Все последние дни стояла ясная, солнечная погода. Сменившись с вахты, люди подолгу оставались на палубе. Свежий бриз овевал лица. За кормой, на голубой поверхности моря, стлалась дымчатая полоса, образованная воздушными пузырьками при работе винта. Летали чайки, у форштевня играли блестящие веретенообразные огромные акулы.

Однажды утром на поверхности моря появилось большое светлое пятно. Третий помощник капитана Андрианов, широко открыв голубые глаза, удивленно доложил капитану:

— Вижу молодой лед…

Капитан улыбнулся:

— Вы хорошенько всмотритесь. Разве могут быть льды почти у экватора? Какой лед, когда армада аргонавтов[2]. Смотрите, как они выпустили свои крошечные белесые паруса. Видите, как ловко скользят, пользуясь легким ветерком. А издали они действительно похожи на лед.

Матросы уже успели укрепленным на веревке ведром выловить нескольких аргонавтов и теперь с интересом рассматривали своеобразных мореплавателей, имеющих собственные паруса.

Боцман Михаил Панфилович Соколов, не по летам округлившийся, мускулистый человек, которому с боязнью подавали руку, так как пальцы сразу попадали будто в железные тиски, — боцман тоже с каким-то ребяческим любопытством рассматривал аргонавтов. Он ковырнул одного моллюска заскорузлым пальцем с толстым ногтем, положил себе в карман и укоризненно-осуждающе произнес:

— Интересная штука, конечно, но вы же не пионеры, чтоб аквариумы тут устраивать. Загляделись, а работа стоит… Ну, вот хотя бы ты, Петя Чулынин, разве ты еще не вышел из пионерского возраста? — обратился он к высоченному и сухому, как жердь, матросу.

Моряки рассмеялись, глядя на Чулынина, прозванного за его нескладный вид Дон-Кихотом Морским.

— Конечно, он еще мальчик, ему бы еще впору в детский садик бегать, а он, дите, уже на пароходе, — шутил матрос второго класса Женя Бердан.

— Ну ладно уж, — смущенно пробормотал Чулынин, — хватит, а то как бы я тебя не «погладил» маленько…

— Товарищ боцман, а что, если на самом деле сделать аквариум? — предложил Бердан, искоса поглядывая на добряка Чулынина и одновременно думая про себя: «Что это он надулся? Я ведь ему ничего обидного не сказал». А вслух добавил: — Вернемся во Владивосток — в подшефную Пушкинскую школу сдадим. Наверное, у вас в подшкиперской найдется подходящая посуда?

— Посуда найдется, — ворчливо ответил боцман, — как не найтись, только все это несерьезно, баловство это, вот что я вам скажу… — Боцман достал аккуратно сложенный клетчатый платок, вытер вспотевшее лицо и хотел уходить. — Жарко и душно… — жаловался он.

— Да, душно. А почему вы считаете эту затею несерьезной? — вмешался подошедший Бахирев. — Школьники, когда провожали наше судно в рейс, просили привезти им что-нибудь: кораллов, рыб, кокосовых орехов.

И, улыбнувшись, Бахирев вспомнил, что у самого боцмана Соколова в каюте висит высушенная летучая рыба, случайно залетевшая на палубу. Боцман тогда держал ее целые сутки в тазу у себя в каюте, пока она, трепыхаясь, не выплеснулась на пол и не задохнулась. Боцман был на вахте, а когда освободился, подвесил рыбу сушить на веревке в иллюминаторе. Но это не все. На переборке каюты боцман пришпилил к листу картона огромное насекомое — не то стрекозу, не то тропическую бабочку.

— Ну ладно… — махнул примирительно рукой боцман. — Бахирев, ты сейчас свободен, возьми кочерёжек[3] и после вахты займитесь вместе этим… Старый таз для днища достаньте в подшкиперской. Уж не знаю, как он попал туда, а вот, оказывается, пригодился, — словно оправдывался боцман за свое пристрастие подбирать и тащить в подшкиперскую нужное и ненужное. — Там и стекло возьмите и приспособьте, чтобы был настоящий, красивый аквариум… Ну ступайте, поторопитесь. У вас вон еще сколько работы. Эх, борта бы подкрасить: идем в чужой порт, — вздохнул он.

Это была мечта боцмана и всех матросов — покрасить борта парохода. А во Владивостоке все дни шел снег, было сыро, успели только обить ржавчину да засуричить[4].

Матрос второго класса Василий Лютивинский изъявил желание заняться покраской судна на ходу. Но ни старпом, ни капитан не дали на это согласия и растолковали ему, что борт не грязный, ржавчина, хотя ее было и мало, обита; все засуричено. А на стоянке, при люстрах, за одну ночь можно и покрасить.

— Ни один моряк в мире нас за это не осудит, это же порядок, раз судно засуричено, — заключил старпом.

Матросы приводили в порядок такелаж, расхаживали, очищали от ржавчины блоки, гнезда, проушины, штыри, смазывали их, чтобы шкивы крутились и ходили свободно и не тормозились во время работы; плели и вязали грузовые сетки и кранцы, мыли и красили в безопасных местах надстройки, трюмы, внутренние помещения. Благо тепла было достаточно и покраска сохла быстро. Шла обычная будничная работа по подготовке судна к приему груза. Команда работала дружно и слаженно, хотя среди матросов много было и новичков, впервые попавших на пароход.

А боцману все казалось, что машинная команда успела сделать гораздо больше, и он ревниво поглядывал на лебедки, на мачты, нет-нет, да и перегибался через поручни, чтобы посмотреть борта. Мачты и борта неопытному в морском деле глазу могли показаться чистыми, но боцман находил здесь так много изъянов, что только досадливо хмурился, вспоминая чистенький «Кингисепп», на котором он плавал раньше. Он побаивался, что когда-нибудь старший механик скажет: «У нас, в машинной, посмотри: все блестит, чистота! А у тебя на палубе что делается?» Скоро Новый год, будут подводить итоги соревнования между машинной и палубной командами, — ведь всегда к праздникам это делают, — да, возможно, и во Владивосток скоро вернемся. А уж в свой-то порт хотелось прийти без сучка и задоринки!

Вечерами боцман обычно заходил к старшему помощнику капитана Ивану Васильевичу Байдакову, наметить работы на следующий день, а затем, поужинав, шел в каюту и читал.

Там у него на столе поблескивал письменный прибор, подаренный ему ко дню рождения машинистами парохода «Кингисепп». На бронзовой подставке чернильницы красовались художественно вырезанные весла, якорь с якорь-цепью, лежала маленькая, словно настоящая, бухта троса искусно сделанная из перевитых проволочек. А посредине была укреплена бронзовая пластинка с выгравированными на ней названиями морей, по которым плавал боцман.

На полированной полочке стояли любимые книги русских и современных классиков: «Чапаев», «Разгром», «Дерсу Узала», книги Максима Горького, Станюковича, Джека Лондона. Рядом с ними — вырезанный из мамонтовой кости парусник. Михаил Панфилович особенно дорожил этим изящным корабликом, памятью первого своего похода в Арктику. Он часто вспоминал этот рейс к берегам Чукотки и рассказывал о нем команде, а день покупки парусника так хорошо запомнил, словно это случилось с ним вчера.

В тот день моряки зашли в магазин художественных изделий из кости и меха, — хотелось купить на берегу Чукотки что-нибудь особенное. Боцман решил купить парусник, и именно такой, как у капитана: из мамонтовой кости, с парусами из китового уса, с якорь-цепью, в которой не то что звенья — даже контрофорсы[5] вырезаны и вставлены в каждое звено, будто в настоящей.

Но девушка-чукчанка с комсомольским значком на кухлянке ответила:

— Нет парусников, все уже проданы. Моряки всегда парусники покупают… — Засмеявшись, она добавила: — Хотя и плавают на хороших паровых современных судах.

— Я ведь еще на парусниках плавал, — сказал он, как бы оправдываясь. — Вот хотелось молодость вспомнить, глядя на парусник. Ну что ж, на нет и суда нет… Придется идти на пароход с пустыми руками.

— А вы подождите немного, вон каюр везет новые изделия — может, и парусник будет, — остановила его продавщица.

И действительно, парусник у каюра оказался, да еще какой! Такого красавца редко увидишь. Боцман счастливейшим человеком вернулся на судно. В кают-компании, а затем в столовой все члены экипажа любовались моделью. Приходили посмотреть на нее даже моряки с других судов.

Вот и сейчас боцман вспомнил тот давний день. Судно от работы машины и хода моментами вибрировало и чуть вздрагивало, и он, поднявшись, поправил модель, отодвинул ее ближе к переборке каюты, чтобы не упала.

Солнечно. Небо чистое. Кругом беспредельная морская синева. Вздымаются и опускаются океанские волны — мертвая зыбь: видимо, на севере прошел большой шторм. Вдали на горизонте тонкой полоской темнеет остров — это, верно, и есть Большая Натуна. Судно слегка покачивало.

Демидов распорядился выставить посты наблюдения на носу, на корме и на фок-мачте.

Весь экипаж был в напряженном состоянии.

В 12 часов Иван Степанович Андрианов сдал вахту Марку Владимировичу Друту. Доложив находившемуся неотлучно на мостике капитану о том, что вахта сдана, Андрианов зашел в штурманскую, чтобы сделать запись в журнал, и вдруг услышал голос матроса Нечаева:

— От оста на судно летят самолеты; шесть штук!

Взглянув на часы, Андрианов записал:

«12 часов 05 минут появились самолеты. Объявлена тревога».

Снял с карты широту и долготу. Выскочил на мостик и продолжал записывать на бумаге: «От оста шесть самолетов, на высоте 300–400 метров, идут прямо на судно. Хорошо видны и различимы японские опознавательные знаки».

Андрианов не ошибся: это действительно были японские бомбардировщики. Вслед за первыми шестью самолетами снова появилось шесть и еще шесть.

Андрианов подумал: «Гады! Сколько же их налетело? Видят безоружное судно и бросаются, как взбесившиеся собаки. Обнаглели, гады! Это же пиратство, беззаконие Ни в какой здравый рассудок не укладывается. Мы ведь не воюем с ними!»

На какую-то минуту-другую самолеты скрылись, но вот снова послышался шум моторов за кормой судна. Через несколько секунд моряки увидели, что бомбардировщики легли на боевой курс.

По всему судну резко задребезжал звонок тревоги. Моряки мгновенно разбежались по своим местам.

Кочегар Макаренков выскочил на трап из кочегарки. Следом за ним стремительно поднялся и Стыврин, всегда такой медлительный, уравновешенный. По тревоге их сменили у котлов, и они направились, как им было указано, на палубу, к огромному, связанному из манильского троса пластырю, которым закрывают пробоину под водой.

Радченко спустился в кочегарку. Видя, что, оставшись у котлов один, Бахирев обливается потом, он принялся шуровать уголь в топках. Пламя с гулом вырывалось из раскрытой топки, на миг освещая то полуобнаженный торс Бахирева, то накрученное на голову мокрое полотенце. Но едва только он закрывал дверцу топки, как снова все погружалось в темноту.

— Что там? — спросил Бахирев.

— Самолеты налетели на судно! — крикнул Радченко, забрасывая новую порцию угля.

Коренастый, невысокий, всегда чуть медлительный, Радченко вмиг преобразился у топок, работал легко и быстро. Потное лицо его то освещалось, то покрывалось тенью, круглые глаза блестели.

— Японские? — переспросил Бахирев.

Радченко не успел ответить. Раздался взрыв, судно резко вздрогнуло, а в машине погасло электричество. Стало темно. Бахирев понял, что в судно попала бомба, «Вероятно, наверху хлопцам трудно приходится», — подумал он, а вслух выругался:

— Чувствуешь? Японские пираты бомбят… — И еще лихорадочнее заработал лопаткой.

Андрианов стоял на мостике, машинально считал сброшенные бомбы. Демидов резко отдавал команду, а матрос Василий Зверев, стоявший у штурвала, торопливо перекладывал руль. Судно описывало зигзаги, уклоняясь от бомб. Кругом рвались бомбы, подымая огромные всплески воды, поминутно обрушивающиеся на судно. От визга и взрыва бомб стоял адский шум, трудно было что-либо услышать, и Василий Зверев, скорее по шевелившимся губам, нежели по крику, догадывался о командах, отдаваемых капитаном. Он с огромным напряжением быстро перекладывал штурвал то вправо, то влево. По мокрому лицу его катился пот, заливая глаза, но Василий не мог даже подумать о том, чтобы оторвать руку от штурвала, вытереть лицо.

Одна бомба с визгом и грохотом ухнула в подшкиперскую, около брамшпиля. Вспыхнул пожар, вырвалось желтое пламя, всю носовую часть парохода заволокло дымом. Языки огня взметнулись высоко над судном.

Боцман Соколов, кочегары Стыврин, Анипко и Рева безжизненно распластались на палубе. Их убило разорвавшейся бомбой. Рядом с ними валялся пожарный шланг. Михаил Панфилович, крепко зажав в руке брандспойт, лежал с открытыми стекленеющими глазами. Пущенная под напором вода хлестала длинной упругой струей.

Сбежав с мостика, Андрианов с трудом высвободил из окоченевшей руки Соколова шланг; казалось, и мертвым боцман не хотел уступать своей обязанности другому. Третий помощник направил струю воды в огонь. С другого борта, из другого шланга тоже била струя воды в очаг будущего пожара. В этот момент на лебедках второго трюма разорвалась еще бомба. Воздушной волной Андрианова с силой отбросило в сторону, и он упал плашмя. Левая рука его была перебита. Кровь текла из руки, ушей, рта и носа. Превозмогая невыносимую боль, Андрианов поднялся и, шатаясь, взялся за брандспойт. Но вода не шла. Он хотел крикнуть на мостик, чтобы позвонили в машину, узнали, что случилось с насосом, почему не идет вода. Но мостика уже не было. На его месте виднелась лишь бесформенная груда скрюченного, свернувшегося железа.

Самолеты продолжали бомбить судно.

— Восемьдесят восемь, восемьдесят девять, девяносто бомб, — машинально подсчитывал взрывы Андрианов.

Еле держась на ногах и обливаясь кровью, он побрел на спардек и только поднялся по трапу, как увидел неподвижно распростертого Алексея Зорина. Живот у машиниста был разворочен осколком, вид моряка был ужасен, бледное лицо его исказили судороги.

Увидев помощника капитана, Зорин еле слышно прошептал:

— Помоги, Иван Степанович…

— Сейчас, сейчас, Алексей, потерпи, дорогой, побегу позову Евдокию Васильевну…

Медленно окинув потухающим взглядом Андрианова, Зорин прошептал:

— И вы ранены тоже… Вот и смерть… И от кого!.. — И из его глаз покатились слезы.

Восемнадцать самолетов кружилось над судном, непрерывно сбрасывая бомбы. Недалеко от «Перекопа» плавала перевернутая шлюпка, за которую цеплялись измученные люди. Самолеты расстреливали их в упор.

Андрианов вбежал в медпункт.

— Евдокия Васильевна, — закричал он, — там, на спардеке, Зорин умирает… Зорин умирает… Перевяжите его!..

Евдокия Васильевна была бледна, губы ее дрожали.

— У меня бинтов нет, — растерянно ответила судовой медик Костюк. И, обращаясь к буфетчице Рахмановой, распорядилась: — Несите простыни, режьте на бинты…

Евдокия Васильевна поспешила на спардек, но вскоре вернулась оттуда: помощь ее не понадобилась, — Зорин был мертв…

Судно дрогнуло. Это опять в носовую часть попала бомба. «Перекоп» еще больше зарылся носом в воду. Послышалась команда Демидова:

— Всем оставить судно!..

Услышав голос капитана, члены экипажа выбежали из медпункта на палубу. Здесь Байдаков и Друт вместе с матросами спускали шлюпку, усаживая в нее четверых раненых. А заметив женщин и раненого Андрианова, Байдаков крикнул:

— Быстрее прыгайте в шлюпку!

Но едва люди вскочили в нее, как рядом раздался новый взрыв. Тали перебило, шлюпка упала на воду и перевернулась, накрыв всех сидевших в ней.

Не теряя самообладания, Андрианов пробовал вынырнуть на свет, но каждый раз больно ударялся о шлюпку. Дышать было нечем. Он начал захлебываться, силы его слабели. В голове мелькнула мысль: «Что же это, неужели гибель?..»

В это время кто-то крепко ухватил его за ноги, и он почувствовал, что тонет. Собрав последние силы. Андрианов сделал рывок и уже в следующую секунду всплыл на поверхность, метрах в шести от судна. А чуть ближе к борту погружающегося судна в воде барахталась Анна Николаевна с зажатыми в одной руке простынями, которые она захватила для бинтов.

Самолеты продолжали бомбежку и обстрел.

Авиабомбы рвались вокруг парохода, поднимая высокие столбы воды. Клубы желтого дыма, вспышки огня, вихри снарядных осколков и водяных брызг от пуль все смешалось в невообразимый хаос.

Плиско лихорадочно передавал в эфир:

«СОС тчк Бомбят японские самолеты тчк Широта ноль четыре градуса зпт двадцать минут тчк Долгота…»

Раздался взрыв. Аппаратура радиостанции полностью вышла из строя. Стенки рубки рвануло, и они полетели неведомо куда. Плиско очутился на спардеке. Ни радиорубки, ни аппаратуры больше не было. На палубе валялся вахтенный журнал. Плиско схватил его, поискал позывные, вложил обратно. В нем уже лежало несколько радиограмм, полученных из Владивостока на имя моряков «Перекопа». Были и две радиограммы боцману Михаилу Соколову из Владивостока, от его товарища Пашнина, и с парохода «Свирь», от боцмана Тимофея Штепенко. Радист вспомнил высокого жилистого моряка Штепенко с седой головой и обветренным, продолговатым лицом, с горбатым носом и смеющимися глазами. На кителе у него всегда блестел ромб значка с маленьким орденом Красного Знамени наверху и с картой Ледовитого океана внизу — память о походе в Арктику на ледорезе «Литке».

На еще уцелевшем правом крыле мостика стояли Демидов и Бударин. К ним и подбежал взволнованный Плиско:

— Товарищ капитан! Связь нарушена, радиограмму всю передать не удалось.

— Идите на корму, быстрее спускайтесь в шлюпку, — приказал капитан и добавил: — Судно тонет. Очень жаль…

— Николай Федорович, — окликнул Плиско первый помощник, — не осталось ли хоть аварийного передатчика?

— Товарищ первый помощник, я все обыскал — ничего…

— Бегите, еще несколько минут судно, может, и продержится. Бегите, а то будет поздно. Прощайте.

Взглянув на капитана и первого помощника, Плиско побежал на корму, засунув за пазуху вахтенный журнал и радиограммы. По пути он сбросил за борт три спасательных плота, немного помедлив, сбросил и четвертый, но почему-то закрепил его пеньковым концом у борта парохода. Тут радист услышал, что кто-то его окликает. Поднял голову и увидел, что перед ним стоит Погребной — стройный и как будто еще более поседевший за эти часы. Плиско упорно смотрел на Ефима Кирилловича, словно не понимал, зачем тот окликнул его.

— Быстро спускайтесь за борт, быстро, Николай Федорович! — кричал ему старший механик. — Что вы там копаетесь!

— Самолеты пошли на новый заход, — долетел и в кочегарку голос сверху.

И почти тут же послышалось несколько взрывов.

В кочегарку вбежал второй механик Захов. Кочегары узнали его в темноте по голосу.

— Есть еще кто живой в кочегарке? — спросил механик. — Оставить кочегарку, подняться всем наверх — и в море! — приказал он.

— Что случилось? — спросили кочегары.

— Как — что? Судно тонет. Живее!

Захов пробежал в бункер, проверить, не осталось ли там кого. Бахирев и Радченко торопливо начали стравливать[8] пар и выгребать жар из топок, чтобы не взорвались котлы: при взрыве котлов всем гибель, даже тем, кто окажется в шлюпках на воде. И кочегары, хотя бы это стоило им собственной жизни, обязаны выполнить перед людьми этот свой последний долг.

И лишь после того, как выгребли жар из топок, Бахирев пошарил рукой наверху решетки спасательные пояса и схватил их для себя и Радченко. Затем, нащупывая поручни трапа, быстро поднялся наверх, а следом за ним показался и Радченко.

Яркое солнце, бушующее пламя на судне больно резанули глаза. Бахирев отвернулся и зажмурился на миг, но в следующую же секунду увидал, как несколько человек бежали по палубе к шлюпке, а на воде уже покачивались две шлюпки.

Судно имело сильный продольный наклон и было охвачено пламенем; дым поднимался черным столбом.

Над судном с воем кружились самолеты, в какой-то дикой злобе пикировали на отходившие от судна шлюпки, расстреливая людей из пулеметов.

— Гады! Что делают, звери!.. — вырвалось у Бахирева.

С разрушенного мостика послышались слова последней команды Демидова. Пересиливая боль от ран в спине и плечах, он стоял, ухватившись за поручни трапа правого крыла.

— Быстрее же в шлюпку! — крикнул он.

Но голос его потонул в грохоте, гуле и громе взрыва. Бомба попала прямо в угольный бункер. В воздух поднялось облако черной пыли, с воем и свистом полетело рваное железо.

Бахирев увидел, как бежал, спотыкаясь, к борту весь черный от угольной пыли Степан Филиппович Баранов, но уже в следующую минуту упал. «Убили или ранили?» — мелькнуло в мыслях Бахирева. И он бросился к третьему механику; однако на палубе его не оказалось. Охваченный безотчетным страхом, Бахирев перескочил через борт. Думал спускаться по трапу, но не удержался, сорвался и полетел вниз. Его подхватили, втащили в бот.

Бот стал отходить от парохода. В этот момент все увидели Олейникова. Он прыгнул с палубы судна, держа в руках большую сверкающую кастрюлю. В другое время это вызвало бы смех, но сейчас всех занимал вопрос: почему кок не бросил кастрюлю? С нею еще, чего доброго, утонет! Стали грести к нему, крича: «Бросайте к черту кастрюлю!» Но так с ней и втащили повара в бот. А он оправдывался: «Жаль было бросать — со вторым. Люди еще не обедали, кроме тех, кто ушел на вахту. Да и кастрюля — как ее бросишь: в чем потом готовить?» Тимофей Захарович, изловчившись, спокойно слил набравшуюся в кастрюлю воду, стараясь сохранить жаркое.

Самолеты, казалось, наконец оставили горящее и тонущее судно, ушли к острову; но едва бот начал подходить к судну, чтобы забрать с него последних оставшихся людей, как они опять налетели. От взрывов бомб снова поднимались и падали столбы воды, обдавая людей и заливая шлюпки, и снова самолеты обстреливали экипаж из пулеметов. Спасаясь от обстрела, многие выпрыгнули из шлюпок в море. Но пули шлепались кругом, поднимая всплески воды.

Бахирев нырнул под шлюпку и время от времени выглядывал оттуда. Соленая вода нестерпимо щипала раны на ногах. Кругом взрывались всплески воды от пуль и осколков. Воздух дрожал от визга, шума, треска и взрывов. Но вот на судне раздался оглушительный треск. «Перекоп» резко пошатнулся и еще больше ушел носовой частью в воду.

— Продавило переборку второго трюма и залило водой. Теперь недолго продержится «Перекоп», — сказал с горечью Ефим Кириллович.

Корма поднялась вверх, и винт теперь был высоко над водой. А судно пока не тонуло только из-за того, что воду еще сдерживала переборка машинного отделения.

Самолеты же всё кружили и кружили над гибнущим судном, озлобленно поливали людей свинцом, словно боялись, что горстка обессилевших моряков может спасти искалеченное судно.

Демидов по-прежнему находился на обломках мостика. К нему поднялся Бударин. Он обежал все помещения, беспокоясь, как бы кто не остался на тонущем судне. Повсюду натыкался на трупы, и сердце его разрывалось от боли. Ведь он хорошо знал каждого в экипаже, знал их семьи, дорожил всеми и вот теперь видит мертвыми.

Капитан заметил, как по талям начал спускаться за борт кочегар Агарков Степа. Но уже через секунду ни Агаркова, ни талей не стало. Пули щелкали по стали судна. Всю носовую часть охватило огнем. Полыхал целиком почти затопленный первый трюм, горели и корма, и средняя надстройка, и вспыхивали всё новые и новые очаги пожара.

Самолеты наконец ушли на северо-восток. Наступила страшная тишина.

— Ну что ж, — обратился капитан к Бударину, — теперь люди все сошли, и нам пора сходить… Молодец наш «Перекоп» — долго боролся за жизнь. Но нам ничего уже не изменить. Надо только попытаться побыстрее собрать людей на воде и направиться к ближайшему острову, к Большой Натуне. Путь к нему довольно оживленный, тут, в юго-западной части Тихого океана, много судов проходит. По крайней мере, так было в мирное время… Запомните, Борис Александрович, долгота острова сто восемь градусов, широта северная четыре градуса. До Большой Натуны миль двенадцать. А теперь давайте попрощаемся, на всякий случай… — взволнованно сказал Демидов и неловко обнял Бударина.

Они начали спускаться на плавающий у борта плот, который привязал к поручням Плиско. Капитан почти не мог идти — и ему помогал Бударин. Заметив это, к ним подскочили с палубы Друт и Чулынин.

В это время к плоту подошел бот, на котором распоряжался Иван Васильевич Байдаков. В боте, кроме Байдакова, находились женщины, Радченко, Бахирев и Захов.

Через некоторое время шлюпки сошлись вместе. Демидов распорядился вычерпать воду из шлюпок и побыстрее подобрать тех, кто оставался на воде.

Владимир Зинчук несколько минут держался на воде, потом, заметив лючину[9], подплыл к ней и остолбенел: на мокрой широкой доске лежала отвратительная, серо-зеленая плоская морская змея. Зеленые глаза ее горели злым огнем. Владимир смотрел на змею, а она на него. Лючина была для него единственной опорой, и он не знал, что делать, — змея, вероятно, ядовитая. Но, поборов страх и отвращение, Зинчук с размаху сбросил змею в воду, а сам ухватился за лючину. Затем вскарабкался на скользкую доску, срываясь не раз в воду, и поплыл в сторону судна. «Акул нет: разбежались, верно, при бомбежке, так змея откуда-то взялась. С острова занесло, что ли, или в воде живет?» — подумал Зинчук и вдруг почувствовал, что кто-то подхватывает его, тянет вверх. Он уцепился за кольцо лючины, поднял глаза и заплакал от радости: рядом были свои. Товарищи держали его за одежду и тащили в бот.

К Андрианову же подплыл матрос Леонид Сухонос и спросил:

— На остров поплывем, Иван Степанович?

— Не могу, рука перебита… И спасательный пояс развязался… — ответил Андрианов.

— Давайте я вам его завяжу, — сказал Сухонос.

— Да трудно вам одной рукой держаться…

Но Сухонос изловчился и завязал узел.

— Ну вот и все — завязал я вам, Иван Степанович, спасательный пояс, — сказал Сухонос. — Поплыли.

— До острова миль двенадцать, пусть даже десять, все равно не доплывем, — ответил Андрианов. — Я и тебе не советую, ты тоже сейчас не доплывешь. Посмотри лучше, где шлюпки, они должны быть здесь где-то, поблизости. Обопрись на меня, приподнимись и посмотри.

Сухонос осмотрелся и сказал:

— Шлюпки далеко, слева, нас сильно отнесло в сторону.

— Лучше все-таки плыть к шлюпкам… Они все же ближе, чем берег, да и ищут нас там.

— Нет, я хорошо плаваю, попробую плыть к берегу. Ведь шлюпки обстреливают с самолетов…

Через несколько минут Андрианов потерял Сухоноса из виду, а затем увидел еще какого-то человека, подплывающего к нему. Он подумал сначала, что это Сухонос вернулся, и обрадовался, но, присмотревшись, понял — плывет женщина. Это была Анна Николаевна.

Вскоре Андрианова и Анну Николаевну заметили с бота и подобрали обоих. У Анны Николаевны была перебита нога. Она всхлипывала и шептала:

— За что же гибнем? За что?..

— Девяти человек не хватает, — проверив состав экипажа, сказал Бударин.

— К острову поплыл Леонид Сухонос, он мне еще пояс завязал в воде, — сообщил Андрианов. И дрогнувшим голосом добавил: — Боцман Михаил Панфилович Соколов убит. Кочегары Бронислав Стыврин, Илларион Анипко, Иван Рева — тоже. Алексей Зорин умер от раны…

— Нет Степана Агаркова, а еще кого?

— Не видно Василия Лютивинского.

— И нет Афони Будояна.

— А умел ли он плавать? Ему и годов-то, верно, от силы шестнадцать-семнадцать было.

Все заволновались, заговорили, припоминая, где и кого последний раз видели.

Капитан велел гребцам бота, в котором он находился, подойти к судну, а остальным шлюпкам еще раз внимательно осмотреть все кругом, нет ли еще кого на воде, и найти Леонида Сухоноса.

Это распоряжение обрадовало людей. У всех затеплилась надежда, что найдут пропавших. Однако нашлись и недовольные, которые ругали Сухоноса:

— Ишь, какой эгоист! Подумаешь, выискался герой, поплыл один. Это же море, а не бульвар… Переживай теперь за него!

Байдаков, Бударин, Зверев и Бахирев поднялись на борт, чтобы еще раз проверить, не остался ли на судне кто-либо из раненых.

— Ходите по двое, так надежнее, — посоветовал Демидов.

Очутившись на палубе парохода, Бахирев бегом направился на корму, в кубрик команды. Палуба была сильно наклонена, бежать было невозможно, и он то и дело хватался за фальшборт. Байдаков, Зверев и Бударин побежали в среднюю надстройку. Часть палубы была в воде, по надстройкам сбегали струйки воды, и то здесь, то там вырывались языки пламени. Раскаленные листы вздувались, вспучивались, рвали заклепки. Иллюминаторы покрывались сеткой блестящих трещин, из них вываливались куски стекла, а из образующихся дыр вырывалось желто-черное пламя.

Бахирев, отворачиваясь от полыхающего огня, вскочил в кубрик, но там ничего не было видно из-за дыма. В коридоре клокотал и гудел огонь. Людей Илья нигде не обнаружил, хотя и кричал и звал: «Лютивинский, Василий… Афоня… Будоян». Никто не отзывался.

Под руку Бахиреву попался большой узел, он схватил его, чтобы прикрыть от огня лицо. В это время трап в коридоре рухнул, и выбраться из кубрика оказалось невозможным Сердце у Ильи похолодело: «Вот так попался в ловушку! Как же быть?» И тут он услышал, что где-то совсем рядом его зовут: «Бахирев, Илья, где ты?» По голосу кочегар узнал, что это Бударин. Раздумывать было некогда. Бахирев выбросил узел наверх, подпрыгнул, ухватился за какое-то рваное, скрюченное взрывом железо. Одну руку обожгло страшной болью: оказывается, он порезался об острый край. Илья разжал пальцы и тут же почувствовал, что кто-то ухватил и цепко держит его за руку. А уже в следующее мгновение он очутился на палубе. Перед ним стоял суровый Бударин. Лишь когда помкапитана увидел Бахирева, легкая улыбка радости тронула его потрескавшиеся от жары и огня губы.

Однако судно не хотело выпускать из своего огненного плена моряков. Перед ними зияла страшная, наполненная дымом и огнем десятиметровая яма, в которую они чуть не угодили оба. Бахирев забегал по узенькому остатку палубы. Бударин же стоял как вкопанный, смотрел то на огонь, то на Бахирева.

Байдаков и Зверев, осмотрев судно и не найдя на нем людей, сбросили несколько найденных кителей и простынь вниз, а сами спустились в бот и теперь кричали Бахиреву и Бударину:

— Давайте быстрее с парохода! Судно тонет!..

Бударин крикнул Илье: «Прыгайте!» — и прыгнул в воду.

Илья вслед за Будариным бросился вниз и поплыл от судна, загребая одной рукой, потому что в другой, окровавленной, держал высоко над головой узел. Хотя этот узел и мешал ему плыть, но он не бросил его: жаль было отдавать вещи морю, оно и без того много получило сегодня. Тут Бахирев увидел на воде знакомую детскую голубую рукавичку. Вспомнился Владивосток в день отплытия. Перед глазами встали погибшие товарищи, их семьи, дети. Бахирев потянулся и схватил рукавичку зубами.

Вскоре Илью подобрали, втащили в бот, и он потерял сознание.

В боте вдруг надрывно закричали:

— Тонет! Тонет «Перекоп»!

От этих громких криков Бахирев очнулся и когда открыл глаза, то с удивлением увидел, что в шлюпке все стоят, повернувшись в одну сторону: экипаж прощался с судном. Раздался глухой взрыв — это вода продавила машинную переборку. Взвился столб огня. Бот закачался на набежавшей волне. Корма судна поднялась, и на синем небе ярко вырисовался алый флаг. Судно быстро погружалось. Флаг трепетал, как живой. Моряки смотрели, как уходил в воду «Перекоп», и на глазах у них навернулись слезы.

Над местом гибели судна поднялась волна, поплыли воздушные пузыри, появилась пена. Из пучины стремительно выскочила на поверхность доска. Потом всплыл спасательный круг, выкрашенный наполовину в белую, наполовину в красную краску. И на нем ясно выделялась надпись: «Перекоп», Владивосток».

Бударин, глядя на круг, сказал.

— Надо подобрать. Другой, новый «Перекоп» будет плавать под алым флагом. Обязательно будет плавать!..

К боту подошли шлюпки. Они догнали матроса Леонида Сухоноса, вытащив его, посиневшего, еле живого, из воды. Это был последний спасенный из экипажа «Перекопа». Как выяснилось после всех поисков, погибло восемь человек: пять на судне — от бомб, трое — от вражеских пуль, на воде.

Все оставшиеся в живых разместились в двух шлюпках. Раненых пересадили в более просторный бот.

Мерно гремели уключины. Весла всплескивали черную воду. В южных широтах ночь наступает стремительно, поэтому уже к восьми часам было темно до черноты.

Бударин и Радченко работали на веслах бессменно. Гребли и Бахирев, и третий механик Степан Филиппович Баранов, который не проронил ни слова, будучи потрясен случившимся. Пробовал грести и капитан Демидов, но не смог — так сильно болела рана в спине. Шлюпки держались близко одна к другой. Когда они сошлись вместе и люди перестали грести. Бударин сказал:

— Давайте, товарищи, немного отдохнем и посоветуемся, что нам дальше делать.

— Как скажете, так и сделаем, — послышались голоса.

— Так негоже, зачем же тогда советоваться? Надо каждому подумать о себе и о других и взять ответственность и за себя и за других. Погиб «Перекоп», погибли наши товарищи… — Бударин долго молчал, молчали и остальные. Затем он, точно вспомнив что-то, заговорил снова: — Положение у нас — это каждому ясно — тяжелое. Шлюпки все расщеплены осколками и пулями. Маленького шторма хватит, чтобы пустить их на дно. Но вы не дети, а серьезный коллектив моряков. Вы все понимаете, что это значит. Правда, нас осталось тридцать два человека из сорока и здоровых среди нас только одиннадцать. Но жить надо. Надо, товарищи! Значит, заботу о раненых возьмут по-дружески на себя здоровые. Высадимся на остров. Если не попадем там в лапы немецким фашистам или японцам, — наше счастье. А если на острове есть их база, то уничтожат: им свидетели не нужны. И к этому мы должны быть готовы. Это — война… Ну, что носы повесили? Страшно, видно? Но ведь любой рейс, если говорить по правде, по-своему опасен. Вот и этот рейс как закончился? Ушел наш «Перекоп» на юг, и ушел навсегда. А может, уже завтра подвернется какая-нибудь оказия, скажем, какое-нибудь суденышко. Тогда уплывем на остров Борнео или на Сингапур. Удастся, дадим знать о себе на Родину и нас выручат. Не оставят так. Зачем я это вам говорю? А вот зачем. Может быть, это у нас последний разговор, последняя ночь, проведенная вместе. Вот и надо посоветоваться, чтобы вы все знали.

Все молчали…

— Мы-то остались живы, — продолжал Бударин, — а это ведь много значит… — Он замолчал, потом спросил с улыбкой: — Ну, у кого табачок есть? Перекурим пока.

И это простое слово о табачке всех встряхнуло, приободрило. Все бросились искать, что бы такое закурить. А через минуту у многих уже вспыхнули огоньки раскуренных цигарок. Курили и думали.

— Вон там, на горизонте, — сказал капитан, — виднеется остров Большая Натуна; на него и попробуем высадиться с рассветом. На острове живут малайцы. Но возможно, что остров уже заняли японцы. Не исключено, что у них там аэродром. Ведь самолеты, которые бомбили нас, должны были иметь где-то поблизости базу. Может быть, там находятся и гитлеровцы… Все может быть. Немцы в первую мировую войну здесь свою базу держали; возможно, и теперь имеют. Во всяком случае, помните, кто мы! С Японией мы не воюем, это ясно из вчерашней радиограммы. Но могут быть провокации. А сейчас, товарищи (это уже — приказ), все документы уничтожить! Записки, дневники — тоже. А вы, Николай Федорович, сожгите радиожурнал, позывные, все радиограммы. Чтобы те, к кому мы попадем, не воспользовались ими против нашей Родины.

Капитан, передвинувшись в шлюпке, ухватился рукой за борт, и на его лице изобразилось страдание, когда вспыхнули листки документов. Он тяжело вздохнул, почувствовав резкую боль в спине от раны, и тихо закончил:

— Эту ночь мы проведем в море. Погода хорошая, шлюпки, хотя и пострадали от пуль и осколков, выдержат. До острова доберемся. Если кто сможет, усните, отдохните. А вахты вахтами…

Далеко на острове вспыхивали огни. Это, вероятно, горели костры. Было видно, как то поднимались ввысь, то сыпались в воду искры.

В полночь шлюпки подошли к острову, но моряки решили на берег до утра не высаживаться, а стать на якорь.

На каждой шлюпке зажгли фонари. Они уцелели, так как были в водонепроницаемых ящиках.

После пережитых волнений нервы у людей напряглись до предела, долго никто не спал. Но усталость и горе под конец взяли свое, и под утро все, кроме вахтенных, уснули.

Вода быстро наполняла бот и шлюпки. Всю ночь приходилось вычерпывать воду. Тишину ночи нарушало только звяканье ведер, которыми вычерпывали воду, да поскрипывание якорных цепей.

Евдокия Васильевна делала все, чтобы облегчить боли тяжелораненых. Особенно мучилась, хотя и старалась не издать ни единого стона, Анна Николаевна. Тяжело страдал и матрос. Николай Усаченко. В свои неполные семнадцать лет он выглядел почти мальчиком, тоненьким, как стебелек. До слез было жалко слушать, как бессвязно он бормочет что-то в бреду.

Евдокии Васильевне и самой было немногим больше, чем матросу Усаченко, она еще так мало видела в жизни. И вдруг в один день столько испытаний сразу! Алексей Зорин умер на ее глазах, и она ничем, ничем не могла ему помочь. Столько раненых, и всех надо немедленно лечить. И ее личные тревоги и опасения постепенно все более оттеснялись страданиями других.

Брезжил рассвет. Илья Бахирев, сменившись с вахты по вычерпыванию воды, прилег рядом с согнувшимся и курившим цигарку Будариным и сразу уснул. Бударин снял с себя китель и прикрыл Бахирева.

На небе мелькнул, прочертив огненной полоской темь, метеорит и пропал где-то далеко на северо-западе.

Потом небо начало светлеть, становилось серым, белесым, будто кто его припудрил мукой. Море тоже посерело, у берега поблескивали всплески волн. Яснее стал виден остров. Это была уже не темная полоса с редкими огоньками среди черной воды. Виднелись то серые, то зеленовато-желтые осыпи берега, вдали синели горы — острые, изорванные вершины вулканов, а у берега поднимался вверх высокий белый султан дыма. У кораллового рифа, беспрерывно накатываясь, белел пенный бурун. На одиноко торчащей скале виднелся лохматый ствол, и на его вершине, словно спицы поломанного колеса, — длинные темно-зеленые листья пальм — вайи.

Восток заалел огненной полоской, вода заискрилась, засверкала, точно вспыхнувшая в пламени пожара. От острова на воду упали длинные тени, потянул прохладный ветерок.

На шлюпке проснулся Олейников, умылся морской водой из-за борта, вытерся рукавом кителя и заботливо потушил фонари. Проснулись и остальные.

Подошли к берегу.

Был отлив, вдоль острова, вдаваясь далеко в море, тянулась отмель. Залитые водой впадины, ямки на отмели сверкали, будто голубовато-розовые зеркала. Утро устанавливалось ясное. И не верилось, что в такое безмятежное утро на земле может идти война, что рядом с этим тихим островом только вчера потопили безоружный пароход и убили несколько человек, а многих ранили.

И все-таки на душе было хорошо, как в летний праздник, когда внутри у тебя все поет, радуется.

И вдруг в один миг тишина растаяла: все наполнилось шумом, писком, щелканьем, трелями каких-то неведомых птиц. Затем послышались резкие крики, урчание — это были голоса попугаев и обезьян. Казалось, все живое приветствовало нарождающийся день.

«Долго ли придется нам здесь жить, на этом далеком и чужом острове?» — подумал Бударин.

Шлюпки ткнулись в отмель, покрытую белым коралловым песком. Шатаясь от усталости, измученные всем пережитым накануне, люди с трудом выходили из шлюпок.

Бударин, Бердан и Бахирев пошли на разведку к джунглям. Когда они были уже у цели, оставшиеся у шлюпок моряки увидели, что из зарослей вышло несколько вооруженных карабинами людей, в темно-зеленых широкополых шляпах, коротких, до колен, брюках и безрукавках. Один из них, по-видимому офицер, сказал что-то сопровождавшим его людям, затем подошел к Бударину и о чем-то с ним заговорил. Вскоре после этого офицер подал команду, и солдаты отвели наведенные на наших людей карабины. Бударин же, повернувшись к шлюпкам, замахал рукой, приглашая моряков следовать на берег.

С большим трудом моряки прошли несколько десятков метров по отмели, отделяющей шлюпки от берега. Ноги глубоко увязали в песке, к тому же тяжелораненых Анну Николаевну, Андрианова и Михневича пришлось нести на руках.

В это время из зарослей показалось еще несколько человек — без рубах, в болтающихся вокруг бедер и свисающих ниже колен трусиках. «Малайцы!» — догадался Демидов. Тела и лица у островитян были коричневые, волосы иссиня-черные, прямые, зачесаны назад. Один из малайцев — высокий, худой, с седой головой — выглядел значительно старше других. Они взяли у обессилевших моряков тяжелораненых и понесли их через лагуну на берег, остальные принялись вытаскивать на отмель бот и шлюпки.

Двое военных подошли к морякам. Один из них заговорил на английском языке:

— Я — голландский лейтенант Петер Энгерс, а это — мои солдаты, — показал он на коричневых людей, одетых в форму и вооруженных карабинами, И добавил: — Я комендант острова Большая Натуна. Вы знаете, что Япония напала на США и обстреливает голландские острова на Тихом океане? Японцы обстреляли и Натуну.

— Знаем, слышали, — ответили моряки.

Лейтенант Петер Энгерс был еще совсем молодым человеком, и, как он ни старался казаться солидным, это у него не получалось. Говорил он быстро, часто перескакивал с одного на другое:

— Кто вы? Откуда? Ваша национальность?

Демидов ответил и подумал: «Может быть, голландцы помогут сообщить в Советский Союз о гибели нашего судна и части людей, о том, сколько у нас раненых? Может быть, с их помощью нам удастся поскорее выбраться домой? Или они переправят нас в Сингапур, а оттуда мы сами доберемся на Родину».

А лейтенант между тем продолжал:

— Это очень хорошо, что вы на своих шлюпках засветили ночью фонари, а то мы могли бы обстрелять вас. Мы думали, что это японский десант, и приготовились к обороне. Боялись, решили лучше умереть, чем сдаваться в плен. А вышло, что советские моряки с потопленного судна. Японцы наш остров уже несколько раз обстреливали. Вот и вчера в полдень здесь несколько раз пролетали японские бомбардировщики…

Бударина окружила группа малайцев и молча пристально рассматривала его. Маленький темнокожий мальчик с испугом и удивлением выглядывал из-за спины старого малайца. Видимо, островитян больше всего удивляли светло-каштановые волосы Бударина и его непонятная речь. И тут Бахирев вспомнил о своем узле. Он пошел прихрамывая к шлюпке, развязал узел, вытащил несколько пачек ленинградских папирос «Красная звезда» и, подойдя к Бударину, прошептал:

— Борис Александрович, покажите им красную звездочку.

Бударин передал малайцам папиросы, а одну пачку лейтенанту Петеру Энгерсу и, жестикулируя, начал попеременно показывать то на красную звездочку, то на себя и на моряков:

— Совет, Совет… Россия… Ленин… Москва…

На лицах малайцев появились улыбки, и взгляды их потеплели. Один из них быстро ушел и так же быстро возвратился с кокосовым орехом в руках. Взмахом ножа он надрезал орех с верхушки и передал его Бахиреву. Тот не сразу понял, что надо делать. Тогда малаец жестами показал: пить надо! Бахирев выпил глоток, предложил Петру Чулынину, тот отпил немного и передал орех Бакалову.

Малайцы замахали руками, показывая: пейте, мол, всё, мы принесем всем орехи. И действительно, они принесли еще несколько орехов и бананов и дали каждому моряку по ореху и по нескольку бананов.

Петер Энгерс продолжал официальным тоном задавать Демидову вопросы:

— Название судна? Куда оно шло? Зачем шло?

— «Перекоп» — название нашего судна. Шло на остров Ява. В порт Сурабая. Шло за грузом, — отвечал капитан.

Взяв от Бударина пачку папирос, Петер Энгерс долго ее рассматривал, затем улыбнулся и сказал:

— Я все сделаю, чтобы облегчить вашу участь. Жить пока будете в малайском поселке. — И, круто повернувшись, что-то сказал седоволосому малайцу, тот в ответ закивал головой.

— Русски, Руссия! — заговорили малайцы, знаками приглашая следовать за ними.

Моряки медленно направились в ближайший поселок, неся раненых. Малайцы горестно покачивали головой, прищелкивая языком и помогая нести носилки, которые они успели тут же связать из лиан.

Чем дальше моряки углублялись в джунгли, тем больше их одолевала жара. Густые деревья не могли смягчить своей тенью духоты от болотных испарений.

Анна Николаевна нет-нет да издавала тихий стон. По всему было видно, что ее сильно беспокоит больная нога. Простыня, смоченная морской водой, высохла, и рана начала гореть еще сильнее. К тому же и носилки, наскоро связанные малайцами из веток и лиан, были очень неудачны. Лоб и заострившийся нос ее покрылись крупными каплями пота.

Евдокия Васильевна изо всех сил старалась облегчить страдания Анны Николаевны и других раненых. Многие из тех, кто сам получил сильные ушибы, ожоги, стремились поддержать товарищей, оказавшихся в наиболее тяжелом состоянии. Они делились одеждой и не только не беспокоили просьбами измученную бессонной ночью Евдокию Васильевну, но еще спешили помочь ей чем могли. Особенно внимателен к ней был кочегар Илья Радченко.

Моряки долго пробирались в глубь джунглей по еле заметной тропинке. Но вот из-за сплетений лиан показалось среди пальм несколько хижин, стоявших высоко на сваях. Окна в хижинах заменяли отверстия, забранные решетками, без стекол, но со ставнями из бамбука. И, несмотря на жаркий день, над многими хижинами поднимались в чистое небо прозрачные трепетные дымки.

Лестницы в эти хижины заменяли бревна с зарубками вместо ступеней.

Это был малайский поселок Танью.

Моряков удивила странная тишина: здесь не было видно ни детей, ни стариков, ни женщин. Однако вскоре они заметили, что несколько женщин, похожих на китаянок, осторожно раздвинув лианы и отклоняя сизые широкие листья бананов, испуганно смотрят на моряков. Наконец одна девушка с черными, словно смоль, волосами, с серебряным монистом на шее, в белой трикотажной безрукавке, туго обтягивающей ее высокую грудь и плечики, и в темной короткой узкой юбочке вышла из-за кустов, боязливо взглянула на непрошеных гостей и быстро убежала обратно.

— Ишь, боятся нас, — заметил Бахирев.

— Ничего, — сказал Бударин, — потом поймут, кто мы такие. Поймут, что не все белые одинаковы. А что не доверяют, так это понятно. Ведь сколько им пришлось перетерпеть здесь от всяких искателей легкой наживы. Но, чтобы малайцы правильно поняли нас, а поняв, перестали бояться, это зависит только от нас.

Моряки начали устраиваться в отведенной для них хижине. Она была похожа на все остальные в поселке — бамбуковая, с отверстиями вместо окон, зарешеченными тонкими стволами бамбука, с земляным очагом посредине хижины.

Кое-как разместились. Было тесно, ко, несмотря на неудобства, многие очень быстро уснули. Вскоре пришел голландский солдат, принес бинты, пакетик марганцовки, немного хинина и два хирургических скальпеля.

— Это все, чем мы можем помочь вам, — сказал он по-английски.

Погребной перевел и заговорил с солдатом.

Но Евдокия Васильевна обрадовалась и этому подарку: настоящие бинты, хинин! И скальпели могли пригодиться!..

Часа через два в хижину пожаловал вначале один малаец, потом другой, третий… Каждый из них приносил бананы, ананасы, кокосовое молоко и какие-то клубни, похожие на картофель. Передав морякам дары, они присели у выхода из хижины и принялись с любопытством разглядывать русских. Худощавый, высокий, с гладко зачесанными наверх черными волосами малаец, заметив, что моряки с недоумением смотрят на клубни (Женя Бердан даже надкусил один клубень, но, скривившись, тут же положил обратно), подошел к Бердану, стукнул себя рукой в грудь и заговорил:

— Датук! Датук! — и, показывая на клубни: — Убикаю…

Затем, выйдя из хижины, принес охапку дров, развел очаг и бросил в огонь клубни убикаю.

Побыв немного, малайцы ушли. В хижине остался только малаец, который разжег огонь. Он сидел и молчаливо смотрел в огонь.

Моряки, озабоченные прежде всего тем, чтобы устроить поудобнее раненых, принесли травы, ветвей, листьев и начали устраивать постели.

Евдокия Васильевна обратилась к малайцу, желая узнать от него, есть ли доктор на острове. Но они не поняли друг друга, хотя оба и жестикулировали усиленно. На помощь пришел Погребной, много плававший в Китай, Индию и прекрасно владевший английским языком. Малаец тоже немного говорил по-английски. Из его объяснений Ефим Кириллович узнал, что Датук — это название административного в поселке лица, что-то вроде старосты. Но Датук — это в то же время и имя малайца.

Из разговора с Датуком моряки узнали, что убикаю — название клубней, что клубни эти съедобны и что на всем острове Натуна, шириной почти в пятьдесят и длиной около шестидесяти километров, нет ни одного врача. Был медпункт, но, как только началась в Европе война, врач сбежал. А лекарств у этого медика не было никаких. Обычно лекарь писал бумажку, — Датук показал двумя пальцами, какая это была маленькая бумажка, — и с ней надо было много дней ехать на Борнео. Но туда никто из островитян не ездил: не было денег…

Очаг почти прогорел. Датук палкой разгреб жар, вынул клубень и подал его Бердану.

Тот попробовал и сказал:

— Да это ж точь-в-точь наша картошка, только серединка жестковата.

Датук обрадовался, видя, с какой охотой моряки принялись за убикаю, и ушел.

В углу хижины молча сидела Евдокия Васильевна, К ней подсел Радченко.

— О чем загрустила, Евдокия Васильевна? — спросил Илья.

— Да вот ума не приложу, что делать с ранеными и больными. Ведь на острове — ни медикаментов, ни врача.

— А ты скажи капитану и первому помощнику, может быть, что и придумают.

На следующий день Демидов и Бударин разыскали и обратились через Датука к Амиру, вождю и судье племени. Амир был одновременно и старшиной острова Большая Натуна.

Амир приветливо улыбался, кланялся морякам. Покровительственно похлопывая их по спине, он пригласил гостей в хижину. Казалось, староста очень рад помочь пострадавшим. Он и сидящие с ним малайцы долго о чем-то советовались между собой, часто упоминая в разговоре имя Петера Энгерса. Затем, продолжая все так же приветливо улыбаться, они раскланялись с моряками и ушли, ничего толком не сказав.

В первые три дня к морякам приходил только Датук да издали на них украдкой посматривали малайские ребятишки — чумазые, коричневые, черноголовые, смешные в своем любопытстве. Они прятались среди кустов и, затаив дыхание и приложив палец к губам, старались не проронить громкого слова.

Японцы, предполагая, что на острове много голландских войск, и готовясь, по-видимому, захватить его, часто бомбили и обстреливали с самолетов Натуну, как раз тот район ее, где располагался поселок Танью и где нашли приют советские моряки. Малайцы, когда им стало невмоготу, ушли в глубь джунглей, посоветовав и морякам переселиться к ним поближе.

Под высокими зелеными сводами пальм, мангровых деревьев[10], посреди беспорядочного сплетения лиан, где царил полумрак, пробирались долго. Кое-где проход пришлось прорубать тяжелым малайским ножом — параном. Почва между стволами деревьев и кустарниками была сырая, поросшая папоротниками; редкие небольшие полянки были покрыты чудесными блекло-желтыми с зелеными прожилками или розово-сиреневыми орхидеями. Где-то наверху в струящихся лучах солнца трещали огромные цикады, заливались птицы, а внизу было тихо. Лишь изредка слышалось шуршание: это уползали в кусты змеи или убегали бледно-зеленые огромные ящерицы. Но вот среди высоких кокосовых пальм показалось и длинное, похожее на сарай и стоящее на сваях строение — давно заброшенная хижина малайца Лимана. Это жилье он и предложил русским.

Малайцы жили в страшной нищете и тем не менее каждый день приносили морякам что-нибудь из съестного: то убикаю, то немного бананов или несколько скорлуп орехов с кокосовым маслом и саго.

Демидов от имени моряков горячо благодарил малайцев, а те участливо качали головой, прищелкивали языком. Их особенно трогало то, что все лучшее из еды моряки отдавали больным товарищам, а не старшему среди них — капитану.

Однажды Датук подсел к очагу и, раскурив свою трубочку и раздав почти весь табак курильщикам, начал что-то оживленно рассказывать. Погребной понял, что Датук говорит о войне и часто упоминает слово Москва.

Бударин вздрогнул, побледнел. Датук, заметив волнение Бударина, хлопнул его по плечу, улыбнулся и отрицательно покачал головой. Погребной, внимательно следивший за рассказом, сказал:

— Датук говорит, что под Москвой русские теперь здорово бьют немцев. Малайцы узнали об этом от голландцев, прилетавших сюда на самолете.

— Это хорошо, что на остров прилетают самолеты… — размышлял Бударин. — Значит, у нас есть шанс выбраться отсюда.

Известия хотя и были неточными, тем не менее все им очень обрадовались. Хотелось верить, что голландцы сообщат на родину о советских моряках, попавших в беду, и о том, где они находятся сейчас.

Но шли дни за днями, а в положении моряков пока ничего не менялось. В то же время тропический климат, необычные условия жизни, непривычная пища плохо сказывались на их здоровье.

Матрос Николай Усаченко заболел малярией. И без того тощий, теперь он стал еще худее. Целыми днями лежал на листьях пальм недалеко от очага, ежился от озноба. Лицо его, бледное до синевы, покрылось мелкими каплями пота. Дрожа от слабости, он пробовал подниматься и не мог. Сжимался в комочек, складывал на груди руки, чтобы хоть немного согреться. Вслед за Усаченко заболели малярией Александр Африканович и еще несколько моряков. Слег от укуса ядовитой сороконожки Захов. К тому же он особенно тяжело переживал разлуку с семьей. Правда, о своей тоске по дому Захов никому не жаловался: у моряков не принято говорить об этом, все находятся в одинаковом положении, думают о родных и о родине — зачем же растравлять друг друга! Но Захов часто вытаскивал из кармана небольшую карточку жены с детьми и подолгу молча рассматривал ее. Карточка намокла, когда пришлось прыгать в море, сильно поблекла, но дорогие лица все же можно было рассмотреть.

В довершение всех бед наступила пора дождей на острове. В хижину сквозь монотонный шум ливня доносился рокот заштормившего моря, тревожный гул джунглей. Гром грохотал так, будто что-то рвалось над самой хижиной. Дождь лил водопадом.

Огромная молния с оглушительным треском сверкнула, изломившись, ударила в верхушку высокого дерева. На миг, будто стеклянные, блеснули и засветились голубыми огоньками полосы дождя — казалось, они повисли неподвижно в воздухе. Затем снова наступила тьма, наполненная потоками дождя.

— Разверзлись хляби небесные, — шутил Погребной.

Но шутку его никто не поддержал, было совсем не до веселья. Наконец дождь перестал. Люди вышли из хижины. После душного дня ночь казалась прохладной. Луна задумчиво отражалась в огромных лужах; пальмы в лунном свете становились белыми, а тени их, падавшие на блестевшие лужи, — особенно черными.

Однако это затишье было недолгим. Вскоре опять налетел ветер и все зашумело еще сильнее. Луну закрыли тучи. Вдали прогремел гром. Горное эхо несколько раз повторило рокочущий звук. Высокие стволы деревьев, раскачиваясь из стороны в сторону, гнулись под порывами вихря. Кокосовые орехи срывались с верхушек пальм и шлепались, врезаясь в раскисшую землю.

Один орех угодил в плечо Погребному, разодрав на нем старенький, выцветший на солнце китель.

— В голову попал бы, так череп проломил, а так немного рассек плечо… — ответил Погребной на участливый вопрос Евдокии Васильевны.

Моряки поспешили вернуться в хижину. Сидели молча, прислушиваясь к шуму деревьев, ветра и моря…

Новый день не принес улучшения погоды. Ливень не переставал. Было почти так же темно, как и ночью.

Борис Александрович старался приободрить людей. Да и сами моряки понимали, что нельзя впадать в уныние, пробовали петь, припоминали забавные истории, шутили над радистом Плиско: «Нельзя ли, Николай Федорович, свить хотя бы из лиан антенну, натянуть на пальмы, радио сделать?»

Николай Федорович частенько поругивал себя в душе за то, что ничего не захватил с собой от разбитой радиостанции, не снял даже антенну; вспоминал недобрым словом и пароходство за то, что не снабжает спасательные шлюпки радиостанциями. Если бы были части, то хоть детекторный приемник как-нибудь можно было сконструировать.

— Эх, принять бы хоть одну радиограмму, узнать, что делается на белом свете! — говорил он товарищам.

Самых грустных мог рассмешить, растормошить Тимофей Захарович, прославившийся тем, что в момент гибели «Перекопа» выпрыгнул в море, захватив с собой большую кастрюлю со вторым. Кастрюля эта и сейчас исправно служила экипажу. Кок в ней умудрялся приготовлять и первое и второе, а иногда даже варить компот или кипятить чай.

— Жиров очень много, питаемся, как в мирные дни, — шутил он, — трудно отмывать кастрюлю. Правда, если приналечь, почистить ее как следует да водичкой сполоснуть, — сразу заблестит как зеркало.

Тимофей Захарович, чтобы развлечь товарищей, рассказывал веселые истории из своей жизни.

А дождь все лил и лил. Люди почти не выходили из хижины, настроение у многих падало, кое-кто стал замыкаться в себе.

Ефим Кириллович начал учить желающих английскому языку, чтобы не тратить времени попусту.

Хижина тускло освещалась мерцающей коптилкой, устроенной из скорлупы кокосового ореха, наполненной маслом; плавающий в нем фитилек мало давал света. Но и это освещение экономили: фитилек на ночь гасили. В хижине становилось темно, шелестели постели из пальмовых листьев, ворочались люди, потревоженные укусами москитов. И тогда особенно отчетливо вспоминалась комфортабельная кают-компания «Перекопа», отделанная черным и красным полированным деревом, а в ней люстра, блистающая начищенной бронзой, картины Айвазовского, Шишкина и, главное, шкаф, за зеркальными стеклами которого стояло множество хороших книг. «Ах, какая же у нас была библиотека! А сколько было атласов!» — восклицали моряки. Первый помощник капитана любил спорить насчет географических названий и часто разыскивал их на картах. Поэтому собирал атласы, словари и приносил их в судовую библиотеку. «Хоть бы одну книгу сейчас сюда!..» — вздыхали моряки.

Беспрерывные ливни сделали положение моряков крайне тяжелым. Больных малярией становилось все больше. А тут еще донимали москиты. Люди лежали на отсыревших постелях и в непросыхающем белье. Одежда прела, расползалась, превращаясь в лохмотья, хотя моряки днем ею и не пользовались, надевали только на ночь, чтобы предохранить себя от укусов москитов. Незаживающие раны и ожоги, полученные во время обстрела и пожара парохода, не давали покоя.

Однажды ночью Бударин услышал чей-то шепот:

— Сидим и сидим тут… Неужели нельзя, пока есть еще здоровые люди, хотя бы на одной шлюпке или даже на каком-либо плоту уйти на Борнео? Попросить что-нибудь у малайцев… Оставить им больных. Война все оправдает. А там, на острове Борнео, сообщить властям — пусть вывезут больных. Дождемся того, что и здоровые заболеют…

Бударин приподнялся, сел. Шумел ливень. Изредка раздавались стоны, кто-то вздыхал, кто-то бредил.

Шепот послышался снова.

— Брось ерунду городить, — донесся в ответ чей-то приглушенный голос. — Даже думать так брось… Пустая голова! Спи лучше, не шипи, а утром поговорим… Спи…

Зашуршали пальмовые листья на постелях: видно, шептавшиеся укладывались поудобнее, старались уснуть. А Бударин больше не мог спать.

Тревога за коллектив все сильнее закрадывалась в его сердце, и он думал: «Да разве можно оставить больных, беспомощных товарищей в джунглях, послать здоровых в плавание на неисправных шлюпках, взять что-либо у малайцев? Вдруг — шторм! Шлюпки не выдержат, и люди погибнут… Нет, так поступать не дело! Наладится погода, больные подымутся, починим шлюпки… А пока нужно завтра же провести партийное собрание, — решил он, успокаивая себя. — Посоветуемся, как дальше быть».

И тут Бударин вспомнил свои далекие годы, когда он был еще пионером. Вдвоем с товарищем они уговорились сбежать из пионерского лагеря. И ушли, но заблудились в лесу. А их искали… И потом, на общем сборе, среди белых палаток, в яркий, солнечный день, товарищи обсуждали беглецов. Многие пионеры, особенно девочки, требовали снять с них галстуки: «Пусть знают, что не только они за себя отвечают, но и за них все отвечают». Но кое-кто протестовал: «Снять пионерские галстуки — это значит исключить их…»

Девочки же настаивали: «Не насовсем, а на несколько дней». Сбор вынес свое решение: «Поверить провинившимся ребятам, галстуки с них не снимать, но пусть крепко запомнят, что коллектив им не мешает в хороших делах, а в плохих им нет друзей». И вспомнил Бударин белые палатки, и то, как он, растроганный, ушел за палатки и, обняв тоненькую березку, расплакался. И кто-то взял его за плечо и заговорил сочувственно: «Боря, ну что ты, ведь все хорошо». И как он поднял тогда мокрые глаза и увидел, что перед ним стояла та самая черноволосая девочка (он даже вспомнил теперь имя ее — Миля), которая требовала снять с него галстук. Он хотел ей сказать что-то грубое, обидное, а она пришла утешить его…

Бударин улыбнулся: вот бы теперь, спустя двадцать лет, собрать сбор всех тех пионеров, послушать, что они посоветуют. «А ведь наш экипаж, — заметил он, — тоже почти весь из молодежи, и многие из моряков тоже, наверное, были пионерами. Как же можно так раскисать!..»

Утром, увидев Олейникова, Бударин сказал:

— Тимофей Захарович, как приготовите завтрак и покормите людей, приходите на отмель, к шлюпке. Проведем партийное собрание.

Пригласил он и остальных коммунистов.

День выдался жаркий. Мерно подымались волны, с шумом накатываясь на коралловые рифы. Достигнув отмели, они рассыпались белой пенной полосой вдоль побережья. Отделенная рифами от моря, зеркалом лежала голубая прозрачная лагуна. Немного поодаль высился отвесный скалистый берег. Темнели вайи пальм, лианы. Летали огромные зелено-синие, желтые и темно-коричневые бабочки. Слышались резкие крики птиц.

Марк Владимирович, идя к берегу, сорвал большую розово-фиолетовую орхидею. Он думал о своих дочерях — вот бы им показать этот цветок!.. Было неудобно с орхидеей идти на собрание, но и бросить ее было жаль, и в душе он корил себя: зачем было рвать цветок, хорош он был на своем месте.

— Положи цветок корешком в ямку с дождевой водой, — заметив смущение Друта, вертевшего в руке орхидею, сказал Погребной. — А то завянет, вишь как припекает. Будешь идти обратно — возьмешь.

Вскоре коммунисты собрались. Бударин, осмотрев всех, улыбнулся:

— Ишь молодцы: побрились к собранию. Чем же вы снимали свою щетину?

— Кто как. Кто и осколком бутылки, — улыбнулся Олейников. — Партийное собрание — дело серьезное. Вот я шел и думал: раз живет партийная организация — значит, и коллектив живет!

Открыли собрание — первое на этой далекой приютившей их земле.

Бударин рассказал о ночном разговоре, нечаянно услышанном им, о своих думах:

— Коралловые рифы и мели не позволяют судам близко подходить к Большой Натуне. Малайцы говорили, что до войны к острову раз в год приходило голландское судно. Забирало каучук, копру, бананы. Придет ли в ближайшее время такое судно — неизвестно. Голландские самолеты тоже не прилетают. Возможно, Борнео и Сингапур уже захватили японцы. Петер Энгерс тоже ничего не знает, хотя ему-то должны были сообщить об этом.

— Мы должны надеяться только на себя, — продолжал Бударин. — Люди с улучшением погоды начнут выздоравливать. Прибавятся рабочие руки, да и за больными легче будет ухаживать. Может быть, удастся всех поставить на ноги. А нам, коммунистам, надо бороться за коллектив. Хоть и мало нас — всего четыре человека, но ведь это четыре коммуниста! К тому же есть среди нас люди с богатым жизненным опытом и крепкие. Вот только Тимофей Захарович контужен, но и он молодцом держится — кормит нас. Попробуем на какой-либо скале установить наблюдательный пункт за морем — вдруг какое судно и пройдет мимо и заберет нас. И в то же время начнем готовить шлюпки к переходу на Борнео. И еще задача — поддержать капитана необходимо. Он сильно болен. Некоторые несправедливо поговаривают, что о себе только думает капитан, забыл экипаж. Неправда это, он много думает обо всех нас, и как раз он предложил подумать о переходе на Борнео, подготовить шлюпки. До Сингапура, где есть наш советский представитель и наши суда, мы в этих шлюпках не дойдем. Все кажется проще, когда сидишь на твердой земле, а это ведь море, и одолеть его не так-то просто. Но мы советские люди и должны уметь справиться с любыми тяготами.

А пока нужно поближе познакомиться с малайцами, поучиться у них жить в джунглях. О питании тоже следует подумать, попробовать разнообразить пищу. Не одному же коку изобретать. Надо присмотреться, чем питается местное население. Пока мы довольствовались больше дарами хозяев острова. Теперь будем сами искать съедобные плоды и растения. Поддержать здоровье — значит выиграть время. И, главное, больше заботы, внимания друг другу. Без этого трудно сплотить прочный коллектив, трудно держаться в островных условиях.

Собрание кончилось, но коммунисты еще долго не расходились. Сидели на берегу, беседовали.

Начинался прилив, волны подступали к берегу, затопляя отмели и впадины. Пора было возвращаться в хижину.

Друт вспомнил про орхидею. Она, несмотря на жару, сохранилась в воде, не увяла. Бударин смотрел на идущих впереди коммунистов и радовался, они будто бы ближе, роднее друг другу стали. И дела, за которые они решили приняться, не казались ему больше такими трудными, и на душе у него становилось спокойно и хорошо.

Вернувшись с собрания, Бударин подсел к больному Демидову. Капитан был бледен. Приступ лихорадки прошел, но голова, видно, еще болела, глаза устало щурились.

— Александр Африканович, — тихо заговорил Бударин, — мы провели партийное собрание. Посоветовались и думаем, что надо бы теперь побеседовать со всеми людьми, подбодрить их… Хорошо бы провести собрание экипажа. Пусть каждый поделится своими мыслями. Давно мы не собирались. Пора и делом заняться. Надо начать чинить шлюпки. Мы смотрели — их можно поправить, Не все, правда. Работа поможет встряхнуть людей. Бездействие хуже болезни валит человека.

— Согласен с вами, Борис Александрович. Меня сегодня отпустила лихорадка; немного приду в себя, тоже поговорю с товарищами. И хорошо, что партийная организация зашевелилась. Проведем профсоюзное собрание экипажа, с комсомольцами посоветуемся, пусть люди почувствуют себя увереннее. Я и сам думал, что надо собраться. — И капитан улыбнулся доброй улыбкой.

Бударин поднялся и сказал:

— Вы уж отдохните до вечера, а я пойду потолкую с людьми.

Коллектив экипажа радостно встретил предложение партийной организации и капитана. Моряки оживились, каждый почувствовал себя значащей единицей коллектива. Видно было, что люди хотят послушать и подсказать, что им делать. Только двое сидели нахмурившись и молчали; казалось, они не верили больше ни во что. Это заметил Бударин.

Краснея и смущаясь, поднялся матрос Евгений Бердан и подошел к Бударину, что-то зашептал ему. Бударин улыбнулся и сказал:

— Женя, а ты не мне одному — всем скажи…

И уже спокойно, обращаясь к собранию, Бердан признался:

— Это я ночью с Бахиревым разговаривал. Говорю это к тому, чтобы на других не думали. Боязно мне как-то стало, ну и вот… так получилось… Теперь самому стыдно.

— И нам стыдно! — выкрикнул кто-то из моряков. — Оставить раненых…

— Стыдно, — ответил Бердан. — Я подал заявление в комсомол, теперь думаю, что мне еще рано быть в комсомоле.

— Ничего. Главное — ошибку понял. Теперь на деле, работой докажи, что ты не подумал, что болтал, — подбодрил его Бахирев.

— Ишь, защитник нашелся, а сам с Женей заодно. Себялюбцы какие нашлись! — бубнил все тот же голос.

— Неправда! Я отговаривал Бердана, — загорячился Бахирев.

— Это верно, — тихо сказал Бердан.

Собрание молчало.

Наконец слово взял капитан. Он говорил о том, что командный состав сделает все, чтобы выбраться с острова. Говорил спокойно, будто собрание проходило не в джунглях, а в привычной обстановке, на судне.

— Я уверен, — продолжал капитан, — что весь экипаж приложит к этому силы… Тут на Бердана нападали, а ведь если ошибка исправлена, и своевременно, то она уже и не ошибка.

И Александр Африканович вспомнил, как моряки выполняли задание на Балтике, участвовали в боевых операциях в войне с белофиннами, и правительство тогда многих моряков, в том числе и его, наградило орденами. Вспомнил он и о том, как во время сильного шторма в 1932 году удалось спасти судно благодаря прежде всего дружной работе и дисциплинированности команды.

— Надо, чтобы мы верили друг другу и коллективу. Это как раз то, что нам всегда и особенно сейчас необходимо, — закончил Демидов.

В этот день люди уснули поздно. Они почувствовали, что в коллективе экипажа произошло нечто новое и важное. Закравшиеся в душу тоска и уныние сменились теперь чувством уверенности в своих силах.

Бударин поднялся, пригладил руками свои непокорные космы, снял китель, прикрыв им дрожащего от озноба Усаченко, и направился к выходу. Все, кто был здоров в экипаже, отправились вслед за ним на берег. Усаченко проводил товарищей долгим грустным взглядом: как бы ему хотелось встать и быть вместе с ними!

Душно. Воздух горяч и влажен. В зарослях трещат лишь одни цикады, птицы и те умолкли. От накаленных солнцем листвы и плодов пахнет спелой дыней. Густая зелень плотно укутала остров. Лишь кое-где среди лохматых, словно обернутых в мочалу, стволов пальм блеснет кусок моря. Недвижно лежат короткие тени. Прохлады нет даже в самой гуще джунглей. А едва дохнет ветерок, как из мангровых зарослей густо потянет застоявшимися, гнилостными испарениями. Но люди бодры: они теперь знают, что надо делать.

На побережье, по мокрым после отступившей воды отмелям, разбрелись малайцы. Они собирают ракушки, мелкую рыбу, морскую капусту, водоросли, устриц и трепангов.

Моряки решили последовать примеру малайцев — принялись отыскивать и собирать дары моря. Малайцы, заметив моряков, с интересом и удивлением уставились на них: жителям острова еще не приходилось видеть, чтобы белые трудились. Много лет тому назад — это помнят старики, — когда на остров пришла большая волна, и сильно гремел гром, и вода поднялась до верхушек пальм, у берегов Натуны разбился корабль[11]. Белые с того корабля, выбравшись, отняли у малайцев пищу, выгнали их из хижин увели женщин. А русские живут тихо, никому не чинят зла И больше того — пришли собирать ракушки и водоросли Покоренный таким поведением русских моряков. Датук взял Бахирева за руку и, пригласив следовать за собой Бударина, Погребного и остальных моряков, повел их к группе малайцев.

— Идем туда, где мы собираем, — говорил Датук. — Там много всего, здесь мало. Одежду, — он показал рукой на кителя и пиджаки, — снимите. Она от влаги и пота преет, быстро изнашивается. Берегите одежду, она очень нужна ночью, чтобы защитить тело от москитов, от холода, — сказал он по-малайски.

Малайцы, весело улыбаясь, принялись объяснять морякам, что и как искать. Отмели огласились говором, смехом. Малайцы усердно старались растолковать морякам нехитрые приемы своего промысла. Моряки старательно следовали их советам.

Бударин, сам того не желая, очень насмешил малайцев, когда начал показывать им водоросли и спрашивать: «Съедобно?»

Они с брезгливыми гримасами на лицах отвечали:

— Нет! Будет болеть живот.

А потом начали объяснять, какие водоросли съедобны. И все добродушно смеялись: взрослый белый, оказывается, не знает того, что знают маленькие малайские дети…

Особенно понравился малайцам высокий моряк, кочегар Василий Макаренков. Загорелый до черноты, с одной набедренной повязкой из потрепанного полотенца и обросший большой темной бородой, он напоминал островного жителя. С сумкой через плечо и с заостренной с одного конца бамбуковой палкой-острогой Василий широко шагал и резко подскакивал, когда нечаянно наступал на острый обломок коралла босыми ногами. Нацелившись, быстро что-то накалывал на острие, подносил к лицу, недолго рассматривая, снимал добычу левой рукой и совал в сумку. Он наловчился метко нацеливаться занесенной палкой и бил без промаха. Вскоре его сумка была полна.

Нравился малайцам и Тимофей Захарович, который, не в пример Макаренкову, ходил одетым и почти без разгиба, не отвлекаясь на разговоры, собирал ракушки.

Малайцы об этих моряках говорили:

— Хорошие русские, хорошо работают. Все равно что наши люди. Дружные.

Такие не станут драться между собой, не погибнут нехорошей смертью, как погибли другие белые, их кости и теперь валяются в джунглях.

Моряки тоже видели эти кости.

Однажды, углубившись в лес, они наткнулись на скелеты людей. На обгорелом пне сохранились глубоко вырезанные латинские буквы «S.Т.» и ниже цифры «188…» Это, по-видимому, был обозначен год, последняя цифра заросла. Тут же валялось несколько почерневших морских пуговиц, обломок перержавевшего ножа, застрявший в позвонке скелета. Некоторые черепа были проломлены тупым оружием, в одном проломе торчал острый камень. Все это показывало, что неизвестные моряки погибли насильственной смертью. В тот же день моряки напали на другую находку.

Далеко от берега они нашли хижину, сбитую из корабельной обшивки. На одной из досок были те же буквы «S.Т.», только сохранившиеся лучше. Едва тронули обшивку, как она вся рассыпалась, подняв облако едкой рыжей пыли. Оказывается, доски истлели и держались только на стеблях обвивавших их лиан.

Неподалеку от хижины валялся изрядно поржавевший чугунный котел.

Позже малаец Датук рассказывал:

— Старики говорили: было это давно, когда еще жил отец моего отца… Чужой корабль наскочил на рифы. Моряки высадились, много рома, виски пили, сожгли поселок малайских людей, увели к себе нескольких наших женщин. Потом те моряки поссорились между собой. Завязалась драка, многих они сами убили… Шлюпку сожгли, подожгли и джунгли. Осталось их мало — всего три человека. Однажды они все трое шли тропинкой. Вдруг шедший сзади ударил переднего камнем по голове. Тот упал замертво. Другой вытащил у мертвого из-за пазухи кожаный мешок с деньгами. Затем эти двое бросились один на другого с ножами. Так они и погибли все… Деньги малайцы взяли и бросили в море: то нехорошие были деньги… То были нехорошие белые люди, люди с черными, злыми сердцами, — закончил свой рассказ малаец.

Начался прилив. Вода, пенясь у коралловых рифов, быстро наступала на отмели. Волны с грозным шумом накатывались на рифы; казалось, стреляют орудия или слышатся раскаты грома. В кипевших волнах, резко выделяясь среди белых кораллов, плавали красные, желтые, синие рыбки. Забрав наполненные корзины, связки водорослей, малайцы стали уходить. Моряки тоже пошли, захватив свою добычу.

Вечером в хижину моряков пришел Датук, принес большую корзину убикаю и принялся показывать, как готовить водоросли, ракушки.

Бударин, уже усвоивший несколько слов по-малайски, обращаясь к Датуку, поблагодарил малайца на его родном языке:

— Три манаси…[12]

Эти два слова, произнесенные Будариным, произвели сильное впечатление на гостя.

Тут же начался своеобразный урок малайского языка, заинтересовавший всех моряков. Датуку показывали ракушку, водоросли, лист, палочку или ветку и спрашивали:

— Как это называется?

Датук серьезно объяснял, в свою очередь спрашивая у моряков русские названия того или иного предмета. Лицо Датука было задумчивым: ведь раньше все белые люди, которые бывали на острове, не интересовались его родным языком, никогда не благодарили его, не относились к нему как к равному.

Пламя от очага, то тлея, то разгораясь, освещало дрожащими бликами стены, потолок хижины. И при этом мерцающем свете группа моряков, сидя вокруг Датука, долго вела оживленную беседу. Даже лежащие на постелях больные приподнялись. У Погребного нашелся карандаш, и при свете очага он начал записывать на клочке коры малайские слова и их значение. Быстрее других запоминали значение слов Радченко, Андрианов, Бахирев.

Потом Бударин затянул песню. Его поддержали несколько голосов:

По долинам и по взгорьям Шла дивизия вперед…

И уже в следующую минуту знакомый мотив подхватили все, даже больные и Андрианов, у которого был очень приятный голос. И песня полилась далеко за пределы хижины.

Долго пели в этот вечер. Вспоминали и раздольную украинскую «Распрягайте, хлопцы, коней…»

Над островом уже занимался рассвет, в щели хижины брызнули солнечные лучи, пламя очага побледнело, а моряки еще не ложились.

Илья Бахирев произнес вслух то, что, кажется, у каждого было на душе:

— А ведь солнце сегодня будет и там, над Москвой. И вчера оно было там…

И все подумали, что скоро придет, должно прийти избавление от этого тропического плена. На Родине их уже ищут и, конечно, найдут. Голландцы, вероятно, уже сообщили Советскому правительству о гибели «Перекопа» у берегов Натуны.

И действительно. Родина разыскивала своих загадочно исчезнувших моряков. Из Москвы во Владивосток шли телеграммы, телеграфировали и в Японию, и на остров Яву, и в Сингапур, и даже в Австралию, запрашивали о пароходе «Перекоп», о его экипаже. Но мало кто знал тогда, что в этом районе японская военщина уже захватила многие острова, что шла битва за Сингапур и другие важные пункты, что Большая Натуна оказалась в центре боев, но не была захвачена только потому, что мало интересовала японцев: остров был беден, неудобен и поживиться на нем было нечем.

Запросы по радио о «Перекопе» получили из Дальневосточного пароходства и суда, находившиеся в Тихом океане. Но никто не встречал парохода «Перекоп», никто ничего не знал о судьбе его экипажа. Судно и его команда таинственно исчезли с того самого дня, как была получена радиограмма о налете японского самолета и обстреле им парохода, эта последняя весточка от перекопцев…

Отремонтировать шлюпки оказалось не так-то просто: не было материалов, больные моряки все еще не могли прийти в себя и за ними требовался уход, что отвлекало часть экипажа от других работ. Много времени уходило и на добывание пищи, и, хотя кое-что удавалось собрать, этого было далеко не достаточно, чтобы поддержать силы.

Питались очень плохо, и люди заметно слабели. Запасы пищи, полученные от Петера Энгерса и малайцев, а также консервы, что взяли с судна, были на исходе. Бударин всячески старался подбодрить экипаж и даже начал подготовку к встрече Нового года.

Бударин, Бахирев и Радченко решили исследовать джунгли, узнать, что можно собрать там из съестного. Вооружившись параном, который дали малайцы, они ушли рано утром. Двигались, пробираясь узкой тропинкой, ведущей в глубь зарослей. По сторонам поднимались высокие саговые и кокосовые пальмы, свисали канатообразные лианы; поэтому то и дело или пригибались почти до земли и переползали на коленях, или прорубали дорогу параном. После дождей, обильно выпавших в последние дни декабря, маленькие речки и ручьи разлились, затопив низины. В таких местах земля превращалась в озерки, в лиманы, в топи с торчащими из воды деревьями и кустарниками. Приходилось шагать по колено, а то и по грудь в воде. Дальше становилось посуше.

Шли настороженно, опасаясь тигров. Изредка попадались дикие яблоки-кислицы. Лианы вились вокруг стволов и ветвей деревьев, в темноте они казались змеями.

Нашли несколько ананасов, росших среди сизых мясистых листьев. Кое-где желтели небольшие дикие лимоны. Снова путь преградили топи, поросшие мангровыми деревьями со свисающими, как веревки, воздушными корнями. Тронулись в обход, однако не так легко было обойти заросли, тянувшиеся на большое расстояние.

Но вот показалась полянка, на ней виднелась похожая на пырей трава и еще какие-то незнакомые растения.

— Смотрите, и здесь растет пырей! — обрадовался Бахирев.

— Что толку: эту траву не будешь есть, — буркнул Радченко.

— Не кисни, — проговорил Бударин, — может быть, что дельное найдем. — Ему очень хотелось найти что-нибудь съедобное, порадовать тех, кто остался в хижине.

Населения на острове было очень мало. Люди жили в четырех небольших поселках, вокруг крохотных клочков раскорчеванной земли, на которых росли каучуковые деревья, ананасы, бананы. Почти все эти богатства забирали голландцы, оставляя малайцам лишь то, что им неугодно, — убикаю. В глубине джунглей никто из местных жителей не селился, и моряки никого здесь не встретили. Не у кого даже было спросить совета, на который они так надеялись, собираясь в поход.

Бахирев ел мелкие кислые яблоки. Кривился, а глаза были все же довольные.

— Радченко, попробуй яблочки: кисленькие, приятные! — предлагал он. — Точь-в-точь как у нас, в приморской тайге.

Голос Бахирева несколько раз повторился в зарослях джунглей и, откликнувшись эхом, смолк.

— Э, смотрите — бананы! — удивленно воскликнул Радченко.

Подошли Бударин и Бахирев, На невысоком стволе с отходящими от него листьями красовалось изогнутое, почти в метр длиной соплодие.

— Вот это находочка! — обрадовался Бахирев. — Вот это деревце!

— Это не дерево, а огромная многолетняя трава — бананы, — поправил Бударин. — Я перед войной был в ботаническом саду в Сухуми, и там экскурсовод рассказывал, что бананы — это самое старейшее культурное растение. Его еще древние египтяне разводили на плантациях. Помнится, он говорил, что бананы в диком виде не встречаются.

— Да что он знает? Разве он был тут на острове! Это же явно дикие плоды, — выходил из себя Бахирев. — Никто их тут не сажал и не растил. Мы их нашли — значит, они наши. Жаль, что их увидел первым Радченко, а не я. А то бы ни в жизнь не уступил.

— Экскурсовод говорил, — продолжал Бударин, — что родина бананов — Южная Азия.

— Ага, родина — Азия, а здесь что? Во всяком случае, собирать урожай будем мы. Вот запомним это место и потом придем сюда.

— Не горячись, Бахирев, узнаем у местного населения. Если бананы ничьи — значит, будут наши. Ну, а дикие или не дикие — это неважно: есть-то их, думаю, можно, — примиряюще сказал Бударин.

Растений, на которых росли бананы, насчитали более двух десятков. Сорвали одну кисть, попробовали. Хотя плоды еще и не созрели, но все сошлись на том, что это уже подходящая пища и что участок этот надо хорошо запомнить.

— Смотрите, а вот эти лопухи на табак похожи, — показал Радченко.

Чем дальше углублялись в джунгли, тем чаще приходилось разрубать параном стебли лиан. Где-то среди густой листвы щелкали птицы, с резким криком перелетали цветные попугаи. Когда они попадали в солнечные лучи, то казались одетыми в цветные лоскутья. Кое-где среди ветвей светлыми косыми полосами струились солнечные лучи, и освещенные листья казались то сизыми, то зелеными, а ветви — светло-зелеными или голубыми. Кругом стоял глубокий полумрак и тянуло сырыми испарениями, прохладой. С шипением скользнула среди ветвей змея. Бахирев подпрыгнул от испуга и выбежал на чуть обозначавшуюся тропинку.

— Змея! — дико выкрикнул он.

Но змеи уже не было. Через несколько минут Бахирев опять закричал:

— А вон, вон смотрите, это что!

На этот раз возглас его был полон удивления. И действительно, было чему удивляться. Впереди по тропинке, держась за руки, шли три обезьяны: отец и мать по сторонам, а посредине — детеныш. Шли они важно, спокойно, как на прогулке. Завидев людей, животные остановились, продолжая держать детеныша за руки. Глаза обезьян блестели, носы морщились, и они тоже, по-видимому, с любопытством рассматривали моряков.

— Я пугну их, посмотрим, что они будут делать, — сказал Бахирев.

— Не трогай, не связывайся лучше, — посоветовали товарищи.

— Ничего, пугну — убегут, — уверенно ответил Илья и, пригнувшись, шагнул к обезьянам.

Обезьяны насторожились.

Бударин и Радченко окликнули Бахирева:

— Илья, не лезь, не шути, вернись лучше!

Самая большая обезьяна — верно, отец — оставила детеныша и другую обезьяну и, зло урча, двинулась навстречу Бахиреву.

Оторопь взяла Илью, и он попятился назад. Моряки начали постепенно отходить. Обезьяны постояли, помедлили немного и затопали дальше, видно успокоились. Но шли они теперь с осторожностью: пройдут, остановятся и опять идут не спеша. И детеныш, приседая и ковыляя на коротких ножках, то и дело поворачивал большую лохматую голову и поглядывал на людей со страхом и любопытством.

Моряки направились к реке. Здесь они снова увидели обезьян: животные, сидя на деревьях, обрывали яблоки-кислицы и аппетитно уплетали их, ловко выплевывая семечки. А когда их вспугнули свистом, они, ухватившись друг за друга, раскачались. Образовав живой мост через реку и хватаясь за ветки и свисающие воздушные корни мангровых деревьев, обезьяны поскакали с дерева на дерево, уходя в глубь джунглей.

Дальше заросли стали совсем непроходимыми. Деревья и лианы сплелись в один сплошной массив: как будто неведомый великан опутал огромными веревками стволы деревьев и, отчаявшись когда-нибудь распутать вновь, бросил их на остров. Проход был начисто закрыт. Пришлось морякам возвратиться домой.

Вблизи поселка Бахирев заметил срезанные соплодия бананов, которые были подвешены в тени. Отломав несколько слегка искривленных серповидных плодов, он попробовал их и догадался, что срезанные бананы быстрее дозревают. Пройдя еще с километр по джунглям, моряки нашли бананы, обнаруженные ими раньше. Несколько гроздей срезали и подвесили.

В хижину вернулись усталые, но мысль о дальнейших поисках пищи не оставили. Моряков не смущало, что джунгли, как им удалось теперь убедиться, не так уж богаты дарами и что нелегко в них жить и добывать пропитание.

Когда через три дня моряки снова пришли в джунгли, бананы уже дозрели. Это очень обрадовало их, так как бананы явились большим подспорьем в питании команды. Приходилось только сожалеть, что плодов найдено мало. Тем более, что хлеба не было, по-прежнему питались ракушками, водорослями и трепангами и у многих из экипажа трепанги и водоросли вызывали отвращение.

Бахирев на этот раз набрал полную сумку диких яблок-кислиц. Те, кто отправился на морской берег, тоже пришли с добычей. Все, что собрали, вручили Тимофею Захаровичу для праздничного новогоднего обеда…

Вечером, когда все были в сборе и уселись в кружок посреди хижины, Бударин долго о чем-то беседовал с капитаном. Демидов продолжал болеть и уже много дней не поднимался с постели.

Борис Александрович подсел к морякам и сказал:

— Мы с Александром Африкановичем решили, что, как только починим бот или хотя бы одну шлюпку, следует попытаться перейти на Борнео. С Борнео легче сообщить Советскому правительству о нас. А может быть, оттуда удастся с попутным судном выехать на материк. Мы просили Петера Энгерса, чтобы он дал знать нашему правительству, но пока ничего не известно. Правда, он говорит, что их радиостанцию разбомбили японцы. Возможно, и так, но нам от этого, конечно, не легче.

— Давайте сами попробуем починить шлюпки и уйдем отсюда, — послышались голоса.

— Есть тут у нас еще одно предложение, — сказал Погребной. — На берегу, где мы высадились, стоит большая скала. Надо сделать ее памятником нашему «Перекопу» и нашим погибшим товарищам. А если будем уходить, выбьем еще на ней надпись, куда мы ушли. Думаю, нас в этом районе будут искать.

— Я берусь выбить надписи, — вызвался Баранов.

— Хорошо. Только сделаем это попозже… У нас сейчас каждый здоровый человек на вес золота. Сейчас главное — отремонтировать бот и шлюпки. Я надеюсь, что мы непременно вернемся домой. И новый «Перекоп» будет снова у нас. Еще кто-нибудь из нас и поплавает на нем.

Бударин, оглядев всех моряков, подбросил веток в очаг, посмотрел на часы и, поднявшись, сказал:

— Да, будет снова «Перекоп». Дорогие товарищи, сейчас двадцать четыре часа без одной минуты. Разрешите поздравить вас с новым, тысяча девятьсот сорок вторым годом и выразить уверенность, что он и для Родины нашей, и для наших семей, и для нас, дорогие, будет более счастливым. С Новым годом, друзья!

— С Новым годом! Уж не знаю, за тех ли, кто в море, или за тех, кто на берегу, а прошу выпить по кружечке компота. Кисловат, правда, но против цинги хорош, хмурь из головы выгоняет, как есть, — произнес кок Тимофей Захарович. — Яблоки-то кислые Илья Бахирев принес, я уж и так немножко подсластил их! Датук немного солода дал.

И Тимофей Захарович начал раздавать скорлупы кокосовых орехов, заменявшие кружки. Широкий лоб его и глаза блестели, и он своим глуховатым голосом все приговаривал:

— Прошу, прошу… Как ни говори, а Новый год есть Новый год!

— Да откуда же цинга? Мы же не на Севере, а почитай на самом экваторе. Эх, шутишь ты все, Тимофей Захарович!

— Шучу, шучу, профессия у меня праздничная, а продуктов-то праздничных нету. Эх, было бы мирное время!..

— Будет и мирное время, Тимофей Захарович. А за добрый нрав и шутки спасибо ото всех нас. Ведь мы помним нашу добрую поговорку: «На хлеб и привет обижаться грех».

Тимофей Захарович выслушал слова кочегаров, которые всегда больше всего ворчали, что редко угождал им, и подумал: «А вот пустяком угодил. Эх, вы мои хорошие люди, будет еще праздник и у нас, и я такое сготовлю…»

Чулынин и Макаренков, пошептавшись между собой, вышли и вскоре вернулись, неся молоденькую пальму и пучок орхидей. Они установили пальму у очага, украсили ее орхидеями и еще какими-то цветами и, радуясь, как дети, заявили:

— Пусть она нам елку заменит. Елка в такой день очень нужна…

И все улыбнулись. А Тимофей Захарович совсем расщедрился: дал каждому по две чайные ложечки сахару.

— Сберег для этого дня, попейте чайку сладкого. Эх, были бы мы на судне, я бы вас не так угостил…

— Да что там, Тимофей Захарович, это лучше, дороже того, чем ты мог угостить нас на судне. Там одно, а здесь, на чужой земле, когда мы в таком положении, — другое. Это понимать надо!..

…На следующий день в хижине стояла тишина. Одни ушли в джунгли, другие на берег моря. Остались только тяжелобольные да Евдокия Васильевна. Из джунглей вскоре послышались голоса, оклики, русское «ау», так непривычно звучащее на этом далеком острове, в зарослях бамбука. Затем голоса стихли.

Вечером в хижине было весело. Даже кто приуныл, и те оживились. Все показывали свою добычу и наперебой стремились рассказать о своих впечатлениях. Дуся Сердюк принесла букет ярких цветов и поставила их на освещенном месте.

И опять, как и в тот вечер, когда получили известие от малайцев о наступлении наших войск под Москвой, запели простую и родную песню:

И у моряков перед глазами встали картины природы родной страны, такой отличной от этой островной и такой величавой, не сравнимой ни с какими чужими красотами: седой Днепр, вербы, белые березки, ели, опушенные белым снегом, где-нибудь под Москвой, близ Рузы, когда они, словно вытканные из инея, стоят, сказочно зачарованные. Виделись и привольные донские и южноукраинские степи, и уссурийская тайга с полянами, расцвеченными темно-синими ирисами, розово-белыми пионами, огненно-красными лилиями да розово-сиреневым багульником по весне. И верилось, что скоро удастся увидеть Родину…

Кто-то запел старинную песню о священном море Байкале. Торжественно-приподнятый мотив этой песни будто снимал усталость, делал более сильным маленький коллектив людей, очутившихся по злой воле японской военщины на далеком острове.

С воодушевлением приходила уверенность, что они не погибнут здесь, как когда-то не погибли челюскинцы, очутившиеся среди полярных льдов холодной Арктики. И в этот миг каждому хотелось сделать для коллектива все, что в его силах.

Каждый верил, что, как только узнают на Родине, где они и что с ними, их немедленно вызволят из беды, возвратят домой, в дружную семью советских людей…

Наступил январь. Почти беспрерывно шли тропические дожди; с темного, затянутого тучами неба лились и лились нескончаемые потоки воды. Казалось, весь воздух был наполнен водой. Если же ливни и прекращались на день, на два, земля не успевала просыхать и оставалась затопленной слоем воды почти на метр. К счастью, на более возвышенных местах вода быстро сбегала и испарялась.

Моряки шутили: «Живем на дне моря, ходим под водой…»

Поутру, после восхода солнца, если не было ливня, джунгли дышали свежестью, бутоны цветов быстро раскрывались. Но уже к полудню картина резко менялась: снова становилось жарко, умолкали голоса птиц и обезьян, листья, еще утром свежие и сочные, мгновенно блекли и свешивались вниз, лепестки цветов безжизненно никли. И тогда над морем показывался белый туман и начинал собираться в облака, которые быстро темнели. Мощный порыв ветра проносился над островом, раскачивая вершины деревьев, сверкала молния, гремел гром, будто разрывался огромный брезент над головой, и снова разражался стремительный ливень.

Моряки бежали в хижину, к очагу. Хорошо, что крыша, выложенная из листьев пальм и травы, толстая, сантиметров в семьдесят, не пропускала воды.

Евдокия Васильевна, выстирав и высушив свою сорочку, разорвала ее на полосы — получились бинты. Она смачивала их в морской воде и перевязывала раны. Больше ничего не было, марганцовку уже к этому времени всю израсходовала. Особенное беспокойство вызывали раны Андрианова и Анны Николаевны. Вокруг ран начало чернеть, рука у одного и нога у другой распухли. Евдокия Васильевна боялась гангрены.

Но лечить было нечем. Морская вода да листья растения, похожего на алоэ, которыми ей советовали пользоваться малайцы, — вот и все, чем она располагала.

К Евдокии Васильевне за помощью обращались и малайцы. Как-то после очередного обстрела острова японскими самолетами за ней прибежал Датук и позвал к себе в поселок Ранай.

Вернувшись. Евдокия Васильевна рассказывала морякам:

— Перевязала раненого малайца… Очень тяжело было смотреть на убитых людей. Видно, как двое ребят их играли, так и остались лежать вдвоем. Маленькие. Такие беспомощные. Женщины плачут… И что понадобилось японским летчикам от этих хижин и от этих малайских ребят?

Евдокия Васильевна всхлипнула, вытерла рукой глаза, не проронив больше ни слова.

…В конце января моряки заметили самолет над островом. Они успели разглядеть, что самолет не японский. Он не бомбил и не обстреливал остров и вскоре скрылся за высокими пальмами. Гул утих за поселком Ранай.

Прошло более получаса, когда в хижину пришли Петер Энгерс и староста острова Амир.

— На острове сделал вынужденную посадку наш бомбардировщик, — сказал Энгерс. — Командир самолета, узнав, что здесь находится экипаж советского судна «Перекоп», потопленного японцами, согласился забрать двух человек ваших — капитана и одного офицера.

Капитан Демидов поднялся. Сильно похудевший за время болезни, он, казалось, стал теперь еще выше, седина в волосах загустела, глаза глубоко ввалились. Александр Африканович с трудом держался на ногах. Поддерживаемый Будариным, он вместе с Петером Энгерсом и Амиром ушел для переговоров с командиром самолета.

Командир самолета — высокий голландский офицер — согласился наконец взять с собой не двух, а трех человек, но самых больных. Одновременно он пообещал, что доведет до сведения голландского командования о тяжелом положении русских. Он только покачал головой, когда узнал, что из тридцати двух оставшихся в живых моряков двадцать четыре еще не оправились от ранений и ожогов и что многие заболели малярией, а лекарств нет. Затем он развел руками и сказал, что, к сожалению, ничем не может помочь, он тоже не имеет никаких медикаментов.

— Но я уверен, — заключил офицер, — что мы в ближайшие дни вывезем всех моряков на Борнео или другой большой остров, куда укажет командование. Конечно, если нам не помешают японцы.

— В какой город вы намереваетесь везти больных? — спросил голландца Бударин.

Посмотрев на Демидова, потом на Бударина и тщательно подбирая английские слова, летчик ответил:

— Это является военной тайной… Не моей, а военной, — подчеркнул он. — Не могу сказать, потому что война есть война. Вы же знаете, у вас, в России, тоже идут тяжелые сражения. Мы много знаем о борьбе русских, мы внимательно следим за всем, что там происходит. Ваш Ленинград выдерживает невиданную блокаду, и вот там что-то случилось: русские, по-видимому, одержали большой успех — ленинградцы на этой неделе начали получать увеличенные вдвое пайки хлеба вместо ста двадцати пяти граммов хлеба на человека, как получали до этого. Я не понимаю, да и многие наши не понимают, не могут понять, как можно столько держаться в блокируемом городе при таком мизерном пайке. Для этого надо быть очень сильными, мужественными людьми! Таких людей уважают.

Бударин заметил, как взволновал Демидова рассказ голландского летчика: ведь у Александра Африкановича в Ленинграде осталась семья, десятилетний сын Вадим, по которому он так сильно тосковал, даже в бреду звал. Заметил это и командир самолета.

— У капитана семья в Ленинграде, он там жил до войны? — спросил он.

Демидов ответил утвердительно.

Летчик несколько минут молча смотрел на Демидова, на его осунувшееся лицо и тихо сказал:

— Я возьму вас, капитан, и еще трех человек. На рассвете вылет. Поспешим, пока здесь не появились японские самолеты.

Демидов поблагодарил командира самолета.

— Я останусь с экипажем, — твердо сказал он. — Возьмите тяжелобольных. И очень прошу вас, сообщите через ваши власти Советскому правительству о нас.

Командир самолета пообещал сделать и это.

— А как здесь, на Тихом океане, — война? — спросил капитан.

Здесь, на юге, — ответил офицер, — японцы рвутся захватить остров; порт Сингапур бомбят, обстреливают почти ежедневно… Верно, попытаются захватить Борнео — им нужна нефть… На севере японцы рвутся на Алеутские острова, на острова Прибылова… Вас, видно, интересует, как будет с вами? С Россией Япония не воюет. Пока не воюет… А суда ваши топят…

Демидов попросил у командира самолета блокнот и ручку, тот подал. Вместе с Будариным они составили текст радиограммы в адрес Дальневосточного пароходства, начальнику пароходства и его заместителю, в которой сообщали о судьбе людей и о гибели парохода «Перекоп».

…В ночь перед вылетом самолета никто не спал. Моряки сидели около раненых, угощали их свежими кокосовыми орехами и бананами, давали всякие советы, поручения. В сознании каждого теплилась надежда, что теперь в скором времени все они будут вывезены с Натуны.

Уже под утро Бударин говорил Андрианову:

— Иван Степанович, вы — командир и комсомолец, берегите людей, держитесь вместе, в случае чего — не теряйте связи друг с другом! Мы встретимся еще. Ну, а если не встретимся, пробирайтесь сами домой. Но я думаю, что будем скоро все вместе. Сообщите на Родину о нас, о гибели парохода. Во Владивосток пошлите радиограмму, письмо в пароходство, пусть семьям сообщат. Лечитесь, выздоравливайте. И, если что случится, мы вас будем разыскивать. Вот так… — Борис Александрович замолчал. Закурив, затянулся, выпустил дым и тихо закончил: — Уже светает, пора…

До восхода солнца моряки были уже на берегу реки, где на гладкой, чуть дымящейся воде стоял самолет. У его поплавков, ударяясь о них, рябила вода.

Командир самолета сказал капитану, что можно садиться.

Началось прощание.

В самолет посадили Андрианова, Николая Усаченко, Анатолия Михневича, Анну Николаевну Рахманову внесли на носилках.

Взревели моторы, замелькали пропеллеры, и над серой, чуть-чуть порозовевшей водой взлетел самолет, оставляя за собой белесую полосу и роняя на еще не потревоженную поверхность моря просвеченные первыми лучами капли воды. Самолет описал круг, прощаясь с провожающими, и на высоте тридцати метров взял курс на восток, к Борнео.

Стоящий рядом Петер Энгерс сказал Демидову:

— Высоко не поднимается из опасения, что его обнаружат японские самолеты. Их теперь много каждый день летает в этом районе. Поэтому и наши самолеты редко прилетают сюда…

Энгерс подал команду своим солдатам, охранявшим ночью самолет, и те ушли.

Матросы и кочегары вытаскивали из лагуны на берег шлюпки. Демидов тоже вышел, хотя его по-прежнему трепала тропическая лихорадка. Как его ни уговаривали уйти обратно, Александр Африканович и слышать не хотел и вместе со всеми тянул шлюпки.

Крепкий, жилистый Бударин работал сосредоточенно и весело. Он заметно похудел. Лицо его, усеянное веснушками, было мокро от пота. Отросшие волосы свисали к плечам и делали его старше и похожим скорее на художника, чем на моряка.

Шлюпки были изрешечены пулями и осколками, а инструментов — всего один паран, случайно сохранившиеся в одной из шлюпок топорик, два молотка да два зубила. С этим много не наработаешь. Но, Бударин был другого мнения.

— Топор — это и молоток, и ломик, и нож, — заметил Борис Александрович.

И все, глядя на него, засмеялись.

Друт пошутил:

— Борис Александрович, а нельзя ли из топора бритву сделать? Вот и у Ильи Бахирева, смотрите, какая борода выросла: пять волосков всего. Волос от волоса — не различишь и голоса. В зятья к малайцам не отдашь его, такого лохматого.

Удручающее настроение улетучилось. Смех исцелил от уныния. А Бударин умел и любил и сам посмеяться и других рассмешить. Он повторял:

— Пасть духом — значит погибнуть.

У людей появилась уверенность, что шлюпки будут починены. Значит, тогда можно уплыть и на Борнео.

— А в этой шлюпке, смотрите, шпангоуты целенькие, ни одного пуля не перебила! — радовался Друт.

И теперь уже каждый видел, что можно сделать, и делился своими соображениями с остальными членами экипажа.

— Можно целые доски обшивки с этой шлюпки снять и поставить на ту, где целы шпангоуты, — предложил Иван Васильевич Байдаков.

На песке виднелись следы ног, изломанная длинная полоса, что прочертил киль шлюпки. Уже одна шлюпка была вытащена из лагуны на берег, за линию прибоя. Возле остальных двух лениво плескалась зеленовато-голубая вода, кружились ослепительно белые чайки. А за коралловым рифом пенились, накатываясь, огромные валы шумящей воды.

Моряки, вытащив шлюпку, сели покурить. На песке четко вырисовалась тень пальмы. Бахирев растянулся на затененном местечке, уткнувшись в горячий песок подбородком. Лицо его похудело, вытянулось, нос заострился. Взгляд карих глаз был рассеянным, и мысли витали далеко от острова.

— Борис Александрович, — обратился Бахирев к Бударину, — вот вы всех подбадриваете, говорите, что коллектив — это все, что в коллективе «каждый кузнец общего, а значит, и своего счастья». А все-таки положение наше неважное, ни к черту. Живем, питаясь дикой травой, моллюсками. Уже скоро чуть ли не три месяца, как я в последний раз ел хлеб. Я вон уже какой стал: грудь слилась со спиной. Прямо Дон-Кихот. Да и тот малость потолще был, как мне сдается. Конечно, это еще не беда. Но вот о нашей судьбе не знают дома. Если бы знали, тогда было бы на что надеяться. Верно, нас там уже похоронили, дома-то, время военное! Разве можно о нас думать по-другому, ежели вестей от нас нет? А вести и не подашь: радио-то нет. Там война, а мы здесь бесполезно сидим. Зазря гибнем.

— Эх, Илья, устал ты, вот и заговорил так. В истерику ударился. Чертов ты Дон-Кихот, и скажет же такое!

Все засмеялись.

— Все так меня зовут. Вон и сейчас зубы выскалили. А думают то же, что и я: гиблое наше дело. Вам, конечно, нельзя так говорить: вы же партийный, а мне что — с меня спросу нет…

— Ах, с тебя спросу нет! Ты амнистию себе нашел? Беспартийный, поэтому можешь всякую чушь болтать? Все, что вздумаешь? Указу, мол, мне никакого нет — живем на каком-то острове. Так, что ли? — Бударин разволновался. Обычно спокойный, сейчас он вышел из себя.

— Ну и что? — огрызнулся Илья.

— Не век мы здесь сидеть будем, пойми это! — Бударин взял себя в руки, заговорил спокойно. — Вот отремонтируем шлюпки, сидеть не станем — перейдем на остров Борнео. Там есть радио, и оттуда домой сообщим. Так что падать духом, горевать нам не к лицу. Если в такое время пасть духом — значит погибнуть. Нужно беду превратить в силу. Это необходимо каждому помнить. А если найдешь другой путь — лучший, спасибо все скажем тебе. Ну что ты, Бахирев, сделаешь один? Ничего. Что сделает один Баранов, хоть и механик, или что я сделаю один? Тоже ничего. А в коллективе мы каждый на своем месте много значим. Дадут нам рабочие-судостроители пароход, мы его поведем, загрузим и приведем куда надо. Так, Илья?

— Это каждый знает, что так!

— Может, разбредемся по острову и пусть каждый заботится только о себе? Или пусть Александр Африканович думает — он ведь капитан, ему же положено, так сказать, по должности о нас думать! А ведь он человек, как и мы, и к тому же очень больной, и сил у него нет, не хватит сейчас даже дойти до хижины.

— Да что всякого баламута слушать! — вспылил Бердан.

— Ты, Женя, не горячись. А кому же и высказать все, что у тебя на душе, если не товарищам. Незачем обиду таить в себе. Так что все правильно, — обратился к Бердану первый помощник капитана. — Все правильно. Только я думаю, что другого пути пока нет у нас. Сколько несчастных случаев было в истории мореплавания, и, как правило, если не было между моряками ладу, они гибли. Мы ведь передали радиограмму через голландцев домой. Может, ее уже получили, помнят о нас, взяли на заметку. Ждут какой-либо оказии, чтобы прийти на помощь. В войну это не легко сделать. А может быть, какое судно случайно подойдет к острову или мимо будет идти, и нас заметят. Может случиться и так, что советское судно окажется в этом районе и ему дадут указание зайти за нами. Но главная забота у нашего правительства сейчас, конечно, помощь фронту. Если подвернется какое судно или самолет прилетит, шлюпки тогда не понадобятся. Однако скорее всего доберемся до Борнео сами. Пойдем на шлюпках от острова к острову и доберемся. Вот так-то…

— Да я что, не моряк, что ли, не понимаю? — обиделся Илья. — Понимаю и знаю, что капитану предлагали вылететь, а он остался с нами. Хотя мог и должен был подлечиться там. И ему могли бы судно дать, но он не бросил нас. Все понимаю. А все-таки досада берет… Борис Александрович, а какие еще есть здесь острова? — спросил Бахирев, видно занятый какими-то новыми мыслями.

— Южнее и восточнее от нас — Борнео, Ява, а за ними — остров Рождества и Кокосовые острова, дальше — Новая Гвинея, вулкан Кракатау, еще дальше — Австралия (материк), западнее расположены Суматра и полуостров Малакка. Но ближе всего находится Борнео. Кроме того, между Большой Натуной и островом Борнео целая группа островков Южная Натуна. Это нам на руку, если поплывем на Борнео. Островов здесь много, особенно мелких. Между ними в древности из Азии шли народы на острова Тихого океана. Теперь и нам они пригодятся.

Бударин аккуратно, как делал это на судне, затушил окурок о камень и продолжал:

— Хотя мы все и очень заняты, надо что-нибудь придумать с солью. Малайцы получают соль с Борнео — покупают ее у голландских купцов, и она здесь очень дорогая. Нельзя ли нам попробовать самим выпаривать соль из морской воды? Пресная пища опротивела, хотя малайцы и выручают нас немножко. Если дело на лад пойдет, мы и малайцев научим выпаривать соль, избавим их от необходимости переплачивать голландским купцам. А за то, что дело пойдет, говорит вот эта веточка. — Бударин поднял с песка ветку, выброшенную морем. — Смотрите, ветка высохла на солнце, и соль белым налетом отложилась на ней… Ну, друзья, отдохнули, да и жара чуть спала, теперь — за работу!

Все снова принялись тащить шлюпку:

— Взяли! Еще раз взяли!..

— Э-эх, сама пойдет!..

— Эх, не идет… Тяжелая, не по песку ей идти, а по воде…

— Еще взяли! Э-эх, дубинушка, сама пойдет! — не выкрикнул, а, скорее, выдохнул тяжело Бударин. И подумал про себя: «Сильно измучены люди, изголодались, обессилели. Надо быстрее браться за шлюпки, а то еще хуже будет».

Шуршит песок, хрустят ракушки, плавник под тяжелой шлюпкой. И приятно, что и вторая шлюпка, хотя и медленнее, но подвигается на берег.

Бахирев подобрал на берегу три воздушные банки[13] из разбитой шлюпки.

— А что, если из этих банок сделать жаровни для выварки соли? — спросил он.

— Завод солеваренный построим. А? — засмеялся с издевкой Бакалов. — Простите, но в морской соли столько примесей, она горькая будет.

— А чего же ждать? Пока шлюпки отремонтируем, сколько еще времени пройдет! Смотри, и завод будет свой. Соль начнем варить, — сказал, будто не замечая ехидства Бакалова, Илья.

— Товарищи, все надо собирать: пробку, кусочки смолы, доски, даже водоросли. И куски манильских тросов пригодятся, и пучочки пакли. Здесь складов снабжения нет. Материалы для ремонта шлюпки самим надо добывать. По крохам, а собирать надо. Весь берег обойти, все бухточки осмотреть! — обратился ко всем Бударин. — Об этом просил сказать вам и капитан…

Внезапно налетел ветер. Зашелестели листва деревьев, кустарники, лианы и вайи пальм. Птицы стремительно запорхали низко над землей, скрываясь в зарослях. Упали первые капли дождя, оставляя темные круглые пятна на запыленной листве, песке, шлюпках, и уже в следующую минуту с гулом обрушился ливень. Казалось, море разом поднялось и выплеснулось на землю — таким сплошным потоком лил дождь. Стало темно и душно, словно весь воздух исчез и нечем было дышать. Моряки спрятались под опрокинутую вверх килем и подпертую с одной стороны бревнами и камнями шлюпку, терпеливо пережидая грозу.

Дождь прекратился так же внезапно, как и начался. Снова брызнуло своими лучами ослепительно яркое солнце. Мокрая листва, покрытая блестящими каплями, поникла к земле, и лишь вайи пальм, состоящие из треугольных, словно отполированных желобков, на которых капли не могли держаться и сразу же скатывались, — казались сухими.

Когда выбрались из-под шлюпки, всех удивило, что было безветренно, а с пальмы упал кокосовый орех. И тут заметили, как по стволу дерева карабкается пальмовый вор — краб. Присмотревшись, неподалеку от пальмы, в песке, моряки нашли нору, а возле нее — краба: короткого, с мощными клешнями, которыми он легко пробивает скорлупу орехов, а затем выедает всю сердцевину.

— Товарищи, осторожнее, — предупредил моряков Погребной. — Этот разбойник может в два счета отрезать клешнями палец.

Над морем стояло чистое, прозрачное небо, словно ливня и не было.

После прошедшего накануне дождя было прохладно. Над горными вершинами острова растянулись розовые облачка. Раннее утро. Блестят мокрые камни, сверкает мелкая рябь, словно кто по морю разбросал стеклянные полоски.

Бахирев и секретарь комсомольской организации Алексей Бакалов, похожий на подростка, вытянувшийся и от этого казавшийся худющим, ступали по мокрым водорослям, выброшенным вдоль берега у прибойной полосы, собирали плавник. Подошли Макаренков и Бердан и стали им помогать. Вскоре на берегу выросла куча дров. Бахирев разрубил пополам пробитые пулями воздушные шлюпочные цинковые банки, загнул их края и сделал поддоны-жаровни. Бакалов и Макаренков выкопали в земле печи с отверстиями для поддонов. Бахирев, перегнув свою плоскую фигуру, тщательно установил поддон, наполнил его морской водой и развел под ним огонь. Потянулся белый дымок, а когда красновато-желтое пламя задрожало, поднялось и лизнуло цинковое дно жаровни, дым исчез; через несколько минут пламенел жар, хотя огня и не было видно в солнечных лучах наступившего дня. Дрова потрескивали, огненные искры падали на землю, быстро серели, сжимались, превращаясь в пепел.

Устроив еще несколько таких же печей, Бакалов, Макаренков и Бердан пошли к дальней лагуне, отделенной от моря коралловым рифом. Здесь не грозила опасность встретиться с акулами, треугольные плавники которых часто показывались на синеве моря. Искупавшись и выстирав одежду, моряки сполоснули ее в пресной воде реки и развесили на ветки сушиться. Они сидели у берега, наблюдая с настойчивостью исследователей жизнь в воде.

Под прозрачной толщей воды медленно ползли по дну различные брюхоногие моллюски в раковинах, напоминающих то блюдечко, то таежную улитку — только в десятки раз побольше, то маленький конус, то веретено. Были видны морские звезды — пятилучевые, многолучевые, как солнце на древних гравюрах, и разных цветов: красные, синие, голубые, радужные. Рядом медленно ползали морские ежи, мчались стайки голубых рыбок, мелькали крохотные креветки — цветные, прозрачные, как стекло; и, если бы не темные крапинки на их спинках, трудно было бы их и заметить. Креветки то ныряли, то быстро проносились куда-то или, чуть шевеля длинными усами и едва опираясь на длинные, тонкие ножки, что-то выжидали, пританцовывали на месте. А то вдруг стремительно исчезали и через секунду снова появлялись и начинали плясать свой танец в зеленовато-голубом полумраке водной толщи… Внезапно, как метеор, пронеслась и вспугнула жителей дна многоцветная рыба — морской петух.

Алексей и Женя размечтались об учебе, об исследовании жизни в морях, о спуске на огромные глубины в батисферах[14]. Скорей бы домой, пошли бы на фронт, а кончилась бы война — сразу учиться…

Василий Макаренков, вздохнув, сказал:

— А я хоть и стар скоро буду, но тоже не прочь пойти учиться. Вон уже почти полвека прожил, да так вот кочегаром и остался… Давно надо бы механиком быть. В гражданскую войну я против интервентов воевал. Много плавал, а за учебу не брался, всё откладывал. Поэтому только на кочегара и выучился. А вы еще молодые, у вас вся жизнь впереди…

Бахирев за первым поддоном установил еще пять.

Вода вскипела, запенилась. Запрыгали белые пузырьки. Над поддонами Илья осторожно положил ветки, чтобы выносимые паром крупинки соли могли осаждаться на них. «Вот и завод солеваренный получился», — рассуждал он про себя.

Медленно тянется день, еще медленнее выпаривается вода из поддонов. «А может, ничего и не получится?» — сомневался Илья. Но вот в двух поддонах сначала поднялась шапкой белая пена, затем опустилась, облепив пузырчатой коркой днище и бока поддона. Бахирев высыпал белый осадок из поддона на доску, бросил поддоны и нетерпеливо взял пальцами щепотку горячего порошка, попробовал на вкус. Приятнее, кажется, нельзя было ничего представить себе в этот миг. Вкус соли Илья ощущал кончиком языка. Попробовал снова — и опять ощущение соли! Настоящая соль, только чуть горьковатая.

Илье не терпелось поделиться с кем-нибудь своей радостью. Соль здесь, на острове Натуна, начали добывать они, советские моряки! И ему казалось, что выварены не граммы, а целые пуды тончайшей, белой, вкусной соли.

— Соль! Соль! Настоящая соль! — радостно закричал Бахирев.

Но на его крик никто не отозвался. Он глянул туда, где только что сидели Бакалов, Бердан, Макаренков, однако их уже не было — верно, ушли. Илья досадовал. Потом достал из огня клубень испекшегося убикаю, щедро посолил и съел с большим аппетитом.

Вскоре и в других поддонах вода испарилась. Илья и оттуда высыпал соль в общую кучку. К вечеру, когда почерневшая в океане вода двоила и покачивала багряные точки огней, он собрал в мешочек, как ему казалось, около килограмма соли, залил огонь в печах и вернулся в хижину.

Пробуя соль, словно лакомство, моряки оживились. Ужин прошел шумно. На циновке, где сидели моряки, в середине стоял мешочек соли. Все солили пищу и похваливали Илью. Дневальная Дуся и Евдокия Васильевна подали на зеленых листочках соль больным, и те тоже очень обрадовались.

— А ведь дома мы и не замечаем, что такое соль, — сказал Бударин. — Здесь же, на острове, соль для нас лучшее лакомство. И так всегда: живем, не ценим того, что имеем.

Илья, поглядывая на товарищей, мечтал вслух:

— Вот мы с ними, — он кивнул в сторону своих помощников, — теперь столько выпарим соли, что ее девать некуда будет. Мы и малайцев научим добывать соль.

Пусть голландские купчики убыток потерпят. Ишь, не могут сообщить нашему правительству, что мы здесь, на Натуне! Верно, заодно с немцами. Только и думают, как бы поживиться за счет малайцев — забрать у них каучук, кукурузу, бананы, копру…

Илья Бахирев, Алексей Бакалов, Василий Макаренков и Женя Бердан были героями дня. Капитан от имени коллектива объявил им благодарность, особо отметив настойчивость Бахирева и Макаренкова. Бударин крепко пожал руку Василию Николаевичу Макаренкову и Илье Бахиреву. Оба кочегара поняли, что Бударин рад. Ведь инициатива-то была его, Бударина! И всегда он такой: поддерживает хорошее в людях, их веру в себя, а сам держится в тени, будто все идет само собой.

Бахирев вспомнил свой разговор с Будариным у шлюпки и смутился, но промолчал. Счастливая улыбка не сходила с его лица, он думал: «Вот Бударин больше всех работает, тормошит, выдвигает других вперед, помогает им — так было и на судне, так и сейчас на острове… Он слабее других и лихорадкой болеет, а каждый день первым начинает работу и весь коллектив поднимает за собой, чтобы не раскисали. Всегда веселый, песни любит. Да и все коммунисты такие. Вот и Погребной такой, только тот молчаливый. Олейников тоже работает много, старательный, постоянно занят делом».

И Илье очень захотелось показать Бударину и другим коммунистам, что он тоже готов все сделать, что ни в чем не подведет товарищей.

Погребной, попробовав соль, молча размял комочки, сказал:

— Горьковата. Надо крупные кристаллы выбрасывать — от них горечь. Это, верно, примеси других солей. Попробуем растворять соль в пресной воде и повторно вываривать. Может быть, получим чистую столовую соль.

На следующий день, когда еще звезды сверкали на небе, Бахирев уже разводил под жаровнями огонь. У одного из поддонов возился Ефим Кириллович.

Рядом трудились Бакалов, Макаренков, Бердан и Радченко.

Бахирев, обнажив в улыбке белые зубы, говорил:

— Прямо как на пароходе вахта. Ефим Кириллович, наше дело с огнем, а с веревками пусть матросы возятся. Вот только Бакалова да Бердана перевести бы в наше кочегарское звание. Правильно, хлопцы, я говорю, что у нас не что-нибудь, а машина?

— Да где же твоя машина? — возразил Погребной.

— Кочегарка есть — значит, есть судно. Помнить надо, Ефим Кириллович. Ну вы, швабры, уразумели? — Бахирев кивнул в сторону матросов.

…Из джунглей тянуло испарениями. Черное в безлунной ночи море плескалось пенистыми волнами у коралловых рифов. Остро пахло водорослями, смолой и солью. Откуда-то доносился запах обкуриваемого каучука. В воде отражались рдеющие точки огней. Над морем светлело. Сегодня Илья решил выварить соли в два раза больше обычного. Пока выпаривалась вода, Радченко подбрасывал в огонь плавник. Остальные собирали сушник. Илья же, обойдя побережье, нашел еще одну банку и сделал из нее новые поддоны.

Поведя плечом, он сказал:

— Вот две новые жаровни есть. Значит, солеварню расширяем!

…Датук был очень удивлен, когда, принеся русским убикаю, получил взамен скорлупу кокосового ореха, наполненную солью. Он отсыпал себе всего граммов тридцать — пятьдесят соли, а остальную вернул морякам и быстро что-то заговорил, показывая на убикаю.

Все поняли, что он считает слишком щедрой плату, предложенную ему за принесенные клубни, и не хочет обманывать русских.

— У нас будет много соли! — успокаивал Датука Бударин. — Наш Илья делает соль там, у берега моря. — И он настоял, чтобы Датук взял всю соль.

За это короткое время моряки немного научились объясняться с малайцами на их родном языке, и это сейчас облегчало разговор Бударина с Датуком.

Датук пришел на берег моря и, усевшись на песок, долго молча смотрел на Илью, на поддоны, не в силах понять, из чего русский варит соль. Но каково же было удивление малайца, когда Илья, зачерпнув морской воды, налил ее в поддон, а через некоторое время получил белую соль. Внимательно следил он за тем, как моряк залил соль пресной водой, быстро слил раствор, вымыл поддон и снова начал кипятить опресненную выпарку в чистом поддоне, разведя под ним огонь.

На следующий день Датук опять пришел и уселся рядом с Бахиревым — молчаливый, удивленный и даже немного испуганный. Илья взял его за руку, подал ему скорлупу кокосового ореха, чтобы Датук сам зачерпнул воды из моря, затем подвел к печке и помог малайцу вылить воду в поддон.

Когда все было проделано, Датук снова уселся молча у огня. Илье хотелось понять, о чем думает малаец. Может быть, о море, которое хранит такой полезный дар — соль? Или о том, что они, островитяне, не знают, как щедра их земля? А может быть, совсем о другом — что вот голландцы забирают с острова ананасы, бананы, каучук, а как добывать соль, не хотят показать натунцам. Русский же человек не скрывает секрета…

Когда вода испарилась и соль подсохла, Датук бережно взял обеими руками щепотку и поднес к губам. Помедлив немного, он лизнул пальцы. И тут Илья увидел, что на глазах у старого Датука заблестели слезы.

— Когда русские уедут домой, Датук будет уметь делать соль, — произнес растроганный малаец.

— Датук, ты сегодня научишься делать соль, — торопливо ответил ему Илья.

Малаец отрицательно помотал головой.

Илья, показывая на поддоны, объяснил, что, когда русские моряки будут уезжать с острова, они оставят ему поддоны.

— Петер Энгерс, голландцы не разрешают, — нахмурился Датук.

Илья засмеялся и сказал:

— А вы у них и не спрашивайте разрешения…

Илья Бахирев шел через поселок. Шел и думал: «Вот и март на исходе, а у нас по-прежнему ничего не изменилось. Четвертый месяц мы на острове. Но знают ли там, дома, о нас, где мы, что с нами? Нет, видно, не знают. Иначе нас вывезли бы отсюда».

Тоска закралась в сердце. «И всегда так, — продолжал про себя Илья, — едва окажешься один, сразу и грустно и тоскливо. А когда в коллективе, забываешься. Раньше и понятия никто из нас не имел, как тяжело быть вдали от Родины. И это тем тяжелее, что там идет война, а тут сидишь в бездействии. Наши гонят немцев, а мы, двадцать восемь человек, торчим на острове, ждем у моря погоды…»

Размышления Бахирева были прерваны внезапно раздавшимся возгласом:

— Руссия, Илья, заходи ко мне!

Илья повернул голову в сторону, откуда раздавался голос, и увидел Датука. Улыбнулся и повернул к его хижине. У входа стояли грубо вырезанные из бревен идолы. Лица их были уродливы: длинные уши, широкие рты, глубоко сидящие глаза под прямыми бровями, острые головы.

Илья вошел внутрь хижины.

Малайцы сидели, ели убикаю, приправляя клубни пальмовым повидлом.

Хижина была убрана всевозможными фигурками — видно, изображениями божеств, — вырезанными из скорлупы орехов и напоминающими идолов, поставленных у входа. Среди других выделялась одна замысловатая фигурка из черного отполированного дерева, изображающая старика, рассматривающего краба. Казалось, что старик сейчас подымет голову, взглянет на вас и заговорит.

Вдоль стен стояло много плетенных из травы или тоненьких прутиков корзинок и мисок; тут же громоздились свежесрубленные кокосовые орехи и висели початки кукурузы. Через решетки в хижину струился дневной свет, подчеркивая всю бедность ее внутреннего убранства.

Датук сочувственно спросил:

— Кушать нечего, да?

— Есть, но мало, — признался Илья.

Датук пригласил его поесть. Ели молча, а потом малаец вдруг закивал головой, весело и очень быстро говоря что-то на своем языке. Илья ничего не понял. Тогда Датук взял его за руку и повел на другую половину хижины — очевидно, кладовую.

Здесь Датук взял из большого вороха один кокосовый орех, выковырнул из него сердцевину и начал тереть ее на терке. То же самое проделал он с одиннадцатью или двенадцатью другими орехами. Получилась кашицеобразная масса. Датук переложил эту массу протертых ореховых ядер в глубокую посудину, сделанную из ствола толстого бамбука, налил воды и отжал размокшую массу над другой такой же посудиной. Получилась жидкость, похожая на молоко. Датук сказал:

— Когда солнце пойдет к вечеру, заходи, руссия Илья, к малаю Датук. — И большим пальцем правой руки он несколько раз показал на свою грудь, на хижину и на посудину с кокосовым молоком.

Это было первое приглашение в дом к малайцу с того времени, как моряки очутились на острове.

Бударин, узнав об этом, посоветовал:

— Сходи, сходи обязательно! Ты его учил соль добывать, а он хочет тебя чему-то другому научить.

Солнце склонилось за полдень, когда Илья направился к Датуку. Тот радостно встретил его и повел в глубь своей хижины. Там уже стояло кокосовое молоко в глиняных горшках. Поверх молока образовалась сантиметра на два жирная пленка, похожая на сливки. Датук чашечкой, сделанной из скорлупы кокосового ореха, собрал кокосовые сливки, вылил на жаровню и поставил на огонь. Прошло около часа, и малаец подал Илье скорлупу ореха, наполненную кокосовым маслом. В это время пришел сосед Датука, забрал жаровню и большой горшок. Датук объяснил, что на два поселка имеется всего лишь одна жаровня и один горшок, поэтому они переходят от семьи к семье, по очереди.

— Мы и вас, русских, включили в очередь, — добавил Датук.

— Три манаси, — поблагодарил Илья по-малайски, а затем, показав на кокосовые орехи, покачал головой: плохо, мол, что у русских мало кокосовых орехов.

Помолчав, Датук сказал, что скоро малайцы пойдут далеко в лес собирать орехи и позовут тогда с собой русских.

В тишине раздалось пение пестрой птички-нектарницы[15] похожей на колибри. Она сидела на вайе пальмы и была так мала, что медленно пролетавшая голубая бабочка казалась гигантской по сравнению с певуньей. И вдруг птичка замолкла, затем испуганно и отрывисто закричала. Подняв глаза вверх, Бахирев заметил змею; извиваясь по стволу пальмы, она подбиралась к гнездышку птички. И та, не улетая от ствола пальмы, порхала, тревожно попискивая. Бахирев не раздумывал, схватил камень, запустил его вверх и попал в змею. Она упала на землю. Когда Илья подбежал к стволу пальмы, Датук уже добивал змею палкой.

Все успокоилось, и птичка опять уселась на вайе пальмы и залилась песней.

Прошло порядочно времени с того дня, когда Датук обещал позвать русских за кокосовыми орехами. Илья уже стал забывать про обещание старика, но вот поздно вечером он пришел к морякам и сказал, что утром малайцы уходят в джунгли и зовут русских с собой.

Бударин, улыбнувшись, заметил Датуку, что и здесь есть кокосовые орехи.

— Нет, нет, — замотал головой Датук, — много-много надо собирать, чтобы не только кушать, пить сок, но и делать масло… Много надо орехов.

Рано утром Бударин, Погребной, Бахирев, Чулынин, Бердан и Зверев направились в поселок.

Когда малайцы увидели моряков, они двинулись по тропинке в глубь джунглей.

Хотя в тропическом лесу было темно, люди шли быстро, не останавливаясь. Вскоре на востоке робко сверкнули первые радужные лучи. Заря разгоралась, охватывая все небо. Порозовели вершины пальм, солнечные лучи скользнули по стволам деревьев, по глянцевым толстым листьям, по свисающим густым лианам. Все ожило, засветилось, точно охваченное пожаром. Защелкали птицы, послышались крики обезьян.

Солнце уже было в зените, когда моряки подошли к большим зарослям кокосовых пальм. Деревья стояли прямые, стройные; их шершавые, лишенные ветвей стволы достигали в высоту около двадцати метров. Верхушки пальм, увенчанные кроной громадных перистых листьев — вай, густо переплетались между собой в плотный зеленый навес. Солнечные лучи едва достигали земли, принимая форму неясных бликов.

Приглядевшись, моряки увидели гроздья кокосовых орехов величиной каждый с детскую голову. Плоды висели на самой вершине под листьями, у ствола. А рядом поднимались, словно колонны, стволы других деревьев с беловатой, зеленой, желтоватой, иные почти с черной окраской. Одни стволы были совершенно гладкие, другие сильно морщинистые; у некоторых кора шелушилась, свешиваясь вниз длинными полосами.

Датук показал, как надо строить из пальмовых листьев шалаш, — большие ветви он укладывал кончиками их вееров вниз, чтобы стекала вода.

— А что, долго здесь пробудем? — поинтересовался Бахирев.

— Долго. — И Датук заулыбался. — Будем много собирать, очень много, сколько надо. Кушать и спать здесь будем.

Зверев подошел к речке и зачерпнул пригоршней воду, собираясь напиться. Но Датук быстро схватил его руку и сказал:

— Воду нельзя пить: будешь болеть! Их надо! — и показал на кокосовые орехи.

— Они высоко, — возразил Зверев.

Датук усмехнулся, снял с пояса веревку, сунул за пояс паран и через несколько минут был наверху, под кроной. Послышались удары тесака, и на землю упало несколько десятков больших орехов.

Все с восхищением смотрели на Датука.

— Акробат, да и только, хотя и старик! — воскликнул Погребной.

Спустившись вниз, Датук параном разрубил оболочку самого зеленого ореха и подал его Звереву. Матрос Василий Зверев с удовольствием выпил прохладное, кисловато-сладкое кокосовое молоко.

…Вечером жгли костры. Малайцы подбрасывали в них зеленые ветви, траву, чтобы было больше дыму, который охранял людей от надоедливых, мучительных укусов москитов.

Утром моряки проснулись рано, но малайцы были уже на ногах. Датук и еще несколько малайцев подошли к шалашу русских и подали Погребному веревки, два парана и лепешки. Показав на пальмы, сказали:

— Пусть русские здесь собирают.

Малайцы отвели им один из лучших участков.

После завтрака молодые моряки полезли на деревья, а остальные собирали и сносили орехи к шалашу.

Так шли день за днем. Куча орехов быстро росла. Малайцы были оживленны и веселы, радуясь сбору. Лишь у одного самого старого малайца куча орехов почти не увеличивалась. Посоветовавшись, моряки решили послать Бахирева помочь старику. Однако малаец энергично отказывался от помощи. И, только когда Погребной сказал, что так решили все моряки, растроганный старик сдался. Потом он рассказал Илье, что его сына голландцы увезли добывать олово, и он там, в рудниках, умер.

Казалось бы, ничего особенного не было в поступке моряков, но на малайцев их помощь старику произвела огромное впечатление.

С каждым днем все более росло доверие малайцев к советским людям. По утрам они приносили морякам лепешки, выпеченные, видно, еще в поселке из саговой крупы, а вечером приходили послушать рассказы о Советском Союзе.

Когда малайцы узнали, что Погребной видел Ленина, один из них воскликнул:

— О! Ты, наверно, был большой человек у себя дома!

— Нет, такой же, как и все моряки.

Малайцы часто и подолгу расспрашивали о России, и больше всего их интересовало то, как живут люди в Советской стране. Их поразило, когда очи узнали, что русские моряки не одна семья, что все они из разных семей и не одной национальности.

— Ленин так учил вас жить? — спрашивали малайцы.

И Погребной рассказал им, как в дни Октябрьских боев он был однажды на дежурстве в Смольном и разговаривал с Владимиром Ильичем.

Вороха орехов выросли. Пора было подумать о том, как их перевезти в хижину.

Малайцы собрались к реке и начали что-то мастерить из пальмовых вай. К морякам пришел Датук, показал на орехи, на реку и сказал:

— Пусть она таскает…

И велел морякам собрать побольше пальмовых листьев. Затем тут же срубил длинную лиану, замочил вайи в воде и начал вить из них канат — длинный и прочный. Свернув его в виде огромной петли, он перевил середину каната, и у него получилась огромная петля с сеткой. Спустив свое приспособление на воду, Датук принялся связывать орехи попарно и быстро вешать их на канат и крепить. Когда на канате не осталось больше свободного места, он взял несколько орехов и бросил в середину сетки. Моряки поняли и быстро забросали все пространство сетки орехами. Получился своеобразный плот.

Датук положил поверх орехов несколько связанных пучками пальмовых вай, отчего плот приобрел теперь плотность и устойчивость и в случае надобности мог удержать на себе человека.

Балансируя и скосив плечи, Бахирев стал с длинным бамбуковым шестом на середину, и плот моряков, плотно нагруженный орехами, отчалил вместе с плотами малайцев.

Течение реки подхватило груз и понесло. Русло было неровным. Река круто заворачивала то в одну, то в другую сторону. С пальм, росших по берегам, свешивались лианы, на которых резвились обезьяны, порхали разноцветные попугаи. Вот показалась светло-зеленая роща бамбука, стоящего высокой стеной, проплыли мангровые заросли, дохнуло болотистым запахом.

На одном участке река широко разлилась, образуя уютное озерко. Оно было покрыто огромными лотосами. Зеленые листья достигали в ширину сантиметров шестидесяти. Над ними высились белоснежные цветы с большую тарелку. В воздухе ощущался тонкий запах, напоминающий запах дыни. Семенники у лотосов были похожи на воронки садовых леек. На воде плавали опавшие лепестки цветов. Лишь посреди озерка синели чистые, незаросшие оконца.

— Смотрите, лотосы! Такие же, как у нас, в Приморье, на озере Ханка и на острове Путятине, на Гусином озере! — крикнул Илья морякам, пробиравшимся по тропинке в джунглях.

Дальше русло реки сузилось, перейдя почти в ключ, и плоты пришлось толкать шестом, идя вдоль берега.

Лишь поздно вечером плоты прибыли к берегу моря, причалив недалеко от поселка. К полуночи при свете факелов и костров все орехи выгрузили на берег, а затем перетаскали к хижинам.

Судовая привычка вставать рано сказывалась в быту моряков и здесь, на острове. Поутру поднимались, умывались и начинали новый трудовой день. Вот и сегодня по распоряжению Байдакова одна группа осталась сортировать и укладывать кокосовые орехи, другая ушла на отмели. Макаренков занялся выпариванием соли. Бударин и Бахирев на берегу моря нашли несколько консервных банок и начали делать из них терки. Выправив банки, они с невероятным упорством гвоздем пробивали на жести отверстие за отверстием, приговаривая: «Ну, чем не терка!» Труднее было с посудой. Но Бударин сбил из обломков шлюпочных досок корыто, и получилось оно довольно вместительное.

После полудня опять принялись за орехи: вначале шелушили их, потом на пяти терках перетирали. Бахирев еще раз налил в корыто воды, чтобы убедиться, не протекает ли оно. Корыто было сделано прочно, замокло и не протекало.

— Ну что, — задорно торжествовал Бударин, — разве мы не мастера?

— Ничего не скажешь, Борис Александрович, работа добротная. — А обращаясь к Демидову, Бахирев шутил — Александр Африканович, переведите первого помощника в судовые плотники. Смотрите, какая знатная работенка! Посудина, я вам скажу, на славу!

— Удивил меня, нечего сказать, — засмеялся Демидов. — Да они бы и помощниками не были, если бы не умели делать судовых работ. Это, брат, порядок.

— Это так. Но у Бориса Александровича все одинаково хорошо ладится. И даже работа по плотницкой части, товарищ капитан, — ответил Бахирев.

— Ну что же, Бахирев, уважим твою просьбу, — улыбнулся капитан, — Бориса Александровича назначим плотником, а тебя переведем в боцманы — вместо Петра Чулынина. А то как же? Кочегарское дело по выварке соли передал Василию Макаренкову, а сам маслоделом решил стать…

— Да к тому же Илья сдержал уже свое слово — обучил Датука добывать соль, — вмешался в разговор Погребной. — Вот удивятся-то голландские купцы: привезли соль, а ее у них островитяне не покупают. «У нас своя соль есть», — скажут им малайцы. И, узнав, что малайцы называют свою соль «русской», на весь мир начнут кричать, что русские соль завозят в их колонии.

— Ничего, война закончится, может быть, и колоний не станет, — отозвалась Дуся.

— Смотри, так и отказались капиталисты от колоний! Добреньких капиталистов на свете нет, — возразил Алексей Бакалов.

— Так тоже не может оставаться. Малайцы — люди не хуже других, а как они бедно живут! Должны же голландцы понять, что это просто нехорошо.

Бакалов покачал головой:

— Эх ты, Дуся, Дуся, наивный ты человек!..

На следующий день раньше всех поднялся Бахирев.

— Что это, Илья, спозаранку всем спать не даешь? — сказали моряки.

— Спите, я никого не бужу. А не ленились бы, связали б шторки из пальмовых листьев. Отгородились бы, как девчата. Было бы очень хорошо.

— Сделаем, ладно… Ходячий начетчик, все он знает. Ты вот лучше скажи, получилось что-нибудь из выжимок орехов?

— Получилось, а как же! У нас все правильно идет, — отвечал Илья.

Моряки собрались вокруг посудины. Наиболее нетерпеливые пробовали сливки кокосового ореха.

— Хватит, хватит! Вы еще все распробуете, — недовольно заметил Бахирев.

— Не беспокойся, Илья! И не будь ты таким скрягой…

— Не скряга я, а хозяйственный человек, — ответил Бахирев. — О вас же забочусь, детки, чтоб все было в порядке. И не надо забывать — люди нам жаровню ненадолго дали. Жаровня, почитай, на весь остров одна.

— И не на остров, а на два поселка только, — заметил кто-то.

— А разве это много — на два поселка одна жаровня! А на острове-то, почитай, всего два поселка и есть, если не считать отдельных хижин да нас…

Огонь весело лизал жаровню с кокосовыми сливками. В этот день восемь скорлуп и одну бутылку наполнили маслом. Убикаю ели с солью и маслом. Такого вкусного обеда давно уже не было у моряков. Ели и похваливали.

Бударин вслух рассуждал:

— Главное, никому не обязаны, все добыли собственными руками. Вот бы еще вырастить картошку (так моряки называли между собой убикаю), а то и кукурузу, ведь ее урожай здесь собирают несколько раз. И тогда жизнь пошла бы куда веселей.

— А что, мы век собираемся здесь жить?

— Ну, убикаю на соль всегда выменять можно.

— Соль-то наша горьковата от примесей.

— Захотел очищенной!.. Очищаем, но разве очистишь ее как следует без приспособлений, на костре?

— А по-моему, надо раскорчевать участок земли и самим посадить убикаю. Да, пожалуй, и кофе, и кукурузу. Век не век, а живем и не так быстро выберемся, по-видимому. Если же подвернется оказия или на шлюпках выберемся отсюда быстро — соберут урожай малайцы, нас добрым словом вспомянут, — заметил Бударин.

— И участок есть подходящий, — с трудом приподнявшись и опираясь на руки, добавил бледный, совершенно больной Демидов. — Знаете, там, где заброшенная плантация… Да еще можно часть джунглей раскорчевать…

— Ну зачем это? — возразили моряки. — Шлюпки скоро отремонтируем. Ведь не все же время тут жить.

— Кто знает, может быть, и поживем год, другой. Война ведь. Посмотрите, какие клочки земли у малайцев, а собирают урожай и с нами делятся. А у нас работников на целый колхоз наберется. Сидеть без дела — только скуку наводить на себя. Если мы не дождемся урожая, выедем отсюда — малайцы соберут, — заговорил Погребной. — Помните, есть такой рассказ. Мальчик спрашивает старика: «Дедушка, что ты копаешь?» — «Ямки копаю, яблоневый сад посажу», — отвечает ему старик. «Дедушка, ты вон уже какой старый, яблоки не скоро уродятся, ты можешь и не дожить до того времени». — «Ну что ж, внучек, — отвечает ему старик, — другие садили, я ел; садил молодым и сам ел. И это было вдвойне радостно. Ну, а эти яблоки, если не я — другие покушают, меня добрым словом помянут. Да и тебе, внучек, яблоки достанутся». Вот и мы давайте огород посадим, не думая о том, кто соберет урожай: мы или малайцы, — закончил Погребной.

Его поддержал Бударин.

На другой день Борис Александрович сходил к Амиру в поселок Ранай и попросил его указать участок земли, который можно было бы раскорчевать под огород. Староста острова выполнил их просьбу, и через несколько дней моряки приступили к работе. Работа по раскорчевке оказалась тяжелой и изнурительной и заняла много времени. К тому же не было ни кирок, ни лопат. Приходилось работать кольями, параном и маленьким топориком.

Бахирев попросил перевести и его на эту работу. Капитан Демидов разрешил. Не совсем еще выздоровевшему кочегару Владимиру Зинчуку, который рвался на работу, поручили приготовить масло из кокосовых орехов.

День за днем люди выходили на раскорчевку площадки. Одни рубили лианы, вырубали корни; другие собирали мелкие ветви, кусты и сжигали их. И каждый день участок расширялся. Почва была тяжелая, красная, глинистая, с камешками. Перегной носили из джунглей, осадочный ил — с реки. Все эти занятия, запах земли, дрожащие в солнечном блеске языки пламени костров, сладковатый запах дыма, особый аромат перерубленных корней напоминали морякам весенние полевые работы на далекой родине, такой желанной, и вызывали щемящую тоску по ней.

На обработанном первом клочке земли посадили убикаю и несколько зерен кукурузы.

Зловеще пожелтело небо от вспышек молний и заходящего солнца, запылали тучи, наплывая на джунгли и разрываясь в клочья о деревья. Они становились то черными, то медно-красными. Мелкие капли дождя сменились потоками ливня. С океана на остров налетали шквал за шквалом, ветер и вода. Маленькие лужи тут же превращались в целые озера желто-кофейного цвета. Сильный ветер раскачивал и низко пригибал огромные стволы пальм. С их верхушек срывались орехи, глубоко врезываясь в раскисшую землю. И горе было тому, кто попадал под эту бомбежку. Помня еще о том ранении, которое в первые дни жизни на острове получил в бурю Погребной, люди обходили подальше пальмовые заросли. Ветер был так силен, что буквально сбивал с ног. Порывы его срывали крышу с хижины, и приходилось в ливень чинить и укреплять кровлю и стены. Люди мостились поближе к очагу.

Но, едва дождь затихал, моряки без ропота поднимались и снова принимались за дела.

Очередные дежурные карабкались на скалу у берега и терпеливо несли вахты, внимательно следя за горизонтом, не покажется ли дымок судна или хотя бы парус. На скалу наносили много сухого хвороста для подачи дымом или огнем сигнала судну в случае надобности. Но ничего не было видно.

— Ну как? Опять ничего? — спрашивали дежурных больные моряки, едва их товарищи появлялись в хижине.

— Нет! Все еще ничего, — отвечали вахтенные.

Получив отрицательный ответ, больные отворачивались, чтобы спрятать грусть, и укладывались снова на постели.

На скалу часто прибегала Дуся Сердюк. Она быстро взбиралась сюда, спрашивала дежурных, или, как их тут называли по судовым традициям, вахтенных, не видать ли чего на море. Получив ответ: «Нет, Дусенька, ничего нет, ничего не видно», — она стояла еще минуту-другую и тоскливо глядела в море, на север. Иногда товарищи подшучивали над ней, желая развеселить девушку.

— Что, Дусенька, сердце болит: любовь, милый там?

— А хотя бы и любовь… Что же тут зазорного, если она настоящая?.. — И Дуся срывалась и убегала в хижину помогать Тимофею Захаровичу готовить обед или отправлялась куда-нибудь на берег. И там сидела в одиночестве. Казалось, она прямо на глазах таяла.

Однажды Алексей Бакалов и Илья Бахирев заметили у Дуси слезы.

Моряки не на шутку всполошились и с тех пор еще участливее и теплее стали относиться к ней.

Приходил на скалу и Тимофей Захарович.

Отдышавшись и обмахиваясь поварским колпаком, он подолгу стоял здесь, не говоря ни слова. А когда приближалось время обеда, спускался обратно к хижине.

Несколько раз заглядывала на скалу Евдокия Васильевна. Она, как и Дуся, глядя на море, спрашивала:

— А где же земля?

И, когда ей показывали в ту сторону моря, где был материк, она говорила в раздумье:

— Значит, и Владивосток там… — Постояв немного, добавляла: — А знаете, я сегодня слышала среди пальм песню птички. И вот кажется мне, что я слышала раньше где-то пение этой птички. Потом смотрю — на ветке будто уссурийская синяя мухоловка. У меня сердце даже остановилось, так потянуло домой. Наверное, у нас там сейчас снега, белеют березки, поют синицы. А эти мухоловки — наши милые соловьи. Может быть, они прилетали сюда, в теплые края. Я думаю — не принесли ли они нам привета от родных мест. Смотрю на пичугу и не верю своим глазам. Ну точно как наша! И так мне стало радостно, когда она запела…

И Евдокия Васильевна пошла к больным. Работы ей хватало. Едва выздоравливали одни, как заболевали другие. Вчера еще здоровый человек сегодня лежал весь покрытый холодным потом, ежась от холода, хотя на дворе жарища. На острове круглый год стояла одинаково жаркая погода. Теперь слегли Зверев, Зинчук, свалились Шевелев, Бердан. Жаловался на недомогание Баранов Степан Филиппович, хотя и старался не поддаться болезни, продолжал ходить на скалу выбивать надпись. Особенно же плох все время был Александр Африканович.

Евдокия Васильевна выбивалась из сил. Хорошо еще, помогали товарищи, особенно Илья Радченко, который с особой ласковой теплотой относился к ней и к ее заботам. Возвращаясь из джунглей или с берега моря, приносили, как правило, всякие травы, водоросли и отдавали их Евдокии Васильевне: ведь что-нибудь могло пригодиться ей для лечения больных.

Моряки обратились к Петеру Энгерсу с просьбой достать лекарства. Он пообещал, но проходили дни, а лекарств не было. Больные страдали от зуда кожи. К этому прибавилась еще какая-то тропическая болезнь. И хотя все каждый день купались в море, а тех, кто не мог сам пойти, товарищи обмывали подогретой водой, — это не помогало.

Петер Энгерс молчал, и все видели, что он чем-то озабочен. Обещанные самолеты не прилетали, и моряки почувствовали, что остров Большая Натуна отрезан и от Борнео и от Сингапура.

Энгерс, видно, не хотел выдавать истинного положения вещей. Лишь иногда сквозь улыбку и как бы невзначай замечал: «Мне кажется, что мы тоже потерпели кораблекрушение и очутились почти в таком же или равном с вами положении».

Когда установилась ясная погода, экипаж усилил работу по ремонту шлюпок. Мысль об уходе на остров Борнео не покидала моряков. Теперь даже больные и те старались помочь в работе. Одна шлюпка была уже почти полностью готова, и это воодушевляло людей.

Степан Филиппович Баранов продолжал выбивать надпись на скале. Изредка вместе с ним принимались вырубать надпись и выздоравливавшие матросы Сухонос, Зверев и Нечаев и старший помощник капитана Байдаков. Порода поддавалась обработке с большим трудом. Степан Филиппович, стирая серую пыль с камня и обливаясь потом, медленно вырубал букву за буквой. Его сменяли то Сухонос, то Зверев или Нечаев. Через несколько недель упорной, настойчивой работы надпись была закончена. Она отчетливо выделялась светлыми полосками букв на темном фоне камня.

Первого мая решили открыть этот памятник, возложив у его подножия большой венок, сплетенный женщинами из пальмовых ветвей и цветов.

Все собрались у скалы. Пришел Датук и еще несколько малайцев.

Настроение у экипажа, несмотря на длительную оторванность от большого мира, было приподнятым. Многие волновались. На отвесной высокой каменной стене с нависшим карнизом был четко выбит якорь, над вершиной его — пятиконечная звезда, а вокруг нее — буквы «СССР» и чуть пониже — слова: «Перекоп» 1941 год». Еще ниже — столбиком, непривычным латинским шрифтом были выбиты фамилии погибших русских моряков: «Зорин, Стыврин, Лютивинский, Соколов, Будоян, Агарков, Рева, Анипко».

С речами, посвященными памяти погибших, выступили Демидов, за ним — Бударин и Погребной. На фоне темной скалы резко выделялась серебристая голова Погребного. Он окинул собравшихся печальным взглядом добрых задумчивых глаз. Казалось, каждый в этот миг мысленно переносится в родной Владивосток, проникается верой в возвращение. И вдруг упали первые капли дождя, скала покрылась густыми точками, медленно поползли узкие струи, оставляя на камне блестящие следы. Вдали повисли косые серые полосы ливня, послышались раскаты грома, на черном небе, затянутом сплошными тучами, засверкали огненные вспышки молний. По скале огромными шлейфами скатывались потоки воды. Моряки зажгли факелы, но ливень погасил их. Среди дня наступила тьма, словно уже была ночь. Шум и гул ливня и волн вздымавшегося и обрушивающегося на берег вспененного моря, частые молнии и рокот грома заполнили все.

Маленькая речка превратилась в быстрый мутно-желтый, ворочающий и катящий с грохотом камни водяной поток; в нем, кувыркаясь, неслись, словно щепки, огромные пальмы с обломанными, измочаленными вайями и разорванными корнями, мелькали обломки стволов мангровых деревьев, обрывки лиан. А под скалой, прижавшись друг к другу, сидели укрывшиеся от ливня русские моряки и малайцы, молча созерцая разъярившуюся стихию.

Месяц за месяцем медленно тянулось время. У многих моряков зажили раны, лишь малярия по-прежнему трепала одного за другим.

Марк Друт с Петром Чулыниным, Ильей Бахиревым и Евгением Берданом побывали в восточной части острова, чтобы выяснить, нет ли там удобных бухточек для стоянки шлюпок. Здесь, в отвесных скалах, они обнаружили много пещер. Выбрав одну из них, они обследовали ее, освещая своды факелами. Ход в пещеру, усеянный обломками камней, шел вниз и несколько влево, потом круто поворачивал вправо, разделяясь позднее на два. В одном из ходов среди густой тьмы в красных отблесках факелов сверкнула вода. Это было подземное озеро, довольно глубокое, с прозрачной водой, такой чистой, что, казалось, камешки на дне можно сосчитать.

Озеро с трудом обошли по карнизам левой стены и по обвалившимся камням. Огромный зал пещеры был настолько высок, что потолок терялся где-то далеко вверху.

Здесь было множество летучих мышей, ночных бабочек и пещерных бескрылых кузнечиков. Потревоженные нашим вторжением, они вспорхнули, закружились вокруг факелов, улетая в темноту.

Моряки пошли к выходу и заблудились. Несколько раз они возвращались на прежнее место, но все не находили камней, которые складывали на своем пути в глубь пещеры. На голос откликалось эхо, оно повторялось многократно, слышалось со всех сторон и то было похоже на голос, то на обвал в горах или на грохот орудий. В одном из ходов нашли медную гильзу от снаряда с немецкими надписями. Два факела сгорели, остались еще два, которые тоже должны были вот-вот догореть. Три запасных факела Марк не разрешил пока зажигать. Интерес к пещере сменился беспокойством. Лишь спустя несколько часов они нашли свои ориентиры — небольшие кучки камней.

Когда выбрались из пещеры, над островом уже опустилась ночь. Моряки не знали, что когда-то в этих пещерах жили малайские и китайские пираты. В первую мировую войну одну из бухт острова избрал своей базой немецкий военный корабль «Эмден». Он совершил предательское нападение на Пенанг, затем, замаскировавшись под английский корабль, потопил русский крейсер «Жемчуг» и французский миноносец «Мускат».

Союзники тщетно искали «Эмден» у острова Маврикия и мыса Гвардафуй, между Явой и Борнео. А в это время «Эмден» прятался в укромной бухте Натуны.

Гильза от снаряда, найденная в пещере Ильей, очевидно, была с этого немецкого крейсера…

Поход на восточное побережье острова занял несколько дней. Здесь берега Натуны были пустынны, как и в других частях острова. Только в устьях небольших рек, впадающих в океан, изредка встречались заброшенные малайские поселки в две-три хижины. В центре острова, в джунглях, никто не селится — туда нет ни дорог, ни даже троп.

Возвращаясь из похода, моряки заметили мелькающие среди деревьев факел и костер. Подошли ближе и увидели малайца. Он сидел у дерева, на стволе которого виднелась, как белый шнурок, вырезанная в коре до древесины полоска, внизу у жестяного лоточка стояла чашечка из скорлупы кокосового ореха, и в нее стекал тягучий каучуковый сок. Деревья с надрезами были молодые — года по три-четыре и высотой до пятнадцати метров. Малаец все время отмахивался от москитов.

Его спросили, почему он собирает каучук ночью, а не днем. Малаец недоуменно посмотрел на моряков и ответил:

— Только ночью сок идет. Это дерево плачет о солнце. Каучук — слезы дерева. Днем солнце лечит дерево, слезы застывают, сок свертывается. — Он показал на полоску в стволе дерева, затем на шрам на своей руке и продолжал: — Надрезы такие, как и вот эта, моя рана: днем закрываются, затягиваются, и дерево не плачет. Ночью нехорошо — москиты, змеи. Но ничего не поделаешь…

Пулунгул — таково было имя малайца — улыбнулся и продолжал:

— Не будешь собирать каучук или копру — попадешь в долги; тогда голландцы заберут и увезут на другой остров, где добывают олово и свинец. Им много надо копры, каучука, свинца, олова. Голландские купцы очень жадные, злые. Им все давай, все давай! Наши молодые люди почти все увезены добывать олово и свинец на другие острова. Оттуда редко кто возвращается. Многие умирают там. Малайцы боятся рудников. Нам олово, свинец не надо… Да и здесь не легче. Вы сами видели, сколько копры приготовлено для вывоза, — горы лежат. И много каучука…

Моряки вспомнили, что близ одной из бухт на востоке острова, на огороженном участке, они действительно видели огромные кучи мякоти кокосовых орехов — копры, приготовленной голландцами для вывоза. Сладковатый, гнилостный запах был слышен далеко… Когда подошли ближе, увидели тучи мух, клубившиеся над копрой.

Там же лежали пачки белого прозрачного каучука…

Пулунгул снова заговорил:

— Когда приходит пароход, то привозит немного риса, соли, рома, и голландцы забирают все, что собрано малайскими людьми. Я вот ночью собираю каучук много-много лет, и он идет голландцам. А у меня, кроме бамбуковой хижины, ничего нет. Было два сына, их увезли добывать олово, свинец. Ни один не вернулся, оба умерли там… А я уже немолод. Школ у нас нет, малайские люди темные. Но они думают: почему на острове хозяева голландцы? Почему малайцы сами не хозяева? Почему?..

И малаец замолчал, глядя из-под насупленных бровей в костер и поминутно отгоняя москитов. Потом он убрал чашечку из-под желоба, поставил другую. Подвинулся к костру и поправил дрова. Жаркие золотистые язычки пламени осветили его коричневое лицо с горбатым носом, с черными блестящими глазами. Он долго молчал, затем, выпрямившись, тихо произнес:

— Малайцы много-много думают: не надо нам голландцев! Здесь малайская земля, всегда-всегда была малайская… — Сказав это, малаец замолчал, молчали и моряки.

Бахирев вспомнил, что и у старика, которому он помогал собирать кокосовые орехи, сын тоже погиб где-то на свинцово-оловянных рудниках…

Расположившись около костра на куче веток, моряки уснули.

Их разбудила утренняя прохлада. Светало. Море в первых лучах сверкало, и лишь кое-где на нем дымились сизые полосы. Утро вступало в свои права.

Распрощавшись с Пулунгулом, моряки в поисках пищи и смолы для факелов углубились в джунгли. Петр Чулынин, выйдя на маленькую полянку, внезапно наступил на что-то скользкое, холодное. И тут же почувствовал, что какая-то гадина обвилась вокруг его ноги и сжимает ее. Он подпрыгнул, отчаянно закричал, выскочил на тропинку и увидел на ноге небольшого удава. На помощь матросу поспешили товарищи. Услышав крик, к ним подбежал и Пулунгул. Он быстро схватил змею чуть ниже головы и, крепко сжав в руке, потянул в сторону, взмахнул Параном и ударил ее по концу хвоста. Бахирев ему помогал. С большим трудом удалось освободить ногу Петра Чулынина от крепких объятий змеи. Евгений Бердан брезгливо добил удава, отбросив его в сторону.

Это происшествие заставило моряков быть осторожнее и осмотрительнее.

Вскоре они пришли в свой лагерь в джунглях.

…Как-то Александр Африканович попросил Датука повести его в мангровые заросли. С ними пошли Бакалов, Друт и Байдаков — они слыхали, что там, в реках, много рыбы.

Проникновение в мангровую чащу — дело сложное. Частокол дыхательных корней, забор из корней-подпорок вместе с ветвями и стволами представляют труднопроходимое препятствие. Водные же пути в мангровых зарослях очень узки, извилисты, пробираться по ним трудно даже не раз бывавшему здесь человеку. А если попытаться выскочить из шлюпки, ноги сразу увязнут в зловонном иле, булькающем пузырями гнилостных газов. Часто ил совсем засасывает людей. Но не легче двигаться пешком по внешнему краю мангровых чащ, по песчаной косе, намытой прибоем. Песок мягок и зыбуч, он прикрывает илистые смертельные ловушки, топи. Идти мешают корни, полусгнившие остатки древесных стволов.

В мангровых зарослях сыро, сумрачно, стоит пугающая тишина. Ветви и корни деревьев висят неподвижно, словно мертвые. Рядом с деревьями высотой более двадцати пяти метров и до двух метров в обхвате виднеется низкий кустарник. Из ила поднимаются дыхательные корни — они торчат словно свечи или извиваются как змеи.

Воздух наполнен тучами москитов, комаров, слепней. Они миллиардами размножаются в дуплах деревьев, где застаивается вода от дождей.

— Вот где очаг лихорадки! — произнес вслух Демидов.

Когда прошли еще дальше, заметили несколько птиц — то были цапли, красноносые ибисы и фламинго. На не залитых водой прогалинах, между манграми виднелись усеченные конусы, сложенные из затвердевшего ила, — гнезда фламинго.

Капитан рассказывал морякам:

— В таких зарослях лет сто — полтораста тому назад пираты прятали груз черного дерева, как называли тогда работорговцы негров-невольников. Я где-то недавно читал, что и в наши дни японцы получили ряд концессий на разработку мангровых зарослей — кора этих деревьев хороший дубитель. А когда голландцы обследовали эти концессии, то обнаружили замаскированные бетонные площадки, устроенные якобы для занятия спортом. На самом же деле это были аэродромы и площадки для орудий. Малайцы говорят, что здесь, на острове, тоже была японская концессия. Да, японские империалисты давно готовились к захвату многих островов Тихого океана, — задумчиво закончил капитан.

Вдруг Датук остановился и тихо проговорил:

— Капитан, вон калонги — летучие собаки.

И действительно, там, куда показывал рукой Датук, на ветвях мангровых деревьев, среди длинных лиан, моряки увидели диковинных летающих собак, похожих издали на летучих мышей. Они расправляли свои крылья и усаживались на ветви. Оттуда доносились звуки, напоминающие шипение гусей: летучие собаки засыпали.

Вскоре нашли длинных, похожих на змею рыб; их было много, и Датук сказал, что они съедобны.

Вода отступила, так как начался отлив, и на чернеющей илистой земле в зеленоватом лунном свете сверкали только небольшие лужи, оставшиеся в углублениях. Спускающиеся с вершин деревьев и глубоко уходящие в ил воздушные корни казались гигантскими ходулями.

Долго моряки пробирались среди зарослей мангровых деревьев, где порхали огромные синие бабочки с какими-то зелеными прожилками, отливающими разными цветами. Неожиданно Друт остановился. Он увидел лиану толщиной не более четырех сантиметров, сначала поднимающуюся по стволу пальмы до самой вершины, затем опускающуюся на крону более низкого дерева и опять ползущую на еще более высокое дерево… Лиана была длиной не менее двухсот метров. Датук сказал, что это ратанг — самое длинное растение на острове.

На обратном пути Датук рассказал сказку. Это был ответ на вопрос Александра Африкановича, почему малайцы не ходят в глубь зарослей острова, туда, где виднелись вершины вулканов.

Сказка была короткой.

— Там, в джунглях, есть поселок. Все хижины в нем построены из человеческих костей, а крыши их покрыты длинными волосами женщин. — Темные глаза Датука смотрели куда-то вдаль, через головы слушателей, в сторону джунглей, откуда только что вышли моряки. Там, в призрачном свете луны, виднелась вершина вулкана. Датук сопровождал свой рассказ скупыми жестами. — Тигры построили этот поселок и живут в нем. Амир Кампонга — злой дух — ночью становится тигром, а днем принимает облик человека. Крадучись, выходит на тропинку и, если встретит путников, приглашает их в поселок. Духи в виде красивых девушек ласково встречают гостей. Это тоже тигры… А ночью хищники съедают людей. Ничего не поделаешь! Такова участь тех, кто слишком доверчив, — закончил свою сказку Датук и замолчал. Затем добавил: — Зачем ходить далеко в джунгли человеку, ему хватит берега, а джунгли зверям нужны…

— Человеку надо все знать, весь мир, — заметил капитан. И, подумав, заключил: — А друзьям нужно доверять. Как же иначе?..

Вечером Александр Африканович долго рассказывал больным товарищам о том, что они видели по дороге в джунгли. Полумрак стоял в хижине. Моряки с интересом слушали рассказ капитана, жалея, что не могут еще сами совершать такие походы.

Чтобы не пропадало зря время, Ефим Кириллович организовал занятия с кочегарами и машинистами.

Моряки внимательно слушали его. Видно было, что люди сильно скучали по работе на судне.

Продолжались и занятия по изучению английского языка. Члены экипажа часто вспоминали «Перекоп», рисовали в мечтах, как будет выглядеть новый «Перекоп». И были уверены, что он будет лучше прежнего. Говорили о том, что на Родине уже, вероятно, много построено новых судов, что после войны будет строиться еще больше пароходов — больших, комфортабельных. Старший механик вспоминал о плавании на первых траулерах, о встречах с Алексеем Максимовичем Горьким.

— Помню, был я в Италии на постройке и спуске траулеров. Как раз строился тогда и тот, что последним встретился нам, когда мы уходили в рейс из Владивостока, — «Алексей Пешков». Да, так вот. Поехали мы к Алексею Максимовичу Горькому в Сорренто. Красивые места… А на даче у Алексея Максимовича небольшой дворик, посыпанный мелким желтым морским песком, множество клумб, на которых особенно выделялись красные тюльпаны. У изгороди стояли березки, лиственница и кедр. И все это посажено лично Алексеем Максимовичем.

«Прошу, прошу», — приветствовал нас Алексей Максимович.

Из густых зарослей жасмина выбежали две девочки — обе в голубеньких платьицах, с распущенными волосами, с большими темными глазами. Меньшая закричала:

«Дедушка! Дедушка! А мы настоящую ящерку поймали. Вот только хвостик оборвался. Ну, мы его прибинтуем и йодом помажем. Ты поможешь нам! Ты умеешь…»

«Правильно, правильно, милые. Помогу, помогу… А сейчас бегите, скажите: гости приехали, обедом их угостить надо».

Наступил вечер. Огромные бабочки летали в свете лампочек. Светлячки описывали круги среди кустов. От жасмина шел пряный запах.

Алексей Максимович долго расспрашивал нас о Советском Союзе, особенно интересовался Дальним Востоком и успехами дальневосточников, вспоминал Арсеньева, Борисова — книги их он очень любил.

«Вот эти книги напечатаны в вашем Владивостоке, а куда дошли!» — сказал он и довольный засмеялся.

В кустах, шурша, бегали ящерицы. На столе у Алексея Максимовича стояла подставка из уральской яшмы, и на ней — бронзовая ящерица среди дубовых листьев и желудей.

«Прекрасный здесь климат. Чувствую себя хорошо. Болезнь свою забыл… А знаете как соскучился по России? Вы, моряки, можете меня понять… Ведь Родина… А Родина нашему русскому человеку — это, знаете, превыше всего на свете. Вот я и тут посадил деревья, цветы, привезенные из России… Поправлюсь и — туда, домой, на Родину».

На следующий день мы пошли в порт. На стапелях стояли расцвеченные флагами траулеры. Все были в сборе. Приехал Алексей Максимович. Собравшиеся разместились на трибуне. У траулера была протянута розовая шелковая лента. Первым спустили «Уссуриец». Вначале медленно, потом все набирая скорость на салазках, он скользнул к воде и вскоре, удерживаемый канатами с обоих бортов, закачался на поверхности Неаполитанского залива. В это время Алексей Максимович посмотрел в сторону остальных траулеров и увидел выступавшую носовую часть другого судна, на которой белыми буквами было выведено по-русски и чуть ниже повторено по-английски: «Алексей Пешков». Алексей Максимович повернулся к нашему представителю, и все мы заметили, как две крупные слезы покатились по его морщинистому лицу. Он тихо проговорил:

«Тронут. Очень тронут. Спасибо!»

Когда же директор завода преподнес ему ножницы, Алексей Максимович осторожно взял их и тут же передал меньшей внучке. Она ловким движением разрезала голубую ленту. Под шум долго не смолкающих аплодисментов траулер «Алексей Пешков» сошел со стапелей и остановился рядом со своими собратьями. Вскоре «Уссуриец» и «Алексей Пешков» ушли на Дальний Восток, «Амурец» — на Черное море. В день отхода Алексей Максимович приехал проститься с нами, привез подарки: музыкальные инструменты, книги, картины. Дав прощальные гудки, мы ушли на Родину, а Алексей Максимович крикнул с берега: «Встретимся на русской земле!..»

Так закончил свои воспоминания Ефим Кириллович и подумал: «Скоро ли мы попадем домой, на русскую землю?..»

Было раннее утро. Евдокия Васильевна сидела на берегу и, задумавшись, смотрела на рыбок, резвящихся среди коралловых рифов. В прозрачной спокойной воде лагуны плавали рыбки самых диковинных расцветок. И, глядя на них, Евдокия Васильевна вспомнила свое далекое родное село, весну в Приморье, когда цветет багульник и все сопки в розово-сиреневом кипении. Позже, когда все зазеленеет, поляны покрываются белыми и розовыми пионами, а среди зарослей пионов подымаются то золотистые, то огненные, то темно-красные лилии с черными крапинками, такими, как вот у этих рыбок.

Размечтавшись, Евдокия Васильевна забыла, что она на далеком чужом острове, забыла голод. Вот уже три дня, как, кроме сока кокосовых орехов, она ничего не ела. Однообразное варево кока всем приелось. Рыбы ловили немного и давали ее только раненым и больным. Правда, Володя Зинчук вместе с Радченко сплели какую-то сеть — морду и обещали «рыбой завалить», но улов их был небогат. В первый день им попалась странная длинная рыба, похожая на угря. Порубили ее на небольшие куски, сварили уху; ничего, есть можно. Но на двадцать восемь человек одной рыбы было маловато, едва попробовали ее вкус…

Сегодня Зинчук снова потащил на речку свое приспособление. Старается, но не может «завалить» моряков рыбой… Следом за ним пошагал, подпрыгивая на обломках кораллов, Коля Самойленко. На следующем комсомольском собрании будут разбирать его заявление о приеме в комсомол…

И, глядя на Зинчука, на его осунувшееся, худое лицо, на Колю, следовавшего за ним, Евдокия Васильевна улыбнулась:

«Какие же они все славные… Вот только были бы лекарства, питание как следует — давно многие выздоровели бы».

Ветерок чуть шевелил ее посветлевшие от солнца волосы. Она взглянула на море да так и осталась сидеть, пораженная величественным зрелищем.

Над морем поднимался огромный черный столб не то дыма, не то воды. Столб вращался и двигался быстро. Вверху он был уже, чем у основания. Внизу вода пенилась, всплескивала, ее подхватывало ветром и уносило ввысь. Плывшие спокойно в небе облачка разошлись в разные стороны, затем сбились, образовали черную тучу с повисшими почти вертикально полосами, похожими на дождь.

Евдокия Васильевна догадалась, что перед ней смерч. Смерч на глазах увеличивался, раскачивался из стороны в сторону. Скорость движения его на северо-восток и быстрота вращения возрастали, и уже через несколько минут он скрылся за горизонтом. На море поднялось сильное волнение; волны с шумом накатывали на отмели, рассыпаясь белой пеной.

И вдруг в наступившей тишине до ее слуха донеслось:

— Евдокия Васильевна, где вы?! Русский доктор! Русский доктор! — тревожно звал ее кто-то.

Из-за пальм вышел Радченко и с ним — Пулунгул.

— А я ищу вас, — торопливо заговорил Радченко.

— Что случилось?

— Малайцы прибежали… Пулунгул просит вас скорее идти в поселок, там у них какое-то несчастье, я не совсем понял, в чем дело… Что-то с его женой.

— Так идем скорее!

И она пошла, а за ней поспешили Радченко и Пулунгул. Радченко уже довольно свободно объяснялся с малайцами на их языке и часто ходил в поселок вместе с Евдокией Васильевной в роли переводчика. Ей малайский язык давался с трудом.

— Я только что видела смерч, — сказала Евдокия Васильевна торопливо шагавшему рядом с ней Радченко.

— Мы тоже видели… Пулунгул говорит, что это был дух, дурной дух, это, мол, очень плохо.

Евдокия Васильевна улыбнулась.

Уже не один раз малайцы обращались к ней за помощью. И авторитет русского доктора, как ее называли малайцы, был велик. Две недели назад ее позвали к умирающему Русену. Его лечили все знахари. Шесть суток он не ел, потому что в горле образовался нарыв. Вокруг больного, лежавшего на циновке, сидели родственники, шептали заклинания, готовя его к смерти. В глиняном кувшине горел огонь.

— Русен, лучший шкипер острова Натуна, уходит в другую жизнь, — горевали малайцы.

Евдокия Васильевна осмотрела нарыв и вскрыла его. Вот когда пригодился ей скальпель! Потом развела в воде марганцовку и объяснила, как применять ее.

Русен почувствовал себя лучше, а вскоре и совсем поправился. Все родственники во главе с выздоровевшим Русеном пришли к русскому доктору, предложили ей деньги. Евдокия Васильевна отказалась:

— Русские за лечение не берут платы.

И малайцы, удивленные и пораженные, ушли. А слух о том, что русский доктор воскресила умиравшего шкипера Русена, облетел весь остров…

Вскоре Евдокия Васильевна, Илья и Пулунгул пришли в поселок. У входа в хижину Пулунгула толпились растерянные женщины. Они расступились, уступая дорогу врачу.

На полу, среди грязных лохмотьев лежала молодая малайка. Губы ее были прикушены. Минутами женщина впадала в забытье, и тогда казалось, что она умерла. Родные слезно причитали. Здесь же беспомощно суетились женщины-знахарки. Завидев Евдокию Васильевну, они отступили, устремив на нее молящие, испуганные взоры. Послышались возгласы: «Русский доктор! Русский доктор!» — и еще какие-то непонятные слова, перевести которые было некому: Радченко и Пулунгула женщины в хижину не пустили.

Евдокия Васильевна поняла — роды. И они оказались тяжелыми. Немалых усилий стоило Евдокии Васильевне довести их до счастливого конца. Уже на заходе солнца, когда Евдокия Васильевна держала новорожденного, люди облегченно вздохнули. Евдокия Васильевна положила ребенка на одну руку, а ладонью другой легонько похлопала его ниже спины. Младенец глубоко вздохнул, издав пронзительный крик.

Измученная мать благодарно улыбнулась, и такое у нее было лицо, что Евдокии Васильевне захотелось ее поцеловать. Она нагнулась и погладила женщину по черным жестким распущенным волосам.

Старухи приняли ребенка от Евдокии Васильевны, вынесли на улицу и передали подошедшим к хижине мужчинам.

— Мальчик!

По малайским обычаям, рождение мальчика означало счастье. Все собравшиеся заулыбались.

Евдокия Васильевна и Радченко пошли к себе, но счастливая весть опередила их. Всюду встречные малайцы, поднимая руки, приветствовали русского врача. Золотистое облачко на светлом, охваченном розоватой зарею небе, казалось, тоже приветствовало рождение нового человека.

Евдокия Васильевна шла среди залитых отблеском зари пальм и тихо, вполголоса, напевала.

Илья Радченко, глядя на счастливое лицо своей спутницы, хорошо понимал ее состояние.

Евдокию Васильевну встретил Бударин. Узнав, что все окончилось благополучно, он сердечно поздравил ее.

Потом подошли Владимир Зинчук и Николай Самойленко. Владимир улыбнулся:

— А мы… мы знаете сколько рыбы наловили? Много… Уже Тимофей Захарович уху сварил. Вкусная… Хотите попробовать?

Однажды, не то в июле, не то в начале августа, вечером, под пальмами, залитыми лунным светом, на праздник лета собрались все жители поселка Ранай. Были приглашены и моряки.

В воздухе стоял несмолкаемый барабанный бой, слышались удары гонга. Малайцы дули в просверленные скорлупы кокосовых орехов, издавая при этом пронзительные звуки. Несколько человек неистово потрясали бубнами. Все собравшиеся были разодеты в причудливые одежды и, освещенные пламенем костров, выглядели очень живописно.

В круг вышел молодой малаец. Подойдя к тоненькой девушке, он запел шутливую песенку, приглашая ее танцевать. Он пел о том, что в его доме всего много: есть и бананы, и куры, и саго, и убикаю, но нет хозяйки. Не хочет ли девушка стать хозяйкой?

Девушка улыбнулась, сверкнула глазами, повела плечами. Затем, ответив задорной песенкой, в которой обещала стать хозяйкой, если юноша хорошо танцует, она закружилась в стремительной пляске. Юноша начал ее догонять. Словно в вихре, проносились они круг за кругом.

Бахирев долго смотрел на танцующих, наконец не вытерпел и под звуки гонга и дроби барабанов пошел вприсядку танцевать гопачок.

Восхищенные малайцы повскакали со своих мест, подхватили плясуна на руки, усадили на почетное место и начали угощать самыми лучшими кушанья ми, напитками, специально приготовленными для праздника. Морякам особенно понравилось гулу — кушанье, которое малайцы приготовляют из сока пальм.

Среди стариков сидели Демидов, Бударин, Погребной. Они оживленно разговаривали с Амиром, Датуком, Русеном и Пулунгулом.

Когда Русен заметил Евдокию Васильевну и Радченко, стоявших у освещенной отблесками костра пальмы, он подошел к ним, взял за руки и повел к столу. Жена Пулунгула, сияющая и немножко смущенная, приблизилась к Евдокии Васильевне и положила ей на руки своего мальчика. Раздался восторженный крик малайцев. Евдокия Васильевна обняла и поцеловала жену Пулунгула.

Старики подали Евдокии Васильевне большой отполированный кокосовый орех со срезанной верхушкой, наполненный гулу. Опять раздались восторженные крики. Евдокия Васильевна смутилась:

— Ну что вы, что вы! Я выполнила лишь то, что обязан делать врач…

Моряки и малайцы сидели за столами вперемежку.

Погребной затянул украинскую песню. И эта песня на далеком, затерявшемся в океане острове звучала особенно сердечно и трогательно. Когда песня умолкла, раздался резкий звук барабанов. В круг вошли, обнявшись и закачавшись в танце, малайские девушки. Они танцевали и пели грустную девичью песню. Стройные и красивые, они легко бежали, затем плавно плыли, и свет костров красноватыми бликами падал на их полуобнаженные фигуры.

Девушек сменили юноши. Размахивая зажженными факелами, они делали широкие прыжки, быстро неслись в каком-то воинственном танце, прыгали через костры.

Праздник длился до рассвета. Душевно веселились моряки с малайцами. Это был праздник лета и дружбы.

И только тогда, когда свежий, предрассветный ветер прошелестел в вершинах пальм, люди стали расходиться по своим хижинам, хотя гул музыки и дробь барабанов еще долго доносились из соседнего поселка Танью, где тоже встречали праздник.

Возвратившись с праздника почти на рассвете, все быстро уснули. Лишь Александр Африканович сидел и писал. Перед ним стояла тусклая коптилка — половина скорлупы ореха с обгоревшими и закопченными краями, наполненная кокосовым маслом, с маленьким фитильком из тряпочки. Капитану хотелось записать все, что видели моряки на этом далеком острове. Трудно было писать: одолевала болезненная, неукротимая зевота, чувствовалась слабость, боль во всем теле. Мелькнула тревожная мысль, что это предвестники лихорадки. Поднялась температура. А утром моряки увидели капитана лежащим без сознания на тонкой пальмовой циновке.

Встревоженный Бударин послал Бахирева в малайский поселок за Датуком, а сам присел возле больного Демидова и пощупал пульс.

— Вероятно, опять малярия… — тихо сказала Евдокия Васильевна.

Капитан бредил.

Пришел Датук, огорченно посмотрел на лежащего капитана, сокрушенно покачал головой.

— Надо идти в джунгли, искать дуриан, — сказал он.

— А что это?

— Дуриан — дерево, редкое дерево, очень редкое…

На следующий день Датук принес и подал Евдокии Васильевне какие-то странные пупырчатые плоды. Сказал, чтобы она давала их есть больному, и ушел в свой поселок.

Демидов осторожно надкусил плод дуриана. Мякоть плода оказалась нежной, сладковатой, с терпким запахом. Он съел весь плод и почувствовал облегчение. Голова не была больше такой тяжелой.

Прошло немного времени, и капитан поправился. Он уже мог, опираясь на палку, выходить на морской берег.

Здесь он подолгу смотрел на белые острые вершины коралловых рифов, на голубое небо. На песке и в лужах, образовавшихся после отлива на отмели, копошилось множество крабов ярко-красного или голубоватого цвета. Но только Александр Африканович приближался к ним, пытаясь рассмотреть, как они тут же скрывались в норах у самой полосы прибоя. Одна клешня у крабов была огромного размера. Ею крабы, спрятавшись в норке, закрывали вход.

Берег был усеян всевозможными раковинами. Присмотревшись, капитан заметил, что они шевелятся, передвигаются. Глядя на них, Александр Африканович вспомнил просьбу сына — привезти из тропиков раковину, и он мысленно подсчитал, сколько же теперь Вадиму лет. Скоро двенадцать будет. Да, пошел уже второй год разлуки с семьей… Сердце сжала острая тоска. Он взглянул на лужу и отшатнулся, увидев свое отражение: исхудавшее лицо с запавшими глазами, обросшее длинными космами светлых волос. «Так вот я какой стал!» — подумал с горечью Александр Африканович.

…Вдали на отмелях вместе с малайцами ходили моряки, собирали ракушки, водоросли. Песок обжигал подошвы босых ног.

Запыхавшись, к ним подбежал Владимир Зинчук. Голубые его глаза блестели, длинные вьющиеся каштановые волосы растрепались. Отбрасывая их с лица, он торопливо стал рассказывать:

— Иду я, устал, сил нету, сел… И вот смотрю: там, где прошел, желтая трава, листья по земле стелются. А через некоторое время трава стала вся зеленая. Палкой пошевелил — снова желтая, листья закрылись, свернулись… Посидел тихо — опять раскрылись листья, зазеленели. Что такое? Вы понимаете: живая трава! Пойдемте посмотрим. Я думал — змеи, что ли, в траве. Нет — такая трава. Это недалеко, на полянке, где растет золотое дерево.

Моряки окружили Зинчука, забросали вопросами.

— Выдумаешь тоже — живая трава! — усомнился кто-то.

— А не приснилось это тебе? — засмеялся Василий Зверев.

— Приснилось!.. Вот идем, сам увидишь, — обиделся Зинчук.

На поляне, где росло дерево с шелковистым стволом и золотистыми ветвями, усыпанными розово-красными цветами, Зинчук торжествующе прошелся по траве, и она вся, задрожав, вмиг свернулась, стала желтой. А через несколько минут вновь позеленела…

Чудо-трава, да и только!

Погребной, блеснув глазами из-под насупленных бровей, улыбнулся:

— Что ж, и у нас на Украине есть росянка, мимоза. Верно, и эта трава из того же семейства — захватывает насекомых, питается ими. Вот и сворачивается от прикосновения.

Разговаривая о странной траве, моряки подошли к месту ремонта шлюпок. Здесь они увидели капитана. Он стоял, рассматривая шлюпки.

— Ну что, ребята, скоро в море?

— Скоро, Александр Африканович. Вот бы паруса раздобыть, а то на веслах далеко не уйдешь.

— А мы завтра с Борисом Александровичем сходим к Петеру Энгерсу — может быть, у него добудем клочок парусины. Будет парус.

— Что вы! Зачем вам так далеко идти? Сходим и без вас, — отозвался Бударин. — Вы на себя не похожи, поправляйтесь лучше.

Глядя на воодушевившихся за работой людей, капитал и сам повеселел. Он завернул на участок, где раскорчевали землю. Здесь шелестела поднявшаяся в рост человека кукуруза, тянулись грядки убикаю. Группа моряков сажала ананасы.

Пройдя весь участок, капитан пошел к хижине. Неподалеку работали Николай Плиско, Василий Макаренков и Илья Бахирев. Они рубили на части ствол саговой пальмы и выскребали съедобную сердцевину, из которой Тимофей Захарович варил кашу и пек лепешки в печке, сделанной из железной бочки. Саго и кокосовые орехи уже давно стали основной пищей моряков. Изобретательный кок скатывал в маленькие шарики саговую сердцевину в корыте, сушил и получал настоящую саговую крупу. Хотя каша из нее была больше похожа на кисель, но все были рады новому блюду.

После обеда часть моряков опять ушла к берегу — они обещали Тимофею Захаровичу наловить крабов, черепах, насобирать черепашьих яиц на ужин.

Капитан думал: «Теперь многие выздоровели, рабочих рук хватает. Надо попытаться одну шлюпку послать на Борнео, сообщить о себе на родину или голландским властям. Может быть, удастся скоро выбраться отсюда».

Демидов поделился с Будариным своими мыслями.

Днем пришел сержант Янсон и сказал, что Энгерс получил очень важные сообщения и хотел бы срочно увидеть русских.

Демидов вместе с Будариным отправились к голландцам.

Петер Энгерс сообщил морякам, что в декабре 1941 — январе 1942 года японская военщина захватила многие здешние острова. Теперь здесь проходят основные японские коммуникации. Эти пути связывают военные морские базы и порты Японского моря не только с Китаем, Маньчжурией, Кореей, Индокитаем, Малайей и обширным районом Индонезии, но и с островными районами передовой линии.

— Я думаю, — продолжал Энгерс, — что японцы уже заняли Борнео и Сингапур, Вот почему не прилетают наши самолеты. И вот почему нас так часто бомбят японские самолеты. Я не знаю сам, что делать. По-видимому, наши да англичане и американцы тоже сейчас уже находятся где-нибудь на Австралийском материке. Я и решил поставить вас в известность об этом. Надо ожидать появления японцев и на Натуне. А от японских захватчиков хорошего нечего ждать — они истребляют европейцев под видом, что все это делают во имя процветания местного населения.

— Японцы давно рвались к Маниле, Давао, Сурабае, Сингапуру, Сайгону, бухте Капранч и нефтяным портам Мири и Таракан на острове Борнео. Думаю, что теперь они здесь добились успехов, хотя я им этого и не желаю, — рассуждал Энгерс. — Но что я могу сделать с одним сержантом. Я выполню, в случае чего, свой долг как голландский офицер… Лучше было бы вам быть сейчас в Сингапуре, Яве или хотя бы на Борнео. Здесь же полудикий, заброшенный остров, и вы, конечно, подвергаетесь большему риску. Мое сердце — с русскими. Я рад бы помочь вам, но на мои радиограммы ответа не последовало. Нет ответа, и самолеты не прилетают, и я беспомощен что-либо сделать для вас, для себя. — Энгерс распрощался с Демидовым и Будариным и ушел очень расстроенный.

Этот разговор всерьез взволновал капитана и его помощника. Они только переглянулись друг с другом, но никто из них не решался заговорить первым. А предпринимать что-то надо было.

…Вечер был лунный, на море сверкала серебристая полоса, на цветах синими огоньками лучились дождевые капли, на земле черной сеткой лежали тени, и казалось, весь воздух наполнен сияющими искорками.

Николай Самойленко подошел к Борису Александровичу, лицо его светилось радостной улыбкой:

— Борис Александрович, меня сегодня на собрании приняли в комсомол. Вы понимаете, такое сейчас на сердце творится… Если бы я был на фронте, я выполнил бы любое задание!..

— Поздравляю, Николай, от всей души поздравляю! А Нечаева приняли?

— Тоже приняли.

Они долго стояли на скале, откуда открывался широкий вид на море.

Когда возвратились в хижину, Бударин сказал:

— Это было за несколько лет до войны. Однажды в журнале «Молодая гвардия» я прочел повесть «Как закалялась сталь». Помню, я не мог оторваться — так она меня захватила. Из газет я узнал, что автор повести Николай Островский — слепой, лежит несколько лет, прикованный тяжелым недугом к постели. Слепым он и книгу написал; помогли ему друзья комсомольцы, которые навещали его. Хорошую книгу написал. Хотите, расскажу? — И Борис Александрович стал пересказывать комсомольцам главу за главой… И так несколько вечеров подряд.

И, хотя многие моряки сами читали эту книгу, не только молодежь, но и остальные члены экипажа собирались вокруг очага, внимательно слушали Бударина.

«Умей жить и тогда, когда жизнь становится невыносимой, сделай ее полезной» — эти слова Павки Корчагина крепко запали в сердца моряков.

Возле хижины сидели Николай Самойленко и Николай Плиско, их окружили малайские ребятишки. Они расспрашивали моряков о том, как живут люди в далекой России.

Николай Самойленко рассказывал, и дети слушали, не спуская с него глаз.

— У нас зимой холодно, лед на реках, на море. — Он взял камень и, показывая ребятам на воду, сказал, что зимой вода твердая как камень становится — это и есть лед. Тогда по воде ходить можно. Падает снег. Это тоже вода, только падает сверху и белая она. Целые горы снега зимой наметает, и дети катаются с этих гор на санках.

Дети недоверчиво слушали Самойленко, лукаво поглядывая на Плиско. Плиско сказал, что все это правда и что на севере холодно.

— Как же там могут жить люди? Как пьют воду, если она твердая? — недоумевали ребята. Особенно их поразила «вода-лед», по которому можно ходить и который на огне можно снова сделать водой.

Выйдя из хижины, Бахирев остановился возле ребят, прислушался к чему-то, затеям быстро вернулся обратно и снова вышел. Показывая голубую детскую рукавичку, он растолковывал ребятам: чтобы не мерзнуть, в России зимой надевают шубы, шапки, валенки, а на руки — вот такие рукавички. И не только дети, но и взрослые тепло одеваются в холода.

И он надел рукавичку самому маленькому мальчику. Ребята один за другим тоже пробовали ее надевать. Их смешило, что на рукавице был всего один палец, и они спрашивали Илью, почему нет остальных пальцев у рукавички.

К хижине подошел Друт. Через плечо у него свисала связка дынь. Еще издали он радостно закричал:

— Смотрите, что я нашел!.. Дыни, настоящие!

Марка окружили, рассматривали с удивлением находку.

— А где нашел?

— Там, на южном склоне горы; на деревьях растут.

— Ну, это ты уж оставь — «на деревьях»!

— На деревьях, истинная правда! Деревья невысокие, ствол прямой, тоненькие веточки с огромными листьями, похожими и на дубовые и на ясеневые. А дыни висят вокруг ствола, на каждом дереве штук по тридцать — сорок.

— А съедобные ли они?

— А как же? Попробовал: дыни как дыни. Настоящие.

Моряки пробовали дыни, и всем нравилось.

Тут же составилась группа во главе с Марком, чтобы рано утром идти на поиски дынных деревьев.

Утром в джунгли пошел и Тимофей Захарович — ему хотелось насобирать растений для салата. Когда корзина стала полной, Тимофей Захарович свернул к речке. Было жарко, и он решил искупаться. Поставив корзину на берег, вошел в речку. Вода была приятной, и Олейников с удовольствием плескался. Тут он услышал, что кто-то его зовет. Обернулся — малайские женщины. Кок приметил: раньше, едва завидев белых, малайки убегали в заросли, а теперь не дичились, привыкли к советским морякам. «Это хорошо, значит, доверяют», — подумал он. А женщины сидели на берегу, махали руками и что-то кричали. Тимофей Захарович вышел на берег. Женщины окружили его и, показывая на собранную им траву, начали что-то быстро говорить, выбрасывая содержимое корзины. Олейников пробовал было отнять корзину, но они, громко смеясь и брезгливо гримасничая, раскидали всю траву. Потом одна из малаек взяла Олейникова за руку, потянула к берегу и показала, какие корни надо собирать. Поблагодарив за объяснение, Тимофей Захарович принялся за работу. Женщины стали помогать, и вскоре корзина наполнилась молодыми корнями бамбука.

Затем женщины взяли несколько корней и посыпали их песком. Олейников понял, что сначала корни солят, а потом уж едят.

По дороге к хижине кок наткнулся на куст, усеянный мелкими, в сантиметр длиной, красными стручками дикого горького перца и набрал их для приправы. Засолив собранные корни, он подал их через сутки морякам. Все с удовольствием ели корни, напоминающие по вкусу соленую капусту.

…Шло время, и морякам становилось ясно, что они надолго отрезаны от мира и что надо искать какой-то новый выход, чтобы сообщить о себе на Родину.

На общем собрании экипажа было решено послать людей на Борнео. Один бот уже отремонтировали, ремонт остальных двух шлюпок из-за недостатка материалов подвигался медленно. Отправиться должны были самые сильные — ведь идти под парусом на веслах предстояло суток десять.

Погода установилась хорошая, и надо было торопиться. Всю ночь накануне ухода Олейников и Гасюк пекли убикаю и лепешки из саго. Остальные моряки носили в бот кокосовые орехи. Пришел Петер Энгерс и посоветовал выходить пораньше, часов в пять, во время прилива.

— Вот вам карта, шлюпочный компас у вас есть, — сказал он, — а я больше ничем помочь не могу.

Он долго молчал, затем как-то грустно улыбнулся и, подойдя к Бударину, тихо сказал:

— Пять процентов в вашу пользу, что вы живы останетесь. На веслах, под таким маленьким парусом, да в жару дойти до Борнео — это, знаете, почти невозможно…

Проводить моряков пришли все. Печально смотрели на усаживающихся в бот те, кто оставался. Первым в бот вскочил Бударин, за ним — Самойленко, Сухонос, Зубов, Захов, Баранов, Нечаев, Олейников.

— Поближе держитесь к островкам, так, чтобы, если с ботом что случится, можно было его вытащить на сушу и починить, — напутствовал уплывающих Демидов.

Сначала плавание протекало благополучно, но на пятые сутки бот дал течь. Еле удалось вытащить его на один из маленьких островков Южной Натуны. Пока одни чинили бот, другие собирали кокосовые орехи, черепашьи яйца, запасали свежую воду.

Подошли к морякам местные малайцы и рассказали:

— На Натуну высадились японцы. Русским связали руки, посадили на корабль. Нам наши сообщили об этом.

Бударин про себя подумал: «Наверное, у них есть какая-то своя, тайная связь». И действительно, с помощью барабанов и костров малайцы обо всех событиях быстро оповещали остров за островом, а мелких островов здесь было много.

Как ни скудны и недостоверны были эти сведения, они встревожили моряков.

— Что же, возвратиться на остров или продолжать курс на Борнео? — советовались между собой моряки. И твердо решили — двигаться дальше.

— Чем мы поможем, если вернемся? А на Борнео потребуем разыскать наших людей, куда бы японцы их ни упрятали.

И, рассудив так, ночью оставили этот маленький островок и продолжали путь к Борнео.

День и ночь гребли. Погода стояла тихая. Ночью прозрачным светом заливала беспредельную водную поверхность луна, а днем невыносимо пекло солнце. Люди гребли вяло и подолгу отдыхали, но потом, подбадриваемые Будариным, опять брались за весла. Стоило чуть дохнуть ветерку, как на высокой мачте бота поднимали парус. Хотелось пить, но вода кончилась. К счастью, на другой день пошел дождь. Над ботом натянули брезент, чтобы собрать воды. Люди приободрились, с новой силой налегли на весла.

На восходе солнца заметили, что вода уже не светло-синяя — морская, а мутная. Когда же рассвело, на воде стали видны радужные пятна мазута, нефти. Чувствовалась близость берега. Однако только к вечеру приплыли к острову, вошли в устье широкой реки и высадились на берег. Это был остров Борнео. Моряки облегченно вздохнули, готовые забыть трудность пути и усталость.

Но едва успели оглядеться, как к ним подошли вооруженные японцы. Солдаты сели в бот и приказали плыть вверх по реке.

Грести против течения было тяжело, плыли долго — почти сутки. Но вот засверкали электрическими огнями улицы какого-то городка, показался причал. Здесь японцы высадили моряков и повели их на допрос.

— Откуда вы? Что за люди? — спрашивал моряков японский офицер.

— С острова Большая Натуна. Советские моряки, — отвечал Бударин.

— Почему были там?

— Потому что японцы потопили наш пароход «Перекоп», а нам удалось спастись, мы высадились на этот остров.

Японский офицер сделал огорченную гримасу, покачал головой, затем что-то резко закричал.

Переводчик испуганно перевел:

— Не могут японцы топить русское судно, мы с Россией не воюем!..

В тот же день моряков посадили в лагерь, обнесенный колючей проволокой. Здесь было уже человек сто военнопленных голландцев и много китайцев. Они рассказали, что Борнео и Сингапур взяты японскими захватчиками.

На отмелях Чулынин поймал тропического краба. В то время, когда все собрались в кружок и рассматривали пальмового вора, дозорные на скале замахали руками, закричали, показывая на море. Там, далеко на горизонте, в небо поднимались дымки. Они росли и приближались. Было ясно — идут корабли. И все, забыв о пронырливом лакомке, смотрели на море.

Бахирев побежал к хижине, радостно и возбужденно выкрикивая весть о появлении кораблей.

Корабли подходили ближе, ближе и наконец отдали якоря… Но чьи это корабли, нельзя было определить — слишком далеко от берега стали они. Вот уже и шлюпки, спущенные с кораблей, подходят к берегу… И тут только моряки увидели на шлюпках японские флаги!..

С криками «банзай!» из шлюпок выскочили японские вояки и сразу же открыли стрельбу по зарослям.

Все население поселка Ранай скрылось в джунглях.

Через несколько часов среди пальм дымились догоравшие хижины. К вечеру японцы окружили моряков, связали им за спиной руки и, выстроив друг другу в затылок, привязали к длинной веревке и куда-то повели.

Под тенью пальм у походного стола сидел, вскинув высоко голову и опираясь на рукоять шашки, японский офицер. Ему было очень жарко, вспотевшее лицо лоснилось. Прищуренными глазами, скрытыми стеклами темных очков, он высокомерно осматривал стоявших перед ним связанных людей.

Один из японских матросов подбежал к офицеру и что-то доложил. Из всех его слов моряки разобрали только одно: «Мацубара-сан». Очевидно, это была фамилия офицера.

— Американцы? Англичане? Голландцы? — тыкая пальцем в русских, крикнул по-английски Мацубара.

— Развяжите нас. Мы — русские, с потопленного вашими летчиками торгового судна «Перекоп». Развяжите, иначе не будем вам отвечать, — сказал с достоинством Демидов.

— О-о! Я понимаю вас! Но мы вас не только не развяжем, а расстреляем!

— Вы не имеете никакого права на это. Мы — мирные люди, — добавил Погребной.

Мацубара усмехнулся, оскалив желтые зубы, но приказал развязать пленникам руки.

— Так-с! — продолжал он, облизывая губы. — Кто же потопил русское судно и как оно называлось?

— Пароход «Перекоп». Потопили японские самолеты восемнадцатого декабря тысяча девятьсот сорок первого года, — ответил Александр Африканович.

— Это, может быть, верно, что вас потопили. Но потопили вас американцы, англичане, может быть, даже голландцы, но не японцы. Вы поняли, что я сказал, что я хотел сказать?

— Нет. Нас потопили японские самолеты. Это каждый вам скажет и подтвердит, — не сдавался Демидов.

— Хорошо. Подумайте над тем, что я уже сказал. Повторяю, вас потопили американцы, англичане, может быть голландцы. Лучше — вас потопили немцы! Мы же, императорская Япония, не воюем с Россией. Это вы знаете. Вы поняли?

Все поняли, что хотел Мацубара.

— Провоцирует, — произнес шепотом Ефим Кириллович.

Мацубара отошел от моряков и, играя шнуром на рукоятке своей шашки, произнес:

— Что ж, проверим, — и начал допрашивать малайцев, приведенных матросами.

Мацубара подозвал Датука и спросил у него по-малайски:

— Я спрашивал русских, кто потопил их судно. Ты не знаешь?

— Японские самолеты. О-о! Это я хорошо видел, так же как вижу вас, господин офицер, как вижу вот эту пальму. В тот день японские самолеты летали над островом, затем полетели к пароходу и много стреляли в пароход, бросали бомбы. Там потопили. — Датук показал рукой в море. — Самолеты летали там и тут и стреляли тут, над островом. Японские самолеты…

Раздались пощечины — одна, другая. Наступило молчание. Оно нарушалось только выстрелами, доносившимися издали. Мацубара нервно забегал взад-вперед, нанося пощечины малайцам. Датук еле стоял на ногах. Изо рта сочилась струйка крови. Черные глаза блестели гордо. И вдруг в тишине послышался негромкий голос Датука:

— Я уже старый человек и не вру. Японский самолет потопил русский пароход… Что видели глаза, то и говорит язык. Что хорошо знает сердце малайца, то и говорит его язык.

— О-о-о, — только и нашел что произнести японский офицер и принялся яростно избивать Датука.

Отдышавшись, он избил Амира, Пулунгула и еще двух малайцев. После этого офицер закурил сигарету, подумал и сказал:

— Теперь этот остров принадлежит японскому императору. Всё: Сингапур, Борнео — всё принадлежит японскому императору. Я, как офицер императорского флота, заявляю: скоро мы вас заберем, если бог не успеет забрать.

И он ткнул одного, другого в исхудавшую грудь. Повернувшись к своим матросам, японец приказал им разбить и сжечь шлюпки русских и лодки малайцев.

Матросы быстро исполнили его приказание.

Теперь все надежды на спасение рухнули. Боль и негодование кипели в сердцах моряков, а японские матросы, посмеиваясь, пошли вдоль берега реки.

…Малайская девочка Ласа сидела в тени своей хижины и вязала циновки из листьев пальмы. Вдруг она увидела японцев, испуганно вскочила и бросилась в джунгли. Но убежать не успела. Мацубара приподнял пистолет и спокойно выстрелил в нее. Девочка, неестественно подпрыгнув, упала, ткнувшись в широкие листья бананов. Увидев это, Бахирев вскрикнул и хотел броситься к японцу, но его остановил Погребной. Самураи хватали и вешали малайцев, срубали кокосовые пальмы и жгли их. А Мацубара схватил женщину и с остервенением вырвал из ее ушей большие серьги.

Вечером японцы переправились на свои корабли и оттуда освещали берег прожекторами. Потом корабли ушли в море.

Утром на берегу нашли трупы голландского лейтенанта Энгерса и сержанта Янсона. Домик голландцев был сожжен.

Малайцы похоронили повешенных и убитую девочку Ласу. В поселке долго слышались вопли, стоны, крики и плач. Петера Энгерса и Янсона русские моряки похоронили на берегу и, посовещавшись, поставили над их могилами кресты.

Демидов и Погребной собрали коллектив и предложили всем идти в поселок помогать малайцам строить хижины.

Моряки с горечью думали о погибших шлюпках — рухнули все надежды на уход с острова. Было тоскливо и страшно. Жестоко обманули эти дымки на горизонте!

Прошло несколько месяцев после разбойничьего налета самураев, и вот они снова высадились на остров.

Прежде всего захватчики собрали малайцев и потребовали от них каучука, кокосовых орехов, кофе, бананов, рыбы. Добычу самураи складывали в корзины, ящики и увозили с острова. Несколько малайцев были повешены за то, что ничего не дали грабителям. Среди них оказался и Пулунгул.

Японский офицер Мацубара неистовствовал. Многие хижины малайцев опустели, а многие были сожжены. Обезумевшее от ужаса население скрывалось в джунглях.

Моряков опять привели к офицеру. На этот раз Мацубара не кричал, а слащаво улыбался и обещал всех, кто скажет «правду» о потоплении «Перекопа», взять на корабль и вывезти с острова. Но ему по-прежнему отвечали: «Перекоп» потопили японские самолеты.

— Что вы будете делать среди этих дикарей? Вы понимаете, что вас ждет на этом острове? Вы понимаете — смерть, — убеждал Мацубара. — А если вы скажете правду, — вкрадчиво продолжал он, — то… скоро будете дома.

Моряки молчали. Тогда Мацубара распорядился забрать на корабль капитана. Только одного капитана!

Японские матросы схватили Демидова за руки и, толкая его в спину, поволокли.

Погребной выкрикнул:

— Или всех забирайте, или никого!

Он попытался загородить собой капитана, но его оттолкнули.

И вот, в тот момент, когда Александра Африкановича втащили в бот, туда же вскочил и Бахирев. Японцы оставили Демидова и начали избивать прикладами Бахирева. Затем выбросили его в воду.

На помощь Бахиреву бросились Друт и Макаренков. Они подхватили Илью и вынесли на берег.

Демидов, воспользовавшись суматохой, выскочил из бота и присоединился к морякам, которые тут же окружили его плотным кольцом. К ним подскочил Мацубара, сердито закричав по-русски:

— Это что есть? Беспорядок, бунт! Я вас буду учить! Вы сами среди дикарей дикарь стал… Капитан умирай, вы сами будете отвечай. Вы здесь умирай будете… Это я вам говорю — офицер японской императорской флота.

— Успокойтесь, господин Мацубара, — сдерживая ярость, обратился к нему Погребной. Глаза их скрестились, и Мацубара, перестав кричать, уставился на Погребного. — Или всех моряков забирайте, или никого. И дайте нам хинину, бинтов, лекарств. Вы обязаны это сделать в силу международных законов о моряках с погибших судов.

— Хорошо! Вы все останетесь здесь, — угрожающе сказал Мацубара. — Лекарства, бинты вам не нужны. Они нужны нашим раненым. — Затем, обращаясь к своим матросам, он что-то резко выкрикнул; те подтащили к нему Амира — малайского старосту. — Ты и все малайцы будете отвечай, если русские сбегут с острова. Понял?.. Понял, что я сказал? Это закон императорской Японии!..

Японский корабль снялся с якоря и вскоре скрылся за горизонтом.

Опять потянулись дни тревожных ожиданий.

Как ни старались Демидов и Погребной подбодрить людей, настроение у моряков заметно падало. Люди тосковали. Гнетущее впечатление на всех произвела гибель шлюпок. Разговоры шли об одном — как вырваться из плена. Жизнь на острове все более тяготила. Вспоминали о Бударине и его группе — где они?

Малайцы всячески старались помочь морякам, хоть сколько-нибудь облегчить их участь. Однажды прибежал Датук и радостно сообщил, что с острова Борнео тайно пришли две прао — небольшие малайские парусные суда — и через день уходят обратно. Они могут увезти русских на Борнео. И тут же попросил:

— Если вас поймают японские люди, вы не говорите, что вам сказали малайские люди. Вы сами, всё сами знай.

Моряки расцеловали Датука; радости, казалось, не было конца. Разговоры о близком отъезде уже не прекращались. Бахирев отдал Датуку все поддоны для выварки соли, некоторые моряки совали пуговицы на память. Датук подарил Бахиреву простую, хорошо отполированную скорлупу кокосового ореха с дырочками — водяные часы.

В день отъезда на проводы русских пришло много малайцев. Старуха малайка, мать повешенного японцами Пулунгула, обхватила за плечи Евдокию Васильевну и стала что-то причитать.

Амир, глядя на русских, произнес:

— Я — самый старый и самый старший на острове человек. Я много видел. Но никогда не видел таких людей, как русские. Они были раздеты, голодные и все-таки не обижали нас, не трогали наших женщин, не брали даром пищи, а старались добывать ее сами. Они землю расчищали, убикаю, ананасы, кокосовые пальмы садили. Это только хорошие люди — добрые — так делают…

Научили нас соль добывать.

Русские люди — добрые люди! Нас грабили и обижали голландцы, пришли японцы тоже стали грабить, убивать.

На нашей земле мы не хозяева.

Только вы и считали нас людьми, помогали нам строить хижины. Спасибо вам, большое спасибо, — растроганно закончил он.

Капитан Демидов от имени всех русских поблагодарил малайцев за приют, за помощь, за добрые слова.

Когда все уселись, в прао вскочил Русен.

Демидов, Костюк, Радченко, Дуся, Байдаков и другие попали на одно судно. На другое — Друт, Погребной, Бахирев, Бакалов, Чулынин, Плиско, Макаренков, Гасюк и все остальные. Люди устраивались поудобнее на циновках.

Раздалась команда, прозвенел гонг, малайские матросы подняли косые паруса и запели какую-то протяжную песню. Шкипер стоял на носовой части судна как изваяние, подняв руки вверх: малайцы выпрашивали у неба попутного ветра.

Суденышки прошли мимо белеющей песчаной отмели, где недавно ремонтировались шлюпки. Теперь здесь виднелись черные, обгорелые шпангоуты сожженных шлюпок. Прошли мимо скалы — памятника пароходу «Перекоп». Вскоре берега слились в одну синюю полоску, затем они исчезли, и только потухшие вулканы Натуны еще долго маячили на горизонте.

Остров Борнео находился за сотни миль от Натуны. Суденышки скользили на юго-восток. Один из малайцев постоянно сидел у руля, следил за парусами и выкрикивал время, показываемое водяными часами.

Водяные часы — изобретение малайцев. Они одинаково действуют и в тихую и в штормовую погоду. Это —► ведро, сделанное из толстого бамбука, наполовину наполненное водой. В нем плавает хорошо выскобленная и отполированная скорлупа кокосового ореха. На ее более тяжелой стороне просверлено отверстие. Когда скорлупа лежит в ведре, в нее устремляется тонкой струйкой вода, которая постепенно наполняет скорлупу. Размер отверстия рассчитан так, что ровно через час скорлупа тонет, И это повторяется час за часом. Время отсчитывается от восхода до захода солнца.

Друт с интересом рассматривал малайский компас, вправленный в углубление большого деревянного круга, который плавал в воде.

Дни стояли солнечные, и только в конце пути налетел сильный шквал. Сначала откуда-то издалека пронесся едва заметный ветерок. Малайские матросы, сидевшие до этого спокойно, стали быстро крепить паруса. Вскоре загудел сильный ветер, заблистали молнии. Стало темно и прохладно. Море поседело. Ветер с каждой минутой крепчал, Малайские суденышки стремительно неслись вперед. Мачты скрипели, паруса наполнились ветром, надулись, готовые лопнуть. Волны обдавали моряков холодными брызгами. Малайские матросы были спокойны, как и их шкипер.

Но вот раздалась отрывистая команда шкипера, и малайцы кинулись к парусам. Огромные волны с шумом и ревом накатывались на прао. Казалось, что суденышки вот-вот будут поглощены морской пучиной. Но уже через несколько секунд, рассекая вспененные волны, суденышки вновь взмыли на гребнях волн и, разрезая пену, неслись вперед. Воздух был наполнен распыленной водой, как дым, висевшей над морем.

А когда на рассвете солнце озарило море, ветер уже утих. Волны еще высоко вздымались, но ярость их постепенно слабела. Прао прекрасно вели себя в штормовую ночь, вызывая искреннее восхищение советских моряков.

Вскоре показался небольшой скалистый островок. Шкипер направил к нему прао, и судно ткнулось в береговую отмель. Через несколько минут подошло и второе.

— Не разбрелись, не потерялись в море. Молодцы малайские моряки! И это их японец назвал дикарями!.. — воскликнул Байдаков.

Моряки с наслаждением напились холодной воды из ручейка. Затем отдохнули, пополнили запасы воды, кокосовых орехов и набрали черепашьих яиц, из которых Сидор Андреевич Гасюк приготовил отличную яичницу. С большим аппетитом ели после нескольких суток полуголодного плавания. Отдохнув, моряки заторопили малайцев плыть дальше, к Борнео.

— Борнео недалеко, — произнес Русен, когда вышли в море, и показал на каких-то огромных мух.

Большие прозрачные крылья этих насекомых, прямые, как у стрекоз, имели в размахе не менее десяти сантиметров. Насекомые облепили паруса, борта прао, издавая тоненький писк, едва моряки пробовали их схватить.

На десятый день плавания показался гористый берег Борнео. Постепенно приближались покрытые пальмами и зеленью вершины мысов. Суденышки вошли в бухту, а затем стали подыматься вверх по реке. Река, делая крутые повороты, текла среди низменных берегов, у которых стояла густая стена мангровых деревьев с массой воздушных корней. Эта стена, изредка прерываемая песчаными отмелями, то отступала, то приближалась к воде.

Вдали зеленели кроны высоких пальм. Кое-где по берегу виднелись плантации кофе, каучуковые деревья с белыми надрезами на коре и подвешенными чашечками для сока.

Глубоко в воде обрисовывались силуэты крокодилов. Было тихо и солнечно. Подойдя к какому-то городу, стали на якоря. Приехала малайская администрация. И, когда Русен рассказал им, что он привез русских моряков с потопленного японцами парохода «Перекоп», малайцы начали приглашать русских на берег. Они впервые видели русских, но много слышали о них.

Бахирев заметил высокие мачты радиостанции. Указывая на них Плиско, он сказал:

— Смотри, Николай Федорович, — радио! Уж теперь-то сообщим на Родину о себе…

Повеселевшим морякам казалось, что близок день их возвращения на Родину.

Из попыток дать радиограмму на Родину ничего не вышло: на острове хозяйничали японцы, и радиостанция находилась в их руках. Корабли сюда приходили тоже только японские, и в основном военные.

Всего несколько часов советские моряки пожили на свободе. Японцы взяли их под стражу и заключили в лагерь для военнопленных.

Вскоре к ним присоединили группу моряков во главе с Будариным.

Однажды в лагерь явился японский офицер и с ним кинооператор. Оба начали угощать моряков сигаретами. Офицер что-то кричал, гримасничал, показывая на кинооператора, на себя и на моряков. Он, как это поняли все, предлагал морякам улыбаться, чтобы кинооператор смог заснять их радостно приветствующими офицера, который угощает их сигаретами. Но советские моряки повернулись к кинооператору спиной, едва тот начал съемку. Убедившись, что из его затеи ничего не выйдет, офицер махнул рукой кинооператору, и тот, пятясь, скрылся.

А потом русских окружили японские военные матросы, повели их к берегу, перевезли на военный корабль и бросили в темный трюм.

Уже на следующую ночь пленники почувствовали, что корабль куда-то идет.

Несколько раз Друт и Байдаков пытались подняться на палубу, чтобы хоть по звездам определить, куда идет корабль, но часовой не выпускал их наверх.

Прошли еще сутки, в трюм спустился матрос и приказал выходить. Моряки вышли на палубу, поеживаясь от свежего ветра, осмотрелись.

Слева тянулась длинная отмель. За ней поднимался черной стеной утес с такими же черными силуэтами пальм, чуть белевшими своими верхушками. На море искрилась лунная покачивающаяся дорожка.

Всем показалось очень знакомым это место: и мыс, и видневшиеся вдали верхушки вулканов.

— Да ведь это Натуна! — воскликнул Друт.

И он не ошибся. Это действительно была Большая Натуна…

На рассвете всех высадили на остров. Японский офицер, что-то быстро говоря, подошел к Амиру. Он долго кричал на старосту острова, затем строго-настрого наказал следить за русскими, чтобы те не сбежали. Вскоре японский корабль снялся с якоря и ушел. Пришли малайцы, радостно приветствовали моряков. Датук принес целую корзину кокосовых орехов.

Какими же тяжелыми были последующие месяцы жизни на острове! Правда, малайцы по-прежнему хорошо относились к морякам, снабдили их продуктами, вселили опять в хижину Лимана, принесли поддоны, что Бахирев подарил Датуку, и вернули Олейникову кастрюлю.

Маленький мальчик, один из тех, которым моряки рассказывали о русской зиме, тоже прибежал и радостно подал Бахиреву голубую детскую рукавичку. «Твоя», — сказал он по-малайски. Поступок мальчика до глубины души растрогал всех моряков.

На острове было очень тихо. Людей встречалось совсем мало.

— А где же малайские люди? — спросил Бударин.

Датук пригладил на голове прямые жесткие волосы, затем потеребил несколько волосков редко растущей бороды и долго молчал. И его желтое скуластое лицо выражало столько печали, что все стало ясно без слов. Но Датук все-таки заговорил:

— Японские люди много-много забрали малайских людей. Увезли далеко-далеко на другие острова. А если кто не хотел, того повесили. Часть людей скрылась в джунглях. Плохо, очень плохо стало у нас…

Через несколько месяцев к острову опять пришел японский военный корабль. Всех моряков посадили в шлюпки и перевезли на корабль.

Шлюпки еще несколько раз ходили на берег и возвращались, нагруженные каучуком, кокосовыми орехами, бананами.

Уже под вечер корабль снялся, взяв курс на юго-запад.

Собравшись у трюма, моряки грустно смотрели на скалистые берега острова, на розовеющие в отблеске вечерней зари коралловые отмели и рифы. Медленно удалялись синеющие вершины вулканов, застывшие в спокойном воздухе пальмы на берегу. Стало прохладнее, и накаленная солнцем палуба корабля уже не обжигала подошвы босых ног.

На вторые сутки, сидя в трюме, все услышали грохот отдаваемого якоря, стук деревянных колодок на ногах забегавших по палубе японских матросов. Пароход прибыл в Сингапур.

Когда моряков везли из порта, в боковой улице, у кинотеатра, они увидели невысокие елочки в кадках.

— Смотрите, елочки! Зеленые! — воскликнул изумленный Бахирев.

Всех волновали до глубины души эти ничем не примечательные деревца в кадках. У Дуси даже слезы показались на глазах, и она их торопливо вытирала, приговаривая:

— Фу ты, какая-то пыль в глаза попала…

Вскоре моряков привезли на окраину, заключив немедленно в тюрьму. Здесь были военнопленные англичане, американцы, голландцы.

А через три дня русских моряков отправили в Джахар, севернее Сингапура.

Машина бежала по асфальтированной дороге. На окраине города поднимались высокие пальмы. Моряков особенно поразила одна, верхушка которой была усеяна белоснежными цветами, отчего все дерево казалось огромным цветком. Проехали один, другой мост. Потянулись сады, богатые мраморные и гранитные виллы. Везде расхаживали японские офицеры. Фасады домов утопали в зелени. Но вот открылись голые, пустынные, выжженные солнцем места.

Пленников посадили в такое тесное помещение, что буквально нечем было дышать. В горле першило.

Оказалось, что весь пол и стены обсыпаны молотым перцем.

— Да что они, очумели, что ли? Тут же дышать нечем, всё в горле горит. Слезы так и катятся из глаз. Неужели японцы нарочно насыпали здесь перцу? — произнес Олейников.

Бударин подошел к двери и принялся колотить в нее. Когда часовой открыл и заглянул в помещение, он тут же отвернулся и начал чихать.

Бударин закричал:

— Коменданта! Немедленно коменданта!

Вскоре прибыл комендант. Он выслушал, очень вежливо улыбнулся и заявил:

— Рад бы был дать лучшее помещение русским морякам, но другого нет.

Одежда у моряков превратилась в отрепье, расползлась настолько, что неудобно стало показываться друг другу.

— И еще дайте нам какую-либо одежду — ведь мы почти голые, а женщины — те и совсем в бедственном положении, — заявил Демидов.

— Хорошо, подумаем, может, и поможем русским морякам, — заявил японский комендант.

На следующий день морякам дали связку старого английского военного обмундирования.

— Это же ловушка: оденемся в английское, и нас расстреляют как военнопленных.

Но выбора не оставалось, пришлось примириться и кое-как одеться.

Олейников шутил:

— От моих харчей так поправились, что в одежду подростков влезем. А вы, женщины, одевайтесь в мужскую одежду, у вас все-таки косы длиннее, чем у мужчин, так что отличие есть. К тому же в Японии женщины носят брюки, да и коменданта убедить в противном нельзя…

— И черт их знает, англичан: какие они длинные да сухопарые! А ведь их Черчилль-то, того — толстый… — заметил Гасюк.

— А вот мне как раз форма подошла! — сказал Бахирев.

— Ты ведь породы-то какой? Испанской — донкихотской, сродственной англичанам.

— И на что мне такие сродственнички, — возразил запальчиво Бахирев.

Несмотря на протесты, ничего больше добиться не удалось. Правда, комендант разрешил выходить иногда на прогулку. Моряки достали ведра, принесли воды и обмыли все стены. Стало немного легче. Прошли дожди, размыли холмики недалеко от домика: из них выглядывали белые человеческие кости, клочки одежды…

Моряков почти каждый день водили на допрос. Предлагали подписать какие-то бумаги, написанные на японском языке; очень любезно предлагали сигареты, чай, хлеб и спрашивали:

— Не помните, не голубые ли звезды были на плоскостях самолетов, потопивших русский «Перекоп?»

— Нет, были японские опознавательные знаки — красные круги, — не сдавались моряки.

И вновь их отправляли в лагерь.

Люди кашляли. И без того истощенные, они теперь совсем исхудали.

Но вскоре пришла радость — советские моряки узнали от пленных англичан, что еще в феврале в районе нижней Волги были окружены и разгромлены несколько гитлеровских армий.

Пленников оставили в покое и совсем не вызывали на допрос.

Однажды пришел комендант и, улыбаясь, заметил:

— Я докладывал начальству; здесь действительно помещение нехорошее, но другого нет, поэтому мы переводим вас в Сайгон.

Первым заметил их Бердан и закричал:

— Наших привезли!.. Борис Александрович, смотрите! Наши — Иван Степанович, Усаченко, Михневич, Анна Николаевна.

Действительно, из грузовой машины, окруженные японскими солдатами, неловко выбирались на мостовую моряки, которые улетели с Большой Натуны на самолете и о которых до сих пор ничего не было известно.

Моряки безгранично обрадовались: наконец-то все вместе!

Анна Николаевна чуть прихрамывала, по ее осунувшимся щекам текли слезы; остальные, несмотря на отпечаток усталости на лицах, выглядели здоровыми.

«Может быть, теперь отправят домой, для этого и свезли всех в одно место», — подумал Бахирев.

В эту ночь никто не мог уснуть. Все слушали рассказ Андрианова о злоключениях четырех советских моряков, после того как они вылетели на голландском самолете с Большой Натуны.

Самолет доставил моряков в город Понтианак на острове Борнео. Городок небольшой, с шумным, по-восточному, базаром. Дома деревянные, все в зелени, многие на сваях. По краям главной улицы вырыты каналы, жители передвигались по ним на лодках.

Моряков поместили в госпиталь. Там оказалось много раненых: город часто бомбили японцы.

Врач-голландец хорошо относился к русским. Хорошо относился и обслуживающий персонал, состоящий из малайцев и китайцев. Только пастор — холеный, выбритый, с хищными и жесткими глазами — люто ненавидел всех.

Узнав, что в госпиталь привезли русских, туда пришли китайцы, принесли в подарок связки бананов, всяких фруктов. Пришел и чех, Ян Эдвард Рихард, владелец маленькой гостиницы. С ним легко было разговаривать, он немного знал русский язык, и морякам многие чешские слова были понятны. Рихард был общительным, подвижным блондином, с ясными, живыми глазами. Но возраст, по-видимому, брал свое. На висках уже поблескивала седина. Он говорил, что ненавидит гитлеровцев, что давно живет на Борнео, а раньше жил на острове Ява. Работал поваром, батраком на каучуковых плантациях, кулинаром, а вот сейчас — владелец небольшой гостиницы на восемь номеров.

Через несколько дней городок был занят японцами.

Рихард рассказал, что японцы заняли Борнео, Яву, Целебес, Суматру, Сингапур.

…Прошло четыре месяца после того, как они прилетели с Большой Натуны на Борнео.

Однажды к Андрианову подошел врач и шепотом сообщил:

— Вас, русских, согласен взять к себе на работу чех Рихард — хозяин гостиницы «Прага». У него и жить будете. Дальше нельзя оставаться здесь. Японцы все чаще увозят из госпиталя европейцев и расстреливают их. Они везде кричат: «Азия — для азиатов!» Да и пастор с японцами что-то уж очень дружен, а вы знаете, как он всех вас ненавидит.

— А вы остаетесь здесь? — спросил его Андрианов.

— Я не могу оставить больных. Не могу!..

В этот же день вечером все четверо перешли в гостиницу «Прага». Гостиница была маленькой: в ней останавливались приезжие с других островов — моряки и рыбаки.

Узнав, что Анатолий Михневич — машинист, хозяин гостиницы очень обрадовался, предложив русским перебрать, почистить и привести в порядок станок для изготовления конфет.

— У вас, русских, теперь всюду машины, так что справитесь.

Моряки с охотой принялись за работу.

Анне Николаевне хозяин Рихард поручил уборку гостиничных номеров.

Ян Эдвард любил поговорить. Однажды он разоткровенничался и рассказал историю своей жизни. Еще в дни молодости он сделал предложение богатой девушке. Невеста оказалась жадной до денег и без богатства не мыслила себе жизни. И он уехал на остров Яву — зарабатывать деньги.

Конфет там тогда еще никто не делал, и Ян стал делать конфеты, сладости — ведь до этого в Чехии он работал кондитером. Потом удалось приобрести примитивный станок.

Дело оказалось прибыльным. И все заработанные деньги Ян переводил будущей жене. Наконец был сделан последний перевод в десять тысяч гульденов к обусловленной в брачном договоре сумме. А вслед за этим и сам Рихард выехал в Прагу. Но там жениха выставили за дверь: у невесты давно был другой, более выгодный муж.

Обманутый Рихард опять уехал на острова и обосновался на Борнео, в городе Понтианаке. Пришлось вновь работать батраком, потом кондитером. Но разве можно было конкурировать с фабрикантами какому-то кустарю-одиночке!..

Рихард, закурив, выпустил дым и, смотря на рассеивающееся облачко, горько улыбнулся:

— Стал я уже стариком, поседел. Так вот и гонялся всю жизнь за богатством. А на старости лет ничего не нашел. Ничего! Все рассеялось, как дым. Нет счастья, и молодость не вернешь.

…В один из дней все население Понтианака под страхом смерти было согнано японскими захватчиками на берег реки. Вскоре сюда привели группу пленных английских летчиков. Руки у них были связаны за спиной. Среди летчиков моряки заметили и голландца, который вывез их на самолете с острова Большая Натуна.

Японцы поставили пленных на колени лицом к воде. Затем прокричали, обращаясь к малайцам. «Азия — для азиатов! И мы, японцы, освобождаем вас от этих европейцев!» Летчиков обезглавили, а трупы столкнули в воду…

Казнь произвела на всех тяжелое впечатление.

Прошла неделя. В город из глубины острова Борнео по каким-то делам прибыла целая группа даяков, племя, которое обречено на вымирание.

Даяки были в набедренных повязках, богато орнаментованных камнями и металлическими блестками в виде змей. Чуть раскосые глаза, широкие носы, толстые губы, сбитые копной волосы, перья в ноздрях и ушах; луки, колчаны, полные стрел; на руках и ногах браслеты из белого металла — такими запомнились они Андрианову.

Японцы увели даяков в свою резиденцию. А потом стало известно, что некоторых из даяков посадили в железные клетки и отправили в зоопарк в Токио. Остальных пленных вывели в пальмовую рощицу недалеко за городом и там отрубили им головы. В газетах же опубликовали, что, согласно медицинскому заключению, все даяки были сумасшедшими, неизлечимо больными и представляли опасность для жителей острова…

…В другие вечера Андрианов рассказывал, как на чердаке гостиницы «Прага» они установили приемник и слушали Москву, Хабаровск, Владивосток. А когда японцы выследили и забрали приемник, сведения им приносил малаец Санд, часто приходивший к Рихарду.

Однажды Санд сообщил, что в порт за каучуком и копрой пришла джонка с двумя китайцами — с ними русским можно уехать в Сингапур.

Андрианов уже несколько месяцев ходил к японцам, просил отправить их или к советскому консулу в Токио, или в Советский Союз, но все безрезультатно.

К тому времени, как из Сингапура пришло разрешение, приехал новый комендант. Ян Рихард посоветовал Андрианову отправиться немедленно к нему за разрешением выехать с острова.

— А если не разрешит, оставайтесь у меня до конца войны, — сказал он.

Комендант принял Андрианова, долго рассматривал его, затем велел прийти через неделю, принести по два гульдена с человека за каждую визу. В назначенный срок моряки пришли в комендатуру, попав наконец к коменданту. Визы на выезд во Владивосток через Сингапур были получены.

Японец, потирая довольно руки, заявил морякам:

— Видите, как велика императорская Япония, и я, ее офицер, выдаю вам визу для поездки с Борнео через Сингапур во Владивосток! Я, японец, выдаю. Это понимать надо! Борнео, Сингапур, Маньчжурия — всё Япония… — И он гордо посмотрел на русских.

Шкипер джонки китаец Ли Сан-ча попросил и на его имя выписать бумагу, в которой было бы указано, что он имеет право взять русских и везти их в Сингапур. Была получена и эта бумажка.

Рихард снабдил моряков питанием на дорогу, дал сто гульденов — заплатить за проезд.

На джонке совершенно негде было поместиться. Все было загружено. В конце концов Ли Сан-ча разместил их в маленьком кубрике, где жили оба китайца.

Путь был далек и опасен, так как в это время года начинались жестокие штормы.

Шесть суток погода благоприятствовала плаванию, на седьмые джонка попала в шторм. Волны, накатываясь одна за другой, заливали суденышко. Моряки отливали черпаками воду, но это мало помогало. К счастью, вскоре показался островок Тамбелан. В одной из его бухточек укрылась и отстаивалась джонка, пока бушевал шторм.

На двенадцатые сутки джонка под одним парусом, тихо покачиваясь, плыла на запад. Но что это? Целая группа маленьких островов встала на пути.

Ли Сан-ча недоуменно пожал плечами и развернул карту. Это была английская крупномасштабная карта района, прилегающего к Сингапуру и Суматре. Оказалось, что джонку снесло в сторону Суматры.

Определившись, пошли от острова к острову, а еще через двое суток попали в Сингапур, Но в Сингапуре моряков схватили японские военные власти. Японский офицер, увидев у моряков визы, отобрал их и начал допрашивать каждого.

— А потом нас привезли сюда. Вот мы и встретились, — закончил рассказ Андрианов.

В свою очередь, моряки рассказали товарищам, как они жили на Большой Натуне. Много вечеров было посвящено этим беседам.

А вдали виднелись исхлестанные дождем сиротливые пальмы, и сердце тосковало по северу, по Родине.

Через несколько месяцев моряков перевезли в Сайгон.

Советское правительство, узнав о местопребывании моряков парохода «Перекоп», потребовало от японских властей возвращения их на Родину.

В Сайгоне советские моряки находились почти месяц, жили за колючей проволокой. Кругом все было оплетено зелеными вьющимися растениями, поэтому ничего, что происходило за пределами лагеря, не было видно. В помещении тесно, повернуться негде. Один раз группа моряков во главе с Бакаловым вышла во дворик, чтобы размяться. К ним подошел японский солдат и долго что-то толковал. Потом сказал на ломаном русском языке.

— И Старинград… Ворга… Росскэ кругом Старинграда один час много-много тысяч убивать джерман…

Вечером в барак принесли бульон, рыбу, кофе и даже несколько бутылок пива.

Моряки переглянулись между собой: «Чтобы это значило? Провокация?..»

Всё съели, но пива не тронули.

Пришел офицер и спросил, почему русские не пьют пива. Ведь их угощают офицеры японской императорской армии.

— Сообщите советскому консулу о нас, — ответили моряки.

Офицер промолчал и вскоре вышел.

На следующий день пленников повели в порт, посадили на корабль. Моряки не знали, куда их повезут. Возможно, опять высадят на Натуну, оставят там на произвол судьбы.

Бударин поддерживал под руку ослабевшую Анну Николаевну, Погребной помогал передвигаться больному матросу, хотя и сам еле держался на ногах от истощения. Радченко не отходил от Евдокии Васильевны.

Вдали зеленели берега, виднелись пальмы и высокий бамбук. В долинах — маленькие квадратики рисовых полей. Солнце палило. Под натянутым тентом, в тени, на ботдеке стояли японские офицеры и смотрели на русских. Раскаленная солнечными лучами палуба жгла босые ноги. Море отбрасывало слепящие блики лучей, отраженных разбегающимися волнами. После темного помещения все щурились.

Вскоре загрохотала выбираемая якорная цепь. Один матрос обмывал ил с якоря, другие выбирали канаты.

Бахирев, Друт, стоя с Будариным, наблюдали отшвартовку.

— Быстро работают, — произнес задумчиво Бударин. — Эх, как я соскучился по дому, по сыновьям. Увидеть бы семью, побыть дома, увидеть своих моряков, узнать, как работают, как им плавается! Скоро ли увидимся? Скоро ли сами начнем плавать?..

Море медленно колыхалось, словно дышало. Пароход шел быстро. Морякам приказали перейти в трюм.

В трюме не хватало воздуха, особенно было трудно больным. Всюду сновали крысы.

Вскоре сюда спустились японские солдаты.

Один из них говорил по-русски. Бударин, умеющий всегда и везде начать разговор, затеял беседу с ними. Солдаты принесли воды, угостили моряков сигаретами. Когда все ушли, молодой худощавый солдат в очках — тот, что говорил по-русски, — немного задержался. Он тихо сказал Бударину:

— Под Старинградом русски окружили джерман и уничтожили. Очена много уничтожили. Русски храбрые солдаты! Сейчас русски везде наступают. Джерман кричат: «Гитрел капут!»

Затем он рассказал о себе, что раньше был рыбаком, встречался с русскими. Оглянувшись кругом, добавил:

— Многие из нас думай, что скоро кончится война и что скоро мы займемся своим делом. Война нужна богачам, от войны они жиреют.

Солдат поднялся из трюма. Проводив его глазами, Бударин, обращаясь ко всем, произнес:

— Теперь все ясно. Если солдаты уже знают о какой-то большой победе советских войск, то японские власти не посмеют что-либо сделать с нами. Это ясно. Ясно и то, что наши наступают, раз этого японские офицеры не в силах скрыть от своих подчиненных. Ясно и то, что японские солдаты думают о мире, а не о войне…

— Корабль идет на север. Я ночью узнал это по звездам, — заметил Демидов.

И это сообщение вызвало общее оживление. Все заговорили, высказывая различные предположения о скором возвращении на Родину.

— Не узнаем родных. Ведь почти два года прошло. Да и родные нас не узнают, — высказал предположение Друт. — Дочь просила кокосовых орехов привезти. А с каким бы аппетитом я съел маленький-премаленький кусочек хлеба и обнял бы своих дочурок!..

— Вон Илья Бахирев в узле возит орех. По всем тюрьмам таскал его. Наверное, сыну.

— Это водяные часы. Их Датук подарил мне, — отозвался Бахирев.

Он развязал свой узел, недоуменно взял в руки детскую рукавичку, и лицо его озарила теплая улыбка.

— Да, как-то там, на западе? Вот узнал, что наступают наши, и так стало радостно… У меня дети на западе, — тихо проговорил кто-то в дальнем углу.

И при этих словах Бахирев вспомнил малайскую девочку Ласу с большими черными испуганными глазами с острова Большая Натуна, погибшую от пули японского офицера.

Бахирев посмотрел на говорившего, но ничего не сказал, а молча отвел взгляд на отпотевший борт, по которому струились, как слезы, блестящие капли. За бортом беспокойно шумела вода.

…Через несколько дней загремел отдаваемый якорь, послышался топот множества ног. Все замолчали, прислушиваясь. Пришли японцы, приказали жестами морякам: выходите наверх!

Корабль стоял на рейде. Вдали, на острове, виднелся город.

— Сянган! — узнал Погребной.

Корабль облепили со всех сторон китайские джонки.

Началась торговля рисом[16]. Японский боцман куль за кулем продавал рис. Поднялся гвалт, гортанный крик. Тут же стоял старший помощник капитана — низенький, толстый японец. В течение часа было продано, вероятно, тонн двести. После этого боцман подобрал мешочки с серебряными деньгами и ушел со своим старпомом в каюту.

Пароход снялся и, перейдя за остров, отшвартовался у Коулуна.

Моряки сидели на люке трюма и смотрели на пальмы, растущие рядами по улицам Сянгана, на гору Виктория. На реке виднелись джонки, сампаны. Японские офицеры и солдаты собрались, укатили на рикшах в увеселительные заведения.

Вскоре на пароход прибыл японский жандарм и прямо на палубе начал чинить расправу. Он кричал, а старший помощник капитана, униженно кланяясь, оправдывался перед жандармом. Разговор шел на японском языке, но смысл был ясен: о рисе и деньгах. Затем жандарм начал хлестать по щекам старпома методично, размеренно, не торопясь.

Старпом крикнул что-то боцману. Боцман, кланяясь, скрылся и тотчас принес полмешочка серебряных монет. Увидя серебро, жандарм пришел в ярость и начал хлестать уже боцмана по щекам, который тоже униженно кланялся, но молчал.

Видя, что от боцмана ничего не добьешься, японский жандарм вновь стал хлестать старшего помощника, пока тот опять не дал команду боцману. Боцман принес еще один мешочек серебра. Так продолжалось до тех пор, пока перед жандармом не оказалось три с половиной мешочка серебра — вся выручка. За всей этой сценой с ботдека спокойно наблюдал капитан парохода — высокий японец. Однако было заметно, что с каждым новым мешочком серебра, принесенным жандарму, лицо японского капитана все сильнее мрачнеет.

Убедившись, что больше ему не выколотить серебра, жандарм разделил деньги пополам, одну половину взял себе, другую небрежно толкнул ногой старпому и довольный удалился.

— Приемка судна властями окончилась, — пошутил Бакалов.

Моряки рассмеялись.

— Одни грабят завоеванные районы, другие — своих же воров, — сказал Бударин.

…Четвертого июля 1943 года пароход вошел в широкую желтую реку, протекающую среди низменных берегов. Буи наклонились по течению.

Вдали виднелся город с высокими домами — это был Шанхай. По реке плыли китайские джонки под прямыми парусами на бамбуковых реях, медленно двигались сампаны с целыми семьями.

Пароход отшвартовался у причала. Яркое солнце, зеленые деревья, желтые черепичные крыши с загнутыми углами, крики рикш, тягучая музыка, гром барабанов.

А на причале стоял, лоснясь лаком, советский автомобиль! Советский автомобиль, и рядом автобус с родным алым флажком на радиаторе! У автомобиля в светлом костюме прохаживался седоволосый человек. Он держал в руках шляпу. Моряки стояли, неотрывно глядя на алый, просвечиваемый солнцем флажок, и у многих на глазах блестели слезы.

И у седого человека, который ждал их у советской машины, губы сжались от волнения: он судорожно глотнул воздух. По взглядам изможденных моряков, одетых в лохмотья и босых, он понял, сколько они выстрадали…

Человек подошел к группе и сказал по-русски;

— Здравствуйте! Вы моряки с «Перекопа»? Я — советский консул.

Вместо ответа раздались всхлипывания женщин. У мужчин спазмы перехватили горло…

— Теперь не надо, теперь уже скоро домой, на Родину, поедете, — успокаивал их консул. — Кто из вас, товарищи, капитан Демидов и первый помощник Бударин?

Демидов и Бударин подошли к консулу.

— Все тут? — спросил он.

— Восемь человек убиты во время гибели судна. Остальные, несмотря на ранения, ожоги, болезни, все здесь.

— Хорошо, что сохранили людей… Знаю, жили коллективом, слухи о вас дошли до Австралии и стали известны нам. По всему было ясно, что где-то на островах живут советские моряки. Вероятнее всего — команда «Перекопа». Так оно и вышло…

И вот порт уже остался позади. Осталась могучая китайская река Янцзы и ее приток Хуанпу с бесчисленными джонками, сампанами, с целыми плавучими городками, в которых веками жила придавленная голодом и нуждой беднота. На левом берегу высились заводы и огромные серебристые бензиновые резервуары, на которых виднелись надписи американских, английских, французских и многих других нефтяных компаний, только китайских почти не было видно.

По улицам, пестро освещенным покачивающимися разноцветными бумажными фонариками, которые бросали светлые блики на спешащую толпу, бежали рикши. В легких колясках высокомерно восседали иностранцы, китайские богачи в черных или белых шелковых халатах. И для этих богачей в магазинах со светящимися иероглифами на вывесках были и виноград, и яблоки, и бананы, и серебро, и золото, и ткани, и чудесно расписанный фарфор.

Проехали двухпролетный мост. Потянулась чуть изогнутая набережная реки Сучжоу, застроенная громоздкими домами с двадцатиэтажной гостиницей «Дэ-ся», потом показался тяжеловесный массивный почтамт. И вот машины остановились. Среди зелени виднелось строгое здание с балконом и алым флагом над высокой башенкой. Советское консульство!..

Несколько часов ушло на то, чтобы моряки смогли помыться, побриться. После почти двух лет жизни на острове Натуна, после скитаний по японским тюрьмам приятно было вновь надеть привычную, чистую одежду, хорошую, удобную обувь, почувствовать себя человеком в уюте консульского помещения.

— Расскажите нам, пожалуйста, как дела на фронте, мы ведь с восемнадцатого декабря сорок первого почти в полном неведении. А сегодня уже середина июля сорок третьего, — обратились моряки к консулу.

И консул порадовал их последними известиями с фронта. Моряки узнали подробности битвы на Волге, узнали о наступлении наших войск на Орловско-Курском и Белгородском направлениях, а также на Брянском и Харьковском. С жадностью набросились на газеты.

— Прошу к столу! — улыбнувшись, пригласил консул.

На столе лежал настоящий, хорошей выпечки и аппетитно пахнущий хлеб, которого моряки не видели со дня гибели судна!

Стоит ли передавать, с каким удовольствием уселись члены экипажа за стол, какое наслаждение доставил им вкусный, обильный обед!..

Но первая радость экипажа вскоре была омрачена: шел четвертый месяц, а японские власти всё не давали разрешения морякам на проезд через маньчжурскую территорию.

Наконец-то были получены визы, и 14 ноября моряки, тепло распрощавшись с гостеприимным домом советского консула, выехали на пароходе в Дальний, а из Дальнего поезд понес их на север. За окнами мелькали широкие степи. Трава уже порыжела. Вдали в синеве поднимались бархатные горы. Еще выше потянулись горы буровато-рыжие, а кое-где торчали гольцы. В низинах зеленели акации.

Вот и Мукден, весь в сине-черном дыме. Показались склады, многопролетные цехи арсенала — стены их поржавели, покрылись грязными пятнами…

Остался позади и Харбин. Опять замелькали деревни с глинобитными фанзами, крытыми рисовой соломой или серой, а иногда и красной черепицей.

Сунгари катила свои мутные воды среди низменных берегов. И всюду полоски, полоски мокрых от дождей полей. Стоящие и словно плачущие среди желтых пойм белые цапли.

— А где же Великая китайская стена? — полюбопытствовал Бердан.

— Мы ее не увидим, она осталась южнее, — ответил Погребной. — А жаль, что не увидим. Это величественное сооружение тянется по горам и степям на тысячи километров. На стене устроена широкая дорога, по которой свободно едут в два ряда китайские арбы на высоких деревянных колесах без спиц. Расположенные недалеко одна от другой, сторожевые башни делают стену еще более величественной, похожей на грандиозную каменную цепь, опоясавшую древнюю северную границу страны. Глядя на этот памятник старины, поражаешься, до чего талантлив, трудолюбив китайский народ.

Покачиваясь на ходу, поезд мчится дальше и дальше на север.

Горы и холмы опять начинают сменяться степью, селениями, перелесками.

Осталась позади станция Отпор. Незабываем день и час, когда люди увидели Читу.

— Смотрите, снег!..

— А какой белый! Как коралловый песок на отмелях Натуны.

Волнение, охватившее моряков, передать трудно. Это поймет только тот, кто долго был на чужбине. Никто так, как советский человек, не чувствует радости возвращения на Родину.

Вот она — Родина! Глаза застилали неудержимые слезы.

Подходили пограничники, поздравляли. И моряки впервые не находили слов, чтобы ответить на крепкие их рукопожатия. Кто-то восхищенно воскликнул:

— Смотри, у военных погоны!..

На запад шли эшелоны.

Дышалось легко. Даже воздух казался другим. И все пережитое на острове представлялось теперь далеким, почти неправдоподобным.

Вот и сказочная Волочаевка с меркуровской скульптурой красноармейца, разбивающего прикладом винтовки проволочные заграждения на сопке Июнь-Корань. Широкий Амур и величавый красавец мост через реку. Город Хабаровск…

А еще через сутки показались пригороды, сопки с деревьями в разноцветной осенней листве, сверкающие воды Амурского залива и дома родного Владивостока. Из порта доносился грохот судовых лебедок: у причалов разгружались пароходы. И над всем городом, над сверкающей в лучах ясного солнца бухтой Золотой Рог — чистое-чистое небо.

Бахирев вместе с моряками подошел к памятнику Владимиру Ильичу, тронул рукой серый гранит пьедестала и, прочтя надпись, повторил про себя: «Владивосток далеко, но ведь это город-то нашенский».

Погребной взял в киоске газету «Красное знамя», развернул ее и остановился, задумавшись, глядя на дату: 25 ноября 1943 года.

А Бударин то оборачивался к своей жене, то обнимал и целовал сыновей, ласково ероша их волосы, и счастливо улыбался.

Прошел год со дня возвращения экипажа на Родину. Многие моряки снова теперь плавали на судах, ходили в караванах к Мурманску и даже Персидскому заливу. Отечественная война еще продолжалась. Рейсы все были спешные, и времени на отдых почти не оставалось.

Александр Африканович Демидов тоже плавал — капитаном на пароходе «Ока». Только между рейсами теперь он чаще заходил в поликлинику: тропическая лихорадка нет-нет, да и давала о себе знать. К тому же прилипло много и других болезней, словно ракушки к днищу парохода после долгого рейса.

Но друзья, бывшие моряки-перекопцы, замечали, что дело тут не в одних болезнях. Есть какие-то другие причины к тому, что Александр Африканович постоянно задумчив и грустен. Лишь в минуты швартовки или когда приходила радостная сводка об освобождении новых советских городов, его глаза вспыхивали прежним блеском.

Часто Александр Африканович посылал письма в Ленинград, разыскивая своих родственников. Вспоминал знакомых, писал им, но ответа не было.

И вот однажды, после очередного рейса, доложив начальнику пароходства, Александр Африканович надел шинель, взял фуражку с блестящей эмблемой и красным флажком, собираясь уходить, как его остановил заместитель начальника пароходства Раскатов:

— Здравствуйте, Александр Африканович! Посидите минуту, я сейчас позвоню, и девушка из отдела кадров принесет письма. Там вам два письма хранится, не знаю только от кого. Возможно, от родственников: на конвертах нет обратных адресов… Как плавалось, капитан?

— Спасибо, хорошо.

И Раскатов ушел к начальнику пароходства.

За ним направились капитаны, сидевшие вокруг круглого стола, тут же на площадке, перед ступенями в нижние этажи здания. Кругом стола стояли большие черные кожаные кресла. Здесь, за этим столом, в ожидании приема у начальника пароходства моряки делились новостями, рассказывали один другому об очередных рейсах, об удачных и неудачных плаваниях. Все здесь оставалось таким, как было до войны, — солидным и привычным. Так же блестела начищенная бронзовая дверца в лифт, хотя лифт и не работал давно и многие капитаны, отдуваясь от одышки, всё так же поднимались по ступеням. Белый, старый матрос с морщинистым лицом нес, как и раньше, свою службу, приветствуя входящих капитанов и механиков. Но среди капитанов много было новых. Демидов видел их впервые.

Александр Африканович подошел к большому окну с широким видом на город и бухту Золотой Рог и то и дело посматривал на ступени, не идет ли девушка.

Но девушка не появлялась.

И он глядел на раскинувшийся среди сопок город Владивосток. Сколько раз он видел его с мостика парохода! Но город ему нравился, и он находил все новые и новые красивые виды. Там сопка Орлиное Гнездо с круглой башней и чуть ниже — Голубиная сопка с небольшим белым обелиском на медно-красной ее вершине; на этом обелиске выбиты широта и долгота города. К этой вершине всегда стайками бегут ученики из школы имени Пушкина, что у ее подножия по Суйфунской улице. Вон и сейчас ребята окружили обелиск и смотрят куда-то далеко вперед — верно, на синеющие владивостокские дали. На сопках белел снег, и небо над городом в этот зимний день было на редкость голубым и глубоким.

Далеко, на сопку Орлиное Гнездо, уходили дома Голубинки, Матросских и Рабочих слободок. И такой светлый, уютный в этот солнечный день был город, о котором так долго и много думалось за эти годы: и там, в «тропическом плену» на далеком острове Большая Натуна, и в тюрьме Сингапура, и в морских рейсах.

Вечерело. Город таял в голубовато-сиреневой дымке, небо было охвачено серебристым сиянием. И облака, как тончайшие, просвеченные насквозь пластинки из фольги, светились то розово-фиолетовым, то золотистым блеском. Они поминутно сменяли свои краски и плыли и плыли на север. И эти сопки с рассыпанными по ним белыми домами, в которых ждали моряков из очередного рейса или с фронта, и это, такое красивое небо, несовместимое с тем, что при таком великолепии могут где-то на море бомбить суда, а там, на фронте, идти бои, и все за то, чтобы сохранить и красоту и спокойствие жилищ и земли. Вспомнился похожий на этот вечер на острове. И такая боль легла на сердце, и такая грусть охватила душу капитана!..

Поднялась незнакомая миловидная худенькая девушка с письмами в руке.

— Вы товарищ Демидов? — спросила девушка.

— Да, — ответил Александр Африканович.

— Вот вам письма.

Демидов с душевным трепетом взял у девушки письма: одно в конверте, другое в листочке, вырванном из школьной тетради в клеточку и сложенном треугольником. На них стояли печати и всевозможные штемпеля.

Демидов замер, держа в обеих руках письма. Потом, преодолев оцепенение, поднял глаза на девушку и, спохватившись, сказал невпопад:

— Спасибо, очень спасибо!..

Заметив взволнованность капитана, девушка ушла. Александр Африканович тут же присел к столу, распечатал письма.

Вдруг его плечи вздрогнули, и он уронил письмо. Сгорбившись, долго сидел ушедший в свои тяжелые раздумья, а по щекам медленно катились слезы.

В дверях появился Раскатов:

— Принесли вам письма, Александр Африканович?

— Да, Алексей Сергеевич, принесли…

— Вижу — недобрые вести?

Прерывающимся голосом Демидов ответил:

— Жена, все родственники погибли в Ленинграде в дни блокады. Один сынишка Вадим, двенадцати лет, остался. Его вывезли в детский дом на Урал… Болен он… Адрес ему сообщили из Ленинграда.

И оба моряка, не раз смотревшие опасности и смерти в глаза, не нашли слов, чтобы продолжать разговор: так велико было горе. Да слова здесь и не могли помочь.

— Александр Африканович, вы куда? Уже вечер, зайдемте ко мне. На судне обойдутся час-другой без вас.

— Я к себе, на судно, надо письмо сейчас же сыну написать, да и дела…

— Письмо письмом, а вы телеграмму пошлите.

Пожав крепко друг другу руку, они разошлись.

Придя в порт, на судно, Александр Африканович перечитал еще раз письмо сына. Долго сидел и думал, выходил на палубу посмотреть, как идут грузовые работы.

На причалах высились горы ящиков с грузом. Лязгали буферами вагоны, подгоняемые паровозами к причалам. Кое-где падали из-под абажуров пучки прозрачного света от синих лампочек. Ни в одном доме города не видно было огня. Лишь какие-то крупные, лохматые звезды холодно и загадочно сияли в черном небе.

Так за всю ночь Демидов и не сомкнул глаз. Сколько он передумал за эти бессонные часы!..

На следующий день Александр Африканович пришел к начальнику пароходства и подал рапорт, в котором просил предоставить ему отпуск.

— Да, тебе тяжело, — говорил Демидову начальник Дальневосточного пароходства, познакомившись с его рапортом, — а мне, думаешь, легко? Один-то я суда не поведу — их много, а моряков мало, тем более капитанов нет.

Федотов вышел из-за стола, махнул рукой в сторону бухты, что виднелась за широким окном его кабинета:

— Видишь, сколько их? А глянь на карту: тут еще больше — почитай, по всему миру идут, хотя война и мало нам дорог оставила. А тут еще топят суда… Понимаешь, тактику этот Гитлер какую завел — уничтожает команды! А сколько надо лет, чтобы выучить и воспитать моряка, тем более капитана, помощника, механика! Ты ведь сам знаешь, а рапорт пишешь. И все требуют — давай грузи суда. Все требуют, но, главное-то, и мое сердце этого требует…

Федотов строго посмотрел на Демидова и увидел или, вернее, почувствовал, как у капитана побледнело лицо, как он уже был готов взять обратно свой рапорт, и, чтобы предупредить это, он торопливо добавил:

— Спасибо, что длительный отпуск не просишь, ты меня этим уважил. Но зато и я тебя тоже уважу. Сколько дней надо, Александр Африканович?

— Суток двенадцать — пятнадцать, — поспешно ответил Демидов.

— Значит, один сынишка остался? И нет уже Зинаиды Александровны? Да, дорого Ленинград заплатил в эту войну. А сынишка… Это хорошо, если он моряком будет: после войны по всем океанам и морям надо плавать. Уже подсчитываем, какой флот нам нужен будет после войны. Понял? Вот только плохо, мы стареем. Головы-то наши побелели… Поезжай да узнай, нет ли в детдоме детей других моряков, тогда телеграмму дай мне. Ведь кто постарше, тех можно юнгами взять.

…Долго ехал Демидов до Перми, еще дольше — до поселка Повжа.

Темные хвойные леса подступали к дороге. Небо свинцово-серое, кое-где с просинью. Местами рощицы белых берез, и будто светлее от них и видно дальше. Наконец, почти на двадцатый день, Демидов добрался до селения с непонятным названием «Повжа» и нашел детский дом.

Не успел Демидов войти во двор детского дома, как его окружили ребятишки.

— А вы настоящий моряк? — не веря своим глазам, спрашивали ребята.

— А вы откуда?

— И море настоящее видели?

И сыпались, сыпались вопросы. А Демидов отвечал и хотел увидеть и узнать среди них своего сынишку. Но Вадима не было. И тут ребята вызвались помочь капитану.

— А как ваша фамилия?

— Демидов.

— А мы знаем, к кому вы приехали! А мы знаем!..

— К Вадику Демидову, правда?

— Правда.

— А он больной, а то бы он уже прибежал — он шустрый.

— А где он? — не скрывая волнения, спросил Александр Африканович.

— Он в комнате, мы вас проводим, мы же его все знаем.

И Демидов ускорил шаг, а за ним поспешили и ребята.

— А вот и наша заведующая! — крикнули детдомовцы.

Александр Африканович поздоровался, назвал себя.

— Вот и хорошо, и еще у одного, значит, у Вадика, нашелся отец. Вы знаете как это хорошо! Ведь ребята все-все верят, что, как окончится война, так за многими приедут родители. И каждый такой приезд для всех нас — событие. Сейчас ребята проводят вас к Вадиму.

Демидов чувствовал себя счастливейшим человеком: через несколько минут он увидит своего сына. Сердце его замирало, и все труднее было сдерживать волнение.

И вот открылась дверь, и на одной из кроваток Александр Африканович увидел — в белой рубашке, под зеленым одеялом лежал черноглазый мальчик. И, прежде чем узнать, он чутьем угадал, что это и есть его сын.

Мальчик, такой же круглолицый, как отец, бледный, с широко открытыми глазами, пристально смотрел на капитана, а по щекам текли слезы. И вдруг он вскочил, смеясь и плача, крикнул:

— Мой папа! Я же знал, я же знал, я всегда знал, что он приедет, папа… — И Вадим бросился на шею отца и повис, прильнув к его груди и крепко сжимая худенькими ручками его шею. — Я так ждал тебя!.. Я всегда знал, что ты приедешь…

Демидов не в силах был произнести ни слова. Он гладил сынишку по головке, худеньким плечикам и спинке. У него тоже текли по щекам слезы. Замирало сердце, перехватывало дыхание. А вокруг стояли ребятишки, и их переполняла радость за счастье маленького товарища.

— Ну хватит, сынок, я ведь с тобой; теперь я ни за что не оставлю тебя одного. Нас теперь всего двое осталось. — И он хотел было добавить: «Ведь это все, что осталось у меня», а сказал другое: — Ты же парень, и притом Демидов. Вот двое и есть нас, Демидовых, а это что-то значит!..

— Папа, какой же ты!.. Я тоже буду учиться, чтобы стать моряком, как ты…

…Вадим и его товарищи водили Александра Африкановича во все свои заветные уголки, показывали лес, поляны, реку. А сколько их у ребят, таких мест!..

— Папа, задержимся на денек, — просил Вадим.

— Нет, сынок, едем! Война, и нам пора к месту пришвартовываться, помогать, чтобы скорее война кончилась, чтобы все дети нашли своих родителей и все люди поняли, что самая большая любовь у каждого из нас — это любовь к семье, к людям, ко всему, что всем нам так дорого.

Переборки — стены кают; подволок — потолок.

Аргонавты — небольшие головоногие моллюски, по своему строению близкие к осьминогу; задние две ноги аргонавтов расширены в виде паруса; живут в тончайших раковинах, по виду напоминающих кораблик.

Кочережки — так в шутку моряки называют между собой кочегаров.

Засуричить — покрасить суриком после обивки ржавчины.

Контрофорс — поперечная чугунная распорка в каждом звене якорной цени.

После войны одному из судов торгового флота в память о замечательном герое моряке присвоено название «Капитан Смирнов».

Анкерки — бочонки.

Стравливать — выпускать пар из котлов в атмосферу через специальные клапаны.

Лючины — прочные окованные доски с кольцом, которыми закрывают трюм.

К мангровым относятся деревья и кустарники, приспособленные произрастать на границе суши и моря, по заболоченным рекам в тропиках. Мангровые деревья имеют корни-подпорки, которые растут прямо из стеблей и ветвей в землю; дыхательные корни губчатого строения подымаются в воздух над почвой, бедной кислородом.

Жители острова Большая Натуна, очевидно, имели в виду катастрофические волны, дошедшие и до Натуны от извержения вулкана Кракатау, расположенного между Суматрой и Явой, в Зондском проливе. Этот вулкан, долгое время считавшийся потухшим, в 1883 году разразился страшным извержением. Из кратера поднялся столб пепла и огня на двадцать километров в высоту. Большая часть острова Кракатау взлетела на воздух. Море всколыхнулось, и огромные волны устремились на берега Суматры, Явы и на многие острова. Там они смыли и унесли в море множество поселков и несколько городов.

Три манаси (малайск.) — спасибо,

Воздушные банки — скамейки в шлюпках, сделанные из листового цинка таким образом, что внутри них находится воздух. Устраиваются для увеличения плавучести шлюпки (или бота).

Батисфера — стальная камера шарообразной формы для глубоководных научных наблюдений.

Нектарница — пестрая, ярко окрашенная, очень маленькая птица, питающаяся нектаром. Ее называют «летающий цветок».

Описываемый здесь эпизод относится к тем временам, когда в Китае еще царила власть помещиков и крупной буржуазии.

В 1961 году во Владивостоке гостили индонезийские моряки. Встретясь с Андриановым, они разговорились о Большой Натуне. Оказалось, что на острове помнят об экипаже «Перекопа».