сбацала, — сказал Петюня. — В кино не надо ходить.
Федор наотмашь, с упора врезал по скуле весельчака. Петюня от удивления замешкался. Федор поэтому успел еще разок махнуть, целя противнику в челюсть. Но тут Петюня опомнился, гибко отклонился и с хряканьем ударил. Перед Фединым взором мгновенно поднялись зеленобагровые столбы, и он покатился в угол беседки. Выпрыгнул оттуда, выбросив вперед ногу. Он был далеко не новичок в уличных потасовках и плевать хотел на разницу в весе. Они колошматили друг друга от души еще минут пять. Наконец Федор утих в том самом углу, куда отлетел после первого удара. Ему тут покойно было лежать, подогнув ноги к животу, в полузабытьи. Ребята, один за другим, потихоньку, точно боясь его потревожить, покинули беседку. Петюня остался ждать, пока он очухается, чтобы проводить домой.
Несколько дней Федор не ходил в аптеку и понял, что, хотя и останется навеки несчастным, сможет себя переломить и больше унижаться перед девушкой не будет.
— Тебе, Федя, все же в самый раз к доктору сходить бы, — советовал Петюня. — В тебе на фоне любви могут произойти необратимые изменения. Я смотрел по телику передачу, там показывали одного шизика, вроде тебя. Он сначала нормальным считался и жил, как все, скромно и незаметно. Вкалывал там где-то, детишкам гостинцы носил. А однажды вечером вышел на балкон вроде покурить и сиганул с шестого этажа. Обрати внимание, остался цел и невредим. Потому что был под банкой.
— А-а, — отмахнулся Федор. — Это ты "Беседы об алкоголизме" смотрел. Я-то тут при чем?
— При том, старина, что алкашом необязательно быть, чтобы свихнуться. Твоя аптекарша…
— Заткнись!
Петюня послушно умолкал. Он был предельно чутким к занедужившему товарищу, поэтому старался держаться от него на расстоянии. В комнате демонстративно садился в дальний угол, а когда шли по улице, соблюдал дистанцию. Федора это смешило.
— Ты что, действительно думаешь, что я рехнутый?
— А как же, Федя, а как же! Почему ты тогда в беседке на меня напал из засады? Потому что был в состоянии аффекта.
Федор избегал родителей, нарочно задерживался после работы, чтобы ужинать одному. Никого не хотелось видеть. Мать со своими "охами" и "ахами" его раздражала. Про отца и говорить нечего. Тот преследовал его "добрыми советами" времен покорения Крыма. Ночами Федор спал скверно. В снах бесконечно за кем-то гнался или его кто-то преследовал, но он не видел ни одного отчетливого лица. Темные были сны, изматывающие похуже бессонницы. Как если постоянно смотреть телевизор с помехами. Густая, безликая пелена, похожая на плотную штору, из ночных сновидений перемещалась в явь, не исчезала с утренним пробуждением. Федор теперь и среди бела дня плохо улавливал очертания улиц и даже знакомых людей не всегда узнавал. Он выходил из подъезда и напрочь забывал, куда и зачем направлялся. Иногда выпадало из памяти, что с ним происходило час или два назад. "Может, я и правда болен? — без страха и любопытства думал он. — Только вряд ли от этой болезни есть лекарства".
Как-то раз Федор долго шатался по пустынным вечерним улицам с единственной целью убить время и дождаться, пока родители улягутся спать. Вечер выдался свежий, сизоватый, с тягучими предосенними запахами. Он шел, глядя перед собой незрячими глазами, ни о чем не думал, дремал на ходу. Возле кинотеатра "Салют" чуть не наткнулся на Анюту. Она сосредоточенно изучала доску с рекламой. В кожаной куртке и джинсах, с распущенными по плечам волосами, она выглядела, как все кинозвезды мира, если их собрать в одну. Федор, стряхивая под ноги чугунную оторопь, приблизился и стал рядом.
— Привет! — поздоровался он. — Ждешь друга сердца?
Она не удивилась его появлению.
— Привет! И что дальше?
— Ничего. Я мог бы вместе с тобой подождать. Или это ему не понравится?
Анюта поправила шарфик, скосила глаза на проходящего мимо милиционера.
— Ты за мной следишь?
— Нет, я случайно… честное слово!
— А почему ты больше не заходишь в аптеку?
Она говорила с ним строго, но не раздраженно, как опытный педагог с трудным подростком.
— Надоело унижаться. Очень больно, когда над тобой смеются. Подожди, полюбишь — сама поймешь.
— Только не строй, пожалуйста, из себя Желткова!
— Какого Желткова?
Анюта засмеялась, расцвел в полумраке алый розовый куст.
— Вы Куприна в школе проходили?
— Не помню. А, это "Гранатовый браслет"? Там — Желтков? Я фильм смотрел. Ничего фильмец, только скучный.
— А ты мог бы лишить себя жизни во имя любви?
— Нет! — грустно ответил Федор. — Не мог бы. Да и какой смысл. Ничего этим не добьешься.
Она медленно пошла в сторону центра, он — следом.
— Ты что, Анюта, решила не дожидаться?
— Не твое дело.
"Неужели, — подумал он недоверчиво, — неужели нашелся кто-то, кто мог ее обмануть и не прийти к ней на свидание. Вот бы посмотреть на этого человека, полюбоваться им". Он чуть не попросил Анюту обождать еще немного.
— Если хочешь, я опять буду приходить в аптеку. Если вам охота посмеяться. Смех, я читал, очень полезен для здоровья.
— Да уж с тобой посмеешься!
— А чего? Я веселый парень. Анекдотов много знаю. Правда, теперь немного поскучнел. Я и сам заметил. Сходил тут в киношку на кинокомедию. Хорошая кинокомедия, смешная, про деревенскую бабу. Все вокруг хохочут, со стульев падают, а я не могу понять, чего они так расходились. Там Мордюкова играет. Когда я влюбился, Анюта, мне стало не до шуток.
— Бедный мальчик!
— В тебя я не просто влюбился, я тобой заболел, как тифом.
— Ое-ей!
Так они шли по городу, болтая о любви. Федор хотя и пребывал в лунатическом состоянии, понимал, что упускает драгоценное время, которое не повторится. Он чувствовал, что должен сказать или сделать что-то необыкновенное, может быть, дерзкое, нелепое, но такое, что заставит ее услышать. Иначе через минуту Анюта спокойно попрощается, уйдет и больше не вспомнит о его существовании. Но что сделать? Пройтись колесом по асфальту? Закукарекать? Все пустое. Насильно мил не будешь.
— Осторожно, Анюта! Тут лужа! — сказал он дрогнувшим голосом, протягивая ей руку. Она резко повернула к Федору разгневанное, изумительных очертаний лицо. В расширенных глазах девушки на мгновение зловещим водопадом отразились фонари и звезды.
— Не кажется ли тебе, дружок, — язвительно начала она, — что ты ставишь меня в какое-то дурацкое положение. Мы с тобой не знакомы толком, а ты идешь и поминутно объясняешься в любви. Что я, по-твоему, должна делать? Скажи — что?! Я ведь обидеть тебя не хочу. Но и ты меня должен понять.
Федор не вынес дольше ослепительной близости божества, не вник в сказанные слова, ринулся вперед и неловко, потому что спешил, обнял ее и прижался наконец к ней губами. От неожиданности она замерла, и Федор успел ощутить волшебную гибкость ее тела, свежее, чистое дыхание.
— Ты этого и добивался? — спросила она.
— Не только этого.
— Чего еще?
— Я бы на тебе хотел жениться, Анюта!
Федор боялся, что она рассмеется от нелепости его предложения.
Стоял перед ней, как нашкодивший щенок, и ждал приговора.
— Мне пора, Федя. Вон мой дом. — Он с ужасом различил в ее голосе что-то похожее на зевок. — Всего тебе хорошего, Федя!
— А как же?..
— Ты насчет женитьбы? Знаешь, Федя, у всякой шутки должен быть предел.
— Для меня пределов нету! — уверил Федор.
Он догнал ее возле подъезда.
— Анюта, подожди!
— Послушай, тебе не надоело?
— Одну минуту… Я хочу, чтобы ты знала! Да, я молодой, зарабатываю немного, да… нет, не то… — он горел, как в лихорадке. — Не знаю, чем я тебе не глянулся, может… опять не то. Ага, вот! Без тебя мне крышка, Анюта! Так случилось. Но я тебя не побеспокою больше, вот что я хочу сказать. Я тебя больше не побеспокою!
Она испуганно отшатнулась, увидев близко его лицо, в этот миг жутко постаревшее, серое, она увидела Федора таким, каким его когда-нибудь похоронят. Она смутилась.
— Да нет, ты меня не беспокоишь, приходи, если хочешь, — залепетала Анюта. — Просто как-то все неожиданно. Неужели это так серьезно?
Она обращалась в пустоту. Федор был уже далеко. Он крался по ночному городу, пробираясь к дому, старательно уклоняясь от призрачных теней, бросавшихся к нему под ноги из всех подворотен.
В течение нескольких дней — туман и боль. Бывало, выскакивал из автобуса не на своей остановке, отходил в сторонку и, прислонясь к стене, тихонечко выл: у-у! Когда очередная волна звериной тоски накатывала на него дома, он скрывался в ванной и час-два плескался то под холодным, то под горячим душем. Придумал одну хитрую штуку. Погружался в воду с головой и терпел, сколько было возможно, впритык до удушья. Начинал задыхаться, выныривал, и жизнь снова казалась привлекательной. Он гордился своей изобретательностью.
Надвинулась осень, и на город посыпались желтые листья. У магазинов с лотков торговали арбузами и яблоками. Просыпаясь на рассвете, Федор уже не пытался задремать, зажигал свет и читал или просто лежал, глядя в потолок. Эти спокойные ранние часы приносили короткое забвение его смятенной юной душе. Чудилось, что не только в нем самом, но и в городе готовятся какие-то роковые перемены.
В одну из суббот спозаранку зазвонил телефон, и отец позвал его из прихожей:
— Федор, это тебя!
Он тревожно напрягся. В его состоянии каждая малость, нарушавшая обыденное течение времени, внушала невнятную надежду и страх. На что надежду-то, на что? На какое чудо?
Снял трубку, услышал мужской грубоватый голос:
— Ты, что ли, Федь?
— Кто это?
— Юшка я! Не помнишь? В деревне у деда… Ну, чего молчишь?
— А-а, — не сразу отозвался Федор. — Здорово, старина! Ты откуда звонишь?
Отчетливо представились ему река, лес, избушка старика Михалыча. Как давно это было, а ведь и четырех месяцев не прошло. Юшка неуверенно бубнил в трубку:
— Я тут навроде заблудился… Слышь, Федор, надо повидаться. Дед просил.
Федор совсем проснулся и развеселился, представив себе буйного Юшку, грозившего пожаром беззащитному, хитрющему деду. И его подругу припомнил ясно, Верку с лесоповала, похожую на сто тысяч ласковых поцелуев.
— Юшка, ты определись хоть, где ты?! Что ты из будки видишь?
— Чего? Ну, магазин какой-то. Погоди, счас гляну… Ага, вон в скверике дядька каменный лошадку гладит.
— Пржевальский?
— Дак вроде…
— Юшка, ты иди к памятнику и стой там. Минут через двадцать приду. Покури.
— Нечего курить. Тут киоск закрыт. Тоже мне, город! Табаку не купишь.
— Не ворчи, старина, я принесу сигареты.
Юшка стоял возле памятника подбоченясь, с независимым видом. В одной руке чемоданчик, через плечо перекинут туго набитый рюкзак. Одет в белую рубашку, синий коротковатый пиджачок и истертые до белизны джинсы местной фабрики. На ногах прохудившиеся кеды. Ни дать ни взять — осваивает стиль Юшка. В деревне они не сошлись, не подружились, не поговорили толком ни разу, не до того было, но сейчас отчего-то Федору радостно было видеть эту нахмуренную физиономию, с таким выражением на ней, будто Юшка бросал немедленный, грозный вызов целому миру. Может, там, на лоне первозданной природы, это и выглядело внушительно, здесь же, среди множества безразличных ко всему, спешащих по своим делам людей, это было смешно и трогательно.
— Сигареты приволок? — первое, что спросил Юшка, протянув руку для рукопожатия. Быстро прикурил и жадно затянулся. — Как вы тут живете? Я два часа по городу пошатаюсь — мутить начинает. Одному пижону только счас чуть "физию" не начистил.
— За что, Юшка?
— Толканул, гад, под руку, пока я газировку пил, — негодующий взгляд его несколько смягчился. — Вот газировку люблю пить. Что хорошо, то хорошо. Сегодня уже пять стаканов даванул. Вкусно! Опять же брюхо раздул, во, гляди. А сортиров нигде нету. Вы как тут обходитесь, если приспичит?
— Кто как сумеет. — Федор рассмеялся. — Пойдем, провожу тебя.
Из туалета Юшка вышел довольный, уже без пиджака.
— А где пиджак-то, Юшка?
— В рюкзак умял. Жарко!
— Поехали ко мне, позавтракаем, вещи бросишь!
— He-а! У меня поезд через два часа. Некогда гостить.
— Тогда вон пойдем в кафе, посидим.
— Это можно.
В кафе подавали бифштекс и оладьи. Юшка взял себе по две порции того и другого. И еще три стакана компота и двести граммов коньяку. Федор от выпивки отказался, хотя Юшка и предложил деликатно:
— Ты чего? Махани стопаря! Я угощаю!
— Разбогател?
— Разбогател или нет, а деньги мне теперь без надобности.
Освежившись коньяком и компотом, наевшись так, что по лицу потекли струйки пота, Юшка помягчал, расслабился, вольно раскинулся на стуле. Объяснил, почему ему деньги без надобности.
— Расплевался я с Веркой, вот какие пироги. Выжег из сердца каленым железом. Жениться на ней собирался, помнишь?!
— А как же!
— Переиграл. На ней нельзя жениться.
— Почему?
— Порченая она, Верка-то! — лицо Юшки, мокрое и красное, вдруг скорбно сморщилось. — Прав был дед, порченая. Дьяволово семя. Я ведь знал, какая она, но надеялся. Думал, зажму в тиски, детей нарожает, опамятуется! He-а, не может. Над своей натурой власти не имеет. Где мужики собрались пузыря раздавить или просто покалякать, Верка непременно как из-под земли вынырнет. Следи за ней хоть в бинокль, все одно не устережешь. И ведь что печально, Федька. Сердцем она святая. Никому беды не пожелает, каждому поможет. Несправедливо, Федька! Я ее сперва хотел жизни лишить, потом понял — не виновата она. Такой уродилась. В дурную минуту ее бог сотворил. Душу ей дал огненную, а умишко птичий. Жалко ее бывает до слез. Ну что она? Пометет подолом лет пяток, а дальше? Кому будет нужна — старуха? Заболеет — воды некому будет подать!
Столько страсти вкладывал Юшка в свою мельтешню, так яростно пылали его очи, что Федор забеспокоился: не одурел ли гость с непривычки от коньяка. Но нет — Юшка был на удивление трезв. Он впал в отчаяние от незаладившейся своей судьбы. Кому, как не Федору, его утешить. Отчаяние сделало Юшку мудрым и красноречивым. Федор смотрелся в него, как в зеркало. Они беседовали о женщинах, по-стариковски покряхтывая.
— Ты еще молодой, — сказал Юшка. — Послушай сюда. Не принимай бабу всерьез. Ихняя любовь — это все сказки.
— Поздно предупредил, старина!
Юшка поглядел на него прозрачным взором. Ничем он не напоминал сейчас грозного, суматошного парня, каким Федор его помнил. Сидел пред ним сиротливый человек, готовый понять и сочувствовать.
— Ты от обиды все это говоришь, — продолжал Федор. — Всех под одну гребенку нельзя стричь.
— Нельзя?
— Конечно, нельзя. Женщины такие же, как мы с тобой.
— Такие же?! — Юшка наконец взорвался. — Ну погоди, приятель! Ты, видно, к этой чаше с ядом слегка прикоснулся, не распробовал, выпьешь до дна, тогда потолкуем. Через годик с тобой потолкуем, почем нынче овес. Я сам таким губошлепом был, по кинам о них мнение имел… После уж понял, когда Веркины университеты любви окончил с медалью. И ты меня обязательно вспомнишь, Федор.
Федор не верил, но слушал жадно. Его, как и Юшку, трепала любовная лихорадка, только они были на разных стадиях болезни. Юшкины нападки на женщин, пусть и несправедливые, действовали подобно бальзаму. Вот же Юшка — выпил эту самую любовную чашу до дна и уцелел. Мелет что в голову взбредет, но к жизни интерес не потерял, не охладел. А что же он, Федор? Действительно, как сказал Юшка, только прикоснулся губами к отраве — и сразу изнемог. Не стыдно ли!
По дороге на вокзал они задержались в каком-то уютном скверике покурить. Время позволяло. Юшка вдруг гулко хлопнул себя ладонью по лбу:
— Во, отупел совсем! Зачем я к тебе приехал-то?
— Повидаться?
Честно говоря, Федор и впрямь не очень понимал, с чего это вздумалось Юшке его навещать. Чтобы рассказать о Веркином легкомыслии? Навряд ли.
— Есть у меня время всех навещать, — развеял его недоумение Юшка. — Я тебе от деда подарок привез. Он просил…
Юшка рылся в рюкзаке, свирепея все больше. Полетели на скамейку обновки — рубашки, свертки, ботинки в коробках, потом появилось съестное — круги колбасы, головка сыра, пачки масла.
— Фу, дьявол! Думал, забыл. Вот, держи!
— Что это?
Федор развернул тряпицу и увидел старинные серебряные часы-луковицу с длинной цепочкой. Откинул крышку. По зеленоватому циферблату разбросаны маленькие выбоинки-рисунки: птички, зверьки — вместо цифр. Это, наверное, была редкая, дорогая вещь.
— Зачем? — смутился Федор. — Мне не надо.
— Бери, раз дед велел! — хмуро бросил Юшка.
— Ладно. Скажи "спасибо" от меня. На то лето приеду, отдарюсь.
— Сбрендил? Кому отдаришься?
— Деду, кому.
— Помер дед. Месяц как схоронили.
Федор сообразил, что от печальной вести должен бы пригорюниться, но остался холоден и равнодушен. Чужая смерть не представлялась ему непоправимым несчастьем.
— От чего умер?
— От старости, от чего еще. Ему уж, наверно, к ста годам подвалило, не меньше. Он с того раза, как вы в лесу погуляли, так и не оклемался. Худеть начал. Кашлял сильно, с кровью. А как-то я заглянул к нему вечерком, что ли, праздник какой был, он сидит и плачет. Дня за три до смерти.
Говорю ему: "Чего ты, дед, погоду зря портишь. Теперь и не такие болезни вылечивают. Дай лучше взаймы червонец!" А он: "Нет, — говорит, — правнучек, пора, говорит, собираться и ответ держать". А я-то, дурак гоношливый, в голове дым, ору на него чуть не матом. Хотел и про дом помянуть, подожгу, дескать. Не принимает. "Счас дом пожгу!" Это же, ты пойми, Федор, шутка, конечно, он на меня никогда не обижался. Даже ему нравилось, когда я хай подымал, ему со мной не скучно было. Но тут, веришь, окостенел весь, поднялся как-то нескладно, пошел и принес четвертной. И так, с поклоном — иди, милый, помяни деда. И ящик в комоде не запер, где деньги.
Юшка прервал рассказ, задымил сигаретой. Лицо у него было отрешенное, глаза влажно блестели. "Вот тебе и железный Юшка", — подумал Федор. У него самого нехорошо засаднило под ложечкой.
— На поезд не опоздаешь?
Юшка будто не слышал.
— Виноватый я перед ним, Федька. Ни перед кем не виноватый, а перед ним — да! Я у него золотое колечко с камушком взял. Год уж как. Верке отдал. Бабки Шуры колечко. Думал, зачем ему? Сколь помню, оно в коробочке в комоде валялось, в самом низу под одежей. Я думал, он забыл давно. Спер — и Верке в подарок. Она подарки очень уважает. А дед спохватился, искал после колечко. Догадывался, что я взял. Кому еще-то? Хотел и повиниться, да совестно было. А теперь уже и деда нету, и Верки нету, и колечка тоже нету.
— А Вера знала, чье кольцо?
— Чего ж не знала? Чье — не знала, а что не купил, конечно, догадывалась. Такое колечко с камушком тыщи полторы стоит, я справлялся, а у меня тогда лишнего рубля не было. Помню, отдал ей колечко, сомлела, будто пар из нее выпустили. Ласковая стала, как растаяла. И ведь не жадюга какая, нет! Ох, елки-палки! Бабы от камушков шалеют. Любой камушек подари, что поярче да подороже, враз полюбит.
— Если бы так, — заметил Федор, но Юшка его по прежнему не слышал. Он, может, первый раз так выговаривался, а это нужно человеку. Иной раз необходимо выговориться до дна, опустошиться до изнеможения. Неизреченные слова опасно долго в себе копить, рано или поздно они скатаются в глиняный ком, заклинят глотку насмерть.
— Последние дни с ним бабка Макаровна сидела. Древняя старуха, ей самой, поди, лет двести. Говорят, они в молодости женихались. Ну и я почти каждую ночь ночевал. Он слабый стал, ничего не ел.
— Пойдем, — позвал Федор. — Полчаса осталось.
Юшка, одурманенный тягостным видением, окаменел на скамейке, только губы шевелились и глаза тускло тлели. Федору было муторно рядом с ним, страшновато. Словно заставляли разглядывать что-то потаенное, что ему рано или ненужно было знать.
— А тут вечером, Макаровны не было, вижу, знаки мне делает, подойди, мол, поближе. Я испугался. Вот ей-богу! Стою, будто ноги к полу приросли. Но пересилился. Чего, говорю, дедуня, чайку, может, попьешь? Он говорит: ты часы вон те, луковицу серебряную, будешь в городе, отдай от меня Федору Петровичу… Он о тебе до самой смерти помнил. Слышишь?!
— Слышу, слышу.
— Чаем я его все же напоил. Отругал напоследок за паникерство. Он веселый был, шутил. Макаровна вернулась, он уж уснул. Так боле и не проснулся. Самая хорошая смерть…
Юшка сильно вспотел, достал огромный платок, вроде скатерти, развернул, аккуратно протер лицо.
— Опаздываем! — в который раз предупредил Федор. Ему хотелось остаться одному.
Он и не предполагал, что еще не раз в своей жизни встретится с Юшкой и что старик Михалыч еще не раз в крутую минуту протянет ему издалека дружественную руку. Тоска по Анюте, отступившая в тень на несколько часов, обрушилась на него и чуть не расплющила об асфальт. Это было как потеря пульса, как беспамятство. Имя "Анюта" всплыло в его мозгу, взорвалось, подобно шаровой молнии, и заслонило солнце на долгие века.
— Эй! — удивился Юшка. — Ты чего дергаешься? Чего ты?
Федор проводил приятеля на вокзал, посадил в поезд. Юшка курил, пряча огонь сигареты в ладонь, как разведчик. Он сказал на прощание:
— Ты деду полюбился, Федор! И я тебе, если хочешь, другом буду. Что попросишь, все сделаю!
— Что мне надо, не сделаешь, — усмехнулся Федор.
— Говори!
— Да я шучу. Прощай, старина!
Когда поезд тронулся, он остро пожалел, что не уговорил Юшку задержаться хотя бы на денек. В последнюю минуту чуть не вскочил на подножку набирающего ход состава, но остался. Это был еще не тот день, когда он мог бестрепетно покинуть город и все, что с ним связано.
Зима накатила ранними снегопадами и студеными ветрами. Припущенные белой изморозью деревья, когда Федор задерживал на них взгляд, приобретали очертания Анютиного белого халата. Она хитро пряталась от него в изгибах ветвей. И все же печаль его постепенно расплескивалась, истаивала, уже напоминая истомную слабость выздоравливающего больного. "Неужели и правда все проходит? — думал он. — Любовь проходит, и горе, и радость? Но тогда — что же? Тогда зачем все? Чего стоят наши страдания, если их можно прожить и забыть?"
Как-то на улице он встретил своего учителя Павла Григорьевича, последние два года тот был у них классным руководителем. Павел Григорьевич колупался на переходе с двумя тяжелыми авоськами в руках. Федор обрадовался встрече, потому что учитель был умным и дотошным человеком, таким стареньким, ехидным брюзгой с допотопными шуточками. Федор подошел к нему и молча забрал у него сумки.
— Ждете, пока вас машина собьет? — вежливо поинтересовался Федор.
— Я всегда предполагал, что ты способен на добрый поступок, — усмехнулся учитель. — Возмужал, вижу. Не женился еще? Школу вспоминаешь?
— Дурак я был, — признался Федор. — Все мы были дураками, Павел Григорьевич. А некоторые так ими и остались. Да и можно ли наверстать то, что упущено.
— Но ты-то поумнел, а?
Федор ответил после паузы:
— Нет, не поумнел. Скажите, Павел Григорьевич, а ведь есть, наверное, такие книги: прочитаешь — и все поймешь?
— Что — все?
— Ну, про себя, про жизнь.
Учитель стал серьезен, почувствовав в голосе бывшего ученика тягостную ноту.
— Трудно ответить на твой вопрос. В общем-то книги не открывают никаких секретов. Но если много читать, то постепенно повышается уровень осмысления жизни, во всяком случае, хотелось бы в это верить… Что же касается твоего вопроса… Каждый человек сам находит свои главные книги.
— На черном рынке? — пошутил Федор. Учитель шутки не принял.
— Для меня есть две великие книги.
— Какие? — поторопился спросить Федор.
— "Капитал" Маркса и Библия. Они созданы как бы на двух полюсах земного шара, и если их соединить, получится довольно полная картина мироздания. Но это мое личное мнение, я не хочу его никому навязывать. Ты понял меня?
"Капитал" Федор взял в библиотеке, а Библию позаимствовал у сеструхи, бывшей замужем за кандидатом технических наук. Это была настоящая старинная Библия в кожаном переплете с застежками. Отдавая ее, сеструха сказала, что если с книгой что-нибудь случится, ее не простят. Кандидат шагал в ногу со временем, занимался коллекционированием икон и всяческого антиквариата и на этой почве слегка тронулся. Федора он презирал за невежество.
Несколько вечеров Федор добросовестно сидел над Библией — ничего не понял. Не продрался дальше двадцати страниц. То же случилось и с "Капиталом". "Или учитель надо мной посмеялся, — решил Федор. — Или я еще глупее, чем кажется…"
Томимый воспоминаниями о бесплодных усилиях любви, Федор за день до Нового года купил в галантерее янтарные бусы за сорок рублей и поехал в аптеку. Внутрь не зашел, обосновался неподалеку в сквере, так, чтобы видна была входная дверь. Намеревался побыть тут минут десять, выкурить сигарету, потом зайти в аптеку, поздравить Анюту с Новым годом, пожелать ей счастья и удалиться восвояси. Однако сидеть на скамейке, ловя губами сухие, прохладно сладкие звездочки снега, негусто сыпавшиеся с неба, оказалось так замечательно, что он задержался значительно дольше, чем предполагал. Собственно, Федор не знал, сколько времени тут пробыл. Как-то легко погрузился в волшебное оцепенение, сквозь которое не проникали звуки города.
Когда Анюта показалась в проеме аптечных дверей, он мгновенно очнулся, тряхнул головой, шевельнулся, и скамейка морозно пискнула. Анюта торопилась к нему, размахивая спортивной сумкой, при каждом шаге далеко распахивая полы дубленки.
— Горе ты мое! — крикнула она подойдя. — А я не поверила. Подружка говорит, выйди, твой сидит на лавочке, окоченел. Ты ненормальный, да? Погляди, белые пятна на щеках. Ох, боже мой!
Анюта зачерпнула пригоршню снега и начала так тереть его щеки, что треск пошел окрест.
— Не надо, — попросил Федор. — Хотя и приятно, но больно. Не надо!
— Скажи, ты ненормальный? Ненормальный, да?
— Наверное.
— Надеюсь, не буйный?
— Тебе бояться нечего… Знаешь, Анюта, я и правда вроде замерзать начал. Но все время следил за дверью, когда ты выйдешь. Чудно! Может, я и в самом деле рехнулся.
Она опустилась на краешек скамейки, испуганно заглядывала ему в глаза. Это был удобный момент, и он им воспользовался. Потянул за ворот дубленки и прижался к ее лицу. Поцеловать не мог, губы одеревенели.
— Пусти! — сказала она. — Видно же все.
— Я ведь как думал, Анюта. Я думал, что, если вот так с тобой буду сидеть, помру от радости.
— Не помер? А ведь у тебя, Феденька, очень опасный для девушек язык. Сразу и не подумаешь. Ну пусти же, прошу тебя!
Он разжал пальцы и с удивлением огляделся. Стемнело. Город напитался чернотой. Навстречу черноте дома выстреливали электрическими вспышками окон. Улица колебалась лоснящейся чертой между мраком и светом. Рельефно проступали очертания крыш, антенн, деревьев. Тормоза проскальзывающих машин, голоса детей, скрип снега под ногами — все звуки вечернего города висели в воздухе подолгу, как сосульки, и гулко отдавались в ушах. Федору показалось, что он смотрит вокруг через сильное увеличительное стекло. Анюта никуда почему-то не спешила и его не торопила, но это Федора не особенно и волновало. Рядом с ним сидела совсем не та девушка, из-за которой он так измучился за долгие месяцы. У прежней Анюты были другие глаза, и она не могла сказать: "Горе ты мое!" Его душа ныла от окончательного расставания с той, ускользнувшей навеки. А к этой Анюте, которую можно было притянуть к себе за воротник дубленки, надо было еще привыкнуть.
— Анюта, — сказал он. — Что-то случилось, да?
— С кем?
— С тобой. Или с нами. Я тебя вроде не узнаю.
Она состроила обворожительную рожицу и постучала пальчиком себя по лбу. Он видел, что и эта новая Анюта вряд ли сможет его понять. Та не захотела, а эта не сможет. Он снял перчатки, подул на руки, достал из кармана коробочку с бусами и протянул ей.
— Что это?
— С Новым годом, Анюта! Так уж водится.
Девушка, смущенно и недоверчиво улыбаясь, открыла коробочку, и тусклый янтарь потек в ее ладонь.
— Ой, Федя! Ты что? Я не могу принять такой подарок.
— Почему?
— Это обязывает, — ответила она жеманно.
"Да она же совсем еще глупенькая!" — с облегчением подумал Федор. Что-то в нем стронулось с тормозов, точно мышка пискнула, счастливо выбравшись из мышеловки. И в тот же миг невероятная нежность к этой девушке оплавила его сознание электрическим током. Федор насупился, стал суров и сдержан, как положено мужчине.
— К чему это тебя обязывает? — спросил он.
— Ну-у, вообще… так не принято… это же очень дорогие бусы.
— Очень дельное объяснение. Ты домой собираешься?
— Куда же я, по-твоему, иду с работы?
Он понял, что Анюта слабо пытается перехватить инициативу. Поздно. Она потеряла над ним свою абсолютную, монаршую власть, и игра пошла по новым правилам. Он пытался выискать, угадать в себе праздник, которого так долго ждал, но душа его была нема. Он еще не ведал, конечно, что, как всякий человек, достигший давно и желанно поставленной цели, он бредет сейчас по узенькой тропке, где с одного края — обрыв в разочарование, зато с другого — вершины зарождающихся заново желаний и чувств.
Около ее дома Федор спросил, предугадывая ответ и не опасаясь ошибиться:
— Ты не будешь возражать, если мы вместе встретим Новый год? У тебя нет никаких планов?
— Почему это нету?
— В ресторане можно будет посидеть. Или где хочешь.
Анюта опять, как раньше на скамейке, поглядела на него с испуганным прищуром. Он с рассеянным видом оглянулся на автобусную остановку.
— Хорошо, позвони завтра утром, я тогда буду точно знать.
На прощанье Федор пожал ей руку.
Он почти бежал по городу, пугая прохожих блаженной улыбкой.
Испытываемое им ощущение полноты и непостижимости бытия раскачивало его из стороны в сторону, как лодку на вспененных ветром волнах. И жутковато было сознавать, что у реки, по которой он пустился в плаванье, не один, не два, а, наверное, множество далеких цветущих берегов.
1978
В конце апреля умер веселый Гриша Худяков, тридцатилетний учитель.
Жена Клава мертвого мужа схоронила, а сама осталась жить дальше. Валерик смерти отца полностью не осмыслил и решил, что папа куда-то уехал, скорее всего лечиться в больницу.
Много вечеров и дней Клава провела дома, часами глядела в зеркало на свое узкое, худое лицо и видела далеко в своих глазах удивительные слезы.
Ей было двадцать шесть лет. Измученная болезнью мужа, она робко отдыхала. Окончательно освобожденный Валерик приходил домой запоздно, пил чай и молча ложился в постель.
— Почитать тебе? — спрашивала Клава.
— Да, мама.
Она читала ему первый попавшийся журнал, он быстро засыпал, скривив губы, согнув ноги к животу. В спящем лице его плавали суровые взрослые сны. "Ох, — думала Клава, — боже мой! Что же это, боже мой? Как это?"
Она бесшумно раздевалась, вползала под одеяло к сыну и лежала в темноте с открытыми глазами.
В городе у нее не было родных. Она, девчонка, приехала с Севера за красивой вольной жизнью. Давным-давно. Где-то около тайги остался буйный пьяный отец и его расторопная сожительница. Матери Клава не видела и даже толком не сумела узнать, где и кто ее настоящая мать.
Она зарабатывала сто пятьдесят рублей на пыльном цементном заводе, нигде не училась, ничего не ожидала, ни о чем не сожалела.
Она думала, что всю жизнь проживет за мужем, но теперь все переменилось, и она не предугадывала продолжения своей судьбы.
В субботу вечером, когда Валерик уснул, Клава накрасилась, нацепила серьги и отправилась в единственный в городе ресторан "Кристалл". Она не говорила больному мужу, но ей давно хотелось побывать там, выпить вина и увидеть что-то прекрасное, вольное и чарующее, доступное вольным людям, то, собственно, что и есть удача и счастье.
И вот она наконец получила возможность вернуться в сверкающий, звучащий мир, откуда ее так намертво вырвали в свое время замужество, ребенок.
Ресторан "Кристалл" по субботнему делу переполненно копошился и вываливал в весенний воздух прогорклый дым.
Клава еле прокралась на свободное место у самого оркестрового помоста, спросила разрешения и подсела за столик к двум мужчинам. Те суетно обрадовались, увидев худую, яркую, странно выглядевшую женщину, и тут же предложили ей водки. Они были не пьяны и вежливы, с удивлением разглядывали Клаву.
— Выпейте скорее! — сказал один, длинношеий, с тупым утиным носом. "По носу ему будто лошадь лягнула", — с огорчением подумала Клава. Пораженные нервы ее туго звенели, как струны.
— Спасибо, спасибо…
— За спасибо… — смачно хотел пошутить утиный нос, но друг остановил его.
— Не надо, — сказал он. — Девушке не до шуток.
Клава успокоенно ответила взглядом на добрый взгляд, протянула руку и приветливо спросила:
— А за что мы выпьем? ("Как там Валерик?" — вспомнила она.)
— Выпьем за любовь! — все-таки успел нагло подшутить утиный нос, но тот, второй, опять перехватил удар. У него был свой метод обходительного знакомства.
— Меня зовут Павел, — мягко произнес он. — А это Виктор. Выпьем за то, чтобы хотя на сегодняшний вечер забылось все плохое.
— Давайте, — кивнула ему Клава, и они выпили вместе.
На сцену выскочили ребята-оркестранты. Певичка в синем платье тягуче запела.
Клаве стало хорошо. Ужас последних событий, опухолью давивший изнутри, отступил, подтаял. Она наслаждалась пустотой, окутавшей ее мозг, впитывала звуки оркестра, с умилением оглядывала деревянные резные стены, щурила глаза от изумительного света бежевых люстр. Павел велел ей потанцевать с ним. Она качалась в мужских неторопливых руках, ловила незнакомые взгляды, — ох, господи! — как это хорошо ей пришлось, как кстати.
— Мой друг немножко грубоват, — шептал партнер Павел. — Но мы от него сбежим. Верно?
Клава, бледнея от радости, кивала, кивала не ему, Павлу, неизвестно кому. Она все перезабыла и не хотела вспоминать.
— Вы такая девушка, — шептал соблазнитель. — В вас есть страсть и характер. Это такая редкость теперь, в наши скучные дни. Вы, наверное, умеете любить?.. Не отвечайте, не надо… Мы возьмем сейчас бутылку вина или водки и пойдем скорее ко мне. Скорее, Клава! Как повезло нам, что мы встретились, верно?
Оркестр доиграл.
— У меня, к сожалению, недавно умер муж, — сказала Клава. — И сейчас я пойду домой к маленькому Валерику. Спасибо вам…
И она побрела через зал, страшная она была со стороны, накрашенная, с красным лицом.
Павел догнал ее у выхода и, зло впиваясь в нее глазами, сказал:
— Не надо идти. Если он умер, ну и черт с ним. Оставьте его мертвым. Мы-то живы.
Клава заплакала и отодвинула его руки.
Она бежала по темному городу. "Валерик, Валерик, — билось в голове. — Я больше не буду. Мы вдвоем станем. Все наладится, все еще наладится".
Сердце ее трепетало.
Утром Валерик сказал:
— Мам, сходи-ка ты в школу.
— Зачем?
— Что-то тебя Митрий Митрич зовет.
"Господи, — обмерла Клава, — Этого еще не хватало, господи!"
К Дмитрию Дмитриевичу Треневу, классному руководителю сына, раньше на вызовы ходил всегда муж Худяков. Ходил частенько. Валерик в школе не дремал. По рассказу мужа она представляла себе Тренева злобным тупым чудовищем.
— Что ты там сделал? — спросила она невозмутимого Валерика.
— Дал Вальке Клюшке чернильницей по башке, — сказал гармонично развитый ребенок и, подумав, добавил — Все чернила вытекли на парту. Эх!
— Это как же? За что? — не поняла Клава.
— Чтобы не думала о себе…
Клава шла после работы в школу медленно, не спешила. Капало с крыш. Прозрачные, холодные лужи блестели на мостовой. Она думала, что теперь, видать, пропал Валерик. Разве вырастит она его, баба, как мог вырастить Гриша. Да никогда.
А от Гриши ничего не осталось. Вот как. Он дома умер. Перед самым тем, как умереть, Гриша вскочил из постели, повис у нее на плечах, сдавил руками, зашептал жарко:
— Ой, Клава, как страшно! Как страшно, Клава!
И тут же успокоился.
Клава стала в сторонке, к табачному ларьку, постояла.
"Зачем иду в школу, — подумала она вяло, — такая?"
Дмитрий Дмитриевич Тренев принял Клаву в своем физическом кабинете, где пахло электричеством, а по стенкам висели разные инструменты и графики, подействовавшие на Клаву удручающе. Но сам Тренев оказался милым юношей, наверное, Гришиным ровесником, подстриженным почти наголо, с круглой, как у Котовского, головой. Он знал, конечно, о том, что Клавин муж уже больше не среди живых, и поэтому смотрел на нее с уважением и воодушевлением.
— Ваш сын удивительный мальчик, — сказал он.
"Еще чего натворил Валерка?" — с испугом подумала Клава.
Тренев усадил ее на стул, а сам шагал перед ней, размахивал короткими руками почти до лица. Он сказал большую речь. Глаза его горели странным динамическим огнем, опять, как у Гриши.
— Что есть человек, Клавдия Андреевна? Человек сам по себе не добро и не зло. Человек — это аппарат для осуществления добра и зла. Один и тот же человек творит то доброе, то очень злое. И это непонятно, если смотреть с предубеждением.
Но надо смотреть объективно. И тогда окажется, чем ярче личность, тем она противоречивее. Разнобой в желаниях и поступках.
Обычно это не так заметно у взрослых, мы подчиняемся необходимым общественным условностям. Дети — проще. Они не подчиняются, они — приспосабливаются иногда, но остаются себе на уме.
Ваш Валерик — самое удивительное противоречие, которое я только видел. Он весь непостоянство. Может быть, он гений, понимаете?
Понимаете меня? Он, мальчишка, не считает нужным приспосабливаться, а живет по каким-то своим собственным законам. Чувствуете? Собственным!
— Что же мне теперь, лупить, может, его чаще? — робко спросила Клава, поражаясь горячности и блеску глаз учителя и в то же время чувствуя непонятную гордость за Валерика.
— Ах, нет, не то! — почти кричал Тренев. — Как это неправильно, что вы говорите. Дети — сложный, очень сложный аппарат, чуть что не так — ломается навсегда. Понимаете?
"Читайте Сухомлинского!" — вспомнила вдруг Клава, и горячая волна жалости к умершему Грише окутала ее.
— А почему вы никак с моим Григорием не ладили? — спросила она.
Тренев от неожиданности поперхнулся, слегка покраснел. Ему нравилось узкое, внимательное лицо Клавы.
— Он был радикал, — вдумчиво ответил Тренев. — Не признавал компромиссов. Понимаете, это хорошо на войне, допустим, но не в воспитании детей… Он ведь и Валеру неправильно вел, вы поймите.
— Нет, — сказала Клава, — правильно.
Она встала, неловко кивнула и пошла к двери. Тренев, смущенный, семенил за ней.
— Не обижайтесь, — говорил он. — Мальчик у вас просто прекрасный, прекрасный!
"Зачем я осталась одна, — думала Клава, — пропадет мой дорогой Валерик. Не управлюсь я с ним. Гриша плохо подумает", — она спохватилась, что Гриша уже ничего не подумает, его нет. И он был, она знала. Был он, она и сын. А вот больше ничего не было, действительно.
"Как же я с ним буду теперь? — думала Клава. — Целый день на заводе. Да и молодая я еще. Куда мне? А?"
Валерик резвился во дворе среди ровесников. Клава понаблюдала за ним издали — худым, в стареньком облезлом пальто, подвижным, — потом подошла и сказала:
— Пойдем, сыночек, домой. Поговорить нам с тобой надо.
Валерик покривился, но кивнул, побрел, стесняясь приказа, поодаль.
Дома, в пустой светлой комнате, Клава усадила его на диван и сама села рядом. Долго она не находила слов, да и не знала толком, о чем говорить. Сын смотрел на нее серьезно и, казалось, с сочувствием.
— Тебя, мам, учитель напугал? — спросил он.
— Да, малыш. Он мне сказал… Он просил, чтобы ты стал лучше.
Валерик усмехнулся.
— Он всем так говорит. Ты, мама, не думай об этом. Дети все одинаковые, шалят. Вот когда я еще немного вырасту, тогда буду лучше. Ведь так?
Клава боялась опять расплакаться от беспомощности, от любви, от тоски.
— Ты уже взрослый, Валера. У нас папы нет, ты знаешь. Мы вдвоем. А я, милый, слабая. Я не смогу тебя правильно воспитать. И если ты вырастешь плохим, я умру!
Она всхлипнула, давясь слезами, как тестом, грудь ее вздымалась.
— Ну что ты, что ты, мама. Не плачь! Я так буду делать, как ты хочешь…
Глаза его ответно намокли.
— Ты решил сегодня задачу? — успокаиваясь, наугад спросила Клава.
Валерик встал и побрел на кухню. Минут десять Клава посидела одна, потом заглянула. Сын склонился над тетрадью, что-то писал. Губы его подрагивали, лицо суровое, тонкое.
Она поставила чайник, достала мясорубку и начала провертывать мясо на котлеты.
Через час Валерик молча отдал ей тетрадку и учебник. Сам сел опять за стол. Клава читала отмеченную задачку, но не могла понять ее смысл. Она делала вид, что понимает, испуганно поглядывала на сына.
— Все правильно, не думай, — сочувственно и твердо сказал Валерик.
— Я вижу, — ответила Клава. — Теперь, если хочешь, иди гулять.
— Не хочу.
— Чего же ты хочешь? Кушать? Еще не готово.
— Я не хочу есть.
— Тогда иди в комнату. Уроки — это все?
— Папа смотрел дневник.
— Давай дневник.
Он принес. Открыл на нужной странице. Там была запись: "На уроке рисования играл в морской бой. На замечание нагрубил. Подпись".
— Ты нагрубил учителю?
— Я сказал ему, что мне надоело рисовать его цветочки. Пусть сам их рисует. Настоящие художники рисуют большие яркие картины с красками.
— Учитель хочет постепенно научить тебя рисовать такие картины.
— Папа говорит, надо учиться всему самостоятельно.
— Как это?
— Как? Значит, делать то, что тебе нравится.
— Всегда?
— Да.
— А если тебе понравится уйти из школы в кино?
— Я уйду.
— Нет!
— Да.
— Ты не должен уходить.
— Почему?
Она не нашлась сразу ответить. Гриша Худяков стоял за ее спиной, больной, и ждал.
— Только не плачь! — попросил Валерик.
— Я хочу, чтобы ты меня слушался.
— А ты меня, мама. Так говорит папа. Он говорит, что свобода делает только из человека человека. Только свобода.
Больше Клава не могла спорить. Она видела перед собой единственно любимого человека, рыжую голову, синие злые удивленные глаза и с ужасом чувствовала вдруг, что этот маленький человек, может быть, давно умнее и сильнее ее. И ей надо было учиться всему заново. Тогда она повторила свой главный страшный довод:
— Если ты не будешь меня слушаться, Валерик, я умру.
И она, правда, готова была умереть.
— Не надо, — ответил Валерик. — Я буду тебя слушаться всегда. Потому что я тебя люблю!
Он приблизился к ней и обнял ее, уткнувшись носом в живот, покорный.
"Неужели нигде нет Гриши?" — подумала Клава спокойно.
1972