Алешка проснулся, когда над Серебрянкой едва занималась заря. Нащупывая босыми ногами ступеньки шаткой лестницы, он неслышно спустился с чердака. Эта предосторожность была не лишней. В сенях за пологом спала бабка Степанида. Алешка благополучно миновал бабкину кровать и в темноте нащупал дверной засов. А ну, нажми! Только полегче. Навалишься со всей силой — так загремит, не то что бабку, всю деревню поднимешь. Наконец, Алешка вытащил засов и открыл дверь. И тут, когда опасность казалась уже позади, он задел ногой стоявшую на крыльце скамейку: со скамейки упало ведро, и вот оно, кувыркаясь и подпрыгивая, покатилось вниз по ступенькам. Сколько грому! И сразу пробудился весь дом: закудахтали куры, испуганно захрюкала свинья Машка, ошалело метнулся из-под крыльца дымчатый бабкин кот. Алешка в страхе прижался к косяку. Из-за полога показалась седая встрепанная бабкина голова. Алешка спрыгнул с крыльца и бросился на улицу. Скорей, скорей! Только бы бабка не задержала!

Алешка миновал Серебрянку и остановился на краю оврага. Из оврага тянулся ночной туман, похожий на взлохмаченную стариковскую бороду. Он волочился низиной, цепляясь за кусты, поднимался по крутым склонам и, осилив подъем, застилал дорогу. С овражьей кручи Алешке казалось, что он выше всего на земле и даже выше звезды, гаснущей у горизонта. Чудилось, что туман, поднимающийся из оврага, — это облака, а он, Алешка, плывет над ними со своими, никому еще не ведомыми замыслами.

Но кто это там, на дороге? Идет по пояс в тумане, словно переходит вброд речку. Ура, Колька! Ну кто еще в деревне такой нескладный, тощий, сутулый, как прицепщик Лопатин? Алешка поспешил навстречу.

— Ты что в такую рань? — удивился Колька.

— Тебя ждал. Можно с тобой, Лопата?

— Опять пристал!..

— Шугая же нет. Он дома…

— Скоро придет…

— А когда можно будет?

— В воскресенье… Сам позову.

Они миновали овраг и вышли в поле. Оно начиналось у дряхлой ивы, покореженной грозами и старостью. В поле стоял гусеничный трактор. Первые лучи солнца розовато поблескивали в его начищенных землей башмаках. Дальше Алешка идти не рискнул, тем более что на дороге показался Шугай. Большой, здоровенный, в заправленном в сапоги комбинезоне, он казался выше выглядывающей из рощицы силосной башни и над овражьей кручей, сливающейся с утренним небом, был похож на великана.

Алешка испуганно метнулся к старой иве, перемахнул через канаву и, прячась за кустами, скрылся в перелеске.

Он побродил в зарослях орешника, срезал удилище и, как ни в чем не бывало, пошел в Серебрянку. А в поле уже шла пахота. Колька сидел на плуге и, покачиваясь на черных волнах земли, словно плыл за трактором. Не останавливаясь, Алешка пошел дальше к оврагу. Утренний туман рассеялся, и теперь под кручей, журча меж камнями, сверкал на солнце ручей. Алешка сбежал по тропке и тут, у крайней бани, столкнулся с бабушкой Степанидой.

— Ах ты, негодник! Ты где пропадал? — бабка подняла над головой сухонький кулачок.

Ишь, чего захотела! Так он и выдаст свою тайну!

— Козу, бабушка, искал.

— Так она же дома, в хлеву, негодник…

— Значит, пришла?

— И никуда она не уходила…

— Ну, мне спросонья показалось. А ты, бабушка, знала и ничего не сказала. Вот видишь, сама виновата, а меня ругаешь.

Позавтракав на скорую руку, Алешка вышел на крыльцо. Какой сегодня день? Ах, да, пятница! Пятница, суббота, воскресенье. Как долго еще ждать! Но и времени терять нельзя. Посреди двора в пыли копошились куры, вдоль забора бродила свинья, за плетнем паслась привязанная на огороде коза. Но все это меньше всего интересовало Алешку. Эх, если бы где-нибудь раздобыть ящик! Может быть, взять в сенях мучной ларь? Нет, тяжеловат. Приспособить корыто? Мало. А что, если… Алешка спрыгнул с крыльца и пошел в хлев. Вытряхнув траву из козьей кормушки, он надел ее на голову и поднялся на сеновал. Теперь бы найти несколько палок. Алешка огляделся. Да чего там искать! Весь сеновал устлан жердями. Отпилить тонкие концы — и, пожалуйста, палки. И ножовка вон у самой стрехи. Не затрудняя себя выбором, Алешка вытащил из-под ног несколько жердей и принялся за работу. Зазвенела ножовка. Трех палок хватит? Да, пожалуй! Алешка уселся в козью кормушку, уперся ногами в стреху и воткнул между жердями настила палки. Неплохо получилось. Правда, не очень-то удобно. Ящик низок, голова упирается в стенку… Ну ничего, сидеть можно и согнувшись.

Со двора донеслись голоса:

— Алешка, выходи на улицу!

Ребята зовут. А как ему идти на улицу, когда он занят важным делом? Все же выглянул в слуховое окошко.

— Пойдешь на рыбалку? — закричали снизу.

— Бредень расхудился, — соврал Алешка.

— Тогда с удочками.

— Никуда я не пойду.

— Пойдем, Алешка!

— Нет…

— Не хочешь — не надо!

Если бы только знали ребята, что он задумал! Алешка снова уселся в ящик. Пора начинать! А не напрасная ли затея? Вот придет воскресенье, а Колька возьмет и скажет: ничего не получается — лучше не проси! Да чего там сомневаться! Все будет в порядке. А здорово он придумал с ящиком. Была козья кормушка, а стала тракторная кабинка. И рычаги в ней, и педали. Только видимости, можно сказать, никакой. Перед носом крыша, лишь в дырочки пробиваются солнечные лучи. Они, словно пилка лобзика, пропиливают щепу. Но есть видимость или нет, не все ли равно? Не веди время, Алешка. Доставай из-за пазухи книжку. Читай! С чего полагается начинать? Так… Заводи мотор! Первая скорость, вторая, третья…

Алешка передвигал палки, нажимал ногой на педаль, воображая, что ведет трактор к виднеющемуся за оврагом полю. Поворот налево, поворот направо! Легче на спуске! Теперь на подъем. Переходи на вторую. Ух, как мотор гудит! На первую! Не заглуши машину. Что-то радиатор парит. Надо подлить воды.

Алешка вскакивает с места, отвертывает воображаемую крышку и опрокидывает воображаемое ведро над воображаемым радиатором.

И снова в путь.

Гляди в оба, Алешка! Не стучит ли мотор, не ослабла ли где гусеница? На дороге рытвина — держи левее. Вот так! Ну разве он не настоящий тракторист? Только не дают ему настоящего трактора. Стой, стой, Алешка, что ты делаешь? Перед тобой мост через ручей. Мост ветхий, с перебором, а ты выскочил на полном ходу. И нет уж ни моста, ни трактора, ни тебя, тракториста. Все обрушилось на каменистое дно. Эх, ты, неосторожный водитель! А еще хочешь, чтобы Колька тебя пустил на машину! Да этак ты за день всю МТС изведешь!

Алешка вылез из самодельной кабинки, лег на сено и с удовольствием вытянул ноги. Попробуй просиди в ящике целый час, почти касаясь коленками собственного носа! Внизу, в сенях, погромыхивали ведра. Хозяйничала бабка. Она простила его и даже угостила ватрушками. Что ни говори, а хорошая бабушка Степанида. Всюду поспевает: в колхозе, на огороде, по дому. А лет ей много. Сама со счета сбилась и его сбила. Который год все шестьдесят да шестьдесят.

Заскрипела лестница. На сеновале появился Колька. Он подсел к Алешке и тихо сказал:

— Все в порядке,

— Когда? В воскресенье?

— С утра Шугай в МТС уйдет. У них там совещание.

В сумерках сеновала Колька увидел Алешкино сооружение.

— Что это у тебя?

— Трактор.

— Какой же это трактор?

— Самый простой, тренировочный — вот какой!

— Разве что тренировочный, — уступил Колька. — На нем далеко не уедешь.

— Боишься? А ты проверь! — И протянул Кольке книжку.

— Да чего там…

— Нет, ты проверь, — настаивал Алешка. И, не ожидая, когда Колька начнет задавать вопросы, заговорил, словно на уроке: — Прежде чем завести гусеничный трактор, надо установить исправность пускача, от которого двигатель получает первоначальное движение…

— Постой, Алёшка…

— Для этого надо на колесо пускача навернуть веревку..

Колька не слушал. Он прилег рядом с Алешкой и закинул за голову руки.

— Ты о чем думаешь? — спросил Алешка.

— Есть вот счастливые люди. Везет им.

— Ты о ком?

— Которые в городе устроились.

— И ты устраивайся. Подумаешь, счастье!

— Не за кого уцепиться. Ни тетки, ни дяди в городе. А были бы, разве я стал бы здесь сидеть! — Колька умолк, обиженный и недовольный.

Счастье… Алешка понимал своего друга. Иль плохо уехать куда-нибудь, попасть в город? Но его лично город никак не устраивал. Где он найдет там трактор? Да и что в городе делать на тракторе? Ни пахать, ни сеять, ни убирать.

Колька поднялся и сказал:

— Так в воскресенье… Чуть свет постучи, я в сарае сплю. Только ты зря все это затеял.

— На попятную? — испугался Алешка.

— Нашел мечту — трактор! — ответил Колька. — Какая же это мечта, когда рукой ее достанешь?

Алешка проводил Лопатина и вернулся на сеновал.

Надо готовиться и готовиться к воскресенью. Поворот, скорость, тормоз. Тренируйся, Алешка, практикуйся!

Он забрался в ящик и, снова вообразив себя на тракторе, двинулся в путь.

Неожиданно одна из палок закапризничала: ни взад, ни вперед. Алешкина фантазия быстро сработала: трактор увяз в борозде! Первая скорость! Задний, передний! Алешка со всей силой то нажимал на палку, то рвал ее на себя.

И тут он почувствовал, как козья кормушка подалась назад, круто опрокинулась и он полетел в хлев. Но что это такое? Он падает на что-то мягкое, и какая-то сила подхватывает и несет его на себе. Она мчит его из хлева, с визгом выносит во двор и у всех на глазах бросается на улицу. Да ведь это свинья Машка! Алешка это понимает, но привычно ищет ногами педали, словно за рычаги, хватается за свинячьи уши и проделывает какие-то еще движения, — не то тормозит, не то дает газ, поворачивает то налево, то направо, не то вперед, не то назад. Хорошо, что Машка была не машиной, а свиньей. Иначе ее разорвало бы на тысячу частей.

Четырнадцатилетние деревенские мальчишки! Неугомонные озорники и отчаянные выдумщики! На что вы только не способны! Кто лучше вас плавает, ныряет, бегает взапуски? В метельные зимы по грудь в снегу вы пробираетесь через глубокие овраги, а летом в засученных выше колен штанах готовы часами выстаивать под жгучим солнцем и терпеливо ждать клева какой-нибудь плотички. Забраться в чужой сад? Вы первые! И первые вы на пожаре. Как осторожно вы возите сено по ухабистым дорогам и как сломя голову мчитесь вскачь в ночное! Что вам стоит подметить в человеке смешное и дать ему прозвище! Но доброго вы полюбите, за смелым пойдете в огонь и воду. Мальчишки, всегда мальчишки!

Алешка ничем не отличался от других ребят, если не считать, что был единственным рыжим в деревне. Но мало ли рыжих на свете! Был он ни большой, ни маленький. На пионерской линейке стоял в середке. Правда, широк в плечах. Но и таких парней сколько угодно в деревне. И, конечно, совсем не стоит говорить о веснушках на его носу. Какой рыжий без веснушек? Это урод какой-то, недотепа. Ну, а что касается нрава. Одни говорили, — упрямый, другие звали непоседой. Но в одном сходились. По мнению всей Серебрянки, да и самой бабки Степаниды, рос он непутевым парнем, с которым еще немало придется помучиться.

Летом обычно Алешка спал на сеновале. Но в канун воскресенья он перебрался в сад, под яблоню. В ночи на всю Серебрянку, словно кого-то отчитывая за плохую работу, бубнил колхозный репродуктор. За огородами, недовольная, что ее разбудили, кричала спросонья какая-то птица. В темном небе метались сполохи запоздалых автомашин.

Алешка лежал и думал о своем. Трудная у мальчишек жизнь, — не понимают их взрослые. Мальчишки такие, мальчишки сякие! А чем они виноваты, что их так и тянет к машинам? Алешка был еще совсем маленьким, но хорошо помнит: бабушка укладывает его спать, а с поля доносится гул трактора, и этот гул переплетается с бабушкиной песнью. Однажды, зимой, трактор подошел к околице Серебрянки, оторвал от деревни лом вместе с крыльцом и сенями и потащил на усадьбу МТС. А летом в лесу могучий трактор-кусторез шел напролом через лесную чашу. Мощная машина валила деревья и на ходу подхватывая их, перебрасывала через себя. Именно тогда трактор неудержимо потянул его к себе. Стоило остановиться в деревне машине, Алешка тут как тут. Он уже считал себя другом тракториста, клянчил, чтобы его покатали, а когда трактор оставался без присмотра, забирался в кабину и приступал к исследованию машины. Он что-то крутил, на что-то нажимал, что-то открывал и из друга превращался в недруга! Его гнали прочь, перестали даже подпускать близко к полю, где работали тракторы, и как только не обзывали: и озорником, и хулиганом, и даже вредителем! Случалось, что и попадало. Но чем недоступнее был трактор, тем больше тянуло к нему. И вот завтра его мечта осуществится. Едва забрезжит утро, он заведет мотор и залезет в кабину. Вот трактор трогается. Лязгнули гусеницы! А он берется за рычаг и выводит машину на борозду… Мечтай, мечтай, Алешка!

Ранним утром, без всякого риска попасться на глаза бабке Степаниде, Алешка выбрался на улицу. На краю Серебрянки, где жил Колька, Алешка перемахнул через изгородь и прокрался к сараю. И тут, когда он взялся за дверную скобу, его охватило сомнение: а может, лучше не будить Кольку? Мало ли что с трактором случится? Тогда ведь не ему, а Кольке больше всего достанется. Да и если ничего не случится, а только увидят их на тракторе, все равно Кольке не сдобровать! Нет, пусть Колька спит!

Алешка осторожно выбрался на улицу и спрятался в придорожные кусты. Как идти в поле, когда Шугай может быть еще дома? Услышит гул трактора и прибежит. Из-за кустов была видна улица и изгородь шугаевского дома. Но Шугая все нет и нет. Наверное, сидит за столом, ест пироги и не торопится. А тут лежи и жди. Даже рубаха от росы мокрая. Да выходи ты, Шугай, поскорее! Солнце, солнце, поднимайся выше, выгони ты его из дому! Но, чу! Откуда это шум? К переправе идет машина. Не рычит, не фырчит. Так и есть, легковая из МТС. Свернула в Серебрянку. Ура! За Шугаем приехали. Вот он и сам вышел из калитки, и машина уже несется обратно в МТС. Радуйся, Алешка. Теперь никто тебе не может помешать.

Он переждал, когда легковушка скроется у переправы, и помчался в поле. Трактор стоял у дороги. Действуй, Алешка!

Вода есть? Хорошо! Горючее? Хватит! Заводи! Ну что же ты стоишь? Забыл, совсем забыл, как надо заводить трактор! Словно ветром все вымело из головы. Вспомни, лучше вспомни! Алешка вытащил из кармана свою неразлучную спутницу: «В помощь молодому трактористу». Пробежал страницу. Ясно. Намотал веревку и рывком потянул на себя. Пусковой мотор фыркнул. Алешка от неожиданности отскочил в сторону. И снова растерялся. А дальше что делать? Эх, чудак, включай двигатель!

Он отрегулировал машину, — не забыл, как полагается трактористу, вытереть паклей руки, и осторожно занес ногу на гусеницу. Трактор вздрагивал и казался Алешке опасным существом. С ним не шути! Поддаст — костей не соберешь. Ну да ничего! Лезь в кабинку, вот так, садись! Дверцу, дверцу захлопни. И не трусь! Вот педали, рычаги поворота, скорость — нажимай, включай, трогай!

И все же, когда он включил скорость, то от страху на минуту зажмурил глаза. А потом он увидел, что навстречу плывет далекая полевая межа, за ней озеро, а за озером лес. И непонятно, кто кого ведет? Не то он трактор, не то трактор его. А может быть, он сидит в ящике на сеновале и все выдумал? И это поле, и трактор, и кабинку с педалями и рычагами. Нет, Алешка, ты управляешь настоящим трактором. Сильный, могучий, он подчиняется твоим рукам, и кажется, что ты управляешь землей. Захочешь — повернешь ее налево, захочешь — направо, а нет, так колесом вокруг тебя пойдет.

Трактор шел краем вспаханной накануне борозды. У загона Алешка повернул машину и двинулся по жнивью в обратную сторону. Двигатель работал исправно. Алешка облегченно вздохнул, вытер рукавом лицо. Недаром вызубрил книжку, отработал на сеновале все движения, можешь считать себя проверенным трактористом. И пусть приходит сам Шугай! Пусть полюбуется, каков Алешка, которого он и близко не подпускал к машине. Ну, чем не сменщик?

Одним словом, все шло как нельзя лучше! Алешка чувствовал себя на седьмом небе. И вдруг… Какое поле в этих болотных и лесистых местах без камней? Одни большие, другие поменьше. Но камень надо объехать. И не так уж сложно сбавить газ и нажать рычаг. Но случилось. что трактор взял не влево, а вправо. Алешка хотел затормозить, но снова сбился и увеличил скорость. Трактор рванулся, и Алешку так тряхнуло, что вытряхнуло из него все, что он знал о тракторе. Рычаги, педали, которые так хорошо ему были знакомы, неожиданно потеряли свой смысл, а машина глухо зарычала и, словно желая сбросить с себя тракториста, метнулась с одной стороны в другую и пошла петлять по пахоте. Напрасно Алешка пытался дрожащими руками унять озверевшее чудище. Эх, Кольки нет!.. Колька бы помог. Охваченный страхом Алешка распахнул дверцу и на ходу выпрыгнул из кабины. Выпрыгнул и остановился. Что делать? Бежать, звать на помощь? А трактор, словно живой, попятился к придорожной иве и, уткнувшись гусеницей в ствол дерева, заглох. Наступила тишина. Уж ничто не угрожало ни машине, ни покинувшему ее водителю. Но Алешке казалось, что эта тишина перед взрывом.

И вдруг над полем пронесся грохот. Алешка припал к земле. Но трактор стоял под ивой цел и невредим. Все же не без опаски обошел опасную машину, выбрался с поля и присел у канавы. Ему не верилось, что он сидит на земле. У Алешки кружилась голова, его чуть-чуть поташнивало. По-прежнему казалось, что земля бежит под ноги, перед глазами мелькали гусеницы. Было чувство, что земля крутит и вертит его и готова с размаху ударить о старую иву. Чтобы не свалиться в канаву, он ухватился руками за придорожную траву. И тут увидел, что к нему краем поля идет охотник.

Но что это за охотник — девчонка в лыжных шароварах и в платочке, из-под которого торчат светлые кудряшки. И все же — охотник! Она держала наперевес двустволку, а ее короткая курточка была опоясана патронташем. Алешке даже стало весело. Вот так штука — девчонка-охотник! Откуда такая взялась? Не иначе, как дачница.

— Ты стреляла?

— Я. — сердито ответила она.

— Да у тебя ничего нет, — Алешка взглянул за спину охотницы. — Ворон била?

— Волков отгоняла. — Девчонка окинула Алешку хмурым взглядом.

— Брешешь.

— А ты сходи в лес на полянку, там телят пасут,

— Напали волки?

— Нет…

— А говоришь, — отгоняла.

— Если выстрелить у стада, волк не подойдет.

Алешка недоверчиво оглядел незнакомку. Она была

ниже его ростом, тоненькая, но ружье придавало ей весьма решительный вид. А как разговаривает с ним! Как старшая с младшим, хотя он не сомневался, что, если она и не моложе, то уж никак не старше его.

— Тебя как зовут? — спросил он.

— Таня… А тебя?

— Алешка. Да ты, поди, только и можешь вверх стрелять! По волкам, которых не видать. А появись они, — и ружье бросила бы.

— Я не такая, как ты, — отрезала Таня. — Думаешь, не видела, как трактор у тебя плясал и как ты из кабинки выпрыгнул?

Алешка насторожился. Значит, все видела! Но тут же успокоился. И пусть; что ему девчонка! Видела так видела. Не оправдываться же перед ней.

Алешка пренебрежительно повел плечом.

— На тракторе ездить — не в небо стрелять.

— Совершенно верно, — согласилась Таня. — И не лезь на трактор, если не умеешь ездить на нем.

Алешка даже вскочил.

— А твое какое дело?

— А такое…

— Я, может быть, тракторист.

— Вот именно «может быть».

— А ну-ка проваливай отсюда!

— А вот и не уйду! Не твоя земля!

— Нет, моя!

— Нет, не твоя!

— Нет, моя! Колхозная она! Что, съела? — И Алешка угрожающе подался вперед. — Добром говорю, — уходи отсюда!

Но девчонка была не из пугливых. Она шагнула навстречу Алешке и проговорила, гордо откинув голову:

— Сам уходи. А я останусь здесь и буду трактор охранять.

Алешка растерялся. Ну и вредная! Еще не хватало, чтобы она дождалась Шугая и все ему рассказала. Хоть отнимай ружье и гони охотницу с поля. Но, к удивлению Алешки, девчонка, словно испугавшись чего-то, круто повернулась, побежала с поля к реке. У Алешки отлегло от сердца. Теперь все в порядке. Девчонка сбежала, а его никто больше в поле не видел. Хватятся, кто брал трактор — пусть ищут! Алешка брать не брал, знать ничего не знает. Только надо поскорее уходить.

Алешка вышел на дорогу и побрел к речке. А зачем к речке, он сам не знал. Впрочем, он мог идти куда угодно, только не домой, в деревню. Трактор поломан, вернется Шугай, — начнут искать виноватого. Хотелось скрыться, бежать, сделаться незримым для людей.

Солнце отливает бронзой в рыжих встрепанных волосах Алешки, а он идет спокойно, не спеша, полевой тропой, среди золотистых хлебов. Только не веселы его глаза. Они как бы живут какой-то своей, особой жизнью, предчувствием неминуемой беды и неизбежной расплаты.

А денек-то какой хороший, Алешка!

Как мнительному больному чудится, что у него все болезни, которые существуют на свете, так и Алешке представлялось, что в тракторе все поломалось, испортилось. Кто поверит, что он целый месяц изучал машину? Думал стать трактористом, а стал поломщиком. И хорошо, что не разбудил Кольку. За все в ответе будет один.

У речной отмели Алешка прилег на песок. В голубой выси плыли редкие облака. Они казались ему белыми парусами фантастических кораблей. И хотелось быть там, на этих кораблях, чтобы скрыться от неминуемой беды. Он представлял себе, как Шугай после совещания приходит в поле к трактору. Но что это такое — машина не заводится. Сломан трактор! И вдруг догадывается. Кто сломал? Больше некому, как Алешке. Один есть человек, который может испортить машину! Степанидин Алешка!

Солнце было близко к полудню, когда Алешка поднялся. Что же это он лежит на открытом месте, неподалеку от дороги? Увидят и схватят! Не лучше ли спрятаться в овраге? Расщелина оврага отделялась от реки лишь намытыми весенними разливами — песчаными дюнами. Алешка встал и, утопая по щиколотки в рыхлом песке, побрел к оврагу. Ему так хотелось пить, что, едва перевалив за дюны, он бросился к ручью и жадно припал губами к студеной воде. За ручьем начинались заросли ивы, орешника и затесавшегося меж ними папоротника. Алешка вдохнул влажную теплоту оврага. Здесь он был спрятан от глаз прохожих. Но сколько можно скрываться? Надо идти в деревню. Пробираться ли через изгороди к своему дому или попытаться сначала увидеть Кольку? Но как дать знать о себе Кольке? Дом его совсем близко, сразу за оврагом. Только стой, сам туда не ходи. Лучше пошли какого-нибудь мальчишку. А может, Колька на футбольном поле.

Напрямик, по крутой тропинке, Алешка полез из оврага прямо на футбольное поле. Как всегда по воскресеньям, тут с раннего утра ребята гоняли мяч.

Алешка прилег на землю и подставил солнцу и без того загорелое лицо. Время тянулось медленно, трава казалась жесткой, а солнце нестерпимо жарким. Сзади, совсем близко, футбольный мяч переходил от ворот к воротам, кто-то звал Алешку присоединиться к игрокам и кто-то кому-то вбивал гол. Ребята играли с таким азартом, что иной раз вместе с мячом взлетали вверх комья затравенелой земли. Алешка ничего не видел и не слышал. Он был занят своими переживаниями.

Сплоховал ты, парень. А еще хвастался, — знаешь книжку от корки до корки! Но где она? За пазухой нет. В кармане? Алешка ощупал карманы. Под руку попадала всякая дрянь: веревка, шурупы, втулка, ну, ножик еще, а самого нужного нет… Куда же могла деться книжка? Если потерял в овраге или у реки, — полбеды. Возьмут в избе-читальне штраф — и дело с концом. Но что, если он обронил ее у трактора?

Не раздумывая, Алешка бросился в поле. На ходу он снова вывернул карманы, шарил за пазухой. И вдруг вспомнил: он бросил книжку, когда заводил трактор. Шугай увидит на книжке печать библиотеки; долго ли проверить, кто ее читает? Вот когда попался, Алешка! Тут не отвертишься. Эх ты, распустеха! Где бы книжку беречь, взял и сам сунул ее Шугаю: смотри, кто на твоем тракторе ездил!

А может быть, Шугай еще не заметил ее. Тогда все будет в порядке. Ради этого стоило рискнуть. Эх, будь что будет!

Шугай возился с трактором. Алешка остановился у обочины дороги и громко спросил:

— Никита Иванович, вы не видели тут нашей козы?

— Козы не видел, а козел тут был.

— Чей же это? — наивно спросил Алешка.

— Знал бы, голову этому козлу оторвал, чтобы больше к трактору не лез.

Алешка ободрился. Он сделал вид, что принимает разговор о козле за чистую монету, подошел к трактору и спросил, не скрывая удивления:

— И что же?

— В кабину залез.

— И поместился?

— Как дома расположился.

— А что сделал?

— На тракторе ездил.

Ну и ну, козел — водитель машины! И этот козел не кто иной, как он, Алешка. Но смешнее всего было то, что Шугай даже не подозревал, что разговаривает с этим козлом! А может быть, притворяется? Не распускай уши, будь начеку, ищи книжку! Найдешь — спасен, нет — пропадешь!

Алешка обошел трактор, заглянул под радиатор. Книжки нет. Значит, подобрал Шугай. И вдруг он увидел ее в придорожной канаве. Алешка едва не вскрикнул от радости. Хорошо, что вовремя сдержался. Незаметно, бочком-бочком он приблизился к канаве, быстро поднял книжку и сунул ее за пазуху. Нашлась, не подвела, от Шугая спряталась. Алешка совсем осмелел. Он подошел к трактористу и спросил весело, в душе гордясь собственной храбростью:

— Никита Иванович, а козел ничего не поломал?

Шугай ответил добродушно:

— Поломки нет, а вот в толк не могу взять, что за путешествие проделал трактор. Как это он уткнулся задом в дерево. Вот, видишь след? Отсюда прямо через поле. Видишь?

— Вижу, — кивнул Алешка.

— А где поворот он сделал?

— На загоне.

— Верно, — согласился тракторист. — Пошел в обратную сторону, но как же тогда он задом в иву уперся?

— Закружился и уперся, — уверенно сказал Алешка.

— Да что ты! Это какой же тракторист на нем сидел?

Отчего же это он закружился? Может, спутал, где право, где лево? Как думаешь, может быть так?

— Может, — Алешка отвернулся, чтобы не встретиться глазами с Шугаем.

— Так что же получается? Человек машину не знал, а залез в нее. Значит, хулиганил?

Но прежде чем Алешка сообразил, как надо ответить, он почувствовал у себя на плече руку Шугая, а она у него, что гири в амбаре.

— Говори, — зачем трогал машину?

— Я не трогал.

— Мне все известно, не обманешь! Видели тебя на тракторе.

Алешка понял, что попался, но решил не признаваться. Врать так врать до конца. И он выпалил:

— Никто меня не видел.

— Нет видели, — барышня одна!

— Это она со зла.

— А ну, пошли в деревню, там разберемся. И к бабке твоей зайдем и в правлении побываем!

Алешка не сопротивлялся. Что и говорить — попался, как крот в горшок. Теперь уже не было смысла ни отрицать свою вину, ни оправдываться. А может, прикинуться бедненьким, распустить слезы, вымолить прощение? Никита Иванович, я больше не буду! Никита Иванович, отпустите! Ну нет, этим Шугая не проймешь. А, впрочем, не все еще пропало. Большой ты, сильный, хитрый ты, Шугай, как ловко заманил Алешку. Но и Алешка тоже себе на уме. Ты его поймал, держишь за рукав и думаешь, — не вырваться мальчишке. А про канаву забыл… Вот она. Шагнул, отпустил на минуту и ты проиграл, тракторист.

Алешка уже бежал по пахоте. Ему что! В майке, в засученных штанах, босой, легко! А для Шугая пахота хуже, чем песок. В сапожищах, комбинезоне, — здоровенный, тяжелый. Вязнет в борозде, спотыкается о гребни. Где там Шугаю поймать его. Намается и отстанет. До леса не добежит, а добежит, в лесу не сыщет. И Алешка еще сильнее наддал. От ног только пыль, а сам словно летит над землей. А ну, где ты там, Шугай?

Тракторист отстал, но продолжал преследовать Алешку.

— Не уйдешь! Все равно поймаю!

И взял наискосок, отрезая Алешке дорогу к лесу. Ну и пусть! Только напрасно думает Шугай, что загонит его домой, прямо к бабке. Домой он не побежит. Да и через деревню тоже. Там не Шугай, так другие поймают.

Алешка вымахнул напрямик к огородам и с разбегу перескочил изгородь. Немного царапнуло частоколом да порвал штаны. Ничего! Только бы добежать скорее до речки, переплыть ее, а там — мелколесье. Ищи — свищи!

А сзади уж ломилась под Шугаем изгородь. И не до того Алешке, чтобы разбирать на огороде дорогу. Через картошку, так через картошку! По капусте, так по капусте! А сколько он помял кустов, сколько сбил кочанов, об этом он узнает вечером, когда придут жаловаться на него бабке. А теперь — только бы уйти от Шугая!

Алешка выскочил на крутой берег и скатился по песчаному откосу вниз, прямо к мосткам. У мостков лодка, на днище весла, цепь петлей накинута на сваю. Прыгай, оттолкнись от мостков и греби! Только не лучше ли прямо в воду? Ведь и Шугай возьмет лодку — вон их сколько по берегу. На воде не на пахоте. Он раз гребнет, а тебе десять надо.

И на глазах у Шугая Алешка выбежал на мостки и, не раздеваясь, нырнул в воду. Шугай бросился к лодке. Теперь мальчонка попался. Будет знать, как трогать трактор. Надолго запомнит. Он быстро оттолкнулся от мостков и стал ждать: когда же Алешка покажется из воды? Речка не лес: не спрячешься.

Но Алешка не появлялся. Шугай встревожился. Берег, мостки, вода, — Алешки нет. Раз, два, три, четыре, пять. Сосчитал до десяти, двадцати. Нет Алешки. Неужели утонул мальчишка? Вот беда! Нырнул, стукнулся головой о камень — и конец! Шугай подгреб к берегу, выскочил на мостки и, сняв сапоги, прыгнул в воду. Он нырял и, пока хватало воздуху, ползал по илистому дну. Алешки нигде не было. Шугай всплывал, оглядывался и снова скрывался под водой. Все бы отдал, только спасти мальчишку. Зачем он погнался за ним? И что теперь будет? Что людям скажет? Шугай поплыл к берегу. В мокром комбинезоне, с которого стекали ручьи, он побежал в деревню и закричал на всю улицу:

— Алешка Степанидин утонул…

Деревня всполошилась. Все бросились к реке. Бежали как на пожар. Только в колокол не били. Тащили багры, сети, весла и суматошно кричали:

— Степанидин Алешка утонул!

А утопленник Алешка стоял в это время под мостками по горло в воде и наблюдал, как его спасают. Одни ныряли за ним с лодок, другие нащупывали баграми, третьи уже заводили сети чуть не от середины реки. С берега кричали:

— За быстриной ищите!

— Полегче баграми, пораните мальчишку…

Сколько шуму из-за Алешки! Его вся деревня ищет,

а он под мостками. Вот смешно! А ну, Шугай, нырни еще! Смех смехом, а кому это охота быть живым покойником? Но самое страшное впереди. Попадет ему за все: и за то, что залез на трактор, и за то, что помял чужой огород, и больше всего за то, что утонул. Нет, не за то, что утонул, а за то, что не утонул. Хоть и вправду топись! А может, вылезти из-под мостков? Никак нельзя! Лучше переждать. Не до ночи же его будут искать? Поищут и разойдутся. И тогда он вылезет. А дома скажет — нырнул, переплыл речку и в лес ушел. Получится — весь шум устроил Шугай, а он тут ни при чем.

Неожиданно Алешка увидел бабушку. Маленькая, седая, она не сбежала, а слетела с крутого берега и бросилась к реке. Ее едва успели схватить. Она вырывалась из чьих-то рук, билась о землю, кричала:

— Пустите! Пустите меня к Лешеньке!

И перед горем бабушки Степаниды все опасности, грозящие Алешке, показались ему такими ничтожными, что он, не задумываясь, вынырнул из-под мостков. «Бабушка не плачь, я совсем не утонул…» Батюшки-светы! Сам утопленник появился.

Все замерли. Бабка Степанида бросилась обнимать внука. Но Алешка поспешил вырваться из ее объятий. Он воспользовался минутой растерянности и дал тягу. Во все стороны летели брызги воды, песка, грязи и тины. А вслед ему улюлюкали и смеялись. И все покрывал голос Шугая:

— Держи его!

Алешка прибежал домой и забрался на печку. Когда пришла бабка, он застонал, застучал зубами, затрясся в ознобе. Старая Степанида заволновалась.

— Ой, касатик, да что с тобой?

Она поставила самовар, достала меду.

Алешка с удовольствием пил чай с медом; ему было жарко, все же он жаловался:

— Ой, холодно, бабушка!

Она накрыла его теплым одеялом, закрыла двери и окна — еще продует внучка.

— Поспи, Алешенька!

Алешка охотно закрыл глаза. Но через несколько минут он беспокойно заворочался под одеялом. Ну и пекло! Пот так и льет. Даже во рту солоно. И не продохнуть. Дернул же его черт залезть на печь в такой день, когда не то что дома — на улице жарища. Сейчас бы на речку! Алешка заметался, смахнул с себя одеяло.

— Бабушка, ледку бы, с погреба…

— Да что ты, что ты! Лихорадка, а тебе ледку. Дай-ка лучше горчичничек поставлю.

Бабка Степанида намазала большой газетный лист горчицей и налепила его внуку на спину. Алешка молча страдал. Наконец он не выдержал:

— Не могу больше, бабушка.

— А ты потерпи. Это болезнь выходит! — И прикрыла его еще тулупом. Это было уже сверх всякого терпения. Алешка хотел было спрыгнуть с печки. Но тут же юркнул под тулуп. В дверях показался Шугай.

— Как малец?

— Жар с ним. Все мечется.

— Били мало!

— Был бы жив отец — выпорол бы, и дело с концом, — прослезилась Степанида. — А я что? Заругаешь — смеется, замахнешься палкой — убежит. Мне с ним не совладать.

Алешка с трудом дышал под тулупом. Горчичник жег спину хуже ремня. Не утонул, так сгоришь.

А Шугай не спеша продолжал:

— Так я, бабушка Степанида, предупредить хочу. Ежели что еще случится, суда Алешке не миновать. Совесть есть у мальчишки?

Алешка извивался под тулупом. Когда Шугай уйдет? А тут еще ввалилась тетка Дарья. Она раскинула по лавке свою широкую юбку и пошла жаловаться. И весь-то огород Алешка потоптал. И капусту, и огурцы, и картошку. Кто же убыток покроет?

Алешка возмутился. Врет тетка Дарья. Помял немного капусты. А она ишь что выдумала — целый огород! Да и мяли они капусту вместе с Шугаем. Но сейчас он готов был взять на себя любую вину, лишь бы содрать со спины распроклятый горчичник. Ну, когда же уйдет Шугай? А тот словно прирос к полу и продолжал свое:

— А ты, Степанида, чего смотришь?

Бабушка заволновалась и запричитала не то ругая, не то пытаясь выгородить внука.

— Это у него болезнь такая, Никитушка! Сам знаешь, покойный отец на колхозной мельнице работал — человек он был аккуратный, исправный, берег поставы и плотину пуще своего дома. Мать, царство ей небесное, все знали, как женщину тихую, добрую. А с парнем — беда! И что это у него за болезнь такая? То с радио что-нибудь учудит, то с электричеством. Я, грешным делом, по темноте своей, как гроза, — так в погреб. Одной рукой за землю держусь, другой крещусь: господи, заземли. А он шнур то торкает, то выдернет. Радио заикается, словно грозы испугалось. А ему весело. Одна была надежда: подрастет — умнее станет. А вырос еще хуже. Трактора покою не дают. Видно, не тем худо сиротство, что пожалеть некому, а тем, что бояться некого.

Терпение Алешкино иссякло. Он пытался сорвать горчичник, но большой газетный лист крепко прилип к спине. Алешка кубарем скатился с печи и, путаясь в длинном тулупе, побрел к дверям.

— Ой, угодники святые! — закричала бабка Степанида. — Мальчонок без памяти.

Она догнала его на крыльце, схватила за плечи, прижала к себе.

— Лешенька, что с тобой?

— Горчичник, — простонал Алешка.

— Худо тебе?

— Сними горчичник.

И едва испуганная бабка отклеила с пылающей Алешкиной спины злосчастный горчичник, как на крыльцо вышел Шугай.

— Эка тебя напарило!

— Это бабушка…

— Знаешь, что директор МТС сказал? Под суд отдать парня — и все!

— Отдавайте..

— Ну что ты пристал к моему трактору? Есть ведь в школе юннатский участок. Ты юннат?

— Нет, — ответил Алешка и рассмеялся.

— Что же тут смешного?

— Какое там поле!.. Разве это поле?

— Обыкновенное, юннатское.

— Туда на тракторе въедешь, вроде как в страну лилипутов попадешь.

— Подумаешь, Гулливер какой!

— Не всамделишное все это. Деляночки, квадратики.

— А брать чужой трактор, по-твоему, настоящее дело? — рассердился Шугай. — Хулиганство это. Понятно?

— Непонятно…

— Выходит, директор прав, надо акт на тебя составить. Тогда поймешь.

— Я трактористом хочу быть.

Шугай недоверчиво покосился на Алешку. Хитрый, притворяешься? А может, правда, тянет мальчонку к машине? Поди разбери их, озорников.

— Значит, метишь в трактористы? Только на всякое хотение должно быть терпение. Ты сам посуди: ну как пустить тебя на трактор? Себя убьешь, трактор сломаешь.

— А вот и не сломаю…

— Одного такого, как ты, убило. Трактор на горе стоял, а он его растормозил да прыгнул с испуга на гусеницу.

— Не знал машину, оттого и убило.

— И ты не знаешь. К тому же зазнался. Ишь ты, страна лилипутов! Нет у тебя к земле настоящего интереса.

— Я машиной интересуюсь.

— Избаловали вас! «То не хочу, этого не надо!» Когда я был такой, как ты, выбирать не приходилось. Батька у кулака на маслобойке кочегаром работал. Чуть свет меня будил — и к локомобилю! Шуруй, ходи вокруг машины…

— Хорошо вам было.

— Что, что? — словно не веря, спросил Шугай. — Да ты понимаешь, что говоришь?

— Локомобиль, машина… Интересно…

— Загнать бы тебя в ту кочегарку, — возмутился тракторист. — Жарища, духота, ад кромешный. Бочку воды за день выпьешь. Так вот, давай договоримся. Хочешь быть трактористом — к тракторам не лезь! Придет твое время! А увижу — в кабинку залез…

— Под суд?

— Мне придется идти.

— За что?

— Убью.

Алешка страдал. Как никогда его тянула машина, и как никогда она была недоступна ему. А кто во всем виноват? Охотница. Она его предала. И надо же, чтоб эта девчонка оказалась дочкой директора МТС!

Однажды Алешка бродил за деревней и увидел у гумна старый, ржавый тягач. Мало ли старых, уже негодных машин! Но эта остановила Алешку. Не сделать ли самому трактор? Правда, на таком не поедешь, но приделать к нему всякие рычаги и педали можно. Садись и управляй! Когда нет настоящего трактора, и старый, сломанный тягач чего-то стоит. Особенно после козьей кормушки!

Алешка тщательно исследовал находку. Под капотом — пустота; там, где было управление, остались лишь прорези. Но зато целы колеса. Алешка побежал домой. Он вернулся к тягачу вооруженный топором и пилой, волоча за собой доски.

Вечером к сараю пришли ребята. Они с готовностью признали в Алешкином сооружении настоящий трактор, в честь строителя дали ему название «А-1» и тут же решили создать свои курсы трактористов. У Алешки учебник есть? Есть! «А-1» чем не машина! Так быстрее от слов к делу! И занятия начались.

— Поехали! — кричал кто-нибудь, и телегообразное сооружение, именуемое трактором, катилось вниз.

Алешка рассказал Кольке о своей машине, и прицепщик в свободное время приходил к сараю. Случалось, что он забывает о своих шестнадцати годах и принимал участие в общей игре.

— Алешка, за руль!

— Есть за руль! — Алешка взбирался на сиденье и подавал сигнал: — Готово!

— Поехали!

Самодельная машина отвлекла Алешку. Но никакая игра не могла заставить его забыть предательство директорской дочки. Только попадись! В другой раз не станешь болтать, чего не надо. И Алешка сжимал кулаки: погоди, еще встретимся!

— Да что она тебе далась — пытался утихомирить его Колька. — Ну, наябедничала девчонка отцу, ведь все обошлось — и ладно… А если ты ее тронешь, — опять шум пойдет! Брось, не связывайся.

Алешка и сам понимал это и все же на доводы Кольки неизменно отвечал:

— Все равно отколочу. Уж где-нибудь встречу и отколочу.

Но встретить Таню оказалось не так-то просто. Поди узнай, куда она ходит, где бывает. Да не во всяком месте нападешь. Как-то Таня сидела в палисаднике под окнами дома и читала книжку. Ни подойти, ни подкрасться. В другой раз он увидел ее у реки. С какой стороны лучше зайти, — Алешка быстро разработал план нападения. Он крадется с фланга прибрежными кустами, заходит в тыл, появляется на тропинке и, наконец, атакует. Но, пока Алешка обдумывал свой план, Таня села в лодку и отплыла на середину реки. Ну как ее там достанешь?

Все равно, рано или поздно, он сведет счеты с ненавистной девчонкой. Только надо действовать по всем правилам. Прежде всего необходима самая тщательная разведка.

Ранним утром, вооружившись на всякий случай палкой и взяв с собой несколько лепешек — харч в разведке не последнее дело, — Алешка переплыл речку. Он проник в парк, окружавший МТС. В этом парке березовые рощицы перемежались с зарослями сирени, в низинках густо рос малинник. Тут старые дубы, словно придя на водопой, окружали чистые, неподвижные пруды, над ручейками горбились каменные замшелые мостики и в самых неожиданных местах — то рядом с аллеей, то на спуске к реке — возникали светлые зеленые лужайки. А в центре парка находилась усадьба МTC — огромный, вымощенный камнем двор, с низкими кирпичными сараями, в которых помещались ремонтные мастерские.

Над усадьбой стоял гул тракторов, из кузницы доносился перезвон молотков, ослепительно вспыхивали огни электросварки; отсюда в канун весны расходились по колхозам тракторы, в жаркую летнюю пору отсюда шли на уборку хлебов комбайны.

Алешка совсем забыл, зачем он пришел. Жадными глазами он проводил гусеничную машину, которую после ремонта обкатывал совсем молодой тракторист. В дальнем углу двора высилась куча лома. Сколько там несметных сокровищ — гайки, болты, поршни!..

Из конторы донеслись голоса. Алешка прислушался. Какой-то тракторист расплавил подшипники. Кто-то звонил из Серебрянки. Ну, конечно, Шугай. Просит срочно прислать втулочки. Алешка рванулся к окну. «Не надо никого посылать, — я снесу». Нет, ему не доверят.

Солнце поднялось над парком, и даже в темной, обсаженной елями аллее стало светло. Тут только Алешка вспомнил о Тане. Ну и разведчик!

Как бы прогуливаясь, он направился через усадьбу к директорскому дому. Но что это такое? Окна закрыты, да и дверь на замке. Вот так здорово! Он караулит девчонку с самого утра, а ее и дома нет. Уходи, Алешка, кончай разведку.

Он возвращался в Серебрянку с одной мыслью: как все-таки ему выследить эту Таньку? Надо завтра опять идти на усадьбу? А если ее и завтра не будет дома? Мало ли подружек! Нет, тут надо что-нибудь другое придумать.

Алешка миновал парк и спустился к реке. Там он разделся, нацепил штаны, как парус, на палку и поплыл на другую сторону. Неожиданно на середине реки Алешка громко рассмеялся. Он придумал, как выследить директорскую дочку. Берегись, Танька! От радости он нырнул, поболтал в воздухе ногами и, фыркая, вылез из воды. Первое, что увидел Алешка, были его собственные штаны. Вздувшись двумя черными пузырями, они плыли по течению. Держи, хватай, а то утонут!

На берегу Алешка выжал штаны и зашагал в Серебрянку. Ему было весело. Девчонка сама подаст о себе голос. Ведь она охотница. Стрельнет — он за пять километров услышит.

Алешка был доволен собой, словно он уже поймал Таню и даже отдубасил, чтобы впредь неповадно было выдавать будущих трактористов. И вдруг, едва он поднялся по извилистой тропе к густому кустарнику, совсем близко один за другим прогремели два выстрела. Она. Охотница!

Алешка выскочил на береговую кручу и пробрался сквозь кустарник к овощному полю.

В поле, склонившись над грядами, бабка Степанида убирала капусту.

— Бабушка, кто тут стрелял?

— Вот так простреляемся, — стала жаловаться Степанида. — Вон сколько капусты посадили…

— Бабушка, да я не о том…

— Все трактористами стали, а убирать капусту кому?

— Да я про выстрелы, бабушка. Ты тут никого не видела?

— Как же! Разве тут увидишь кого из твоих дружков? Вам бы баловаться да озорничать! А ну становись-ка лучше рядом да помоги вон в ту кучу капусту таскать.

Алешке ничего не оставалось, как подчиниться бабке, и он послушно согнулся над большим тугим кочаном. Но кто же все-таки стрелял? Алешка рубил кочерыги, таскал в кучу капусту и все время озирался по сторонам. Словно сквозь землю провалился охотник.

И вдруг выстрел раздался над самым ухом. Алешка шарахнулся в сторону, Рядом лежал, разорвавший свои тугие одежды, кочан капусты.

— Во-во, еще один раскололся, — запричитала бабка Степанида. — Еще неделя пройдет, — не приведи господь, какая пальба начнется.

Близился конец беспокойного Алешкиного лета. Скоро в школу! С утра за парту, после обеда домашние уроки, и дня как не бывало. А тут еще разлучили Алешку с Колькой Лопатиным.

Как-то Алешка купался в речке. В это время Шугай и Колька возвращались в Серебрянку. Они спустились к воде, и вскоре Алешка с Колькой уже плыли наперегонки, спорили, кто глубже нырнет, кто дольше пробудет под водой. Алешка нет-нет, да и поглядывал в сторону Шугая. Когда одевались, Шугай спросил Лопатина:

— А не ты ли, Николай, приваживаешь своего дружка к моему трактору?

— Сами его привадили.

— Рассказывай, — ухмыльнулся тракторист. — Небось, ежели дружок залезет в кабинку, не прогонишь.

— А что мне, — ответил Колька. — Я ваш трактор сторожить не обязан.

— Нет, обязан!

— В сторожа не нанимался.

— Это ты серьезно? — насторожился Шугай. — Прицепщик, который не дорожит машиной, мне не очень-то нужен.

— Не нужен, пусть дадут другого, — совсем распалился Колька. — А мне все равно, за каким трактористом качаться на плугу да грачей на борозде считать.

Алешка подмигивал другу, дергал его за рубаху. «Ну, чего лезешь на рожон? Не спорь с Шугаем.» Но Кольку уже трудно было остановить.

— Ишь, пригрозили! Это Алешке в охотку на тракторе поездить, а мне вашего трактора хоть совсем не будь. Насмотрелся на его крюк, надышался его гарью.

Через несколько дней Колька пришел к Алешке, одетый по-дорожному — в комбинезоне, в тяжелых ботинках, с вещевым мешком на плечах.

— Ты куда собрался? — удивился Алешка.

— С молотилкой по бригадам… Председатель колхоза посылает.

— Не надо было с Шугаем ругаться.

— Подумаешь! — тряхнул маленькой головой Колька. — Уехал бы, куда глаза глядят.

Алешке без него стало совсем скучно. Он с большим нетерпением ждал начала занятий. В школе он наверняка встретит эту девчонку. И, может быть, они окажутся в одном классе. И тогда… Ну, конечно, Алешка вздует ее и проучит.

Однако Таня в школу не пришла. Заболела. Что это ей вздумалось ни с того, ни с сего, да еще в начале учебного года, болеть? Болеть можно лишь в дни, когда задают много уроков, а сейчас ну просто смысла в этом никакого нет.

Первые уроки вела историк и классный воспитатель — Серафима Сергеевна. Ей было не больше сорока. Но ребятам она представлялась уже старой. Для тех, кому четырнадцать, сорок лет — это много. К тому же Серафима Сергеевна всегда куталась в белый пуховый платок; казалось, что даже в теплый сентябрьский день ей холодно. После уроков Алешка вызвался помочь учительнице донести до дому тяжелую связку книг и по дороге спросил:

— Серафима Сергеевна, а что это Черешкова не захотела учиться в нашей школе?

— Какая Черешкова? — не сразу догадалась учительница.

— Да с усадьбы МТС.

— А, дочка Георгия Петровича… В город уехала.

— Чудно выходит. Отец здесь, а она нивесть куда учиться едет.

— У нее в городе мать, преподает пение в консерватории.

Алешка недоумевал, а спросить Серафиму Сергеевну стеснялся. Как это так? Отец Черешковой здесь, а мать осталась в городе. А разве не найдется дело учительнице пения в Серебрянке? И в школе, и при клубе. Но, может быть, они там квартиру сторожат? Колька Лопатин говорил, что самое опасное в городе — упустить квартиру. Уедешь, на новом месте не приживешься, — куда возвращаться? Колька в этих делах разбирается. Да, не удалось тебе, Алешка, отомстить охотнице.

Невесело начался для Алешки школьный год. Русский, литература, математика, география, история, зоология. Физика и химия. Еще что? Ах да, немецкий язык и физкультура. И на каждый день расписание. Оно висит на стене, оно в дневнике, оно в памяти. Однажды Серафима Сергеевна вызвала Алешку. Он обстоятельно рассказал заданный накануне трудный урок, и Серафима Сергеевна не замедлила поставить ему пятерку. Но, когда он подал дневник, она спросила строго:

— Это что за новости? Ты, кажется, возомнил себя министром?

Класс насторожился.

— А что я сделал? — смутился Алешка.

— Кто тебе дал право вводить новый предмет — «Тракторы»? Хорошо еще, что шестым уроком, а не вместо истории, географии или немецкого языка…

Ребята засмеялись. Алешка хмуро оглядел товарищей. Пусть смеются. Он сам ввел для себя такой предмет. И в дневник записал. А после уроков, когда один из семиклассников назвал его в насмешку «министром», он весьма основательно доказал обидчику, что смеяться над собой никому не позволит. В большую перемену он нарочно вытащил книгу «Гусеничные тракторы». Смотрите, не жалко! Это не какие-то там беспозвоночные, плюсквамперфекты или сложноподчиненные!

На свете трудно было сыскать еще такого мальчишку, который бы проявил столько терпения, как Алешка. Сколько раз ему хотелось забраться тайком в кабинку трактора и, с риском для собственных ушей, покрутить, потрогать все, что было там интересного! Но Алешка терпел. Уж очень хотелось ему стать трактористом. На уроке немецкого языка он списывал с доски слова и думал: заучи он хоть тысячу слов, — все равно на трактор не пустят. А зачем его заставляют заниматься какими-то литературными героями, а не учат тому, чему он хочет учиться? Даже любимый предмет — физика, где, казалось бы, все имело прямое отношение к тракторам, — даже физика потеряла в его глазах всякий интерес.

Хмурым ноябрьским днем Алешка после уроков зашел домой, бросил на кровать сумку и, схватив на ходу кусок хлеба, пошел к реке. За рекой гудел трактор, — там Шугай поднимал зябь. Алешка спустился к мосткам и прыгнул в лодку.

Осеннее небо было серое и такой же серой была вода, отражавшая низкие темные тучи. От реки веяло холодом и сыростью. Руки Алешки покраснели, покрылись цыпками и с трудом держали тяжелое отсырелое весло. Наверное, где-то совсем близко выпал снег. Ветер не доносил с берега запаха прелого листа, зеленой отавы и перепаханной земли.

Неприглядно, серо было вокруг, тоскливо было и на душе у Алешки. Ну зачем он едет к Шугаю? И все-таки Алешка греб к другому берегу, откуда доносился рокот шугаевского трактора.

Лодка врезалась в прибрежный кустарник. Алешка привязал ее и пошел на гул. Шугай пахал. Бурая, поросшая колкой стерней земля переворачивалась следом за трактором, свежие борозды словно догоняли его. На повороте машина остановилась и Шугай спрыгнул на гребень.

Алешка спрятался за кустом. Он видел, как Шугай не спеша стал наливать в радиатор воду. Потом выплеснул остаток на землю и снова залез в кабинку. Алешка понуро повернул к берегу.

Над рекой тянулись осенние сумерки. Они выползали из чащи прибрежных кустов и заводей. Было слышно, как неподалеку в омуте бьется, попавшая на живца, большая рыба. Алешка сел в лодку и поднял весло. А не подождать ли Шугая? Ведь он скоро домой пойдет. Алешка прислушался. Трактор смолк. На спуске показался Шугай.

— Эй, на переправе! — крикнул тракторист.

— Никита Иванович, перевозчик, наверное, дома, — предложил свои услуги Алешка. — Пока услышит да сюда причалит, — сколько времени пройдет. А я сразу перевезу.

— Ну ладно, вези, — согласился Шугай. — В город срочно ехать надо, боюсь, — на машину не успею.

Алешка торопливо оттолкнул лодку и, присев на корму, быстро заработал веслом. Молча они переправились на другой берег.

Дома Алешка сел за уроки. А мысли были далеко — в поле, на реке. Долго он смотрел в темное окно. Откуда-то из ночи упала на стекло пушинка, потом она стала небольшой звездочкой и вдруг расцвела замысловатым узором. В сенях послышались шаги, с улицы вошла бабушка Степанида. Сняв темный платок, она прислонилась к лежанке.

— Растопи-ка, Алешенька, плиту, — мороз на улице.

Алешка привычно нащепал лучину, разжег плиту и

снова сел за стол. И только после этого до него дошел смысл бабушкиных слов.

— Сильно морозит?

— Северян дует…

Алешка сорвался с места, схватил пальтишко и выскочил на улицу.

Через минуту он уже стучал в дверь шугаевского дома.

— Никита Иванович вернулся из города?

— Нет еще — ответил женский голос, и следом загремела щеколда. — Это кто тут?

Но Алешка уже спрыгнул с крыльца и бежал через дорогу к дому бригадира. Прямо с улицы он постучал в окно.

— Где бригадир?

— Он с Никитой в город уехал.

Куда же теперь идти? Ведь пока он бегает по деревне, вода в тракторе замерзнет. Разорвет трубки радиатора — и машина выйдет из строя. И сразу же созрело решение. Надо переправиться через реку и выпустить из радиатора воду.

Алешка свернул в прогон и сбежал по крутому взвозу. По реке шло сало. В темноте осенней ночи легкие льдинки ударялись о борт лодки, рассыпались, тихо тонули, но на смену им плыли новые, образуя почти сплошной звенящий поток. Нащупав цепь, Алешка откинул ее на дно лодки и стал искать весло. Весла не было. Как же переправиться на ту сторону? Минуту он простоял в нерешительности, потом бросился к прогону и вытащил из ворот длинную жердь. Ну вот, теперь он обойдется и без весла! Лодка со звоном скользнула в ночную реку, а жердь окунулась в густую ледяную кашу. «Еще река замерзнет, — пронеслось в голове Алешки. — Надо успеть переправиться, выпустить воду из радиатора и вернуться домой».

Стараясь не потерять направления, он пробивался на другой берег. Лодка с разбегу врезалась в песчаную дюну. Выпрыгнув, Алешка побежал в поле. Где трактор? Найти его было не так-то легко. В темноте трактором казался каждый куст. Но вот впереди засветились покрытые инеем тракторные гусеницы. Алешка перепрыгнул через борозду и приблизился к машине. Присев на землю, он стал шарить руками под радиатором. Там где-то полагалось быть отверстию, через которое можно выпустить воду. Но где оно, как его открыть? Изучал, изучал трактор, скорость, зажигание, компрессию, а вот как выпустить воду — самое простое дело, — не знал. Алешка лег на спину, нащупал пробку и попытался отвернуть ее. Но она не поддавалась. Он ссадил руку и готов был заплакать от боли и бессилия. А пробка по-прежнему ни с места, точно была намертво заклинена.

Алешка вылез из-под радиатора и растерянно огляделся. Что же теперь делать? И тут он услышал, как что-то брякнуло в кармане. Спички! Он разжигал плиту и забыл положить их на полку.

Сбросив с себя пальтишко, Алешка прикрыл им радиатор и побежал на опушку леса. Вскоре он вернулся с большой охапкой хвороста и разжег около трактора костер. Дымный хвост потянулся вдоль поля, сквозь дым прорвался огонь, и вот уже на высоких придорожных соснах заиграло зарево.

Алешка присел к огню, поворошил горячие уголья. Тепло и тишина нагоняли дрему. Но разве можно спать? Потухнет костер, сразу охладится радиатор, замерзнет вода. Спать нельзя. Но, может быть, можно чуть-чуть вздремнуть, как утром, перед школой? Только на минутку. Нет, на пять минут. А потом он опять будет жечь костер до самого утра.

Алешка прислонился к гусенице, вытянул к огню ноги и, нахлобучив шапку, закрыл глаза. Только на пять минуточек! А может, забраться в кабинку?

Но, прежде чем Алешка принял окончательное решение, близ костра появился Шугай.

— Эй, кто тут огонь у машины развел? — И увидев Алешку, крикнул: — Опять ты? За старое принялся? Днем нельзя, так ты подобрался к машине ночью.

— Никита Иванович, я пробку хотел открыть, а она никак.

Шугай ничего не ответил, достал из кармана гаечный ключ и, выпустив из радиатора воду, повернулся к Алешке. — Ишь, развел костер, когда кругом горючее. Долго ли вашему брату трактор спалить?

Они потушили костер, засыпали землей угли и пошли к переправе. Алешка шагал, едва поспевая за трактористом. У переправы Шугай положил руку на плечо Алешке:

— Ты вот что. Как из школы завтра вернешься, — приходи.

Вы знаете, что значит быть помощником тракториста? Если вы думаете, что это так, пустяки, то вы ошибаетесь. Видали наши деревни? Ну, взять ту же Серебрянку. Это не весь колхоз, это бригада. Да к тому же не центральная. В ней сорок дворов. Не мало! А вокруг двести гектаров земли. Тоже порядочно. Так вот, всю эту землю пашет один тракторист. Он же ее и засевает. В общем тракторист первый человек на деревне, а быть его помощником — тоже что-нибудь да значит. Это Алешка быстро усвоил. Отныне он все свободное от школы время проводил с Шугаем. Тракторист дома — Алешка пилит с ним дрова, помогает таскать из колодца воду, резвиться с шугайчатами. Шугай в поле — и Алешка там: смотрит, как буртуют навоз, хорошо ли зимует в хранилищах картошка. Ну, а если Шугай в кабинке своей машины, то Алешка уж обязательно там. Навоз возить — так навоз, в лес — так в лес, а если трактор просто стоит под навесом, а Шугай в МТС или отдыхает после обеда, Алешка все равно в кабинке. Не бойтесь, он ничего там не крутит, не поворачивает, даже пальцем ни к чему не притрагивается. Кто не портит, — тоже помогает.

Дом у Шугая стоял посреди деревни, как раз напротив бывшего правления, которое нынче переехало на центральную усадьбу. Бревенчатое, с летней горницей и светелкой, шугаевское жилище стало тем местом, куда влекло Алешку, где бы он ни находился. Сюда он забегал, когда шел в школу. «Никита Иванович, что после обеда делать будем?» После занятий он снова тут: «На тракторе будем работать или какие другие дела есть?» Здесь он проводил все время допоздна, то ремонтируя под навесом вместе с Шугаем его машину, то разбираясь в нарядах на завтрашний день. И если Алешка не был вершителем всех шугаевских дел, то во всяком случае знал их наперечет. Надо сказать, что в Серебрянке царило двоевластие: между бригадиром-полеводом, Фролом, и заведующей фермой, Фаей, шла вечная междоусобица. Обычно, когда распри доходили до прямых столкновений, они шли не за десять километров к председателю колхоза, а к Шугаю, видя в нем самого главного серебрянского хлебороба. И вот тогда на правах помощника и Алешка принимал участие в разборе конфликта.

— Никита Иванович, скажи ты мне, — горячился Фрол, наскакивая на заведующую фермой, — есть у этих животноводов сознание или нет? Колхозники они или нет?

— А у тебя есть сознание? — отвечала Фая. — Сам-то ты колхозник?

— А кто тебе сено с покосов возит? — потрясал кулаком Фрол. — Кто? Я! А кто все изгороди оправил, законопатил дыры на скотном? Кто?

— Я скажу! — кричала Фая. — Два дня на одной соломе коровушки сидят по чьей вине? Что, не верно? То-то!

— Что я, возчик? А Еремка третий день болен.

Обычно все споры, связанные с доставкой кормов, кончались тем, что Шугай мирил бригадиров и, если действительно какой-то возчик был болен или охромела какая-то там лошаденка, он ладил тракторные сани и вместе с Алешкой выезжал сразу за целым стогом.

На обратном пути Алешка спрашивал Шугая:

— Никита Иванович, а чего это Фрол с Фаей все спорят и спорят?

— Каждый сам себе голова — вот и спорят.

— Взяли бы да сделали Фрола старшим.

— Не идет.

— Ну Фаю.

— И она не соглашается.

— Иль лучше ругаться?

— Ругаться приятного мало, да зато, если дело не ладится, можно друг на дружку валить. Выходит, так для них удобней.

— Да ведь за привоз сена платить надо, Никита Иванович. — Алешке трудно было понять, зачем нанимать трактор, когда дешевле возить сено на лошадях.

На это Шугай неохотно отвечал, — «там как-нибудь сосчитаемся», либо отмалчивался. И Алешка знал почему. Шугаю не хотелось ни колхоз разорять, ни МТС обманывать. Он выбирал средний путь. Выставлял такую плату, что и колхозу было не разорительно, и МТС не в убыток. Страдал только сам Шугай.

В сумерках они загоняли трактор под навес и шли в дом вечерять. Жена Шугая, Марина, была с Украины; готовила она совсем не так, как бабушка Степанида, и Алешка всегда с удовольствием уплетал ее галушки и особенно борщ. После ужина они собирали за столом какую-нибудь динамку и допоздна вели разговор о тракторах, о всяких случаях, которые происходили в МТС, о колхозе.

Случалось, что по вечерам в дом Шугая приезжал председатель колхоза. Это был полный человек в коротком пальто и белых бурках. Следом за ним в дверях появлялись Фрол и Фая, и вчетвером они обсуждали всякие хозяйственные дела.

— Больше леса завози, — говорил Шугаю председатель колхоза. — В Серебрянке новый клуб должен быть? Обязательно! Людям надо помочь строиться? А как же… Бедность позади, в гору идем. Так что помогай, Никита Иванович…

Алешка мысленно отвечал за Шугая: сколько надо, завезем леса. На новую деревню хватит. И было обидно ему, когда вдруг в такие вечера вторгалась старая бабка. И что она вечно за него беспокоится, только мешает! Он слышит ее дробный стук в окно, а потом она сама появляется на пороге.

— Ты где, негодник, пропадаешь?

— Да я же, бабушка, сказал, что пойду к Никите Ивановичу.

— Мало ли что сказал. Ушел засветло, а теперь ночь. Пора и честь знать. Чего только добрые люди не гонят тебя!

— Он не озорной, бабушка Степанида. Он нам не мешает, — смеется Марина.

— Не мешает. Ишь, какая защитница нашлась! Кто его больше знает: ты или я? Собирайся домой.

— Пусть ночует, — предлагает Шугай.

— Бабушка, я уроки сделал, и сумка со мной. — Алешка хитрит. Ему хочется встать вместе с Шугаем, помочь ему завести трактор.

Старая Степанида уходит. Алешка очень доволен, что ему можно еще посидеть с Шугаем. А через час он уже засыпает на печке рядом с семилетним шугаевским старшаком. Засыпает совершенно счастливый, что он в доме Шугая, что Шугай его друг, а он, Алешка, его первый помощник.

По дороге из лесу у трактора лопнул натяжной винт гусеницы и Шугай свернул к парку в мастерские МТС. Деревья в парке были в белом инее, искрились на солнце светлые поляны, и березовая роща казалась издали огромным снежным холмом…

Починив гусеницу, Шугай вывел трактор на серебрянскую дорогу и, когда парк остался позади, спросил Алешку:

— На какой скорости едем?

— На третьей.

— Вон, видишь, горка? Что я должен делать на подъеме?

— Взять первую скорость.

— А ну попробуй сам. Спокойнее! Вот так!

Однажды в сумерки, когда они возвращались домой, Шугай сказал Алешке:

— Завтра сам поведешь трактор.

Накануне вечером Алешка отрабатывал запуск двигателя, включение скоростей, повороты и развороты. Он даже не пошел в школу. И все же, когда Шугай уступил ему свое место тракториста, он растерялся и, забравшись в кабинку, так неловко повернулся, что сел Шугаю на колени. Оказывается, садиться за руль тоже нужна привычка. Какую-то минуту Алешка помедлил и тронулся в путь. Пусть Шугай не думает, что его руки, сжимающие рычаги гусеничной машины, дрожат. Это на ходу вздрагивает трактор. И спокойней, спокойней, Алешка. Даже если что-нибудь сделаешь не так, — ничего не случится — ведь рядом Шугай. Нет, случится! И именно потому, что рядом Шугай. Увидит, что ты не умеешь ездить, и больше не пустит за руль. А трактор идет и идет, словно выстилая перед собою гусеницы. И хоть немного страшно, а хорошо на тракторе.

Алешке очень хотелось хоть одним глазком взглянуть на Шугая. Ну как, ничего идет машина? Но Алешка боялся. Что-нибудь в это время не так сделаешь и все пропало. Беги, беги, земля, под гусеницы, подминай под себя дорогу, тракторище-силища! И веди себя как полагается хорошей машине. Не глохни и не стучи, и чтобы без всяких капризов.

Но вот и скотный двор! Обходи, Алешка, кучу навоза, смотри, не задень бидоны, разворачивайся под груженый прицеп. Так, все в порядке! Выключай скорость! Тормоз! Уф, приехали! И еще не успел Алешка вылезти из кабинки, как Шугай сказал ему:

— Ступай домой!

— Разве что не так? — испуганно спросил Алешка.

— Ты погляди на себя, — улыбнулся тракторист.

— А что?

— Красный, что из бани. И, небось, вся рубашка мокрая.

— Мокрая! — сознался Алешка, только сейчас почувствовав под ватником прилипшую к телу рубашку. Но домой он не спешил.

— Никита Иванович, а здорово я у скотного развернулся? Эх, жалко, этой девчонки нет, а то бы я ей показал…

— Ты это про кого? — спросил Шугай.

— Да про директорову дочку, — ответил пренебрежительно Алешка.

— Запомнил…

— Выдала меня, а я все равно на тракторе.

— Напрасно сердишься. Права она была.

— Ябедница.

— А если бы ты сейчас увидел ее на нашем тракторе, как бы ты поступил?

— Так она же ничего не понимает в машине!

— Ты понимал? Ведь сломал тогда машину! Значит, самому можно, а другим нельзя?

Алешка не ответил. А потом, чтобы переменить разговор, сказал:

— Лето придет, мы с вами, Никита Иванович, попашем.

— Да уж сделай одолжение, подсоби… Что я без тебя буду делать?

— Думаете, не смогу?

— Ездить на тракторе — одно, а пахать — другое, — уже серьезно проговорил Шугай.

— На дороге сани, а в поле плуг. Какая разница?

— А такая, что в поле и ездишь и землю пашешь.

— Как-нибудь сумею, — уверенно сказал Алешка.

— Я тебе вот дам «как-нибудь», — пригрозил Шугай. — Ты у меня это слово забудь.

Зима была в разгаре. Они возили торф, навоз и лес. Однажды Алешка возвращался с поля. Шугая в кабинке не было. Навстречу шла бабушка Степанида. Старая Степанида уже слыхала, что ее внук раскатывает на тракторе. Но одно дело знать, а другое самой увидеть, как он с лязгом и грохотом ведет огромную машину. От страха ей показалось, что трактор вот-вот возьмет и вырвется из рук Алешки. Степанида бросилась к кабинке.

— Убьет тебя, негодник. Сойди, Христа ради. Пожалей ты меня, старую…

Однако Алешка продолжал свой путь и лишь сбавил скорость.

— Отойди, бабушка, под гусеницу попадешь.

Но бабушка Степанида, воспользовавшись тем, что трактор сбавил скорость, забежала вперед и встала посреди дороги.

— Не уйду, хоть дави меня,

Алешка резко притормозил. И верно, задавишь собственную бабку. Он спрыгнул на землю, подошел к Степаниде и, обняв ее за плечи, повел к трактору.

— Ты, бабушка, посмотри, какая машина. Это же не лошадь: не сбросит, копытом не ударит.

— Скажешь тоже, не лошадь. Лошадь — она с пониманием. А это железо и железо. Завезет в канаву, придавит — и конец тебе.

— Да нет; как же завезет, раз я держу посреди дороги? Куда хочу, туда и поедет.

— А как же в канавы валятся? Это отчего?

— Дурной водитель! А машина тут ни при чем… Да ты посмотри, бабушка, какая тут кабинка. Дай-ка я тебя подсажу.

— И смотреть не хочу.

Но Алешка уже открыл дверцу и подсадил бабку.

— Разве плохо тут? Чистота, тепло, а вот это приборы, бабушка… Безотказные приборы! Раз — включаем, два — пускаем, три — пошли! — И трактор неожиданно для бабки двинулся дальше. Она подалась к дверце, закричала на внука:

— Останови, негодник! Ссади меня!

— Ты не бойся, бабушка! Смотри, как хорошо машина идет. Хочешь потише — пожалуйста, побыстрее — изволь. Может быть, к середине дороги взять? Вот и середина. Смотри, какой послушный трактор. А ты говоришь…

Бабке Степаниде ничего не оставалось, как смириться со своим безвыходным положением. Еще некоторое время она испуганно вскрикивала, когда Алешка объезжал рытвины или направлял машину к бровке канавы. На ухабах, и особенно при переезде через мостки она инстинктивно хваталась за ватник внука. Но вскоре освоилась с положением пассажира тракторной кабинки, поправила съехавший с головы платок, вся подтянулась и так стала смотреть на проходящих мимо односельчан, словно всем им говорила: что скажете о моем внуке Алешке? Хорош! Это я его таким вырастила! Без отца и матери! И Алешка, почувствовав настроение бабки, весело сказал:

— Подожди, бабушка, я стану трактористом, мы с тобой вот как заживем.

Старая Степанида согласно кивала. Ах, негодник, все же добился своего!

Алешка ссадил бабку у дома и свернул через переулок к скотному двору. Там его уже ждал Шугай. Они прицепили груженные навозом тракторные сани и двинулись в новый рейс. Правил Шугай, а Алешка сидел рядом и рассказывал, как он перехитрил бабку.

Шугай перебил его:

— Меня Серафима Сергеевна зайти просила…

— Наверно, в родительский комитет введут, — решил Алешка.

— Какой из меня родительский комитет, когда старшак только на будущий год в школу пойдет, а младшему, Володьке, лишь год стукнуло? Ладно, потерпим до завтра. Да и сам я давно собирался к ней. Вот ты обучаешься на тракторе, — а другие? Другим тоже хочется. Правильно? Значит, надо, чтобы школа этим делом занялась. Не иначе.

— И вы, Никита Иванович, будете ребят обучать?

— Хоть я, хоть другой.

На следующий день Алешка едва дождался, когда окончится пятый урок. В школе будут изучать трактор. Вот здорово! И он даже намекнул кое-кому из ребят о предстоящих больших изменениях в жизни седьмого класса. Русский, история, география и вдруг урок: трактора! Может так быть? А трактор он сам приведет из МТС. Поставит его в сарай, где сейчас дрова, а дрова — под навес. И, пожалуйте, не сарай, а гараж! А завгар он, Алешка! Он же помощник преподавателя. Больше некому. И его спрашивает Серафима Сергеевна: «Ну как в классе успеваемость по вашему предмету?»

После уроков Алешка выбежал из школы и, остановившись посреди дороги, прислушался: где Шугай? Гул донесся со стороны фермы. Очень хорошо! Значит, трактор идет с порожняком на погрузку. Напрямик, по огородным тропкам Алешка бросился к скотному двору. Еще издали он замахал Шугаю сумкой. Никита Иванович, без меня не уезжайте!

— Постой, сначала покажи дневник, — сказал Шугай.

Алешка нехотя вытащил дневник.

— Так, — сказал Шугай, перелистывая страницу. — Двойка по географии… И по геометрии… А физика?

— Я и без физики тракторист, — буркнул Алешка.

— Скажи, пожалуйста, уже тракторист, — покачал головой Шугай. — Так вот слушай, что я тебе скажу: во-первых, ты никакой не тракторист, а во-вторых, двоечники в нашем деле — аварийщики. Заруби это накрепко. А сейчас ступай домой!

Но Алешка продолжал стоять на гусенице.

— Слыхал, что сказал? — прикрикнул Шугай. — Сходи!

— Вы насчет школы говорили с Серафимой Сергеевной?

— Вот о чем ты! А ты подумай, мог я говорить об этом, когда она мне все твои двойки в нос сунула? Смотрите-де, Никита Иванович, до чего довели парня ваши трактора. Так как же я мог говорить с ней о всех ребятах? Это чтобы весь класс вроде тебя в двоечниках ходил? Ты и себя подвел, и товарищей. Сам во всем виноват. А теперь ступай! И так сколько с тобой проканителился.

Алешка послушно сошел с гусеницы. Трактор дохнул ему в лицо теплом и ушел в поле. Опять не повезло!

Вечером, по обыкновению, Алешка направился к Шугаю. С машины прогнал, а дом при чем тут? Во дворе под навесом стоял трактор. Алешка подошел к машине, поправил дерюгу, наброшенную на капот поверх мотора, и осторожно погладил рукой еще теплый радиатор.

В доме его шумно встретили шугайчата, ласково улыбнулась Маринка, но сам Шугай так взглянул на Алешку, что тот так и остался у порога.

— Никита Иванович, я на завтра все уроки приготовил.

— А вчерашние? А позавчерашние? Тоже приготовил? Нет, брат, вершки-вершками, а без корешков толку не будет.

— Я нагоню.

— Вот тогда и приходи.

— Пусть посидит, — что ты мальчонка гонишь? — заступилась Маринка.

— Значит, надо! — ответил Шугай. — Так-то вот, товарищ Левшин!

И вот товарищ Левшин возвращается домой. Алешка чувствовал себя сиротливо, неуютно, словно оказался один без пристанища, среди пустынной зимней улицы.

Любой ценой он решил вернуть расположение Шугая.

Теперь все дни он просиживал над учебниками. Читай, читай, Алешка, глядишь, не то что тройку, а и четверку получишь. Он выработал целую систему получения хороших отметок. Еще с вечера он пытался определить, по какому предмету его вызовут. По немецкому, — надо подучить слова! По физике — приготовить заданный урок и то, за что он раньше имел двойку. А по математике самому напроситься. В классе учитель задает вопрос, Алешка знает не знает, обязательно поднимет руку. Раз-другой ответишь, — глядишь, войдешь в число активно работающих на уроке. О, это великая штука! Ведь почему у отличников никогда не бывает плохих отметок? Думаете, всегда всё знают они? Нет, Алешку не обманешь. Когда отличник плохо отвечает, думают: это случайность, — наверно, заболел или дома что-нибудь стряслось. Вот как! Зарабатывай славу хорошего ученика, Алешка. Прослышит обо всем Шугай, и, пожалуйста, садись опять в кабинку!

Хотел того или не хотел Алешка, но он действительно усвоил все полагающиеся ему науки; отметки в дневнике пошли хорошие, и Шугай, сменив гнев на милость, допустил его к трактору.

Зима была в разгаре. Над Серебрянкой часто бушевали метели. Дороги занесло, и по неделям в деревню не могла пройти ни одна машина. Но для шугаевского трактора все было нипочем. Он шел по бездорожью, пробивался через снежные сугробы. С утра до вечера в лесу был слышен его рокот.

Алешка особенно любил поездки в лес. Зимняя тишина хвойной чащи, уложенные ветрами снега и в белом инее могучие сосны. И одно сознание, что он, Алешка, врывается в эту величавую лесную тишину, легко и свободно тащит за собой целую гору медноствольных кряжей и что ему все нипочем — и метель, и мороз, — наполняло его такой верой в свои силы, что у него даже не возникало сомнений, что в его жизни все будет так, как ему это хочется. Он еще был слишком молод, чтобы понять, что бездорожье в жизни куда опаснее, чем метели в самую жестокую зиму.

В просеке на круговой дороге Шугай, заправляя трактор горючим, сказал Алешке:

— Сегодня к Серафиме Сергеевне пойдем.

— Опять вызывает?

— Да нет, в гости. Будем говорить о нашем деле.

Школа, где учился Алешка, хотя и называлась Серебрянской семилеткой, но находилась не в деревне, а в полутора километрах от нее, на полпути между Серебрянкой и усадьбой МТС. Это был чудом избежавший перевозки хутор. Школу окружал сосновый бор; рядом стоял дом, где жили учителя.

В сенях Шугай и Алешка встретили учительницу. Она только что подоила корову и шла с полным подойником. И то ли потому, что она была в ватнике и сапогах и держала в руках тяжелое ведро, она не производила впечатления тщедушной и слабой женщины. Серафима Сергеевна оставила на кухне молоко и провела гостей в комнату.

— А мы к вам, Серафима Сергеевна, — проговорил Шугай. — Посоветоваться хотим.

— О чем же, Никита Иванович?

— Видите ли, Серафима Сергеевна…

— Мы насчет трактора, — перебил Алешка.

— Постой, не мешай, — остановил его Шугай. — Тут дело поважнее. Попалась мне недавно одна книжка об Америке. Как там кукурузу выращивают, как скот разводят, как хозяйство ведут. Только о самом главном там было всего несколько строчек, да и то, видно, так, без нужды написали.

— О чем же это? — спросила Серафима Сергеевна.

— А о том, что у фермера есть трактор и на этом тракторе работают его ребята. Двенадцатилетний парнишка и уже за рулем.

— Это очень интересно.

— Да как сказать, — уклончиво ответил Шугай. — Тут дело такое — бедой может обернуться. Сами посудите! Вот раньше, в единоличестве, кто учил сына крестьянского пахать, сеять, ездить на лошадях, молотить? Отец, мать — семья. А нынче выходит, некому учить его работать на тракторе, на комбайне, на молотилке. Жди, когда станет большим. И получается — американский парень, к примеру, в шестнадцать лет механик, а наш младенец. Там, чуть что, он заменит старшего брата на тракторе, а нашего паренька на трактор не посадишь. Чуете? А времена всякие могут быть… Тихо, тихо, да вдруг…

— Это очень серьезно, — согласилась Серафима Сергеевна. — И мой вам совет, поднимите этот вопрос в газете. Хотите, я помогу вам написать.

— Прежде чем писать, надо сделать.

— Вы правы. Нашим МТС надо серьезно подумать о подготовке кадров.

— Не МТС, нет, Серафима Сергеевна.

— Кто же тогда?

— Школа.

— Школа? — переспросила Серафима Сергеевна. — Но как вы это себе представляете? Создадим кружок, объявим запись желающих…

— Нет, из этого ничего не выйдет, — решительно ответил Шугай. — Нужно преподавать трактор, как другие предметы. Начать в шестом, кончить в десятом!

— Вон куда замахнулись, — рассмеялась Серафима Сергеевна.

— Что же тут смешного? — насупился Шугай.

— Смешного ничего, а невыполнимое все. Я не против вашего предложения. Но наши желания — это одно, а возможности — совсем другое. — Серафима Сергеевна поднялась со стула и протянула руку к графину с водой. — Ввести новый предмет — это все равно, что лить воду в переполненный стакан. Школа, память ребят, учебный план — все имеет свои пределы. Хотите, я вам расскажу маленькую историю о футуруме?

— Это что такое? — спросил Шугай.

— Немецкий язык, спряжения, будущее время. Так вот, мы организовали в школе драмкружок и решили, что будем проводить занятия кружка два раза в неделю. И вдруг из района команда: заниматься в кружке раз в неделю. В чем дело, почему? Да очень просто! Большая перегрузка внешкольного времени учеников. Начали заниматься раз в неделю — и снова команда: проводить занятия раз в две недели. Мы заинтересовались. Позвольте, какая же сейчас перегрузка? Пока нет, но будет. Откуда? А футурум? Оказывается, в седьмом классе вследствие болезни учительницы немецкого языка имеется задолженность по футуруму. Без драмкружка семилетку окончить можно, а без знания немецкой грамматики нельзя. А вы хотите даже не кружок создавать, а ввести новый предмет. Никита Иванович, я за вас! Скажу больше. Будь это в моей воле, я бы ввела изучение трактора немедленно. Но, во-первых, сама школа сделать этого не может, а во-вторых, — как это сделать? Что прикажете выплеснуть из стакана? Древнюю историю, литературу, язык, физкультуру?

Алешка, конечно, с удовольствием заменил бы все эти предметы изучением мотора, но и он понимал, что на это не согласится даже сам Шугай. А Серафима Сергеевна продолжала:

— Министерство нашло возможным преподавать трактор в девятом классе, два часа в неделю.

— Да это же всего за год не больше двухнедельных курсов, — быстро подсчитал Шугай. — А в десятом классе?

— Только в девятом.

— Тогда я ничего не понимаю, — усмехнулся Шугай.

— А что вам непонятно?

— То у вас в школе времени нет, а то совсем зря его тратите! Разве за две недели трактор изучишь? Так учить, чтоб скорее забыть.

— К сожалению, я ничем не могу вам помочь. Школа более сложна, чем вам кажется, Никита Иванович. Поймите еще и то, что она готовит ребят в вузы.

— Вы их готовьте к жизни, а в вузы, если захотят, они сами найдут дорогу. — И Шугай потянулся к шапке. — Пошли, Алексей.

Серафима Сергеевна засуетилась. Ей хотелось как-то сгладить не совсем приятный для тракториста разговор.

— Вы не спешите, Никита Иванович. Я сейчас самовар поставлю, мы чаю попьем, побеседуем.

Алешка первый вышел в сени. Шугай нагнал его возле калитки. Шли молча. Было уже поздно, когда они добрались до деревни. Алешка, не заходя к Шугаю, побежал домой. Но что это такое? В окнах темно. Ох, распустилась бабка, в такой час по соседям бегает! Однако старая Степанида была дома. Она лежала на печке и стонала.

— Бабушка, что с тобой?

— Заболела, Алешенька. Ходила семенники проверять и в метель попала.

— Ты выпей горячего чайку, — все пройдет.

Алешка напоил бабушку чаем, сам попил и лег спать.

Но как заснуть, когда нет покоя от всяких мыслей. Футурум! Один у него футурум. Он будет трактористом. И таким трактористом, — надо будет, сядет в кабинку трактора, нет — так за руль автомашины, а потребуется, — встанет на вахту у дизеля, что работает на усадьбе МТС. Вот какой футурум!

Бабушкина болезнь, которую Алешка думал вылечить горячим чаем, оказалась сложнее, чем он предполагал. На следующий день из районной больницы приехал врач, сказал, что у бабушки воспаление легких, и увез ее с собой. Вернулась бабушка только через месяц. Она выздоровела, вновь захлопотала по хозяйству, но по тому, как осторожно она ступала, когда несла воду, как часто отдыхала, когда мыла полы, Алешка чувствовал, что где-то внутри надорвалась неуемная бабушкина сила, и вряд ли весной бабка выйдет в поле. Но долго раздумывать над этим он не стал. Придет весна — весна покажет. А потом как-то забыл о бабушкиной болезни, тем более, что сама старая Степанида об этом не заговаривала. Куда больше тревожило его другое. В канун весны шугаевский трактор ушел на ремонт в мастерские. Первое время Алешка скучал, надоедал Шугаю, — когда же машина вернется? Однако шли дни, уже прошел лед на реке, а трактор не возвращался: Алешка не на шутку встревожился. Еще другого тракториста пришлют работать.

В одно из воскресений, когда Алешка сидел на крыльце и учил геометрию, в калитке показалась тетка Лиза. Она жила в сплавном поселке, неподалеку от районного города, и ее появление не удивило Алешку. Он проводил ее в дом и снова принялся за теоремы. Но в открытое окно он услышал, как тетка Лиза сказала бабушке Степаниде: «Три тысячи!» А бабушка ответила: «Нет, четыре!» Так они повторили несколько раз. Ну как тут не насторожиться? А потом бабушка и тетка ушли на улицу. Это куда они отправились? Но тут Алешка увидел Кольку Лопатина, шедшего с усадьбы МТС.

— Ну как, отремонтировали шугаевский трактор?

— Ему новый дают! Только что прибыл со станции своим ходом. Хорош трактор!

И Алешка все забыл: геометрию, приезд тетки, разговор о тысячах. Он даже не вернулся домой, чтобы закрыть дверь в сени, и прямо с улицы помчался в МТС. Ну как это может быть, чтобы прибыл для Шугая новый трактор, а он, Алешка, сидит в Серебрянке и учит какую-то там геометрию?

Через полчаса Алешка уже был на усадьбе МТС. Ну, где тут новый? Но прежде он увидел старый трактор, на котором так много поездил. Машина, «видимо, только что вышла из ремонта. Ее заводил какой-то незнакомый Алешке тракторист, с вьющимися черными волосами. Алешка остановился и с любопытством стал наблюдать за кудрявым. Напрасно тот снова и снова накручивал на колесо пускача веревку. Мотор упрямо молчал. Алешка весело улыбнулся и подумал о тракторе, как о живом существе: «Чужих не признает». Но тут же его охватила тревога: испортит трактор! И, не выдержав, Алешка бросился спасать своего старого друга.

— Ты болты отпустил?

— Что? — переспросил, не расслышав, тракторист.

— Болты надо отпустить!

— Не мешай!

— Да ведь не заведешь. Ты слушай меня.

— Я слушать — слушаю, да вот дам по шее, будешь знать, как соваться в чужие дела. А ну, проваливай!

Но Алешка и не думал уходить.

— Чего портишь наш трактор?

Это было уже слишком. И без того раздосадованный тракторист схватил непрошенного советчика за рукав и так мотнул его в сторону, что Алешка, пролетев несколько шагов, растянулся в поблескивающей нефтью весенней луже.

— Будешь знать!

— Я-то знаю, а ты вот все равно не будешь знать, как заводить трактор! — ответил Алешка, поднимаясь из лужи и стряхивая с себя грязь. Но подойти к машине он не рискнул и продолжал досаждать своему противнику издали: — Крути, крути, пока пускач не испортишь! Узнаешь, сколько он стоит.

Кудрявому, наконец, надоело возиться с мотором; он вытер руки и направился в столовую, откуда вкусно пахло щами и жареным мясом. Алешка не замедлил этим воспользоваться, подскочил к трактору ослабил болты. Тракторист не успел еще пообедать, как у Алешки заработал пускач, а за ним и двигатель. Алешка сел в кабинку. Пока этот, кудрявый неумеха обедает, он еще успеет немного обкатать машину. И, включив скорость, повел трактор по широкому двору мастерских.

И тут Алешка увидел выскочившего из столовой незадачливого тракториста. Обозленный, тот бросился за ним вдогонку. Алешка на минуту притормозил и на крутом повороте увильнул от преследователя.

— Стой! Стой! — кричал в конец разъяренный тракторист, стараясь подскочить сбоку к машине и рвануть на себя дверь. Алешка разгадал маневр, снова сделал крутой поворот и, лавируя, пошел задним ходом по кругу. Со стороны все это походило на игру в кошки и мышки.

Из мастерских высыпали люди и наблюдали за исходом борьбы.

— Молодец мальчонок! Здорово ведет машину! Ловко маневрирует, — восторгалась молодежь.

— По шее ему дать, — ворчали пожилые.

— А здорово мы трактор отремонтировали, — кричали весело слесаря, — этакую обкатку выдерживает!

Напрасно погонявшись за Алешкой, тракторист понял, что на ходу в кабинку не попасть. И тогда он нагнулся, схватил полную горсть грязи и со всей силы бросил в опущенное окно. Бросок был меткий, прямо в лицо Алешке. На какое-то мгновение он потерял управление машиной. Тракторист бросился вдогонку. Теперь-то он вытащит этого щенка из кабины!

Алешка смутно различал дорогу. Одной рукой он отирал глаза, другой управлял машиной. Но вот резь прошла, и тогда, развернувшись, Алешка повел машину прямо на своего преследователя. Тот в сторону, Алешка — за ним. Кудрявый свернул с дороги в канаву. Но едва он перемахнул через нее, как следом за ним, с ревом и лязгом, перевалился трактор. Куда бежать? В мастерские! Но Алешка успел на дорогу раньше и отрезал путь. А что, если загнать кудрявого в лужу? Пусть искупается. Алешка торжествующе смотрит на барахтающегося в луже тракториста и проезжает мимо. И тут он видит Шугая. Шугай идет прямо на него, подняв руку, и в ней такое непреклонное требование остановить машину, что Алешка не только тормозит, но даже заглушает мотор. Шугай подошел к кабинке и приказал:

— Слезай!

Алешка вылез и рассказал, как было дело.

— А зачем взял без разрешения чужую машину? Знаешь, что бывает за такое озорство?

Алешка почувствовал, как засосало под ложечкой. Ну вот, опять прогонят его. Но Шугай больше не стал его ругать.

— Ты вот что, парень, ступай домой. Там тебя бабка ищет.

— Можно новый трактор посмотреть? — сразу осмелев, спросил Алешка.

— Пригоню в колхоз, — посмотришь.

Еще с улицы Алешка увидел на крыше своего дома какого-то незнакомого человека. Наверно, бабушка наняла плотника дом ремонтировать. Он поспешил к калитке и увидел, что бабушка Степанида сидит на крыльце с заплаканными глазами.

— Ты что, бабушка?

— Ох, внучек мой, Алешенька-касатик, — громко заплакала Степанида.

— Да о чем ты, бабушка?

— Ой, горе мое горькое!

Алешка понял одно: бабушка чем-то расстроена, и это связано с приходом чужого человека.

— Чего этот дядька по крыше лазает?

— Дом смотрит, — еще больше заливаясь слезами, запричитала старая Степанида. — Не наш уж этот дом, Алешенька, не жить нам с тобой в нем.

И Алешке сразу все стало ясно, — зачем приехала тетка Лиза и что произошло, пока он бегал в МТС и воевал там с кудрявым трактористом. Он присел на крыльцо рядом с бабкой и деловито спросил:

— Продали дом?

— Продали, Алешенька, — кивнула Степанида, утирая слезы.

— А сама к тете Лизе?

— К ней, Алешенька. Хоть к дочке, а все же не в своем доме. Да что поделаешь. Подорвала меня болезнь, — сил нет работать не то что в колхозе, а у себя на огороде… Не прокормиться нам с тобой вдвоем…

Алешка хотел ответить, что он скоро станет трактористом и тогда ничто им не будет страшно, но смолчал. Когда-то еще ему доверят машину и он сможет заработать деньги! И больше всего его угнетало, что тетка Лизавета крута да прижимиста. Не легко будет бабушке у нее. Тут хоть колхоз нет-нет да позаботится, и свой дом; а там что? Ну да что сделано, то сделано; и, чтобы как-то утешить бабку, Алешка сказал как можно веселее:

— Ты не горюй! Я тебя в обиду не дам…

— Внучек ты мой, обо мне ли разговор? Тебя бы не обидели.

. — Меня? Уж не тетка ли? Боялся я ее! Думаешь, я не знаю, кто подбил тебя дом продать!

— А хоть бы и я! — громко сказала Лизавета, появившись сзади на крыльце. — Мне своих хватит ртов — и никого к себе я не звала. А захотела мать, — пожалуйста, переезжай, вноси свою долю. Но только еще был уговор. Тебя, Лексей, я к себе не возьму!

Алешка готов был ответить запальчиво — да он и сам не пойдет, но почувствовал себя вырванным из привычной жизни и растерянно спросил:

— А я как же, бабушка?

— К дяде Ивану поедешь, — сквозь слезы ответила Степанида. — Домик у него в городе свой, огород при доме, служба. Хорош не хорош, а все-таки родня. Брат он твоему отцу. Будешь послушным, и он худого тебе не сделает. Работать устроит; не маленький ты, — скоро пятнадцать. Мало ли службишек в городе, магазинов всяких, складов, сам себя прокормишь.

Теперь Алешка все понял до конца. Значит, ему ехать к дяде Ивану, которого никогда в жизни даже не видел. Так решай, Алешка, что будешь делать?

— Не поеду я к дяде Ивану.

— А где ты, родимый, жить будешь?

— Я найду…

Алешка поднялся и решительно направился со двора.

Солнце клонилось к закату… От домов к дороге тянулись длинные тени. Алешка шел вдоль деревни. На околице он увидел Шугая. Тракторист возвращался из МТС.

— Никита Иванович, — тихо сказал Алешка, — возьмите меня к себе… Бабушка меня в город отправляет… Я в тягость вам не буду. А в город я все равно не поеду.

Шугай некоторое время молча шел рядом с Алешкой, потом сказал:

— Пойдем к бабушке, там поговорим.

Старая Степанида, словно ничего в ее жизни не произошло, месила в квашне тесто. Переезжать или оставаться, жить у дочери или самостоятельно, — хлеб все равно нужен. Да и охами и ахами беде не поможешь. Пришла старость, подкосила хворь — смирись! Но едва Шугай заговорил об Алешке, куда девалась старушечья немощь. Швырнула в сторону квашню, сунула кулаки в бока и пошла на Шугая.

— Ты что же хочешь, чтобы я его от родного дяди да в батраки тебе отдала?

— Бабушка Стеша, да я, да мне… хоть спроси Маринку. — Шугай растерялся и почувствовал себя совершенно беспомощным перед сухонькой старушкой, бросившейся на защиту своего птенца. — Что Алешка, что свои, — все они равны.

— Знаю, как равны. Своему кусок в рот, а чужому кулак в загривок. Ишь, чего выдумал.

— Да я ведь не сам… Алешка просит. Уж очень он к трактору пристрастился. Вот над чем подумай.

— А я и думать не хочу! Не те времена, чтобы сироте в батраках ходить.

— Бабушка! — умоляюще крикнул Алешка. — Послушай, бабушка…

— Нет уж, ты меня послушай, — оборвала Степанида внука. — Куда лезешь? К чужим на горький кусок? Одних ребят трое. Да еще на тракторе заставят работать. Ни дня, ни ночи покоя не будет.

Шугай боялся слово вставить. Он только мотал головой, отдувался и поглядывал на дверь, чтобы скорее сбежать от разбушевавшейся старухи. Наконец это ему удалось, после того, как бабка от неосторожности смахнула со стола блюдце и бросилась собирать рассыпавшиеся по полу осколки.

Алешка догнал его на улице.

— Никита Иванович, я все равно в город не поеду, возьмите меня к себе.

— Сам слыхал, что бабка говорила.

— Да что вам бабка, Никита Иванович?

— Мне никто, а тебе родня, за мать она тебе! Против ее воли идти не могу.

— Возьмите, Никита Иванович, — продолжал просить Алешка.

— И хотел бы, да прав нет. Только ты не думай, что я тебя оставлю. Ты годик-другой поживи у дядьки…

Ждать два года? Смеются, что ли, над ним? Нет, все это ему не подходит. Эх, Шугай, Шугай, и ты не поддержал Алешку.

Алешка убежал в поле.

Вечерние сумерки уже легли на землю. Далеко у леса они были совсем темными, над кустарником, что тянулся вдоль дороги, — серыми, а здесь в поле, казались серебристыми. Алешке не хотелось идти домой. Что ему там делать? Лучше вот так лежать на траве, прислушиваться к бесчисленным вечерним звукам и думать о своем, о том, что все как-нибудь обойдется и будет хорошо. После дня волнений он, наконец, обрел спокойствие. Впервые он обнаружил, как много жизни в поле, когда уже солнце зашло и на небе обозначились светлые майские звезды. Переквакиваются в низинке лягушки, кричат где-то у дороги дергачи и неумолчно переговариваются ручейки. Даже кажется, о чем-то шепчутся озимые. Будет дождь или вёдро? А может быть, недовольны, что им подсеяли клевер?

Вернулся Алешка домой поздно ночью. Старый дом — все в нем было как прежде. Сени с лестницей на чердак, кухня с огромной печкой, горница, выстланная половиками и уставленная старым комодом и гнутыми стульями. Но Алешке все это казалось чужим. Ведь дом продан. А его новый дом — где он? И будет ли он лучше и светлее?

Дом был продан, а всем, что находилось в нем, распоряжалась тетка Лизавета. Это была дородная, лет сорока пяти женщина, с хриплым голосом и большими, как у кузнеца руками. Она отобрала все, что считала нужным увезти к себе вместе с матерью, а остальное распродавала, торгуясь и рядясь из-за каждой копейки.

— Чем утюг плох? Да такого нынче и не купишь. Духовой, тяжелый, из настоящего чугуна. И вовсе он не щербатый. Одна только зазубринка. Может, он такой с завода вышел. Покупаешь? А то я с собой возьму.

Тетка Лизавета привлекала бабку в помощь, когда надо было подтвердить, что кровать или большой обеденный стол почти как из магазина. И бабка покорно подтверждала, что вещь куплена к ее свадьбе, сколько лет простояла и еще сколько простоит. Что касается Алешки, то он ходил по горнице среди общего развала и отнимал у тетки то коньки, то лыжи, то футбольный мяч, которые та пыталась тоже продать. Все, что происходило в доме, теперь уже не имело к нему никакого отношения. Его жизнь представлялась ему совсем другой, и перед этой жизнью утюги, столы, кровати и прочая рухлядь не имели никакой цены.

— Ты хоть сено перетруси! — кричала ему тетка, не зная, что ей делать — заниматься прошлогодним сеном, покупателями, которые бродят по избе, или бежать к соседям и договариваться с ними о продаже бабкиных фикусов и герани.

— Мне некогда, — отвечал Алешка.

— Да ведь и тебе скоро в дорогу…

— Это мое дело, — дерзил Алешка.

А во дворе и сенях шныряли мальчишки и девчонки, рассчитывая извлечь из общего хаоса какую-нибудь банку или ленточку, гвоздочек или коробку, а то и просто стекляшку, — одним словом, тот самый мусор, который вдруг появляется на свет при всяком ералаше и ценился ребятами куда больше, чем многие другие, более полезные вещи.

Шла весна. В один и тот же день рано утром Фая выгнала на пастбище скот; следом за ней бригадир полеводов Фрол огородил прогоны, а между пастбищем и прогоном, на большом яровом клину, Шугай проложил первую весеннюю борозду. Словно потеплела и сильнее задышала земля. Казалось, что Шугай запахивает в борозды солнечные лучи. Шугай шел по кругу, оставляя позади себя полосы черной рыхлой земли; он обновлял ее; и то, что слежавшаяся за зиму она на глазах как будто росла, взбадривалась, пробуждалась к жизни, вызывало у Алешки чувство какого-то весеннего обновления. Только сейчас он вдруг подумал, что, может быть, он больше не увидит вот эту серебрянскую весну, эту землю, которую он мечтал пахать, шугаевский трактор, новый и более сильный, чем тот, что отдали кудрявому трактористу. А ведь согласись бабушка оставить его у Шугая, он бы пахал на этом тракторе. Ему было горько сознавать, что он должен покинуть вот эти родные, такие близкие ему места, и он с тоской и грустью взглянул на поле, на пастбище, где паслось стадо, на усадьбу машинно-тракторной станции, встающей сразу же за весенним речным разливом зеленой стеной елей и сосен.

Алешка не сразу заметил остановившихся позади него Фаю и Фрола. Они смотрели на весеннее поле и мирно беседовали.

— Денька через два, пожалуй, и сеять можно будет, — проговорил Фрол с необыкновенной нежностью.

— Хорошо отсеемся, — мечтательно ответила Фая.

— Только ты прикажи своим пастухам, чтобы в хлеб скотина ни-ни, — сказал Фрол.

— А ты изгороди блюди, — заметила Фая.

Ссора готова была вспыхнуть с обычной силой. Но весна их сразу же примирила, и Фрол, гася в себе чувство протеста, сказал спокойно и доброжелательно:

— Известно, без изгороди за стадом не уследишь.

— И с пастухов тоже требовать надо, — согласилась с ним Фая.

Неожиданно из-за гумна показалась «Победа» директора МТС. Она остановилась у края поля, и туда же подошел трактор. Черешков и Шугай поздоровались и присели на подножку автомашины. Черешков был чем-то озабочен.

— Так вот такое тут дело, — сказал он, глядя куда-то в сторону. — Начальство недовольно нашей МТС. Хоть и не на плохом счету мы, а передовиков нет,

— Откуда же этот неплохой счет?

— Счет счетом, — ответил Черешков, — но поймите мое положение. В Заозерье есть трактористы, которые вот на такой же машине, как у вас, дают тысячу гектаров. А у нас такой выработки нет. У нас самая высокая цифирка — семьсот. Значит, верно: нет в нашей МТС передовиков. Логично. Вот я и приехал к вам, Никита Иванович. Сколько берете на себя?

— Я взял семьсот.

— А больше?

— Нет, Георгий Петрович.

— Боитесь?

— Бойся не бойся, а все надо учесть. Вот на той неделе целых три часа простояли, — нефтебаза горючее не вовремя отгрузила. Взять же запасные части: иной раз мелочь сломается, а ее в мастерских нет, ну и сами видите, поля какие. Где камень, где кусты…

Черешков не дал ему договорить.

— Все это мелочи, и не думайте о них. Неужели, Никита Иванович, вы возьмете обязательство на тысячу гектаров, а МТС будет стоять в стороне и только подсчитывать выполнение? Поможем! И я уже с товарищами кое-что обмозговал. Доставка горючего под личный контроль диспетчера; запасные детали в первую очередь; а что касается полей, то перебросим в Черепановку, там, что в степи, — паши и паши. Так договорились?

— Нет, Георгий Петрович, — как работал, так и буду работать. А ежели уж так требуется вам передовик, поищите; может, кто другой согласится… — Шугай поднялся и пошел к машине.

Алешка был удивлен. Шугай такой хороший тракторист и вдруг не захотел быть передовиком. Да еще когда сам Георгий Петрович обещал помочь. Наверное, не поладили из-за чего-нибудь. Другой причины Алешка не видел и про себя решил, что на месте Никиты Ивановича сразу бы согласился стать тысячегектарником. Повздорил он с директором или не повздорил, сердился на него или нет, все равно согласился бы. А Шугай такой момент пропустил. И вдруг мелькнула мысль: а чего же ты сам медлишь, упускаешь свое счастье? Вот сейчас Черешков поднимется, укатит на своей машине, а ты ни с чем останешься. Ну, смелей, Алешка!

— А тысячу гектаров напахать не простое дело, — сказал он солидно, подсаживаясь к директору. — Покрутишься.

Черешков, видимо, не ожидал увидеть рядом с собой нового собеседника и удивленно спросил:

— Ты кто такой?

— Помощник Никиты Ивановича.

— Не слыхал…

— Левшин я, Алешка.

— Утопленник? — вспомнил Черешков и рассмеялся. — Все озорничаешь? Смотри, брат! Один раз простили, другой — не простят.

— Я теперь не балуюсь, — смущенно произнес Алешка. Но то, что директор МТС вступил с ним в разговор, придало ему храбрости, и он без обиняков сказал: — Георгий Петрович, пошлите меня учиться.

— Ты разве не учишься?

— Кончаю семилетку. Только я дальше хочу.

— Надо идти в десятилетку.

— Не пойду я туда, — наотрез отказался Алешка. — Я в училище механизации хочу. На тракториста.

— Вон оно что…

— Скоро прием… Я узнавал.

— Прием каждый год бывает.

— Мне ждать нельзя.,

— Послать можно, — согласился Черешков. — Только почему так спешно?

Рассказать, что его отправляют в город к дяде? Нет, нельзя. Подумает, — не поладил с бабкой и пришел проситься в училище. Нет, о доме ничего не надо говорить. Одна канитель будет. И ответил:

— Охота на тракторе работать, вот и спешу.

— Да? — Директор недоверчиво оглядел Алешку. — Чудно все-таки получается. Вот Николая Лопатина посылаем, но чувствую, не по душе ему работа на тракторе. А вот тебя не посылают…

— Георгий Петрович, а вы пошлите.

— Тут уж Шугай ходатайствовал за тебя. А сколько тебе лет? Четырнадцать?

— Пятнадцатый, — уклончиво ответил Алешка.

— Четырнадцать, пятнадцатый, скоро шестнадцать. — Черешков поднялся с подножки. — Пока одно могу сказать: погоди годика два! Логично?

— Пошлите меня сейчас, — умоляюще проговорил Алешка. — Я знаю трактор…

— Трактор ты, может быть, и знаешь, а вот что такое закон, — не знаешь. А он для всех один. Для больших и маленьких. И законы должны уважать все. И простые люди, и министры, и мы с тобой тоже. Так вот, брат, есть такой закон — в училище механизации принимать только с семнадцати — восемнадцати лет! Понятно? А почему такой закон? Да потому, что нельзя доверять машину несовершеннолетним.

— Пошлите, — почти беззвучно произнес Алешка. — Я больше озорничать не буду.

— Годы, брат, не обгонишь.

Алешка взглянул исподлобья на Черешкова. Подумаешь, годы! Какой толк, что Кольке Лопате уже семнадцать? Знают, что не выйдет из него хороший тракторист, а посылают. Это логично? Это по закону? Закон! Вспомнил Черешков прошлогоднее, вот и отказался послать в училище. Но что же теперь делать? Подчиниться бабке и поехать к дяде Ивану? Ни за что! А где жить? Как жить?

Весна прошла, Алешка закончил семилетку. Однажды, перед самым отъездом бабушки, к нему пришел Колька, Он держал в одной руке какую-то книжку, а другой, размахивая палкой, сбивал поросль репейника, обильно росшего у изгороди сада. Алешка спросил:

— Когда едешь в училище механизации?

— Подписали командировку, — без особой радости ответил Колька.

— Вот и уедешь из Серебрянки.

— Через полгода обратно в МТС вернут.

— Счастливый ты, Колька! — с завистью проговорил Алешка. — Курсы трактористов кончил, теперь в училище поедешь. А меня вот не хотят послать. Мало лет, Черешков говорит.

— Больно тебе это нужно. Твой дядя Иван дороже всяких училищ. Эх, была бы у меня в городе такая родня!..

— Какая там родня! — безнадежно махнул рукой Алешка. — Только называется что дядя, а ведь и в глаза меня не видел. Можно сказать, чужой, а не родня.

Колька внимательно взглянул на Алешку.

— А на карточке ты его хоть видел?

— Нет.

— Да ведь он-то тебя знает?

— Откуда? Не знает он меня. Уехал, когда я еще не родился. Совсем не родня он мне. Да и неизвестно, что за человек. Тетка Лиза родня, а хуже чужого!

Словно боясь, что Алешка догадается, о чем он думает, Колька отошел в сторону. Как сказать о том, что пришло ему в голову? А ведь счастье — вот оно! Только надо все обдумать да проверить! Колька раскрыл книгу, где лежало его командировочное удостоверение, и сказал:

— Вот по этому документу поеду…

Маленькая, а такая недоступная для Алешки бумажка. А чем он хуже Кольки? Только тем, что позже родился. Подумаешь! А ведь ростом они почти одинаковые. Где бы раздобыть и ему вот такую же командировку? Удостоверение… Николай Лопатин… Год рождения… Направляется в училище механизации… Несколько строчек на машинке, печать, две подписи. Подумать, так ведь для счастья Алешки нужен совершеннейший пустяк. И вдруг услышал, как Колька сказал:

— Хочешь поехать в училище? Можно сделать…

— Врешь!

— Сказал можно, — значит, можно. Только надо посмотреть, какие у тебя документы.

Алешка мигом скрылся в доме и тут же вернулся, протягивая Кольке свою метрику и удостоверение об окончании школы. На удостоверение Колька едва взглянул, но метрику долго изучал и, видно, не раз прочел от начала до конца.

— Подходяще.

— Скоро пятнадцать стукнет.

— Маловато, но ничего, — деловито сказал Колька. — И снова завел разговор о дяде Иване.

— Так ты его не видел?

— Нет.

— А он тебя?

— Раз я, то и он. — Алешка даже улыбнулся. Ну и бестолков этот Колька! И нетерпеливо спросил: — А как ты сможешь сделать?

Колька не спешил с ответом. Он словно сомневался. А так ли верно, что, наконец, и ему посчастливилось? А может быть, все это показалось? И то, что он придумал, — может быть, невозможно? Наконец он сказал прямо и ничего не тая:

— Ты мне свои документы дашь, а я тебе свои.

— Это как же так? — не понял Алешка.

— А так вот! Я тебе даю свою метрику и в придачу командировку.

— Ну, а я тебе что?

— Свою метрику.

— А в придачу что?

— Дядю! — выпалил Колька.

Алешка вытаращил глаза. Обменяться документами — куда ни шло — это понятно. Но как дать в придачу дядю? Совсем одурел Лопата! И вдруг бросился к Кольке. Обхватил, оторвал от земли. Молодец, здорово придумал!

Колька с трудом вырвался.

— Ну и медвежья хватка у тебя, Алешка, чуть ребра не поломал.

Ну и смекалистый Колька!

— А больше никаких документов в училище не потребуют?

— Паспорт? Так я же прицепщик от колхоза. Какой у меня может быть паспорт?

Алешка был очень доволен. Если паспорт не нужен, тем лучше. А раз все ясно, — нечего больше раздумывать. И тут же, у изгороди, они обменялись с Колькой документами.

— Ты когда едешь? — спросил Колька.

— На этой неделе.

— В городе увидимся, Лопата, — улыбнулся Колька.

— Что? — не понял Алешка.

— Увидимся, говорю, Лопата, — повторил Колька, считая, что вместе с документами к Алешке перешло и его прозвище.

— А, — наконец сообразил Алешка. — До свидания, Алешка!

И веселый побежал на улицу.

Теперь все в порядке. Колька в город попадет, а он — в училище. Разве это плохо? Что касается дяди Ивана, то не все ли равно, кто будет его племянником: Колька или Алешка? Ни того, ни другого он не знает.

На улице Алешка увидел Серафиму Сергеевну. Она остановила его.

— Алеша, ты уезжаешь к дяде? Счастливого пути. И не огорчайся. Ты хотел быть трактористом, но в жизни не все так происходит, как нам хочется. В конце концов все профессии хороши и благородны в нашей стране.

Теперь, когда у Алешки была Колькина командировка, он соглашался со всем, что говорила ему Серафима Сергеевна. И очень обрадовался, когда она отпустила его. Счастливого вам футурума, Серафима Сергеевна!

Алешка чувствовал себя как нельзя лучше. Наконец-то он добился своего! А в том, что он обменялся документами, нет ничего плохого. Разве Шугай не одобрял его желания стать трактористом? Одобрял. Разве Георгий Петрович не сказал, что очень хорошо, что eгo тянет в училище механизации? Сказал! И даже Серафима Сергеевна в общем не против. Только они не знают, как это сделать, чтобы он мог в это самое училище поступить. А вот Колька Лопатин придумал. Так что же в этом плохого? И вспомнил, что рассказывал Шугай у Серафимы Сергеевны про американских ребят. Он им покажет, этим американцам, — кто лучше ездит на тракторе.

Наконец наступил день отъезда.

— Увижу ли тебя, Алешенька? — плакала бабушка. — Прости ты старую, что не вывела тебя в люди. И не забывай. Хоть когда-нибудь весточкой порадуй.

— Ты, бабушка, обо мне не беспокойся. Ничего со мной не случится. Стану сам зарабатывать, возьму тебя к себе, вот увидишь, бабушка.

— Ой, боязно мне за тебя, — не слушая внука, продолжала свое старая Степанида. — Долго ли оступиться?

И тут Алешка подумал: а не оступился ли он уже? На сердце стало тревожно. Рассказать бабке, посоветоваться с ней? Но разве спросишь ее? И никого он не спросит: ни Шугая, ни Черешкова, ни Серафиму Сергеевну. И в то же время Алешка почувствовал, что только одна бабушка Степанида может сейчас помочь ему. Он прижался к ней, как бывало в детстве, и умоляюще проговорил:

— Бабушка, не посылай меня никуда. Оставь у Никиты Ивановича. Ты же меня любишь, бабушка…,

Но именно потому, что она любила его больше всего на свете, никакие просьбы не могли ее поколебать. Тогда Алешка перекинул через плечо свой дорожный мешок, ткнулся в жесткую морщинистую бабкину щеку и, не оглядываясь, вышел на улицу. Он не зашел к Кольке. Зачем? Ведь Колька завтра тоже уедет, и они встретятся в городе… Надо зайти к Шугаю. Взял не взял его к себе Никита Иванович, а они старые друзья. Но дома Шугая не оказалось. Марина сказала, что он уехал в район. Со всеми попрощался Алешка, а вот с самым близким человеком не успел. Так часто бывает в жизни, когда некому на прощание сказать самые нужные сокровенные слова.

Прямо от Шугая Алешка направился на усадьбу МТС, рассчитывая найти там попутную машину. На усадьбу он пришел уже в сумерки. В окнах дома, где жил Черешков, горел свет.

Алешка невольно остановился, сказал неизвестно кому — «Прощайте» и зашагал к перекрестку «Попутный»; там всегда можно было попасть на машины, идущие во все концы района.

Алешка лежал на верхней полке и, прислушиваясь к стуку колес, думал: «Вот странно — я уже не я, не Алешка Левшин, а Николай Лопатин…» И твердил в такт поезду: «Я Лопатин… Я Лопатин… Я Лопатин». Ведь ничего как будто в нем самом не изменилось, а стал другим. Определенно другим, Алешка. Но он, кажется, опять назвал себя Алешкой? Не Алешка, а Колька, — запомни раз навсегда!

В вагоне было много пассажиров; никто еще не спал, и размышления Алешки были прерваны донесшимся снизу басовитым голосом:

— В колхозе без машины, чего и говорить, никак нельзя. Но и про лошадь тоже помни. А у нас в ином колхозе даже счет коням не ведут. Трехлетка, а в упряжке еще не бывала. Не подступиться даже. И прямо скажу, дичает тогда домашнее животное. Да как еще дичает! С волком один на один бьется, человека боится, звериные повадки в нем появляются. Ну где это видано, чтобы конь был царем лесов? А я видел такого. Как-то летом у нас в дальней нашей бригаде пропал трехлетний Певный. Решили: утонул в болоте. Только стали замечать, что на лесных покосах кто-то объедает стога. Не иначе, как лось объявился. Ладно, не разорит. А потом, как снег выпал, по следу узнали, — не лось, а конь. И вот раз на зимней зорьке вижу, — бредет к конюшне лошадь рыжей масти. Э, да это Певный! Меня тогда только конюхом поставили, и я дежурил на конюшне. Что тут делать? Арканить? Боюсь промахнуться, да одному и не управиться. И решил ждать, — что будет дальше? А Певный подошел к корзинке с мякиной и жадно стал есть. Сразу видно, — голодный. Я тихо позвал: «Певный! Певный!» А он словно не слышит. Я снова: «Певный! Певный!» — и шагнул из-за стояка. Насторожился конь, задрожал. А как увидел меня, шарахнулся в сторону и карьером! Как зверь убегал! Уши прижал, на скаку распластался. Ну тогда я решил: может, поймать не поймаю, а прослежу. Взял ружье и по следу — в лес.

— Ну где может конь в лесу обитаться? — продолжал невидимый Алешке рассказчик. — И что же вы думаете? Куда меня след привел? В старый бункер, что после войны остался. Добрался я до него к полдню. Конюшня как конюшня! Только в ней Певного нет. А след повел к дороге. Не иначе, как корм пошел добывать… Домой возвращаться или подождать? И только так подумал, как услышал совсем близко волчий вой, ржание, и словно кто сквозь чащобу ломится. Я с плеча ружье — и туда. Смотрю, средь кустов бой. Певный как даст задними ногами волку, тот даже перевернулся в воздухе. Стрелять боязно, — еще в лошадь попадешь. Ну я и крикнул! Что же вы думаете? И волки и конь бросились от меня наутек. Да сажен сто еще рядышком бежали.

— А потом видели коня?

— Еще раза три подходил к конюшне за сеном и пропал, — ответил басовитый голос. — Одни говорят, — волки загрызли, а другие сказывают, — появился дикий табунок где-то на болотах; может, там и Певный. — И рассказчик многозначительно заключил: — Вот оно к чему приводит, когда конь без внимания. Да и как можно без коня? Поди-ка в дождливую весну сумей в поле на тракторе въехать. А на лошади, — пожалуйста. Стало быть, коню должно быть постоянное использование. А то он либо нахлебником станет, либо одичает…

Алешка перегнулся через полку. Человек, который рассказывал о коне, был кряжист, с большой черной бородой и в таких высоких охотничьих сапогах, что их широкие голенища, казалось, доходили до самого живота. Пассажир был солиден, спорить с ним было опасно и все же Алешка счел своей обязанностью вступиться за технику.

— Скоро будут такие трактора, что на них куда хочешь въедешь. Тогда и без лошади обойдемся.

— Без коня даже при коммунизме не обойтись, — возразил бородач. — Такого трактора никогда не сделать, чтобы в рот ему горючее лить, а из выхлопной трубы, чтобы позем выходил.

Все рассмеялись. А Алешка пренебрежительно сказал:

— Разве что для позема.

— А для одного позема держать коня невыгодно. Какой резон овес в навоз перегонять? Значит, надо, чтобы кони работали.

На это Алешка ничего возразить не мог.

— Только дело не в конях, — продолжал бородач, — не о них разговор, — о людях. Вот есть МТС и есть колхоз. Можно сказать, две руки матушки-землицы. А ежели вглядеться, в ином колхозе — одна не знает, что делает другая. Что ни год, то вечно между собой спорят. «Это ваши трактора плохо пахали.» «Нет, это вы не удобрили землю.» И валят друг на дружку.

— Бывает и так, — согласился кто-то у окна.

— Ну, а если взять машины? Много машин? Много. Только для какой местности? Для южной! А для нашей, где болота да каменья, оказывается, мало. Одна не по климату, другая не по земле, третьей не развернуться. Вот у нас такой случай был…

Но Алешка уже не слушал. Ему все машины одинаково хороши, и он стал думать о своем: как завтра явится в училище. Он лежал упершись головой в чей-то мешок, а ногами — в прибитый над дверью свечной фонарь, оставшийся в вагоне с древней железнодорожной поры.

А поезд шел все дальше и дальше. Он мчался в ночи, врывался на станции и полустанки; и сквозь дрему Алешке чудилось, что из паровоза мимо темного окна летят искры и звезды.

Алешка прибыл в город рано утром. Вместе со всеми пассажирами он вышел на привокзальную площадь. Посреди площади бил фонтан, обливающий с головы до ног мраморного младенца, а вокруг красовались цветочные клумбы. Алешка миновал кленовую аллею и увидел идущего навстречу пожилого усатого мужчину в чесучевом пиджаке. Тот шел, слегка припадая на правую ногу. Алешка остановился и спросил:

— Как пройти к училищу механизации?

— Проще простого, — ответил усатый. — Только надо, брат, читать объявления. Кто приехал в училище, того на станции человек ждет.

— Не заметил.

— Ну ладно. Видишь слева двухэтажный дом на краю города? Это и есть училище механизации. А лучше подожди меня здесь. Я быстро обернусь…

Алешка не стал ждать. Перекинул через плечо свою поклажу и зашагал в город. Издали город казался скопищем белых стен и красных крыш, поднимающихся из зелени садов и скверов. Так вот каков этот город! Здесь никто не знает, что есть такой Алешка Левшин, ставший Николаем Лопатиным. А Таня Черешкова? Она живет в этом городе, может быть вон в том доме, и сейчас выглянет из открытого крайнего окна. Ой, берегись, Алешка! Встретит тебя, узнает и выдаст опять.

Алешка не заметил, как оказался перед двухэтажным зданием училища. Он остановился перед распахнутыми и словно приглашающими войти широкими стеклянными дверями. То, что еще недавно казалось таким простым и само собой разумеющимся, теперь снова заставило его задуматься. Он отдал свои метрики, он хочет незаконно пробраться в училище… Да за такие дела засудят!

Круто повернув, он сошел с крыльца и зашагал к станции. Лучше подождать два года.

Но когда прошел первый страх, Алешка захотел вернуться в училище, но сделать этого он уже не мог. Это было все равно, что утащить чемодан у пассажира, дремлющего на противоположной скамье, или залезть в корзинку вон к той тетке, что ждет автобуса. Он не знал, что это за чувство, откуда оно пришло, но именно оно не позволило ему вернуться. Человек тем и отличается от других существ, что он всегда и везде, что бы он ни делал, спрашивает себя: хорошо это или плохо? Это и есть совесть. У одних она все подчиняет себе, другие заставляют ее молчать. Но совесть живет в каждом человеке.

Алешка зашел в привокзальный сквер, присел на скамейку и задумался. В училище механизаторов он не пойдет. Это ясно! Домой в деревню вернуться? Но к кому? Бабушка уехала, а дом продан. Значит, один выход — надо идти к дяде Ивану! Но как идти к дяде Ивану, когда завтра утром туда явится Колька? И его и себя подведет. Нет, и к дяде нельзя! Вот запутался, так запутался! Стоило взять чужую командировку — и некуда податься, словно нет ему места на земле. И тут пришла в голову спасительная мысль: дождаться Кольку. Утром приедет Лопатин, надо взять у него метрики. Не отдаст? Пусть попробует. И тут же Алешка решил, что совсем не обязательно сидеть на скамье до утра и, не сходя с места, ждать Кольку. До утра много времени, и он может пойти в зверинец, пообедать в какой-нибудь столовой, покататься на каруселях в парке, — одним словом, доставить себе тысячу удовольствий, из которых мороженое на лучинке было далеко не последним.

Но прежде всего Алешка решил побывать там, где живет дядя Иван. Нет, он не раскроет себя. Он просто произведет разведку дядиных владений, чтобы заранее представить себе, что за жизнь ожидает его под крышей городской родни.

Домик дяди Ивана находился в узком переулке, недалеко от станции. Алешка прошел под окнами, заглянул через щель во двор. Дом как дом — одноэтажный, деревянный, и двор как двор — сарай, поленница дров, а за дровами огород. Ничего особенного. Но зато напротив дядиного дома находилось приземистое кирпичное здание с прокопченными окнами. Это была мастерская по ремонту велосипедов, примусов и электроприборов. А что, если дядя Иван там работает? Он и его устроит. Да и не обязательно, чтобы дядя Иван работал там. Заведующий мастерской ведь наверняка его знакомый. Ну, как племяннику соседа отказать?

Теперь Алешка мог спокойно побродить по улицам. Хотя до этого он ни разу не выезжал из Серебрянки, некоторое представление о городе у него было, — по книгам, картинкам, фильмам. Приблизительно такое же, как о человеке по фотокарточке. Но видеть людные улицы — это одно, а попасть самому в их толчею, когда ты всем мешаешь и кажется, что все только и думают о том, чтобы тебя толкнуть, — это совсем другое. Одно дело лицезреть перекресток улиц, другое — его перейти. Казалось бы, чем скорее, тем лучше, но нет. Поспешишь — попадешь под машину. Но постепенно Алешка освоился с шумными и людными улицами и в незнакомом, впервые увиденном городе почувствовал что-то знакомое и давно виденное. Хоть город каменный и как будто совсем не походит на деревню, много, много людей в нем, как очень скоро обнаружил Алешка, были деревенские. Как не узнать их! Одних — по знакомому говору, других — по тому, как они боязливо перебегали на другую сторону улицы, третьих — по одежде: брюки навыпуск, а под брюками сапоги, как у него самого. Приятное открытие! И, сделав его, Алешка уже совсем смело двинулся по незнакомым ему улицам. Он и в кино сходил, и в парке посидел, а потом купил полный карман семечек и пошел сорить лузгой слева направо и справа налево. Как видите, Алешка быстро освоился.

— Гражданин, как пройти на Верхне-Тракторную улицу?

Алешка, конечно, знает. Для него все начинается с вокзала, а значит, Верхне-Тракторная не иначе, как на другом конце города… Идите прямо до парка, за парком базар, за базаром опять улица, — там спросите, покажут. И приезжий, следуя совету Алешки, идет к парку, идет через базар, все дальше и дальше от места, куда ему надо… Ну, а Алешка продолжает шелушить семечки и знакомиться с городом. Но теперь он уже смотрит на него как старожил, и даже не подозревает, что где-то за базаром его клянет и распекает на все корки доверчивый человек, что ищет Верхне-Тракторную улицу.

Только под вечер Алешка вернулся в привокзальный сквер. День прошел незаметно. Теперь, до прихода утреннего поезда, можно поспать на скамейке. Только на какой? На той, что против вокзального выхода. Открыл глаза — и, пожалуйста, встречай Кольку.

Алешка лежал на скамье, а ему казалось, что он продолжает бродить по улицам города. Дома и дома. Каменные, в несколько этажей. И нет этим домам конца. А Колька говорил, — в городе негде жить. Вот так негде! Что ни дом — пол-Серебрянки поместишь. Дневные впечатления громоздились друг на друга. Их было так много, и они были так противоречивы, что Алешка даже не мог сказать, — а нравится ли ему город? Но что действительно ему понравилось, так это парк. Как на усадьбе МТС. Только поменьше. А что он будет делать в городе? Чинить велосипеды или заливать улицы асфальтом? Город, каким его увидел Алешка, требовал труда и совсем не был похож на тот город, каким он рисовался его воображению по рассказам Лопатина.

Алешка смотрел на августовское звездное небо. Все-таки хорошо жить, даже когда не знаешь, где будешь жить завтра. Он не заметил, как заснул. Но спал тревожно. Его будили гудки маневровых паровозов и грохот проходящих поездов. Колька приехал? Но в небе еще горели звезды, и он снова засыпал.

Было совсем светло, когда, Алешка почувствовал, что кто-то теребит его за руку. Он повернулся и увидел чесучевый пиджак. Что такое? Уж не снится ли ему вчерашний дяденька, что показывал, где училище механизации? Он самый: усатый и стоит, припав на одну ногу; ясно, хромой. Но все это не во сне, а наяву.

— Ты что же, парень, до своего училища не дошел? Устал, отдыхаешь?

— Я не пойду туда.

— Постой, постой; ты мне скажи, — ты был в училище? А ну-ка, покажи документы.

Алешка подал командировочное удостоверение. Усатый уткнулся в бумажку, потом вскинул на Алешку удивленные глаза и спрятал командировку в карман.

— Так ты, стало быть из Серебрянской МТС? Почему же ты не в училище?

Алешка молчал.

— Тебя спрашивают.

— Я должен поезда дождаться.

— Товарища встретить?

— С одной деревни.

— Знаем мы этих товарищей с одной деревни. Если не худое задумали, так он найдет тебя. А если бродяжничать, то не беда, коль разминетесь. А ну пойдем-ка со мной!

— А вы отдайте бумажку, — запротестовал Алешка.

— Успеешь…

Они вышли из сквера и направились к городу. Алешка упирался.

— Вы что — милиционер?

— На место придем, разберемся — кто я, а кто ты. Наверное, в МТС думают: учится наш Лопатин Николай, приедет — на тракторе будет работать. А этот самый Лопатин в училище и не явился. Дорожные — в карман и дружка поджидает!

Алешка понуро брел за хромоногим. Надо бежать. И как можно скорее. Но как бежать без документов! А через полчаса будет поздно. Придет поезд, приедет Колька, и, если он его не встретит, — все пропало! Но не успел Алешка решить, что же ему предпринять, как хромоногий круто свернул к подъезду училища. Алешка остановился.

— Ты чего? Тягу хочешь дать? А ну, за мной! — Он пропустил вперед Алешку и повел его к широким стеклянным дверям.

— Я все равно убегу! — крикнул Алешка в отчаянии. — Убегу!

— А мы тебя сначала доставим да директора МТС по телефону вызовем…

Они вошли в комнату завуча, и то, что увидел Алешка там, заставило его невольно попятиться. Невысокого роста худощавый человек в очках наступал на парня выше его на две головы.

— Тебе трактор что — балалайка? Как захотел, так и настроил? А может, думаешь, женкин самовар? Хочу налью воды, а нет, так к чертям распаяю! Я тебя научу ездить — век будешь помнить! — И в следующую минуту парень вылетел из комнаты с весьма серьезным напутствием завуча: — Сто рублей заплатишь за аварию! Из стипендии сто рублей!

Алешка готов был припуститься вслед, но сзади стоял его конвой, да и к тому же очкастый завуч, едва выгнав проштрафившегося курсанта, тут же набросился на него.

— Тоже нашкодил? А ну, подойди ближе.

Алешка потупился, а дядька, который его привел,

сказал:

— Сергей Антонович, паренька задержал. Вчера это я пошел проверить, много ли новичков приехало, а этот мне навстречу, — где училище? Сегодня опять иду на вокзал, к поезду, а он в сквере на скамейке. Видно, тягу задумал дать.

— Очередной отсевок? — Сергей Антонович взял Алешкину командировку. — Кончают семилетку, три года шалберничают, и уж если никуда не примут, к нам идут! — И вдруг прикрикнул на Алешку: — Как стоишь? Вынь руки из кармана!

«Завуч»! Сколько в этом слове было знакомого, напоминающего школу. Но такого завуча Алешка видел впервые. Крутоват. Этот, чего доброго, может и пристукнуть. И все же Алешка нашел в себе смелость сказать прямо в глаза грозному Сергею Антоновичу.

— Дайте мои документы!

— Я тебе так дам, что и взять не захочешь. — И приказал: — Ступай в коридор и жди меня там!

Алешке ничего не оставалось, как подчиниться. Минут через десять Сергей Антонович вышел и повел его за собой по длинному коридору. Через черный ход, по узкой каменной лестнице они вышли в большой, огороженный высоким забором двор. Алешке показалось, что он попал в усадьбу МТС. Правда, тут не было могучих сосен и широких аллей зеленого эмтээсовского парка, но вдоль забора, под навесом, стояли машины, сеялки, картофелесажалки, комбайны. А по другую сторону двора, в раскрытых дверях гаражей виднелись гусеничные и колесные тракторы, автомашины и тягачи. Стараясь казаться совершенно равнодушным, Алешка сказал:

— В нашей МТС тракторов куда больше!

— Конечно больше, — подтвердил завуч. — Только, к сожалению, приходится сажать за них вот таких недотеп, вроде тебя. Знаю я вашего брата! Зачем учиться на тракториста, когда лучше стать слесарем, монтером, токарем? Еще бы, выучился и живи себе в городе. А трактористу, кроме деревни, куда податься? Разве что в лес! Да там еще скучней! И нелегко быть трактористом! Особенно какой-нибудь дубине! Понимаю, сочувствую. Сам готов гнать таких из училища. Какой из них толк? Ну хотя бы взять тебя. Учи не учи, — коль нет охоты, все равно не выучишь. Отсевок, бросовый, видно, ты парень.

Сергей Антонович вывел Алешку со двора в открытое поле.

— Ясно, тебе сподручней слесарей быть. Какого-нибудь третьего разряда. Дадут партию деталей, прикажут отшабрить — и шабри. А тракторист — другое дело! Ну и какой это тракторист, — если не умеет на комбайне работать? А слесарем ему разве не надо быть? Все должен знать, за что ни возьмись. Вот на кого вас, дураков, тут учат. На всякую технику мастером, чтобы были у вас золотые руки. А у тебя какие? Ну-ка покажи!

Сергей Антонович взял руку Алешки. На ладонях — ссадинки, на пальцах — чернота. Алешка с гордостью подумал: «Мои руки знают, что такое трактор. В самый раз трактористу». Но завуч сказал с пренебрежением.

— Слабец! Такими руками не заведешь мотора. Силенка не та…

— Хоть какой заведу, — выпалил Алешка. — Пусть хоть из ремонта только!

— Не хвастай! — прикрикнул завуч. — Да ты на тракторе-то ездил?

— На гусеничном! И колесные знаю.

Сергей Антонович усмехнулся и заспешил дальше, на пахоту. В поле у колесного трактора возился курсант в черной новенькой фуражке.

— Что случилось? — спросил завуч.

— Никак не завести, Сергей Антонович, искры нет.

— У тебя в голове искры нет, — ответил Сергей Антонович. — А ну, хвастун, заведи!

Алешка нерешительно потоптался на месте и сказал парню:

— Возьми рукоятку да поверни. Еще разок. Хватит, так! Давай новую свечу.

Алешка сменил свечу и сам повернул рукоятку. Трактор заработал.

— Теперь поезжай!

— Не командуй, — остановил его завуч. — Тебе со свечой повезло. А вот ты сам поезжай!

Алешка забрался на трактор, включил автомат плуга и двинулся вдоль борозды. Если бы Шугай видел, как он ведет машину! Борозда что стрела, глубина ровная, а загон — носу не подточишь. Пусть знает этот очкастый завуч, каков тракторист Алешка Левшин! Опять Левшин? Да не Левшин, а Лопатин! Это Колька-то Лопата тракторист? Да какой он тракторист? Тьфу ты, черт, все перепутал!

Алешка сделал два загона и спрыгнул на землю.

— Хорошо работает.

— Поезжай, — сказал завуч курсанту. И повернул к училищу. Шел он хмурый, широким шагом, Алешка едва успевал за ним. В своей комнате завуч присел за стол.

— Отец кто твой? — спросил он Алешку.

— В отходе он, в лесу, — ответил Алешка, зная, что у Кольки отец действительно работает в каком-то леспромхозе.

— А мать где?

— Померла.

Он отвечал за Кольку Лопатина. Отвечал, как полагалось по его новым документам. И осекся… На него шел грозный, неумолимый завуч.

— Один, значит? Что хочу, то и делаю? Это где же тебя так набаловали? Не желаю на земле работать, желаю на легких хлебах жить. Шалишь, не выйдет так! Я ведь такой человек — даром ростом мал, а крепкий. Так что слушай, что скажу. Сейчас пойдешь в баню, вымоешься, отдохнешь и чтобы вечером на занятия, как штык! Все! Кругом арш! И смотри, — я не из таких трактористов делал.

Алешка был ошеломлен, растерян, но счастлив. Не сам он пришел сюда. И не сам остался. Завуч заставил. И что бы ни случилось, его совесть чиста. Подчинился начальству. Ну что, разве не верно?

Билетик в баню и место в общежитии надо получить у коменданта. Но тот отлучился на время домой, и Алешке ничего не оставалось, как ожидать коменданта в длинном коридоре канцелярии и размышлять о том, как много в жизни бывает неожиданностей. Давно ли он жалел, что не встретил Кольку? А ведь хорошо, что хромой разлучил их. И как здорово получилось с Сергеем Антоновичем! Вот это завуч так завуч! Хоть чуть не поддал, зато насквозь разглядел — настоящий перед ним тракторист! Понимает, кому что надо!

В это время Алешка увидел своего хромого усатого конвоира. Бобер не бобер, а на моржа смахивает. Отдуваясь, морж прошел в комнату, набитую валенками, связками сапог и ботинок, кипами одеял и мешковины для матрацев, и, выглянув оттуда, спросил:

— Ты не ко мне?

— К коменданту. Талончик на баню.

— Я и есть комендант. Баня тут недалеко, увидишь вывеску. Вымоешься, в общежитие приходи. — Комендант провел пальцем по листу бумаги, лежащей перед ним под стеклом, и сказал: — Комната номер пять. Там две свободных койки. Одну можешь занять.

Так вот кто его привел в школу — сам комендант! Тем лучше. Теперь и подавно никто не скажет, что Алешка обманул училище.

Баня в городе была совсем не похожа на бабкину продымленную избенку в низине оврага. Ни котлов, откуда черпают воду, ни деревенской каменки. Особенно понравился душ. Ну прямо летний грибной дождь! Алешка мылся, парился и снова лез под душ. Воды сколько хочешь, — не с реки таскать, сама по трубам течет. Он, наверное, уже в пятый раз мылил голову, когда услыхал, что кто-то присел рядом на каменную скамью. Алешка опрокинул на себя шайку, открыл глаза и удивленно воскликнул:

— Колька!

— Алешка я, — тихо поправил его Лопатин.

— Ладно. Пусть Алешка, забыл… Приехал?

— Как видишь, и сразу в баню.

— А как дядя Иван?

— Дядя как дядя, — Колька намылил мочалку. — Хороший дядя! Встретил как надо. Накормил, напоил. Сидит, смотрит на меня, в глазах слеза: «Так ты и есть, — говорит, — племяш? Эх, жалко, погиб брательник». А потом в расспрос пошел: что думаю делать, где учиться? И сразу: «Хочешь в училище механизации?» Ну нет! И метрики кладу на стол. Годами не вышел. Да и нет у меня желания быть трактористом, — говорю ему. — Вы меня в другое место устройте.

— А он что?

— Вздохнул и говорит. «Попытаюсь, может, в горный техникум примут».

— Кто же оттуда выходит?

— Всякие разведчики.

— Это, наверное, интересно.

— Золото искать, еще бы! — И, подсев вплотную к Алешке, сказал: — Только гляди, раз уговор, — значит, молчок, могила! И давай так: ни ты к дяде Ивану, ни я к тебе в училище. Долго ли попасться?

Прямо из бани Алешка направился в общежитие. Оно находилось в большом двухэтажном флигеле позади училища. Алешка без особого труда разыскал свою комнату. Вдоль побеленных стен стояло пять коек, у каждой койки — тумбочка. В комнате никого не было. В этот час курсанты занимались. Алешка, оставив на кровати свой мешок, вышел на крыльцо и увидел идущего по двору Сергея Антоновича.

— Устроился?

— Да.

— Не убежишь?

— Нет.

— По-честному?

— Да.

— А убежишь, — разыщем. У нас в училище земляк твой работает.

Алешка смутился. Кто он? Не все ли равно! Опозорят и выгонят. В эту минуту из канцелярии вышел комендант. Сергей Антонович позвал его.

— А парень в общем как будто не такой уж недотепа.

Комендант подошел к побледневшему Алешке, внимательно взглянул на него.

— Ты чей же Лопатин? Петр был, Федор, еще Никита. Давненько я с родины. Значит, все-таки интересуешься трактором?

— Интересуюсь, — улыбнулся Алешка, быстро сообразив, что неожиданно встретившийся земляк для него не опасен. Но, не успел он оправиться от первого испуга, как комендант взял его за бляху ремня, притянул к себе и спросил:

— А ты Левшиных знаешь? Бабушку Степаниду? Ну, еще был Федор Левшин. Знаешь?

— Бабушку Степаниду знаю, — Алешка опустил глаза. — И Федора. — Знает ли он своего отца? И тихо сказал: — Его фашисты убили.

— А про Ивана Левшина слыхал?

— Слыхал. Алешка Левшин собирался ехать к нему…

— Собирался! Уже приехал. Я и есть Иван Левшин! Дядя его!

Алешка едва не присел на крыльцо. Комендант училища — его дядя! А дядя Иван, ничего не заметив, весело подмигнул завучу:

— Ничего, Сергей Антонович, мы из него тракториста сделаем. — И тяжело вздохнул: — Этот хоть здесь, а вот мой племяш и слышать о нашем училище не хочет.

— Не возьмете ли шефство над земляком?

— А что же, — с готовностью согласился комендант. — Где один, там и два!

— Не надо, — отказался завуч. — И в общежитии будет на глазах.

— А то я могу…

— Знаю, — ответил сурово Сергей Антонович. — Быть комендантом, завхозом, кладовщиком. Еще какие ваши должности?

— Воспитатель младшей группы, руководитель хора, заведующий катком. Сами знаете, бобыль я, Сергей Антонович. Как заскучаю, так какие-нибудь новые дела на себя беру. Помню, еще вы тут не работали, был у нас один директор. Так он меня невзлюбил и хотел под сокращение подвести. Только ничего у него не вышло. По одной должности сократит, а я по другой остаюсь. Мучился, мучился и плюнул. Так и прозвал меня «несокращаемый».

— Теперь у вас еще две должности прибавятся, товарищ «несокращаемый»: быть дядькой приехавшему племяннику и уж не знаю кем — этому пареньку. Отцом, дядькой — все равно! Главное, чтобы человек получился.

Из раскрытых окон училища вырвался долгий, заливистый звонок.

Алешка поспешил в комнату за тетрадью. На соседней койке сидел тот самый бородач, с которым он ехал в вагоне. Большим ножом он подхватывал куски сала, и казалось, они исчезали не во рту, а в черных дебрях его густой бороды. Но о том, что они вместе ехали в вагоне, Алешка ничего не сказал и только спросил:

— Вы тоже учиться приехали?

— На тракториста, — подтвердил бородач. — Пудов моя фамилия, Игнат Васильевич. — И подвинул Алешке сало. — Закусывай плотнее. Учение натощак в голову не пойдет.

Хотя во многом училище напоминало обычную сельскую семилетку — такие же классы, такие же парты, точь-в-точь такой же заливистый веселый звонок, но в остальном оно совсем не соответствовало представлениям Алешки о школе. Тут не было ни истории, ни географии, ни математики, ни литературы. Тут, собственно говоря, был один предмет — трактора: устройство тракторов, ремонт тракторов, тракторные прицепы, тракторное черчение. Одним словом, совсем как у бабушки Степаниды, когда в праздники она потчевала его драченами и оладьями, ватрушками и запеканкой, а если разобраться, то все той же картошкой, но приготовленной в разных видах и под разными подливками.

Чего только не было в этом училище! Тракторный парк, где под навесом стояли новейших марок трактора с особыми навесными прицепами; трактородром, откуда днем и ночью доносился неумолчный гул, — там обучали будущих водителей машин; поля, где молодые трактористы пахали, сеяли, убирали только машинами. Но самым удивительным в этом училище были сами курсанты. Вот уж не думал Алешка, что ему придется сидеть за одной партой с сорокапятилетним Игнатом Пудовым, которого, как и следовало ожидать от школьников любого возраста, сразу прозвали дядей Пудом. В одном классе с ним был даже совсем седой курсант, который рядом с Алешкой выглядел дедом. Что это было за училище! Училище внуков, отцов и дедов! Алешка, что и говорить, был несказанно горд. Он тоже взрослый! А Черешков говорил, нельзя обогнать года!

Алешку зачислили в среднюю группу. Туда подобрали курсантов, имеющих представление о тракторах. Но, когда он вошел в класс, его охватила растерянность. Не трудно пробраться в училище, а каково-то будет заниматься? Ведь вон кругом все взрослые, большие, не чета ему, четырнадцатилетнему мальчишке.

Сергей Антонович принял рапорт дежурного, окинул взглядом курсантов и спросил:

— Вы знаете, сколько стоит государству подготовка одного тракториста? Не знаю, как кто считает, а по-моему, — десять тысяч. А поэтому выйти из училища плохим трактористом, все равно что украсть у государства огромные деньги. И кто будет плохо учиться, пусть пеняет на себя. Раз, два — и отчислим! Ну, а теперь начнем урок.

Никогда еще Алешка не слыхал, чтобы так объясняли урок, как это делал завуч. Каждое слово он сопровождал движением рук, головы, плеч. И каждое его движение помогало понять и запомнить, о чем он говорил. Детали приобретали свои формы; их можно было видеть в работе. Так уж умел, их показать одним жестом Сергей Антонович.

Алешка рисовал в тетрадке поршень двигателя, производил расчеты. Пригодилось теперь все, чему учили в школе: алгебра, физика, даже умение рисовать… Что ни говори, а поршень он начертил здорово, не ударил лицом в грязь перед другими курсантами. Пусть теперь кто-нибудь заподозрит, что он годами не вышел. Не вышел годами? А кто полный расчет шестерен сделал? Но вот прозвенел звонок и кончился урок. Завуч ему сказал, перелистывая тетрадь:

— Николай Лопатин, вам придется кое-кому помочь в черчении.

Ну, Алешка, тебя не только признали за большого, но и сделали вроде помощника учителя.

Жизнь в училище имела свои неудобства. Бывало, в деревне, он вскочит утром с постели, схватит на ходу пышку, глотнет чаю и уже на улице — только и видели его. А здесь надо встать за час до занятий, застелить койку, тщательно одеться, умыться и пойти в столовую. На рысях тут ничего не сделаешь. Не оберешься замечаний. Не так койку заправил, не в свое время завтракать пошел. Да и расписание занятий особое. Уроки утром и уроки после обеда. То практика, то самоподготовка. Не очень-то разгуляешься. Но были и свои преимущества. Вечером ты свободен, сам себе хозяин, иди, как взрослый, куда хочешь. И никто тебя не остановит: до шестнадцати лет вход запрещается! Черная фуражка училища механизации — пропуск на любую картину, на любой сеанс. И в городском парке гуляй хоть до закрытия — музыка, огни, танцы.

Но на последние сеансы Алешка не ходил, а из городского парка, если случалось туда зайти, возвращался еще засветло. Больше всего любил он вечерами сидеть где-нибудь во дворе училища. Светлое, летнее небо с редкими звездами, притихший город и негромкие разговоры на скамейках под окнами общежития. Если закрыть глаза, то кажется, никуда и не уезжал из Серебрянки.

— Землю, ее надо оборонить от кустарника… Наступает этот самый кустарник.

Кто это говорит? Дядя Пуд? Братья Сапуновы, что живут с ним в одной комнате? И представляется Алешке: вот откроет он глаза и увидит Фаю и Фрола. Хочешь не хочешь, а вспомнишь родную деревню. Вспомнишь и взгрустнешь. Но о чем это говорят у крыльца? Про каких-то уполномоченных, о том, где бы денег взаймы достать, кому бы казенный ватник спустить.

Когда после этих всех разговоров Алешка ложился спать, его голова весьма походила на сундук, куда вместе с ценными, нужными вещами свалили и ветошь. Он все впитывал в себя. Хорошее и плохое, доброе и злое — приобщался к жизни взрослых людей.

Однажды вечером Алешка сидел в комнате рядом с дядей Пудом.

— А я вас, Игнат Васильевич, еще до училища видел…

— Это где же?

— Вместе ехали сюда, в одном вагоне. Помните, рассказывали о дикой лошади?

— Как не помнить! — ответил бородач добродушно. — Меня однажды за такие слова в антимеханизаторы зачислили и к прокурору! А я ему все выложил. Ему бы меня допрашивать, а я его: иль от коня польза колхозу не должна быть? А везде и всякая машина хороша? И скажи, пожалуйста, нужна нам чуть ли не десятиметровая тракторная косилка, ежели на наших покосах кусты да кочки, с косой не пройти? Прокурор мне обвинение, а я ему! На том и разошлись. Ты, парень, пойми одно: не тот антимеханизатор, кто ратует за коня, а тот, который не дает коню помочь машине. Будешь трактористом, — не бойся, ежели допреж тебя на конях в поле выйдут. А то у нас еще есть такие эмтээсчики — боятся, не дай бог на лошадях раньше пахать начнут или, чего доброго, на конной жатке овес убирать выйдут. Не коня бояться надо, а дурней, что кричат председателю колхоза или бригадиру: «Не тронь поле, оно за машиной закреплено!» Так отчего же машины нет? Где она? То да се: колесо поломалось, ось погнулась! Пока ждут, овес вытек. Кому от этого польза? Колхозу? Нет! Государству? Нет! МТС — тоже нет! Одному дурню в оправдание. «Мы-де все меры приняли, участки закрепили!» И это они, дурни, коня с машиной ссорят. А я так скажу: добрый конь — трактору не ущерб, хороший пахарь — трактористу первый друг. И ты, парень, машину любить люби, да за ней дело блюди!

Алешка был доволен училищем, своими товарищами. И особенно тем, что живет в одной комнате с Пудовым. Игнат Васильевич говорил с ним, как с равным. И это поднимало Алешку в собственных глазах. Дружба с дядей Пудом имела и другое преимущество. В училище были парни, которые нет-нет, да пытались задирать Алешку, но, увидев, что тому покровительствует бородач, отстали.

В общем Алешке жилось не плохо. Тем не менее он не мог обойтись без Кольки Лопатина. Хоть они договорились не ходить друг к другу, но ом должен был его увидеть. Во-первых, узнать, как устроился Колька. Учится ли на золотоискателя? Потом спросить, не прислала ли бабушка письма — как-то ей там живется у тетки Лизы?! И где взять деньги? Каждый день надо платить за завтрак, обед и ужин. Бабушкина сотня таяла на глазах. Эх ты, Алешка! Взял Колькину командировку, а как жить в училище, не подумал.

В тот же вечер после занятий Алешка направился к Кольке. У калитки он столкнулся с дядей Иваном. Комендант был сердит.

— Поди-ка поговори со своим земляком!

И, хлопнув калиткой, застучал по деревянному настилу тротуара.

Колька стоял на крыльце. Он набросился на Алешку:

— Про уговор забыл?

— Дело есть.

— Заходи в дом, а то еще услышат.

Алешка вошел в дом и с любопытством оглядел дядино жилье. Кухня, горница и еще маленькая комнатка. Чистота кругом. Но сразу видно, — живет дядя Иван бобылем. Кровать застлана серым одеялом, стол без скатерти, на окнах нет цветов. Не то, что было у бабушки в Серебрянке.

— Чего дядя Иван сердитый такой?

— Да ну его! — отмахнулся Лопатин.

— Из-за чего не поладили?

— Не удалось мне на золотоискателя поступить. Десятилетка требуется.

— А в другое место?

— Дядя Иван говорит, что надо в восьмой класс идти. Сказать легко, а как я там буду учиться, когда все перезабыл?

— Так что же ты решил?

— Ничего не решил. А в восьмой класс, пусть хоть выгонит, не пойду.

Колька выглянул в окно и, снова повернувшись к Алешке, спросил:

— Какое дело у тебя?

— Хотел вот узнать, как устроился…

— И всё?

— Письма от бабушки нет?

— Придет, сам принесу. Больше ничего нет?

— Как мне дальше жить? — наконец о самом главном спросил Алешка. — Бабкины деньги к концу идут.

— Из МТС должны прислать мою зарплату

— Так она же твоя.

— Ты учишься, — значит, твоя. Вроде как стипендия это. А до получки я тебе дам. Вот! — И протянул Алешке двадцать пять рублей.

— Не надо, не надо, Коля, — отказался Алешка. — Я дотяну. И потом, знаешь, давай так договоримся. Будем эту самую стипендию делить пополам.

— А тебе хватит?

— Проживу…

— Тогда давай поделимся, — согласился Лопатин. — А как устроюсь, верну… — И тут же, не скрывая, сказал: — Эх, завидую тебе, Алешка! Все у тебя ясно… А я вот сам не знаю, чего хочу. Ну стал бы я золото искать, — а понравилось бы мне это дело? Одно название, что золото! А может быть, все равно, что искать: золото в горах или раков в круче?

Алешка возвращался домой в отличном настроении. Теперь он житель! Через неделю-другую будет стипендия! А до этого он знает, как обернуться. Зачем ему свои сапоги, когда выдали казенные? Продать — и всё в порядке. Живи, учись, не тужи. Он весело взбежал на крыльцо общежития, прошел через длинный коридор и открыл дверь в свою комнату. Открыл и тут же осторожно прикрыл ее. На оставшейся незанятой койке он увидел того самого кудрявого тракториста, с которым весной во дворе МТС они столкнулись у старого шугаевского трактора. Злейший Алешкин враг — в училище!

Пропал теперь Алешка. Завтра все узнают, что он живет по чужим документам. Но замешательство было недолгим. Э, да чего ему бояться кудрявого! Алешка смело вошел в комнату. Увидев его, Игнат Васильевич окликнул кудрявого:

— Форсистов, вот твой земляк пришел.

— Здорово! — тряхнул кудрями Алешкин враг.

— А ты еще спрашивал, — что за Лопатин да какой-такой Лопатин? Гляди, в натуре! Сам невелик, а в учении соображает крепко.

Алешка протянул руку Форсистову. Нельзя же плохо встречать земляка. Да и не боится он его. Хотя весной они и крепко схватились во дворе МТС, но так и разошлись незнакомыми. Может, и лучше, что приехал Форсистов. Они земляки. Ну кому в голову придет заподозрить в чем-нибудь курсанта Николая Лопатина? И, чтобы действительно все убедились, что они из одной МТС, Алешка принялся расспрашивать Форсистова и про Шугая, и про Черешкова, и про всех трактористов, которых он знал и не знал. Со стороны можно было подумать, что Алешка по меньшей мере работал в МТС со дня ее основания, а Форсистов, судя по весьма неопределенным ответам, знал об МТС понаслышке.

— А тебя, Лопатин, тоже прислали в училище, чтобы потом ты стал передовиком? — спросил дядя Пуд.

— Каким передовиком? — не сразу понял Алешка.

— Как Форсистов. «Ко мне, — говорит, — приехал сам директор и сказал: „Поезжай, подучись, а вернешься — сделаем из тебя передовика…“»

— Так и сказал, — подтвердил Форсистов. — Да еще прибавил: «Если, — говорит, — учиться, то не иначе как на передовика». Наш директор в технике понимает. Недаром инженер…

— А тут техники одной мало, — возразил Пудов. — Передовик — он из чего состоит? Не из одной техники, из человека еще… Я вот вам расскажу про одного тракториста, что у нас в Заозерье работал. Ну, вот колхоз — понятно? А в колхозе силос заготавливают. Кто-то косит, кто-то возит, а тракторист на силосорезке траву режет да через трубу в яму ее засыпает. Приходит время, тракторист к бригадиру: «Подпиши — засилосовал шестьдесят возов». А бригадир ему: «Да там и тридцати не было». А тракторист ему: «Я передовик, на меня вся МТС равняется и на всех работах перевыполнение имею. А не согласны, могу из колхоза уехать». Тут, конечно, бригадир спохватывается и говорит: «А может быть, я ошибся?» И к себе в тетрадку. «Верно, ошибся», — и подписывает акт. Вот какие бывают передовики!

— На обмане только дурак едет, — ответил Форсистов.

— А ты на чем думаешь?

— На славе!

— Ишь, коня какого нашел! Только смотри, как бы не споткнулся твой конь!

— Не бойся…

— Мне что бояться, — я за славой не тянусь, — ответил Пудов.

Как в Серебрянке Алешка был удивлен, почему Шугай отказался быть тысячегектарником, так здесь, в училище, он не мог понять дядю Пуда. Вот и он, Алешка, тоже хотел бы стать самым лучшим трактористом в МТС. Что же в этом плохого? Да если никем не хотеть быть, то ничего из тебя и не получится. Ведь это только Лопатин не знает, чего он хочет… Нет уж, таким, как Колька, он не будет. При всей своей неприязни к Форсистову Алешка был на его стороне. И, чтобы прервать спор, который, по его мнению, должен был окончиться явно не в пользу дяди Пуда, спросил:

— Игнат Васильевич, кому бы мне сапоги продать?

— Не казенные ли?

— Свои. Жмут маленько, а так новые. Раз только надевал.

— А где сапоги? — поспешил спросить Форсистов, разглядывая небольшую, еще мальчишечью ногу Алешки.

— В кладовке. Сапоги яловые, хорошие.

— Давай неси. Если хорошие, семьдесят рублей отдам.

Алешка направился в кладовку. Семьдесят так семьдесят. Конечно, убыток. Но не думал Алешка, что этот убыток ничто рядом с тем уроном, который понесет он на продаже сапог. А ведь казалось бы, что особенного могло произойти от этой весьма несложной операции?

Когда Алешка вернулся, никто уже и не помнил о сапогах. Пудов пришивал к рубашке пуговицу. Маленькая иголка, казалось, вот-вот затеряется в его больших, заскорузлых пальцах. Братья Сапуновы играли друг с другом в подкидного. Всегда дружные, они с азартом старались переиграть один другого и были похожи на дерущихся петухов. Форсистов тоже был занят: он достал из тумбочки колбасу, буханку хлеба и ел за двоих, Увидев Алешку, он вытер руки.

— А ну, покажи сапожки.

— Совсем новые.

— Вижу.

Форсистов помял в руках голенище, постукал пальцем по кожемитовой подошве и заглянул вовнутрь, на поднаряд. Алешка спокойно наблюдал. Сапоги новые, хорошие, не семьдесят — все сто рублей им цена. Но зачем Форсистов сует свой толстый нос в голенище? Уж не думает ли он напялить сапог на свои кудри? И чего он там нашел?

— Ну и сапожки! — громко рассмеялся Форсистов. — Вот это да! Гляньте-ка, братцы!

Алешка ничего не понимал. Сапоги как сапоги. Но неспроста смеется Форсистов. Алешка рванулся, чтоб отнять сапоги, но Форсистов ловко вскочил на табуретку, ухватился за электрический шнур и направил лампочку прямо на Алешку.

— Нехорошо, брат, подсовывать такой товарец. Я-то думал, сапоги настоящие, а они какие? Детские! Ей, ей, хлопцы, у парня детские сапоги! И клеймо даже на поднаряде. Смотрите — «Артель детской обуви».

Алешка готов был броситься в драку.

— Отдай!

— Возьми! — Форсистов спрыгнул с табуретки. — Были бы сапоги настоящие, а то из артели детской обуви.

— А мне продашь? — спросил Пудов.

— Продам, Игнат Васильевич…

— Ну и хорошо! — и бородач тут же выложил Алешке деньги.

Вот и вся история с сапогами. Ну разве не смешно, что у завтрашнего тракториста детские сапоги? Не грех бы посмеяться и самому Алешке. Но кому смех, а ему слезы. В эти первые дни учебы он меньше всего думал о своих годах, считая, что оставил их вместе с метриками где-то за пределами училища. И вдруг эта история с сапогами! Спал спокойным сном, не думая о них, Игнат Васильевич, хотя и решил выведать у парня, что это он вздумал заниматься распродажей своих вещей; спали братья Сапуновы, забыв о сапогах, хотя из-за них они не доиграли положенных десяти конов в подкидного дурака; даже Форсистов забыл о сапогах, хотя он затеял всю эту историю с клеймом артели детской обуви. И только не спал один Алешка. Теперь его заподозрят, что он несовершеннолетний, начнут допрашивать, выпытывать, а там, глядишь, вызовут кого-нибудь из МТС, установят его личность — и все пропало. Надо было что-то предпринять. И вот утром, едва прозвенела побудка, Алешка вскочил с кровати и схватил свой вещевой мешок. Он копался в нем, что-то искал, пока Пудов не спросил:

— Потерял что-нибудь?

— Бритву не найти, — ответил Алешка, хотя никакой бритвы у него не было и еще ни разу в жизни он не брился. — Наверно, дома оставил.

— Дал бы, да не бреюсь, — ответил Игнат Васильевич, погладив свою черную бороду, — а ты у Сапуновых возьми.

Все спешили умыться, застелить койки; им было не до мальчонки, вздумавшего побриться. Алешка, взяв у Сапуновых безопасную бритву, сидел перед зеркальцем и намыливал щеки. Если не считать легонького пушка, брить было нечего, и все же Алешка ухитрился порезать шею, губу и подбородок. Но он был доволен. Царапины и порезы говорили всем, что он уже бреется, а это имело для него первостепенное значение. Пусть Форсистов теперь рассказывает про сапоги.

И все же на душе у Алешки было тревожно. Что бы ему еще такое сделать, чтобы быть в глазах товарищей взрослым человеком? Недогадливый ты, Алешка! Давно бы надо было подумать о папиросах. Папироса — великое дело. Без нее — пятнадцать, а с ней, особенно, если ее держать в кулаке, да при этом почаще плевать себе под ноги — все восемнадцать дадут. В первую перемену он купил пачку папирос, закурил и с весьма важным видом прошелся с папиросой в зубах по коридору школы.

— Разве ты куришь, Лопатин?

Алешка смутился. Нехорошо, что его увидел Сергей Антонович. Но тут же обрадовался: и пусть увидит!

— Давно, Сергей Антонович. Третий год.

— Постарайся на третьем и бросить…

По мнению Алешки, теперь он уже ничем не отличался от других курсантов. Вот только разве не гуляет по вечерам в парке. Скучное это дело! Ходи взад и вперед по главной аллее, глазей на проходящих мимо ребят и девчат да дыши пылью, что поднимают сотни ног. Нет, уж лучше побыть вечером с дядей Пудом, поговорить с ним о всяких делах. А что же еще делать, если нет товарищей? Да и некуда сходить. Ни в лес по ягоды, ни на речку рыбу удить. Речка за городом, а лес за речкой. Но теперь вечерние гулянья приобрели в его глазах большой смысл, и в первый же свободный вечер он надел новую рубашку, отутюжил брюки и направился к Кольке Лопатину.

— Пошли в парк, — пригласил Алешка.

— Неохота, — хмуро отказался Колька. — Чего я там не видал?

Он был явно не в духе.

— Ты куда-нибудь поступил?

— Нет еще. Только заявление подал.

— В восьмой класс?

— Отбоярился. В речную школу.

— И хорошо! — одобрил Алешка. — Будешь капитаном.

— Да, будешь! А вдруг с семилеткой и здесь не примут? В первую очередь берут, у кого десять классов…

— Тебя примут, ты курсы трактористов окончил, — обнадежил Алешка.

— Окончил, когда был Лопатиным. — А теперь что? Ничего. Даже не напишешь, что был прицепщиком, пропал трудовой стаж. Одна надежда на твои отметки…

Приход Алешки отвлек Кольку от невеселых мыслей, и он спросил:

— Чего это ты в парк собрался?

— Понимаешь, все ребята ходят. А то еще догадаются… Пошли, Коля. Ну, будь другом.

В парке они смешались с толпой гуляющих.

Яркие электрические фонари освещали главную аллею и делали ее похожей на длинный коридор с зеленым сводом. Некоторое время Алешка и Колька молча передвигались среди бесконечной вереницы людей. Шли и глазели на проходящих. Потом Алешка толкнул Кольку под локоть и лихо подмигнул:

— Видал?

— Кого?

— Хорошеньких барышень. Давай познакомимся.

Не ожидая согласия Кольки, он круто повернул за двумя девчонками и начал сыпать какие-то лишенные смысла фразы.

— М… да. Очень даже ясно! Узнаешь? Еще бы… Не наши ли?

Он очень доволен, что все происходит на глазах курсантов училища, гуляющих, как и он, в саду; и, подделываясь под кавалера, Алешка продолжает нести чепуху, которая, как это ни странно, весьма одобряется девчонками и в конце концов приводит к знакомству. Одну зовут Ира, другую — Тося. Но Алешка почему-то называет себя Сергеем, а Кольку — Валентином! Так надо! — И подмигивает: смотри не проговорись! Девчонки тоже не Ира и не Тося. Ну и пусть: «Они врут, мы врем, и очень хорошо». Но почему это очень хорошо, — Алешка сам не знает. Такова тактика вечерних гуляний. Об этом не раз говорили при нем курсанты. Кольке скучно. Погуляли, походили, пора и домой.

Алешка незаметно для себя оказывается впереди с одной из девочек. Алешкина барышня очень напоминает разрисованную картинку.

— Вы в училище учитесь? — спрашивает барышня-картинка.

— Мы? В училище.

— Интересно у вас?

— У нас? Очень даже.

— А вы приезжие?

— Мы? Приезжие.

Наконец и Алешке наскучило гулянье. А ну его, этот парк, эту девчонку — «вы» да «мы».

— Колька, пошли домой!..

Алешка остановился у ярко освещенного павильона читальни. А не посмотреть ли журналы? И вдруг его окликнули:

— Это ты, Алеша?

Если бы Алешка знал, кого он встретит в этот вечер, ни за что и никогда не пошел бы в сад. Прямо на Алешку шла Таня!

Она протянула ему руку:

— Помнишь, у трактора?

— Тебе что надо?

— Не узнаешь? А я недавно была в Серебрянке. Как хорошо там! И по-настоящему охотилась… Думаешь, волков пугала? Ничего подобного. На уток с папой ходили. И Шугай был с нами. Он мне все-все рассказал про тебя. Я даже не поверила. Так ты больше не портишь тракторы?

Старая, казалось бы, уже потухшая обида вспыхнула в Алешке с новой силой. Да что же это такое? Девчонка его видала, а теперь вот похваливает: ах, какой ты стал хороший, послушный! Балаболка, ябедница! Еще не хватает, чтобы она узнала, что он не Алешка, а Колька; напишет отцу, а потом встретит и скажет: «Как я рада, что ты опять Алеша!» Нет уж, дудки, — этому не бывать! И сказал угрожающе:

— Ты лучше проваливай подобру-поздорову. Думаешь, я не знаю, кто меня выдал? Предательница!

— Как тебе не стыдно!..

Таня готова была заплакать.

— Ты что же барышень обижаешь, курын-сопля?

Алешка оглянулся. Перед ним, покачиваясь, стоял Форсистов. Пиджак внакидку, из-под заломленной набок училищной фуражки выбивается чуб, глаза смотрят пьяно и зло.

— Чего пристаешь?

— Я тебе еще попомню, как ты за мной на тракторе гонялся!

Вокруг собиралась толпа. Форсистов плечом оттеснил Алешку и подхватил под руку Таню. «Не хотится ли вам пройтиться?» Он, видимо, здорово накачался.

И тогда, забыв все свои обиды, Алешка ринулся на помощь Тане. Оттолкнув Форсистова от Тани, он подставил ему ножку и со всей силой ударил в грудь. Если бы даже Форсистов был совершенно трезв, то и тогда он вряд ли устоял бы на ногах. А тут он перелетел через низкую изгородь клумбы, плашмя плюхнулся в заросли георгинов, табака и мака и, пытаясь встать, перекатился на другую сторону цветника.

Что тут только поднялось! Шум, крики, милицейские свистки. А ну, Алешка, давай ходу! Не впервой тебе! Через забор, через кусты, через цветник. Только не потеряй фуражку. И держись ближе к домам. А еще лучше — юркни в калитку и спрячься за воротами. Вот так! Слышишь, погоня стихла! Как будто пронесло. Но кто это остановился у калитки? О, да это Лопата.

— Коля… я тут.

— Алешка? С одной ходил, а из-за другой подрался. Здорово ты его.

— Милиционеров не видать?

— Можешь выходить.

Алешка огляделся.

— Ты чего? — удивился Лопата.

— Смотри, вон на углу.

— На углу? — Колька выглянул в калитку. — Никого там нет.

— Плохо видишь.

— Ну девчонка какая-то под фонарем стоит.

— Меня сторожит. Дочка Черешкова. А ну посмотри, — стоит?

— Там еще.

— Вот привязалась!

Только после того, как Таня ушла, друзья покинули свое укрытие.

Алешка вернулся в училище. Но едва он вошел в свою комнату, как увидел Форсистова. Уже протрезвевший, тот шагнул к нему, схватил за грудь.

— Теперь не уйдешь!

Алешка пытался вырваться. Напрасно. И вдруг почувствовал, как руки Форсистова ослабли, а сам он испуганно попятился к дверям. На него шел Пудов. И бородач смял бы Алешкиного недруга, не прегради ему дорогу братья Сапуновы.

— Брось, Игнат Васильевич, не тронь ты его.

И Пудов уступил. Не силе — что ему стоило раскидать их обоих, — а тихим, спокойным людям, которые не сделали зла ни ему, ни тем более его маленькому соседу по койке.

Через полчаса в комнате все утихомирились. Форсистов куда-то ушел, братья Сапуновы, как всегда вместе, принялись за домашние задания, а Пудов, присев на койку, сказал Алешке:

— Ты в парк не ходи.

— Да я так только, Игнат Васильевич.

— Так, да вышло не так. Ну давай заниматься. Черчение приготовил?

— Возьмите мой чертеж.

— Я учиться приехал, а не за чужие чертежи отметки получать. А вот мое рисование, проверь.

Алешка взглянул на чертеж и укоряющим тоном сказал, как старший младшему:

— Вы, Игнат Васильевич, не так записали задание. — Он услышал в коридоре чьи-то шаги и умолк, — не Форсистов ли? Нет, не он, и продолжал наставительно: — Вы все исходные данные перепутали, нарушили конфигурацию.

Хитрец Алешка! Он накручивал как можно больше ученых слов и хотел одного: поразить слушателя! А потом, забыв, что только что он изображал из себя старого учителя, отложил чертеж, подпер кулаком щеку и с наивностью школяра спросил дядю Пуда.

— Игнат Васильевич, а верно, — Форсистов не будет настоящим трактористом? Не та конфигурация.

— Судьба шельму метит. Недаром его фамилия Форсистов… Не о деле думает, а чтобы себя показать. От таких трактористов добра не жди. Ишь ты, славу ему подай! Дом с крыши начал строить.

Алешка считал, что теперь Форсистов окончательно стал его врагом. Но он не подозревал, что Форсистов очень скоро первый захочет помириться с ним.

Еще весной Форсистов даже не помышлял о том, чтобы стать знатным трактористом. Он даже подумывал, — а не переучиться ли на шофера? Конечно, бывает, что машина застрянет где-нибудь на дороге. Но в районе дороги не плохие, а если придется разок застрять в пути, это все же куда лучше, чем каждый день трястись по неровным полям да смотреть в оба, чтобы не сломать плуг о камни. К тому же Форсистова соблазняла возможность легко заработать на грузовой машине. В город — попутные пассажиры, из города — тоже. А вечерок свободен — вози кому сено, кому дрова. И все же остался трактористом. Он, Форсистов, станет знатным человеком! А почет и славу и деньги принесет. Это тебе не шоферские трояки.

Все его помыслы сосредоточились на том, чтобы стать лучшим трактористом. Но как это сделать? Прежде всего он решил поехать в училище механизации. В училище он самым добросовестным образом посещал все занятия. Но вскоре Форсистов стал думать: все практикуются, так и он будет, как все. А ему надо взять верх над другими. Тогда он подумал: а что, если почитать книжечки передовых трактористов? Наверняка раскроет секрет, как они добивались своего. Но книжки он читать не стал. Как же, жди, — так они и выдадут свои тайны! И вот тут-то он вдруг понял, что напрасно поссорился с Алешкой.

В училище шли поверочные испытания. Проводил их Сергей Антонович, и курсанты средней группы были уверены, что лучше всех ответит Форсистов. Не он ли только и говорил о том, что утрет нос всем трактористам? Но Форсистов оказался в «середнячках», — он ничем не выделялся даже рядом с дядей Пудом, которому учение давалось не очень-то легко. Лучшим оказался Николай Лопатин. И когда об этом было объявлено, даже мудрый дядя Пуд не мог понять, почему веселее всех ходил после испытания Форсистов.

Вечером, когда Алешка направился в столовую, Форсистов нагнал его на крыльце.

— Ты — тракторист, я — тракторист; чего в ссоре жить? — И, не ожидая, когда Алешка согласится на мировую, схватил его руку и крепко потряс. — Ужинать? Пошли вместе.

Они сели за столик. Им принесли ужин. Форсистов вытащил из кармана бутылку водки и налил стаканы.

— Выпьем, дружище…

— Ну ее…

— Ладно, так я и поверю, — подмигнул Форсистов. — Сапожок маленький, а шаг большой!

Опять этот сапожок! Эх, была не была! Выпьет и глазом не моргнет. И Алешка единым духом опустошил стакан. Ничего хорошего он не почувствовал. В глазах защипало, внутри всего обожгло.

А Форсистов еще налил ему и обнял за плечи.

— Молодец ты, парень! Честь МТС поддержал. Знай наших! Ну и вел ты машину, прямо загляденье! Скажу по совести, — думал, что это Сергей Антонович. Вот помяни мое слово: выйдет из тебя первейший тракторист! Сядешь на восьмидесятисильный и поведешь его. Расступись, Лопатин едет!

Алешка был горд. «То-то! А что бы ты сказал, если бы узнал сколько мне лет? Пятнадцать! А шестнадцать, ох, еще не скоро». Но все равно, он и сейчас на любую машину сядет! Хоть на восьмидесятисильную. Вот только стоять на ногах трудновато. Но в кабинке есть сидение. Зачем стоять?

— Постой, ты куда? — взял его за руку Форсистов.

— Доказывать буду. Думаешь, коротки ноги? Не достану?

— Ладно, достанешь, — не стал спорить Форсистов. — Ну давай поговорим. Мы же с тобой друзья.

— А вот и достану, — куражился Алешка. — Давай на спор! Испугался? Ладно, я и так докажу. Поеду и докажу.

Алешка откинул стул и зашагал к дверям. У порога он оглянулся, сам не зная зачем, погрозил кулаком Форсистову и, громыхая по ступенькам, выбежал во двор. А где тут самый большой гусеничный? В сумерках было не разобрать, где какая стоит машина. И каждый раз, когда он подходил к одному из гусеничных тракторов, тот куда-то исчезал и под руками оказывалась либо пустота, либо опора навеса. Это было как наваждение. Наконец Алешка ткнулся в радиатор. Ага, попался! Теперь не уйдешь, не станешь невидимкой. И уверенно взялся за дело. А что было потом, — он сказать точно не мог. Во всяком случае трактор он завел, благополучно вывел в поле, начал пахать. Чем? На крюке сзади болтался какой-то трос, но Алешке казалось, что это пятикорпусный плуг.

Пришел он в себя при самых странных обстоятельствах. Трактор из-под него куда-то исчез, а рядом с ним вдруг оказались дядя Иван и дядя Пуд. Уж не двоится ли? Но почему дяди разные? А потом началось совершенно непонятное. Голова его окунулась в бочку с водой. Уф, какая холодная вода! И кто это так больно стиснул ему руки и то опускает в эту бочку, то поднимает из нее? Алешка оглянулся, увидел Сергея Антоновича и сразу протрезвел.

— Холодно мне, — заскулил Алешка.

— Завтра жарко будет, — посулил завуч и еще раз окунул его в воду. — И куда, дубина, заехал! На край поля, к пруду. Жаль, что под кручу не подвело, — одним дураком меньше бы было!

Утром Алешка проснулся хотя и с головной болью, но совершенно здоровым. Купание в бочке ему не повредило. Он молча застелил койку и, не глядя на товарищей, вышел из комнаты. В коридоре его окликнул дежурный по общежитию:

— Николай Лопатин, срочно к Сергею Антоновичу.

Ну началось! Алешка медленно побрел к завучу. В училище все уже знали о ночном происшествии и уступали Алешке дорогу. Осуждали ли, удивлялись ли, но сторонились. Вот уж верно: «Расступись, Николай Лопатин идет!» Как все обернулось!

Алешка столкнулся с Сергеем Антоновичем в дверях канцелярии. Тот молча прошел мимо. Алешка присел на скамью. В голове одна мысль: выгонят, обязательно выгонят. Куда же теперь деваться? К дяде Ивану — там Колька… Обратно в деревню? Не к кому! Наобещал бабушке три короба. Ненадежный ты человек! А что скажешь Сергею Антоновичу? Училище — это тебе не бабкин дом.

Завуч не появлялся. Уже отзвенел на верху звонок и начались уроки, а его все нет и нет. Но вот кто-то идет по коридору. Дядя Иван. Прошел, покачал головой:

— А еще земляк!..

Сергей Антонович вернулся после второго урока. Присел к столу и спокойно спросил:

— Давно пьешь?

— Первый раз.

— А кто дал водку?

— Достал…

— Сам додумался трактор завести?

— Сам.

— Тогда придется за все самому отвечать. — И, подойдя, постучал согнутым пальцем по Алешкиному лбу: — Не предполагал, что такая башка сделает такую глупость.

Кончились дневные занятия. Алешка еще не знал, как решится его судьба. Выгнали, не выгнали? А если выгонят, — в МТС отошлют или под суд отдадут? Он лежал на койке и ждал, когда его снова позовут в канцелярию. Наконец появился дядя Иван.

— Лопатин здесь?

— Тут, — ответил Алешка, поднимаясь с кровати.

— Собирай вещи — простыню, одеяло, подушку. Все ко мне на склад. — И закрыл за собой дверь.

Выгнали. Не видать ему больше училища. И как бывало искал защиты у бабушки Степаниды, так, всхлипнув по-мальчишечьи, уткнулся в плечо дяди Пуда.

— Что делать думаешь? — спросил Игнат Васильевич.

— Не знаю…

— Если некуда податься, — езжай ко мне.

Алешка молча собирал вещи.

Вместе с ним вышел из комнаты Форсистов.

— Ты, брат, извини… Хотел ради дружбы выпить, а вышло — подвел тебя.

— Чего там!..

Дядя Иван ждал Алешку в кладовке. Алешка развязал узел.

— Одна простыня.

— Простыня — один, — повторил дядя Иван и поставил палочку на небольшом листке бумаги.

— Две наволочки, — вздохнул Алешка.

— Наволочки — два, — отметил дядя Иван.

— Одеяло…

— Одеяло… один.

— Полотенце…

— Все?

Алешка молча снял ремень и расстегнул ворот рубахи.

— Тут переодеваться? — Он присел на лавку и стал снимать сапоги. «Значит, босиком теперь? Неудобно в городе. Эх, зря продал свои!» Алешка снимал с себя гимнастерку, когда в дверях показался Сергей Антонович.

— А ну, обувайся!

— Казенные ведь…

— Ты, пока еще приказа нет, тоже казенный… — И кивнул дяде Ивану. — Зайдите ко мне…

Алешка остался в кладовке. Не то гимнастерку снимать, не то сапоги надевать?

В канцелярии Сергей Антонович говорил коменданту:

— Стало быть, мальчишку мы осудили, выгнали из училища, а сами в сторонке? А ведь если по совести говорить, тут не без нашей вины, товарищ Левшин. У нас не училище, а куча мала. И сорокалетние, и тридцатилетние и семнадцатилетние. А может, и младше есть. Знаю я эти деревенские метрики да командировочные. Этих молодых ребят надо обучать в отдельных школах. Окончил семилетку — пожалуйста, иди в училище механизации. Сколько механиков могли бы мы иметь, если бы этих самых мальчишек годика два в семилетке тракторам обучать, а потом еще два годика — в отдельных училищах механизации! Миллион механиков! И каких механиков! Черт бы побрал этого вашего земляка, но, когда я увидел, как он пьяный ведет машину, я не знал, что больше мне хочется — побить его или расцеловать? Как вел машину, негодяй! Ему штаны спустить да всыпать — согласен! Но выгнать не дам. И вы отступились, Иван Иванович от мальчишки.

— Земляк…

— А что земляк — не человек?

— Неудобно как-то за своих заступаться.

— Чепуха! Что же выходит? Близкому неудобно, а чужому нет дела… Нет, извольте, Иван Иванович, заступиться за земляка.

— Да я не против, я могу… Ясно, жалко парня…

— Ага, жалко, — обрадовался завуч. — Тогда есть к вам одна просьба. Я на свою ответственность оставляю мальчишку. А вы возьмите его к себе. Помните, я отказался поселить его у вас. А теперь сам прошу. Приведите его сюда.

Во дворе Алешку поджидал дядя Пуд.

— Возьми, — сказал он, протягивая сапоги.

— Не надо, Игнат Васильевич.

— В казенных не уедешь…

— А я остаюсь в школе. — Алешка на радостях обхватил дядю Пуда, попытался поднять, но лишь волчком закружился вокруг могучей кряжистой фигуры.

…Когда Колька Лопата увидел дядю Ивана и рядом с ним Алешку с какой-то поклажей, то с трудом удержался, чтобы не дать стрекача из дому. Предал его Алешка, все рассказал. Что мог еще подумать самозванный племянник? Но Алешка был весел, и дядя Иван как будто тоже в хорошем настроении. И через полчаса Колька уже принимал участие в устройстве Алешкиного жилья. Сообща сколачивали топчан и набивали соломой матрац. А потом втроем пировали за самоваром, и дядя Иван подавал ребятам команду:

— Племяши, еще по стаканчику! — И рассказывал: — Знаете, хлопцы, дед мой Левшин какой силы был? Одолжил он как-то соседу возок сена, а получить обратно не может. Не раз говорил, — отдай да отдай, ну а сосед, — подожди да подожди. Разозлился дед и пошел долг требовать. А сосед увидел и спрятался в стожке. Выходит — и долга спросить не с кого. Разозлился дед, опутал стожок веревкой, а в нем пудов восемь, и вместе с хозяином унес.

— А вы тоже сильный? — спросил Алешка.

— Сейчас какая во мне сила! А вот в молодости — Другое дело. Да я сейчас покажу карточку. Снимался, чуть постарше тебя был.

Дядя Иван подошел к комоду и стал перебирать стоящие на нем фотографии.

— Где же это моя карточка? Куда она запропастилась? Алексей, ты не видел ее?

— Нет, — ответил Колька.

— Ну ладно, после найдем. И силен же был тогда. Ни дать, ни взять в деда. Не то, что ты, Алексей. Нет в тебе левшинской силы. И на грудь узок, и сам собой не кряжист.

— Потренируюсь и буду сильный, — сказал Колька.

— Да уж постарайся, не позорь род Левшиных!

После чая дядя Иван ушел на огород к своим грядкам, а Алешка и Колька уселись на крыльце. Некоторое время они молчали, а потом Колька недовольно сказал:

— Жил бы да жил в общежитии…

— Так вышло…

— Ладно, — только ты будь осторожен, — предупредил Колька. — Смотри-ка, — и достал из кармана фотографию. — Та самая, что дядя Иван искал. Чуешь, что за карточка?

— Верно, здоровый был дядя Иван.

— Не в том дело. Ты гляди лучше.

— Гляжу.

— А что видишь?

— Дядю Ивана.

— А ты лучше смотри!

Алешка наклонился к фотографии.

— Теперь пропали мы. Сегодня не узнал, завтра узнает. Долго ли? И как только он до сих пор не догадался?

— Сам не пойму, — пожал плечами Колька. — На тебя взглянешь, сразу видно, — ты родня.

— Все равно будем говорить, — ты племянник, а я нет!

— И больно на лицо вы схожи, — рассматривая Алёшку, продолжал Лопатин, — особенно носами. Нос курносый. На одного рос, семерым достался…

— Не болтай!..

— А что дашь, чтобы, дядя Иван не узнал тебя? Дрова за меня колоть будешь?

— Буду.

— А воду таскать?

— Ладно, и воду буду. Только ты скажи, — что сделаешь?

— Заговорю глаза дяде Ивану, — хитро подмигнул Колька.

— Да ну тебя! — отмахнулся Алешка.

— Ну ладно, — смилостивился Колька, — будем вместе и дрова колоть и воду носить. А знаешь, почему дяде Ивану трудно тебя узнать? Человек сам себя хуже всего видит. А другим вас не сравнить: дядя Иван старый, а ты молодой.

С того дня Алешка стал жить у дяди Ивана. Страхи его прошли, но о своем обмане он думал все чаще и чаще. Ему хотелось доказать, что он совсем не плохой. Что бы он ни делал — отвечал ли урок, вел ли машину на трактородроме или просто выполнял домашнее задание, — все он старался сделать хорошо и мысленно засчитывал это как некое, пусть очень маленькое, но все же искупление своей вины. Ты лучше всех окончишь училище, ты дашь самую большую выработку на трактор, и тебя простят… Он мечтал стать тысячегектарником. Вот тогда, несмотря ни на что, ему скажут: «Молодец, Алешка!» и лишь пожурят за то, что он пробрался в училище под чужой фамилией. Это, конечно, было самоутешением, но оно успокаивало, помогало учиться и вполне устроило бы Алешку, если бы не одно весьма важное обстоятельство. Быть тысячегектарником! Но почему Шугай отказался? Алешка чувствовал, — вся его система оправдания рушится. Что значит быть тысячегектарником? Он читал про передовых трактористов; о них им рассказывали на занятиях, и пока перед ним была газета, пока он слушал рассказ преподавателя, все было ясно и не вызывало никаких сомнений. У передового тракториста большая выработка, высокий урожай, в отличном состоянии машина. Но стоило Алешке подумать о Шугае, все путалось.

Со всеми своими раздумьями Алешка решил пойти к завучу.

Сергей Антонович просматривал классный журнал.

— Ты зачем? — спросил он и улыбнулся. — Николай Лопатин — пять, пять, пять. Круглый отличник. — Сергей Антонович словно разговаривал сам с собой.

— Я к вам, Сергей Антонович.

— Садись. Я и сам давно хотел с тобой поговорить. Ты как считаешь, кроме тракторов и машин, в жизни что-нибудь есть? Ну, скажем, дружба?

— Есть…

— Стало быть, дружбу признаешь? А с кем ты дружишь?

— С Пудовым Игнат Васильевичем.

— Ишь ты! С Игнат Васильевичем, да еще сначала по фамилии назвал — Пудовым! А тебе надо дружить с Володькой, Петькой, Ванькой! Они погодки твои!

— Не знаю…

— Потому и не знаешь, что весь свет в окошке — твои трактора! А без друзей не проживешь. Понятно тебе это?

— Понятно…

— Врешь, не понятно. Было бы понятно, давно бы и товарищей имел и в комсомоле был. С тобой наши комсомольцы говорили?

— Нет.

— Так и знал! — насупился Сергей Антонович. — Вот если бы выступал да на всяких собраниях болтал, — сразу бы заприметили. Ну да не в этом дело. А сам-то ты почему не комсомолец?

— Не думал…

— А ты подумай, как настоящим человеком стать!

Как это он сам не подумал раньше о комсомоле!

Алешка уже видел себя комсомольцем, и теперь потребность совершить что-то необыкновенное стала просто жизненно необходимой. Надо стать тысячегектарником! А как?

В воскресенье Алешка собрал все имеющиеся у него деньги, приложил к ним сто рублей, одолженные в счет получки у дяди Пуда, и, прихватив с собой веревку, которой носили дрова, отправился в город. В городе он остановился около большого, недавно выстроенного двухэтажного здания, взглянул на витрину и решительно открыл широкую стеклянную дверь в книжный магазин. Алешке тут не раз приходилось бывать. Покупал тетради, чертежную бумагу, карандаши. И все же у книжного прилавка он растерялся. Так однажды было в деревне. Он пришел с бабушкой в сельмаг. Взглянув на книжную полку, с тревогой подумал, — как же бабушка найдет среди многих книг ту, которая именно нужна для него?.. Но если в деревне рядом была бабушка, да и выбрать предстояло лишь букварь, то кто скажет сейчас, какие ему нужны книги, чтобы добиться того, что он задумал? Обилие книг подавляло Алешку. Однако очень скоро он обнаружил, что книги на полках расположены в определенном порядке. Литература, медицина… А где по технике? Вот они — у окна! Ну что ж, выбирай, Алешка. Дифференциальное исчисление… Теория жироскопа… Непонятно… Ага, «Гусеничные тракторы»… Тетенька, что же вы — иль не видите настоящего покупателя? А ну, подайте «Машиноведение» и вон ту книжку — «Бормашины». Ой нет… Клади скорей обратно! Это, когда зубы сверлят. Зато «Автоматика», наверное, пригодится. И справочник механика тоже нужен. Да что он стоит и выбирает? Нужную книжку пропустит, ненужную возьмет. Чего проще? Пусть тетенька даст ему все, что есть, а после он разберется.

— Вы бы в коллектор обратились, — сказала продавщица.

— Некогда ходить туда…

К счастью Алешки, у него было не так уж много денег. Но стопка получилась изрядная. Он перевязал книги веревкой, взгромоздил на спину, как дрова, и, довольный приобретенными сокровищами, направился к дому. Алешка торжествовал. Теперь он наверняка сможет решить, как стать настоящим человеком. Подумать только, как он богат! Что в книгах, то будет и у него в голове. Ведь книги его. Это как хлеб в закромах.

Дома Алешка разложил на столе приобретенное богатство. Он перелистывал страницы, читал целые главы, но, увы, нужное ему не находил. Уже не зашифровано ли оно в непонятных формулах, где что-то возводится в степень, где из чего-то извлекают корень и столько иксов, что не разберёшься в них.

Стояла поздняя осень. Как-то вечером Алешка возвращался из училища. Он знал, что дома никого нет. Дядя Иван вот уже который вечер сидит в кладовой запчастей, — принял на себя еще одну должность; а Колька — в Речном. В эти дни Алешка даже завидовал Кольке. Вот поступил в речную школу, не мечется в поисках чего-то неизвестного, пришвартовался к своему делу. По этому ‘случаю Алешка даже написал бабушке письмо. Хотя в речной школе он не бывал, — и кого она готовит ясно себе не представлял, — пусть бабка порадуется, — ее внук будет капитаном парохода. Правда, не все выходят в капитаны. Но все равно, если не капитаном, то лоцманом; если не лоцманом, то боцманом и уж, во всяком случае, мотористом. А это значит все равно, что трактористом. Пусть бабушка не беспокоится, — все идет как надо, и он, Алешка, в самом скором времени выйдет в люди и будет получать не меньше, чем полтысячи.

Однако Алешка рано успокоился за друга. В этом он убедился в тот же вечер, когда они встретились у калитки.

— Капитану речного плавания! — приветствовал Алешка.

— Да ну ее эту школу! — устало отмахнулся Колька.

— Сам же хотел поступить…

— Набрехали: интересно, можно стать капитаном… А ничего интересного нет! Встретил я ребят с Волхова. Все на воде да на воде. А зимой в затоне. Все на ветру да на ветру. И смеются: «Парле франсе?» Отдай концы!

— А ты не слушай их. Мало ли кто чего скажет!

— Видно, верно надо отдавать концы.

Они вошли в дом и зажгли свет в своей маленькой комнатушке. Алешка присел на кровать и некоторое время молча разглядывал Кольку. Было жалко Лопату, — опять заладил свое. И в то же время хотелось сказать ему что-нибудь обидное. Прогонит его дядя Иван и правильно сделает. Все же чувство жалости взяло вверх, и Алешка сказал душевно, стараясь, чтобы Колька понял его:

— Ты смотри, наотмашь не руби. Уйти из школы за день можно, а назад только через год примут. Да и прежде чем уходить, надо же знать, — куда уходить? Ты что, жалеешь, что на золотоискателя не приняли?

— Нет.

— А что же ты хочешь?

— Не знаю, — выкрикнул Колька, — сам не знаю!

— Крученый ты, Колька.

Лопатин горько усмехнулся:

— Ну да, крученый! Вот так и хочется бросить все, лечь в лодку и куда-нибудь плыть. Лежи на дне, смотри в небо и плыви!

— Так и перевернуться недолго, — деловито решил Алешка. — На бревно наедешь — и кувырк.

— Кувырк, говоришь? — переспросил Колька и подсел к Алешке. — Давай вместе уедем. Ну что тебе дался твой трактор? Учишься, учишься, а тебя раз — и за шкирку.

Алешка снисходительно взглянул на Кольку.

— Меня выгонят?

— Долго ли? Пронюхают и выгонят.

Алешка рассмеялся.

— Да мне сам Сергей Антонович сказал, чтобы я в комсомол шел.

— В комсомол? — спросил Лопатин, словно не веря.

— Человеком надо быть, — наставительно произнес Алешка.

— И ты не отказался?

— Завтра заявление подам…

— Заявление? — Колька вскочил с кровати, потрясая своими длинными руками. Алешка еще никогда не видел его таким злым. — Теперь обязательно надо сматываться. И тебе и мне.

И тут только Алешка сообразил, чего так испугался Лопатин. Кто же вступает в комсомол под чужой фамилией? А разве нельзя быть хорошим комсомольцем и под чужой фамилией? Нет, тогда уже никаких оправданий ему не будет…

— Надо уходить, — уже спокойнее сказал Колька, снова присаживаясь рядом с Алешкой. — Вместе легче будет. Уедем в какой-нибудь город, где нет никаких директоровых дочек и дядей Иванов, и устроимся там.

Алешка молчал. Так что же получается, бросить училище, уехать в какой-то неведомый город, неизвестно зачем и для чего? Хотел стать настоящим человеком, а станет бродягой.

Нет для пятнадцатилетних лучших советчиков, чем их сверстники. И не потому, что они считают их умнее всех. Нет. Только другу-сверстнику расскажешь все и не тая откроешь свою душу. А кому Алешка расскажет о всех своих сомнениях? Дяде Ивану, Сергею Антоновичу? Ведь труднее всего признаться не тогда, когда боязно, а когда стыдно. А Колька Лопатин, что ни вечер, все настойчивее требовал:

— Едешь со мной?

Алешка отмалчивался.

— На юг, в теплые края! Сам выбирай куда. Любой город! Потом поздно будет.

В одну из суббот, уже в сумерках, к дяде Ивану зашел по каким-то училищным делам Сергей Антонович. Алешка колол у крыльца дрова. Завуч весело спросил его:

— Не подал еще заявление в комсомол?

— Собираюсь, — смущенно ответил Алешка.

— Долго собираешься.

Алешка терпеливо ждал, когда Сергей Антонович уйдет от дяди Ивана. Он целую гору дров перетаскал в сарай и, едва завуч скрылся за калиткой, направился в свою комнату. И все те же мысли. Оставаться или бросить училище?..

— Алеша Левшин здесь живет? — донеслось из кухни.

— Его нет, барышня. Алексей в школе… — ответил дядя. — А вы его знакомая?

— Он мне очень нужен…

— В речной школе девочки тоже учатся?

— Я не из речной школы…

— А откуда вы его знаете?

— Мы с ним старые знакомые… Я жила в Серебрянке.

Алешка сразу узнал Таню. Он стоял, боясь шелохнуться. И в это время услышал, как дядя Иван сказал:

— Ну, ежели вы Алешу знаете по Серебрянке, так у меня еще один ваш знакомый живет — Николай Лопатин. Пройдите, барышня, в комнату, он там…

Алешка рванулся к окну. Надо выпрыгнуть на улицу. Но как, когда двойные рамы? Да и поздно. Даже не успеть залезть под кровать. И Алешка шагнул навстречу Тане. Он схватил ее за руку и так красноречиво приложил палец к губам, что она поняла одно: надо молчать и ничему не удивляться. А потом тихо сказал:

— Пойдем на улицу.

На кухне дядя Иван спросил:

— Вы, барышня, Алешу не будете дожидаться?

— Мы его встретим у школы, — ответил за Таню Алешка и поспешил в сени.

Они вышли в сумерки зимнего вечера. Падал легкий снежок, уличные фонари слабо освещали поскрипывающий дощатый тротуар. Молча, словно прислушиваясь к собственным шагам, они свернули в безлюдный сквер.

— Ты как меня нашла?..

— По фуражке… Такие носят только из вашего училища. Прихожу в училище, спрашиваю тебя, а мне сказали, — нет такого. Вот дали адрес твоего дяди… Только почему вдруг Лопатин?

— Ты зачем приходила? — грубо оборвал Алешка. — Чего тебе надо?

Таня могла бы ему все рассказать. Как долго она его искала, как волновалась, не попал ли он в милицию… Хотя там в парке он ее обидел, но он же и защитил ее. Но теперь ничего этого Алешка не узнает…

Таня резко повернулась и пошла из сквера.

Алешка окликнул ее:

— Таня!..

Он еще не знал, зачем ее остановил. Просто ему не под силу стало молчать.

Она вернулась и спокойно сказала:

— Я слушаю.

Он молчал. Поймет ли она его? Не все ли равно. Пусть знает, как ему тяжело. И он заговорил зло и ожесточенно, словно Таня была виновата во всех его бедах.

— Алеша, я могу чем-нибудь помочь тебе?

Он вздохнул.

— Мы что-нибудь придумаем, только обещай мне, что ты никуда не уедешь.

Алешка молчал.

— Никуда, никуда… И приходи, когда захочешь. Я живу на углу против парка. Квартира пять.

Алешка возвращался домой с таким чувством, словно с него сняли большую тяжесть и кто-то разделил с ним его беду.

Еще с угла он увидел, огонь горит и на кухне, и в столовой, и в маленькой комнатушке. Это был верный признак, что все дома, а возможно, у дяди гости. Но дверь оказалась запертой. Алешка постучал. Никто не вышел. Он обошел дом, снова постучал в окно, — никто не откликнулся. Не угорели ли там? А может, ушли и забыли выключить свет? Алешка вернулся к крыльцу и просунул руку в потайное место, где обычно лежал ключ. Ключа не было. Что же делать? И в это время услышал скрип калитки. Алеша оглянулся и в темноте узнал дядю Ивана. Он шел, припадая на правую ногу.

— А я стучал, стучал, — сказал Алешка.

Дядя Иван молча достал ключ, открыл дверь и, войдя на кухню, устало присел на табуретку.

— Отблагодарил племяш! Нечего сказать, здорово отблагодарил.

— Что с ним? — с тревогой спросил Алешка. Колька как бы был частицей его самого и что бы с ним ни случилось, не могло не волновать Алешку.

— Убежал… С утра убежал. Как вечернюю почту принесли, я — к ящику. Смотрю, там письмо и еще записка. От него записка. Пишет, что в речной школе учиться не может, — одни двойки, да и не хочет и уезжает домой к бабке.

— К бабке? — в ужасе переспросил Алешка.

— Куда же ему еще ехать? И хитрец! Оказывается, он уже с неделю как документы из школы забрал.

— А письмо кому? — спросил Алешка.

— Не взглянул даже. Постой, где оно у меня? Ага, вот. Письмо ему. Наверное, от бабки. Небось, старая, думает, внучек учится, у дядьки живет, ей помощь окажет, а он в бегах. Ну что, будем читать чужие письма?

— Обязательно, а вдруг там что-нибудь важное, — не задумываясь сказал Алешка. И не ожидая, когда дядя Иван надорвет конверт, взял письмо, вскрыл его и жадно стал читать корявые бабкины строчки.

— Про что она там пишет?

— «Дорогой Алешенька, я жива, здорова. Все у Лизаветы живу…»

— Где же ей еще жить?

— «Скучаю я по тебе, Алешенька… Одно утешение — учишься ты в школе. Слушайся дядю Ивана и передай ему от меня спасибо, что не оставил тебя, сироту. А кем тебе, Алешенька, быть — ездить на тракторе или на пароходе, — то ты не сокрушайся. Пароход он ведь поболе трактора и на нем веселей служить, и особливо капитаном. А как там в Серебрянке, — не знаю. С той поры, как уехала, не была там, только читала в газете про твоего Шугая; получил за урожай золотую медаль…»

Серебрянка… Шугай… Бабушка…

— Читай дальше… Что молчишь?..

— Вы про что, дядя Иван?

— Про этого самого Лешеньку! Что бабке теперь напишем? Был капитан, да смылся!

— Давайте я напишу.

— А что напишешь?

— Не захотел жить у вас, не вытянул в школе, ну в общем, что вы не виноваты.

— Виноват, не виноват, а перед Степанидой в ответе. Ей напишем — Лешка виноват, а она по всей родне разнесет: Иван мальчишку выжил.

— Я напишу, мне поверят.

— Ладно, пиши. — И, поднявшись с табуретки, дядя Иван пошел в столовую. — Эх, Алексей, Алексей, обидел ты старика!

Алешка подошел к дяде Ивану, обнял его за плечи и сказал утешающе:

— Не надо, дядя Иван. Честное слово, больше ничего плохого не сделает Алешка. Все обойдется. Не думал он, что тяжело будет вам. Если бы знал, какой вы…

Всю ночь Алешка не мог заснуть. Написать бабушке Степаниде оказалось не легко. Прежде всего о ком писать? Куда бы Колька ни сбежал, выйдет, что не Колька, а он, Алешка пропал без вести. Не выдержит такого горя бабушка. Эх, Колька, Колька, как же ты не подумал об этом? А при чем тут Колька? Кольке бабушка никто. А ты, Алешка, почему о бабушке не думал, когда менялся документами? Так что же бабушке написать? Не лучше ли повременить, поискать Кольку? Может быть, он никуда и не уехал. Путает след Колька. Ну погоди, будешь знать, как товарища подводить.

Вот уж никогда не предполагал Алешка, что от Кольки будет зависеть жизнь бабушки Степаниды. Надо было что-то предпринять, найти его. И снова и снова думал: куда мог сбежать долговязый? В деревню? Нет! Уехал куда-нибудь далеко? Вряд ли, денег мало. Все говорило о том, что Колька скрывается в городе. Но где? Город большой, а в милицию не заявишь. Боязно, самого поймают. Сначала Алешке казалось, что не плохо привлечь к поискам Кольки дядю Пуда. Однако вмешательство дяди Пуда, пожалуй, было не менее опасным, чем милиция. Нет, только один человек в городе мог помочь ему — Таня.

На другой день Алешка направился к Тане. Он без труда разыскал ее дом. Алешка позвонил. Ему открыла пожилая женщина.

— Вам кого? — спросила она, вытирая фартуком руки.

— Таню Черешкову.

Женщина ничего не ответила и захлопнула перед Алешкой дверь. Как надо было это понять? Никакой Черешковой тут нет или она сейчас ее вызовет? А может быть, он ошибся дверью? Но в это время перед ним появилась Таня.

— Ты, Алеша?

— Есть важное дело, — тихо сказал Алешка. — Я подожду на улице.

Через несколько минут Таня вышла из дома. Алешка рассказал ей о бегстве Кольки.

— А где его искать, ума не приложу, — сознался он. — Ты, Таня, город ведь знаешь. Ну, где у вас могут быть всякие беспризорники?

— Не знаю, — ответила Таня. — По-моему, в городе нет беспризорных. — И рассмеялась: — Какой же Лопатин беспризорный, когда ему вон сколько лет!

— Это верно, — согласился Алёшка, — но все равно его надо найти. Иначе с бабушкой что-нибудь случится. Ну давай вместе подумаем.

— Есть один выход, — сказала Таня.

— Какой?

— Сказать правду. Пойти в училище и сказать…

— Если мы не найдем Кольку, я скажу. Но сначала надо попытаться разыскать его. Может быть, он в городе. Я уверен, — он в городе.

Некоторое время они шли молча.

Неожиданно Таня спросила:

— А если бы ты убежал, то куда бы пошел?

— Не все ли равно, куда-нибудь пошел бы.

— Нет, ты скажи, — куда? — потребовала Таня.

— Куда, куда, ну на вокзал!

— Вот и начнем с вокзала.

На вокзале в этот утренний час было безлюдно и тихо. Ранние поезда прошли, а до отходящих днем и вечером еще много времени. Оживление царило лишь на маневровых путях, где взад и вперед бегали приземистые паровозы. Алешка и Таня прошли через зал, заглянули в ресторан, сунули нос к дежурному по станции. Нигде Кольки не было.

Они медленно побрели в город.

— А знаешь Таня, — сказал Алешка, — у нас неверный расчет. Я бы пошел на вокзал, если бы хотел уехать. Но ведь Колька не думал уезжать. Зачем ему вокзал? Знаешь, где его надо искать? На базаре!

— Что он там будет делать?

— Ему деньги нужны! А значит, что-нибудь хочет продать. У него и костюм есть и новые сапоги.

Тане этот довод показался весьма резонным, и через несколько минут они уже сидели в автобусе, идущем от вокзала до самого базара.

Базар шумел и роился из края в край большой площади, застроенной с трех сторон магазинами. Они, как казалось Алешке, не давали базару выйти из берегов, сдерживали бурлящий поток и направляли его в спокойное русло своих широких дверей. На краю базара торговали овощами и картофелем, позванивающими на морозце глиняными горшками, свиными тушами. Среди этой толчеи можно было Кольку не искать. Ну зачем ему капуста, глиняные горшки, мясо? А нет ли его в самой середине, где толкучка? Даже издали видно, что там продают с рук валенки и сапоги, шерстяные вязаные платки и поблескивающие на солнце резиновые боты, какие-то стекляшки, фуражки с глянцевитыми козырьками.

Алешка и Таня обогнули мясные ряды, пробились через возы, с поднятыми к небу оглоблями, и втиснулись в людскую толчею той части базара, которая всюду и везде имеет одно имя — барахолка! Барахолка пела, кричала, шумела на все голоса.

— Дешево отдаю часы!

— Детские валенки. Кому детские валенки?

— Гражданка, лучшего шерстяного платка не найдете.

— Костюм-габардин, недорого, совсем новый!

Кто-то совал Алешке в лицо сапоги, кто-то хватал его за пиджак, уговаривая купить новые варежки. Он двигался вместе с людским потоком, стараясь найти среди сотен незнакомых лиц Кольку Лопатина. Он даже забыл, что рядом с ним Таня, и только когда в конце барахолки их выплеснуло к витрине большого магазина, он почувствовал, что Таня держится за его рукав, видимо, боясь потеряться в базарной толчее.

— И здесь нет, — проговорил Алешка невесело.

— Где же теперь искать? — спросила Таня.

Алешка почувствовал, как кто-то взял его за плечо.

— Что купить хочешь?

Он оглянулся и увидел Форсистова. В ушанке, раскрасневшийся от утреннего морозца, тракторист держал под мышкой магнето и улыбался.

— Видишь, достал.

— Купил? — сказал Алешка.

— Приходится тратиться, коль задумал рекорды ставить. У меня полон сундучок запасных деталей. А ты чего ищешь? — И, не ожидая ответа Алешки, сказал, уже обращаясь к Тане: — Вы, барышня своего кавалера тут у магазина подождите, а я ему одну штуку покажу.

— Что за штука?

— Пойдем, увидишь.

— Только ненадолго.

Алешка сказал Тане, чтобы она подождала его, и последовал за Форсистовым.

— Далеко ведешь?

— Постой ты, — отмахнулся Форсистов.

— Да в чем дело? — нетерпеливо перебил Алешка.

— Не мешай. — И тут же Форсистов, свернув в сторону, потащил за собой Алешку. — Вот они, эти ребята…

Он подошел к трем-парням и спросил:

— Что продаете?

— А все, что покупают, — ответил маленький, юркий, с выщербленными зубами парень.

— Нужны детали для тракторов.

— У нас такой товар не водится, — сказал старший парень, лет двадцати, с испитым лицом и припухшими глазами.

— Нет, так нет, а скажите, ребята, — кто этот паренек, что с вами недавно тут был?

— На след навести хочешь? — подозрительно сощурился щербатый.

— Знакомый. Подумал, — не племяш ли нашего коменданта?

— Это какого же коменданта?

— Училища механизации.

— Ладно, чего болтать тут? — вмешался в разговор парень с припухшими глазами. — Знакомый не знакомый, а коли сам не признался, — значит, и знать тебе его не к чему. — Он кивнул своим: пошли мол, ребята, и первый исчез в толпе.

Алешка готов был броситься следом, но Форсистов его остановил.

— Чуешь, о ком речь шла? О племяше Ивана Ивановича. Видел я его разок с тобой в парке, да как-то в училище приходил. Долговязый такой, головка маленькая. Похож?

— Похож.

— Жалко, куда-то ушел! А ты предупреди коменданта, пусть парня приструнит. И надо же, с кем связался!

Алешка молчал. Он не сомневался, что Форсистов видел Кольку, и теперь думал лишь о том, как самому найти его. Надо бежать следом за парнями. Но где они — эти новые Колькины друзья? Словно провалились сквозь землю. Алешка забрался на мусорный ящик, стоящий рядом с ларьком, оглядел базар. Ушанки, фуражки, шапки. Толпа движется и кишит. Людской водоворот. Поди узнай тех, кого ищешь.

— Прозевали мы Кольку, — сказал Алешка, подходя к Тане. — Здесь он был, понимаешь, Форсистов его видел.

Они выбрались из толчеи базара и пошли вдоль тихого заснеженного проулка.

— А знаешь что, — сказала Таня весело. — Тебе не о чем беспокоиться. Ведь Колька никуда не уехал. Значит, письмо бабушке посылать не надо. Ты-то жив и здоров, а Кольку не сегодня, так завтра все равно разыщем.

Хотя Алешка не считал себя прирожденным сыщиком, тем не менее он составил самый подробный план розысков, по которому выходило, что Колька должен быть обнаружен в первый же вечер. По этому плану от Алешки требовалось сменить училищную фуражку на ушанку, а ватник — на полушубок и в таком виде, неузнаваемым, отправиться на главную улицу города, где по вечерам происходят гулянья и где он рассчитывал встретить, если не самого Кольку, то обязательно кого-нибудь из его друзей: либо щербатого, либо припухшего, а может быть, того молчаливого парня, у которого из мехового воротника высовывался только кончик носа. Однако случилось так, что отправиться на поиски Кольки в этот вечер Алешка не смог, а после произошли события, которые не дали ему возможности испытать свой сыщицкий талант.

На следующий день он, как всегда, отправился рано утром в училище. Конечно, было не так просто изучать устройство трактора новой марки и в то же время думать, как быстрее найти сбежавшего земляка, но все же Алешка досидел до последнего урока и даже неплохо отвечал, когда Сергей Антонович вызвал его к доске. Но вот прозвенел звонок, теперь два часа на самоподготовку, а там весь вечер на поиски Кольки. Пусть попробует ускользнуть — не выйдет! Однако, когда Алешка выходил из класса, его подозвал Сергей Антонович и спросил, пряча в футляр очки:

— Ты куда?

— Готовить уроки буду…

— Тогда после занятий подожди меня. Помнишь наш разговор?

Алешка ждал этого разговора. Если бы знал Сергей Антонович, как он завидует другим ребятам! Да будь он сам собой, с радостью стал бы комсомольцем! А сколько бы взвалил на себя работы! И не жаловался бы, как некоторые, на перегрузку.

После уроков Алешка пошел в комнату, где обычно его группа занималась самоподготовкой. Сделав свои уроки, он стал помогать дяде Пуду. Бородач упорный, от своего не отступится. В пятнадцать лет учиться на тракториста — ничего особенного. А вот попробуй в сорок пять!

Дядя Пуд сказал:

— Никак в ум не возьму, как это получается с комбайном? Вот тут пишется: в северо-западных районах страны на смену северному комбайну пришел самоходный, более усовершенствованный. Какой же он усовершенствованный, если, как дожди зачастят, вязнет, — самого трактором надо тянуть. Не идет и не жнет. А северный, бывало, как начнет строчить, любо-дорого! Выходит, усовершенствованный хуже.

— У него захват шире.

— Захват шире, а шаг слабже. А уж тяжелый-претяжелый. Нет, зря от северного отказались; ему бы больше захват дать. Куда как хороша была бы машина.

Алёшка еще не успел приступит к своим обязанностям учителя, а уж оказался в положении ученика. И верно, здорово вязнут самоходные комбайны. Но тут же спохватился, — кто кого должен учить? И спросил строго:

— А расчеты с обработкой поля под яровое — сделаны?

Алешка берет тетрадь и проверяет записи.

— Ошибка! Расход горючего по ответу 120 килограммов, а у тебя девяносто пять! Как же это получилось?

— Так я пахал и бороновал сразу — вот и экономия.

— Да ведь этого в условиях нет.

— Ну и что же. Для земли это лучше? Да и выгода прямая.

— Но, Игнат Васильевич, условия…

— У нас в колхозе свои условия!

На это Алешка не находит что ответить и про себя решает: дядя Пуд — прав. Ежели пахать и сразу бороновать, то в земле будет меньше сорняков и экономия горючего тоже получится. Он уже не может преодолеть любопытства и, совсем забыв о своих обязанностях учителя, слушает дядю Пуда.

— Я вот смотрю на молодых трактористов и вижу: ничего ребята, хорошие, насчет техники стараются; одна беда — землю не знают. Не то, чтобы совсем, только не механики они ей. Пашут, сеют, а настоящего понимания нет. Землю надо на семь лет вперед видеть. Когда какая будет. Даже на цвет! А уж насчет рыхлости, что и говорить. А из всей земли — целина самая трудная. С ней надо умеючи. Она все горазда родить: и кустарник, и пырей, и хлеб. Так вот, надо обработать ее так, чтобы только хлебу всю свою силу отдала.

Алешка слушает и мечтает. Эх, ему бы в колхоз к дяде Пуду! И жить бы вместе. А что, иль не отпустят? Если МТС похлопочет, — отпустят. Но дядя Пуд возвращает Алешку к действительности.

— Разболтались мы с тобой. Ну-ка погляди, правильно у меня график вспашки паров составлен?

Алешка смотрит график.

— Не трахтор, а трактор. Не от слова трах, а тракт!

— Бывает по-всякому, дадут дурню трактор, а он у него на тракте трах и до поля не дошел — вот тебе и трахтор.

— И запятые ни к чему наставлены.

— Ладно, какие ненужные, ты зачеркни! — И поднявшись, сказал: — Пойду часок-другой отдохну. А ты останешься?

— Сергей Антонович просил подождать…

Завуч сразу же приступил к делу.

— Так как, Лопатин, что скажешь? — спросил он, подсаживаясь. — Будем в комсомоле?

— Это дело серьезное, Сергей Антонович, — ответил Алешка.

— Ясно серьезное, — подтвердил завуч. — Только ты не хитри со мной.

— С батькой надо посоветоваться, — прикинулся простачком Алешка. — Я во всяком серьезном деле без батьки ни-ни!

Сергей Антонович поднялся.

— Нет, видно, из вашего брата мужика быстро не выбьешь.

— Я сегодня же напишу, — поспешил сказать Алешка.

— Врешь, не напишешь. Я тебе же хотел лучшего, дурная твоя голова…

Ну вот и отговорился. Теперь, если спросят — ну, что отец советует? А ничего, еще думает! А потом не сразу вспомнят. А там и учебе конец. Весной выпуск!

— Можно идти, Сергей Антонович?

— Только сначала ответь мне на один вопрос: вот у нас ты отличник, а почему в школе неважно учился? По моему запросу прислали твой табель, на одних троечках выезжал.

Алешка возмутился. Это он-то выезжал на тройках? И чуть не выдал себя. Ведь Сергею Антоновичу прислали табель Кольки Лопатина!

— Меня больше к машинам тянуло!

Ну как он мог еще объяснить свои неважные школьные отметки. И, чтобы избежать еще какого-нибудь опасного вопроса, снова спросил:

— Разрешите идти, Сергей Антонович?

— Зайди к заведующему мастерской! Ты ему нужен,

Алешка разыскал заведующего мастерской в маленькой, окутанной синеватым дымком конторке. Тот молча провел его в деревянный сарай, где стоял покрытый морозным инеем колесный трактор, и сказал, поглядывая с недоверием на Алешку:

— Проверишь питание мотора и сделаешь подтяжку. Вот свет, — и он включил тусклую электрическую лампочку, — вот верстак, там в ящике инструменты, ну, а все прочее от тебя зависит.

Алешка с удивлением взглянул на заведующего. Да что это они выдумали с Сергеем Антоновичем? Нет, сегодня вечером он ничего делать не будет. Он занят, он должен найти Кольку. И потом, — разве его предупреждали? Он даже не захватил с собой поесть. Да и как в этом сарае работать? Ни печи, ни камелька, тут ночью замерзнешь. И почему именно он должен ремонтировать этот трактор? Вон сколько курсантов… Но сказал совсем другое:

— Мы систему питания проходили. И подтяжку тоже…

— Раз проходили, тогда в чем дело, — усмехнулся заведующий. — Желаю удачи.

Оставшись один, Алешка оглядел поросшие белой изморозью бревенчатые стены, колесный трактор и свисающий с потолка, похожий на вопросительный знак, подъемный крюк. Что поделаешь, раз работа срочная, — нечего вести время. Берись, Алешка, за ключ и приступай к делу.

Крюк мешал приподнять капот, и Алешка протянул руку, чтобы отвести его в сторону. Но, едва дотронувшись до него, почувствовал ожог. Поморщившись от боли, Алешка выругал себя. Сообразил в мороз взяться за железо голыми руками! А еще тракторист! Он натянул варежки и стал перебирать цепь. И вдруг она сорвалась с плохо закрепленного колеса и ударила его по руке. Еще получай! Алешка рассердился. Теперь, прежде чем ремонтировать трактор, приводи в порядок подъемник. Не бросишь же его так… Пришлось накидывать цепь на верхнее колесо, а для этого лезть под потолок. Неисправный подъемник, замызганный колесный трактор, сарай, где только волков морозить. Об этом ли ты мечтал, Алешка? Ух, как устал! Час поработал и устал! А что сделал? Ничего не сделал. И уже руки дрожат и ноги подгибаются.

Он достал ключ и начал отвертывать гайку. Ну что там произошло с питанием, — отчего трактор не работает? Ключ скользил по граням и вдруг сорвался и полетел через голову в темный угол сарая. Пришлось ползти по земляному полу и чуть ли не на ощупь искать непокорный инструмент. Он решил действовать зубилом. Но вместо зубила ударил молотком по пальцу. Алешка выругался, проклиная все на свете — и трактор, с которым он мучился, и молоток, который едва не расплющил ему палец, и самого себя, безропотно согласившегося ремонтировать машину в такой морозище. Захудалый тракторишко, — растерять бы ему все свои колеса, разбить бы блок и заглохнуть, чтобы никогда больше не заводиться! И откуда только он взялся, пропади он пропадом на свалке и разнеси его вдребезги под копром!

Он решительно нахлобучил съехавшую на затылок шапку, и весь его вид обозленного и весьма решительного человека говорил о том, что вот сейчас он потушит свет и уйдет домой. А что, иль не посмеет? Еще как посмеет! И все же никуда Алешка не ушел. Он немного отдохнул и снова принялся за работу. Он даже обнаружил в себе терпение. Вот сколько времени он возился с креплением — ничего не получалось, а тут приноровился, и пошло дело— только поспевай! Теперь Алешке стало казаться, что в сарае уж не так плохо и что правильно сделали, поручив ремонт трактора именно ему. Все-таки интересно выполнить трудное задание. А ну, поворачивайся, Алешка!

Он не заметил, как наступил поздний вечер, а за ним и ночь. В бревенчатом сарае то гремело железо, то стучал молоток, то слышалось сопение Алешки. Временами ему чудилось, что он не в училище, а у себя в деревне мастерит самодельный трактор.

А не отдохнуть ли тебе немного, Алешка? Устал, умаялся. Возьми посиди вон на том чурбане. Только не снимай ватной стеганки, хоть и жарко тебе. Долго ли простыть на морозе!

Алешка присел на чурбан, привалился боком к трактору, устало вытянул ноги. Он увидел комнатку в дядином доме, почувствовал теплое дыхание круглой печки, немного пахнущей краской, и ему казалось, что он засыпает на своем топчане. Сколько чудес на свете! Был сарай, трактор, — и нет ни сарая, ни трактора. В одно мгновение какая-то таинственная сила перенесла его через улицу под крышу дома.

Алешка, ты дремлешь, ты засыпаешь? Проснись, вставай, замерзнешь! Да и работы осталось немало. Ну, ну, вставай, Алешка! Нос потри варежкой, на улицу выйди — сон сразу сгонит.

С трудом открыв глаза, Алешка бессмысленно посмотрел на тускло горящую лампочку. И вскочил с чурбана. Где гаечный ключ? Он подхватывает его, начинает отбивать веселую дробь на тракторной раме и сам приплясывает в такт железному грохоту. Эх мы, гуляем-гуляем, ни о чем не думаем! Разойдись, расступись! Вот как надо с себя дремоту сгонять.

Было за полночь, когда Алешка затянул последние крепления и, чтобы увидеть лучше труды своих рук, даже отошел в сторону. Алешка, ведь это ты все сделал. Тяжело было? Еще бы! Все руки сбил в кровь, и спину ломит! И все же хорошо на душе у тебя! Ты думал, — нет ничего лучше, как сидеть в кабинке и управлять трактором. Но почему сейчас тебе еще радостней, чем было там, в поле, когда ты впервые сам повел трактор?

Пройдет еще много времени, прежде чем ты поймешь, что нет большей радости для человека, чем сознание сделанной большой и трудной работы. Пусть самая грязная, самая тяжелая — она все равно откроется перед тобой во всей своей красоте.

— Не сбежал?

Алешка увидел в дверях Сергея Антоновича.

— Отремонтировал, вот.

— А я посмотрю да проверю. Все вы так бахвалитесь… А потом оказывается, экзамен и не выдержал.

— Какой экзамен? — удивился Алешка.

— А вот такой! Один убегает, другой проторчит здесь всю ночь, а ничего не сделает.

Алешка шел по двору училища, не чуя под собой ног. Что ему ночной мороз, когда он выдержал экзамен! Он шел, распахнув ватник, заломив ушанку, и весело поглядывал на звезды, которые тянулись к нему тонкими серебристыми лучами.

— Я, Сергей Антонович, спать совсем не хочу, — сказал Алешка.

— А хочешь, чтобы весь день башка была чугунная, совсем не ложись, — грубовато посоветовал завуч. — У вас, ребят, всегда так: на уроках спите, а по ночам гуляете… Но ты и на ребят не похож. Вот наблюдаю я за тобой и вижу, что-то тревожит тебя, неспокойно у тебя на душе… О чем думаешь?

— О всяких делах.

— А все-таки?

— Хорошо, когда тракторист хочет стать передовиком, завоевать славу лучшего механизатора?

— Ишь, куда тебя повело! Вот видишь объявление у входа?

— Вижу!

— Завтра в училище состоится встреча с одним знатным трактористом области. На уроки можешь не приходить, а на встрече будь обязательно. На твой вопрос этот самый тракторист даст ответ.

Алешка еще раз взглянул на белый лист бумаги, вывешенный рядом с доской объявлений. При свете электрической лампочки он даже разобрал отдельные слова, написанные крупными буквами. Встреча… Опыт работы..

Но самого главного он не прочел. Знатным трактористом был Шугай.

Было совсем светло, когда Алешка проснулся. После ночной работы ломило руки. Но ведь это сущие пустяки, Алешка чувствовал себя героем. Наверное, о нем уже есть приказ и все училище узнает, что он первый из средней группы выдержал экзамен. И еще какой экзамен! И Тане он тоже расскажет, как ночью ремонтировал трактор.

На занятия в это утро Алешка не пошел. Надо было искать Кольку. Если не вечером, так хоть днем. Ведь вечером он занят: встреча с передовым трактористом области. Но где сейчас искать Кольку? На вокзале ему нечего делать. На базаре? Барахолка открыта только по воскресеньям. А не заглянуть ли в столовые и чайные? Ведь ест где-то Колька! И начать с чайной, что недалеко от училища и куда нет-нет, да и заходят курсанты, когда опаздывают в училищную столовую.

Алешка накинул полушубок, напялил на голову ушанку и вышел на улицу. Сколько в городе чайных и столовых! В каждую зайди, разденься, получи номерок, а потом еще постой в очереди за своим полушубком. Он ходил из чайной в столовую, из столовой — снова в чайную. Он даже заметил, что если все чайные, как правило, пахнут пивными бочками и холодной рыбой, то у каждой столовой есть свой запах — щей, котлет, жареной картошки, наваристой ухи. И как ни приятны были сами по себе эти запахи, как ни хотелось Алешке попробовать что-нибудь, когда он оказывался в чистой и светлой столовой, все же под вечер, когда он возвращался домой, у него было такое чувство, словно он съел десятки блюд, значившихся в меню всех столовых и чайных города.

Но Кольку он все же не нашел и решил зайти к Тане. Таня спешила в консерваторию, где ее ждала мать. По пути Алешка рассказал ей о своей неудаче.

— А может быть, Колька все-таки уехал?

— Какой ты нетерпеливый, Алешка! Найдется твой Колька.

У консерватории Таня напомнила ему:

— Ты обещал перед отъездом зайти. Не забудешь?

— Зайду…

— И знаешь, Алеша, давай будем писать друг другу…

Они попрощались. А своими успехами он так и не похвастался.

Дома Алешка пробыл недолго. Переодевшись, он поспешил в училище. Неужели он сегодня получит ответ на вопрос, который имеет такое большое значение в его жизни? А может быть, Сергей Антонович посмеялся над ним? Ну, действительно, нашел над чем задуматься! Быть или не быть передовиком? Все вокруг только об этом твердят, а он, Алешка, какой-то там курсант училища механизации, вдруг стал сомневаться. Да и почему он рассчитывает именно сегодня получить ответ? Вот если бы поговорить с Шугаем…

И вдруг у входа в учебный, корпус Алешка остановился как вкопанный. На большом белом листе он прочел такую знакомую ему фамилию… Встреча с товарищем Шугаем… Уйти, скорей уйти. У крыльца никого нет. Но как же уйти? Ведь именно сегодня он получит ответ на все вопросы, которые мучают его. Два чувства боролись в нем. Боязнь встретиться лицом к лицу с Шугаем и желание увидеть и услышать его. Последнее одержало верх: Шугай научил его управлять трактором, и Шугай, пусть сам того не подозревая, укажет ему путь в жизнь.

Алешка прошел в зал до начала встречи, замешался там среди курсантов, а когда в дверях показался Шугай и рядом с ним Сергей Антонович, он проворно спрятался за спину дяди Пуда. Но едва Никита Иванович сел за стол, тайком взглянул на своего друга.

С медалью Шугай. Она на отвороте синего пиджака и была точь-в-точь такая, какой представлял ее себе Алешка. Маленькая, золотая, поблескивающая лучиками солнца. А сам Шугай — все такой же большой и скуластый. И оттого, что синий костюм узковат в груди и короток в рукавах, он кажется еще более широкоплечим. О чем это Никита Иванович говорит? О техуходе, земле, о связи с колхозом. Не то… Алешка уже раскаивался, что пришел, и поглядывал по сторонам, как бы незаметно выйти из зала. Проскользнуть так, чтобы его не узнал Шугай не трудно, но почти невозможно, чтобы этого не заметил Сергей Антонович. Увидит — остановит да еще заставит сесть в первый ряд. Нет, лучше потерпеть, дождаться конца и вместе со всеми выйти из зала. О чем еще там говорит Шугай? Надо уважать в колхознике хозяина колхоза… Все это известно… И на занятиях об этом не раз говорили, и дядя Пуд… Ну, конечно, и урожая добиваться должен тракторист. Но почему Шугай молчит о самом главном? И тут Алешка услышал… Или, может быть, это только показалось ему? Неужели Шугай подслушал его мысли?..

— Кто из трактористов не хочет хорошо работать, быть передовиком в своей MTC! И я, и вы, наверное, хотите. И я вам раскрою, товарищи, один свой секрет. Был у меня такой случай. Предложило мне начальство стать передовиком — взять обязательство на тысячу гектаров. А я отказался. Почему? Как бы вам это лучше объяснить? Как по вашему, — все равно, как тракторист вспашет свой участок?

— Качественная должна быть пахота, — громко сказал дядя Пуд.

— Это само собой! А вот думали вы над таким делом: передовики всякие бывают — один передовой, а другой избранный.

— Это как понять? — выкрикнул Форсистов.

— А очень просто. Передовой тот, который работает, как рядовой, и выработка у него и особенно урожай выше других. А избранный — это тот, которого хотят сделать передовиком и для этого создают условия, которых у других нет. Так сказать, передовик показной. Избранному и горючее в первую очередь, и запасные детали, и лучшие участки… Куда же это годится? Он должен быть примером, а выходит что? Люди смотрят, как он работает, и головами качают: ну нам это не пример, у него другие условия… Не тот передовой тракторист, который сам себя лишь показать хочет, а тот, кто о деле болеет, о том, чтобы людям хорошо жилось… И вас, будущих трактористов, комбайнеров, бригадиров, я хочу предупредить. Большой соблазн быть избранным, и, как говорится, раз-раз и в передовиках оказаться. Но не идите на этот легкий путь… Легкая слава недолго живет. Не успеешь влезть в гору, как уже падаешь с горы!

Так вот в чем дело! Только теперь Алешка понял Шугая. Никита Иванович не хотел быть избранным. Теперь и он, Алешка, знает, кем быть. Только передовым. Передовым и рядовым! Спасибо, Шугай… Как обидно, что нужно прятаться от тебя! Алешка спешит смешаться с толпой курсантов… Выйдя из зала, он скрывается в классе… Он знает, — его ищет завуч. Он даже слышит, как, проходя мимо класса, Сергей Антонович говорит Шугаю.

— Не пойму, где ваш земляк Николай Лопатин? Старательный парень. Если бы в деревне раз в неделю его охаживали ремнем, был бы еще лучше.

— Когда он работал у меня прицепщиком, никаких талантов не замечал за ним.

— Выходит, мы его таким сделали. Подождите, я разыщу парня.

— Времени у меня маловато. Поезд скоро, а еще нужно по одному адресу сходить.

Едва Шугай и завуч прошли в учительскую, Алешка покинул класс. Скорей домой! Дверь в сени была закрыта на внутренний замок. Алешка достал ключ и вошел в кухню. Хорошо, что дядя Иван еще не возвращался. Поди, объясняй, почему не подошел к Шугаю, не спросил, что нового в деревне? Но дядя Иван мог прийти с минуты на минуту; и, чтобы, по крайней мере, на сегодня избежать расспросов, Алешка снова запер дверь и залез на печку, где вряд ли бы его стали искать.

Действительно, дядя Иван вскоре пришел. Он открыл дверь своим ключом и еще с порога спросил, — есть ли кто дома? Алешка не ответил, и дядя Иван начал разговаривать сам с собой, что с ним случалось, когда он бывал в плохом настроении.

— К земляку не посмел подойти. Все собрание в кладовке просидел, себе работу выдумал. А как было не прятаться. У людей родня как родня, а у меня урод! Учиться не захотел, куда-то сбежал. А кто, думают, виноват? Ясно, дядя! Кто же еще?

Неожиданный стук в дверь прервал дядю Ивана.

— Можно войти? Пришел наведать старого своего друга.

— Это кто же у вас тут друг? — спросил дядя Иван.

— Алешка Левшин…

Хоть провались сквозь печку! Его спрашивал Шугай. Он, видимо, не знал дядю Ивана и потому сказал:

— Вы Иван Левшин?

— Я и есть.

— А где Алешка?

— Был да сплыл. Дрянь парень оказался,

— Ничего не понимаю…

— И нечего тут понимать, — резко бросил дядя Иван. — Учиться не охота, работать тоже. Ясно?

— Нет, не ясно. Я на Алешку большую надежду имел.

— Видно, плохо в людях разбираетесь, — с досадой проговорил дядя Иван. — Пусть обо мне думают, что хотят, а такой племянник мне не нужен.

Только после того, как Шугай ушел, Алешка слез с печи.

— Спал? — спросил дядя Иван.

— Маленько вздремнул.

— Тут из Серебрянки Шугай к Алешке приходил…

— На что он ему? — притворно безразлично спросил

Алешка.

— Надежду, — говорит, — имел. Но я ему все выложил, каков его Алешка. Пусть знает!

Поздно вечером, когда они чаевничали, в сенях послышались шаги. Алешка побледнел. Неужели опять Шугай? Теперь никуда не спрячешься. Все пропало…

Но в дверях появился Колька.

Ни на кого не глядя, забыв поздороваться, он молча стоял, смущенно опустив голову.

— Вернулся? — дядя Иван сурово оглядел блудного «племянника». — Видно, чужие хлеба не сладки. Ну что же, рассказывай, где был, что делал?

Колька ответил не сразу.

— Простите, дядя Иван.

— Нет, ты мне скажи, — почему ты от меня убежал? Обидел я тебя? Лучше жизнь нашел?

Дяде Ивану нужно было излить свою обиду.

— А ты подумал, что я бабке Степаниде отвечу? А что люди обо мне скажут? Или, может быть, решил: наплевать дядьке, что из меня выйдет? Человек или тьфу — плюнуть и растереть!

И первым не выдержал Алешка.

— Дядя Иван, он больше не будет.

— Верно, племянник?

— Верно, — выдохнул из себя Колька.

— Тогда проходи! — И, поднявшись навстречу, дядя Иван обнял Кольку

Теперь пили чай втроем. Алешка и Колька рядом, напротив у самовара — дядя Иван. Он стал весел, даже ухитрился незаметно пропустить рюмочку и говорил племяннику уже без обиды и добродушно:

— Ну и переполошил ты всех! Исчез, как в воду канул. И чего только не передумалось! А тут еще письмо от бабки. Хоть из-под земли достань тебя. Теперь все в порядке. Так как думаешь дальше жить? Куда стопы направишь?

— Учиться бы… — ответил неопределенно Колька.

— Хвалю! Молодец! А куда думаешь податься? Обратно в речное?

— К вам в училище, на слесаря. Возьмут?

— А пойдешь?

— Пойду, — кивнул Колька.

— Вот как тебя жизнь-то научила. Завтра же отпишу бабке: внук твой в механизаторы подался, на путь-дорогу стал! Обрадуется!

Алешка рассмеялся.

— Ты чего? — удивленно повернулся к нему дядя Иван.

— Рад за бабку Степаниду. Всю жизнь только и мечтала видеть Алешку механизатором. Теперь дождалась.

Дядя Иван на радостях выпил еще рюмочку и вскоре заснул. Алешка и Колька прошли в свою комнату.

— Ты что же товарища подвел? — спросил Алешка тихо, но весьма грозно. — Сбежал и не предупредил.

— А что я, обязан? — усмехнулся Колька.

— Обязан. Сам знаешь почему.

— Зря вернулся?

— Это ты хорошо сделал. И хорошо, что скоро.

— Вот и ссоре конец. — И прежняя усмешка мелькнула на лице Кольки. — А я-то думал, — да стоит ли, да не подвести бы тебя опять…

Хотя они не виделись всего лишь несколько дней, что-то в Лопатине появилось новое, незнакомое, настораживающее. Особенно казалась чужой вот эта неопределенная Колькина улыбка. В ней не было ничего обидного, но она была какой-то горькой, казалась иронией над самим собой, как будто Колька хотел сказать: «И ничего-то ты, Алешка, не знаешь и не понимаешь!» И эта Колькина улыбка заставила Алешку сказать:

— Я твоих дружков на базаре видел…

— Про кого это ты?

— Щербатый один, другой припухший, а у третьего только нос из воротника торчит.

— Таких не знаю, — равнодушно ответил Колька. — Мы тут с одним парнем хотели податься в Одессу. Старший брательник у него на морском пароходе служит, да не удалось, заболел он и списался на берег.

— А Форсистов видел тебя с ними на базаре.

— Со щербатым и другими? Это я флотский ремень ходил смотреть. Мало ли около кого останавливаешься.

Такое объяснение вполне удовлетворило Алешку. И на следующий день, когда рано утром он вместе с Колькой пошел в училище, от всех его подозрений не осталось и следа. Ничего не могло произойти с Колькой за каких-то три дня. Да и если бы эти дни он водился со щербатым и его дружками, так и в этом не было ничего особенного. Водился да разошелся. А зато верно сказал дядя Иван: научила Кольку жизнь. То слышать не хотел об училище, а то сам туда запросился. Теперь Алешка находил, что бегство Кольки было просто счастьем для него. Да и для одного ли Кольки? Постой, Алешка, не рано ли ты радуешься? Какой там рано! Вот здорово как выходит! Только бы Кольку приняли в слесари. Только бы приняли. Алешка повернулся к Кольке и откровенно сказал:

— Хорошо ты придумал. Очень хорошо.

— А что я придумал? — спросил настороженно Лопатин. — Ничего я не придумал.

— Да еще как придумал! — с прежним восторгом воскликнул Алешка и, понизив голос, тихо проговорил: — Ты смотри, что получится. Я кончу на тракториста, а потом и ты тоже. А когда ты кончишь, то дашь мне свои документы, я тебе — свои. И все будет опять хорошо. Не сразу, конечно. Еще, может, год — другой придется мне быть Лопатиным, а тебе Левшиным. Но это ничего. А ты спрашиваешь, что придумал… Знаешь, давай я каждый вечер буду тебе помогать заниматься. Согласен?

— Я не против, — согласился Колька. — Все перезабыл…

Еще никогда с тех пор, как Алешка поступил в училище, у него не было такого хорошего настроения, как в это утро. Скоро, очень скоро он снова станет Алешкой Левшиным!

На следующий день во дворе училища Пудов окликнул Алешку.

— Иди-ка сюда, дело важное есть. Так как, поедешь со мной?

— Поеду.

— Твердо?

— Твердо.

— Тогда я в свою МТС отпишу, чтобы запрос дали. А жить будешь у меня. Изба большая, поместимся. Мы с тобой порядок на земле наведем, покажем, как ее обиходить надо… Слыхал, что вчера говорил Шугай? Здорово сказал! В двух словах все сказал!

Шел март. По ночам морозило, днем таяло. И с утра до ночи во дворе училища стоял неумолчный гул машин. Скоро выпускные экзамены. Алешка еще и еще раз перечитывал учебники, отрабатывал приемы управления машиной. Порой он просиживал за книгами до полуночи, пока дядя Иван не тушил свет.

Беспокойные, но и радостные были эти дни для Алешки. На душе было светло, словно после долгого ненастья наконец-то выглянуло солнце. Дядя Пуд отправил в свою МТС письмо, и оттуда в училище прислали на Алешку требование. Он уже считал себя трактористом Заозерной МТС. И особенно радовало, что Колька учится. Придет время — они обменяются документами, и каждый вернет себе свою фамилию. Тогда он, уже настоящий Алешка Левшин, сможет вернуться в Серебрянку, взять к себе бабушку, и они будут жить в новом хорошем доме.

Теперь Алешка не отходил от дяди Пуда. Они вместе готовились к экзаменам. Игнат Васильевич рассказывал ему о жизни в Заозерной стороне. И, конечно, учил уму-разуму — уж такой был дядя Пуд.

— Оно и у нас было — тяжелое время, — говорил он, оглаживая свою черную бороду. — Дошло до того, что машины некому стало обслуживать. По разным местам народ разошелся. А те, что в колхозе остались, голову ломали: как дальше быть? Без хорошего трудодня людей в колхозе не прибавится, а чтобы хороший трудодень был, требуется, чтобы народишка больше стало! Ну что тут делать? Как быть? Куда ни кинь, — все клин. Положение, так сказать, безвыходное. И вот пришло время, когда нас спросили: что же делать думаете, товарищи колхозники? А что делать? Людей у нас мало, земли много, не иначе, как разоримся окончательно! А нам сказали: давайте договоримся — все вы люди советские, доверие вам от партии полное, и это достаточно, чтобы вы колхоз свой подняли. Одно, говорят, с вас потребуют: сдай государству поставки, а в остальном пора бы самим ходить без чужой рученьки, своей головой смекать, как лучше хозяйствовать. И вот с той поры и пошло все в гору. Трудодень хоть и маленький сначала был, а работать стали крепко. С утра до ночи. А почему? Настоящими хозяевами себя почувствовали. А ведь с чего пошло? Ну подумаешь, сказали себе «сами хозяева»! А оно большие миллионы колхозу дало. И у нас так уж повелось: председатель председателем, бригадир бригадиром, а ты смекай сам в своем деле, не жди указки.

Алешку все интересовало. И есть ли в той деревне речка, и какая в ней ловится рыба? И далеко ли лес, и есть ли в нем ягоды? Конечно, хотелось, чтобы был клуб, где бы показывали всякие кинокартины. И не раз он спрашивал с некоторой осторожностью:

— А не заругает тебя?..

— Кто? Жинка? Живем с Марусей в мире — что мне по душе, то и ей. Одним словом, не беспокойся.

В общем все выходило, как нельзя лучше: звание тракториста он получит, в Заозерной МТС его ждут, а тетя Маруся, видно, добрая и ему с дядей Пудом будет хорошо. Вот только Тани не будет в Заозерье. Они станут переписываться… Но как? Он не хотел, чтобы Таня получала письма от какого-то там Кольки Лопатина. А подписываться своим настоящим именем он тоже не может. Вдруг кто-нибудь прочтет его письмо? Ну тот же Георгий Петрович. Это, спросит, откуда вдруг объявился Алешка где-то в Заозерье, когда ему место у дяди Ивана, в городе? Надо придумать какое-то особое имя, чтобы никто не догадался, что пишет он, Алешка, и в то же время, чтобы Таня знала, от кого письмо. Тракторист? Нет, не годится! Мало ли трактористов… Гайка? Тоже выдумал! Никаких болтов, винтов, гаек. А что, если Отчаянный или Смелый? Тоже нехорошо. Скажет, — хвастун, сам себя хвалит… Ладно, времени до отъезда в Заозерье еще много. Не придумать одному — придумает с Таней. Но это должно быть такое имя, чтобы Таня чувствовала, что пишет ей друг, настоящий товарищ!

Они условились, что обязательно встретятся после экзаменов, перед его отъездом в Заозерье. Встретятся у ее школы или он зайдет к ней домой. Но еще до этого он неожиданно увидел Таню у своего дома. Было темно; Алешка возвращался с вечерней самоподготовки, и, если бы Таня не окликнула его, он прошел бы мимо.

— Таня, ты что тут делаешь?

— Пойдем. Мне надо с тобой поговорить. — Они вышли на улицу, и Таня сказала, как старшая: — Алеша, ты должен пойти к дяде Ивану и все рассказать о себе. Про себя, про Кольку. Лучше здесь, чем в Заозерье. Тут знают тебя, тут поймут. А там? И ведь ты ничего не сделал плохого. Ты хотел учиться, ты доказал, что в пятнадцать лет можно быть настоящим трактористом. Разве это преступление?

— Нет, я не могу. Кому хочешь сказал бы, только не дяде Ивану.

— Алеша, я очень боюсь за тебя…

— Ничего, обойдется. — Алешка упрямо стоял на своем. — Да если я скажу, — ты знаешь, что будет? В трактористы меня не допустят. Ведь мне только пятнадцать исполнилось. Что тогда делать? У дяди Ивана жить? Не смогу. В деревню ехать — не к кому. И себя и Кольку подведу.

Последний довод показался Тане убедительным, и она уступила.

— Только ты смотри, будь осторожен.

— Никто не узнает. Знаешь, где Заозерный район? Триста километров отсюда.

Алешка раздобыл календарь и считал оставшиеся до экзаменов дни. Тридцать, двадцать пять, двадцать. Скоро он будет трактористом, его мечта осуществилась! Ну как не чувствовать себя счастливым? Разве он не обогнал года, разве не добился, чего хотел? Конечно, если узнают, сколько ему лет, то трактор не дадут, в МТС не примут. Но об этом уж не думалось. Впереди — самостоятельная жизнь.

Апрельским солнечным днем выпускники сдавали экзамены. Алешка прошел испытание по вождению машины одним из первых, получил от экзаменационной комиссии пятерку и теперь сидел в сторонке, на бревне, рядом с Колькой Лопатиным. Колька был грустен, и Алешка старался развлечь его.

— Ты знаешь, я чуть не сбился. Мне надо третью скорость взять, а рука к газу тянется. Вот как растерялся. Хорошо, не заметили.

— Мне бы так сдать! — вздохнул Лопатин.

— Сдашь. Да еще как сдашь. А потом мы с тобой встретимся. И на одном тракторе работать будем. Я смену — ты смену, больше всех выработаем. И, если хочешь, можешь быть старшим трактористом.

— Нет, старшим ты будешь, — отказался Колька.

— Тогда давай так. Ты старший по учету, а я по уходу — согласен? Чуть свет встанем — и в поле. Лето, теплынь, солнышко поднимается. А мы трактор заведем и начнем пахать земной шар!

Колька слушает, а лицо его по-прежнему хмурое.

— Возьми меня в Заозерье.

— Нет, ты кончай школу, а тогда где я, там и ты будешь.

— Возьми, — ну что тебе стоит?

— Вот чудак! Ты что ж, и из училища бежать хочешь? Так не годится. Ты же обещал дяде Ивану.

— Я у тебя выучусь, — возьми.

Не понимает его Алешка, не может понять.

После экзаменов всех курсантов повели в зал. Там выдавали дипломы об окончании училища. Первым, как самый молодой тракторист, получал диплом Алешка. Вторым, как самый пожилой, — дядя Пуд. Их задержали у стола президиума, и все долго аплодировали самому младшему и самому старшему курсанту. Тут же им вручили направления к месту работы. Сергей Антонович протянул дяде Пуду бумажку:

— Заозерная МТС.

Затем завуч вручил направление Алешке:

— Серебрянская МТС!

Алешка даже не взял бумажку.

— На меня, Сергей Антонович, Заозерная прислала заявку.

— Да, но послать туда мы не имеем права. Кто откуда приехал, туда и возвращается.

Алешка не помнил, как он вышел в коридор. Кажется, Сергей Антонович пожелал ему успехов в жизни, хорошей работы, быть передовым трактористом. Но Алешке было не важно кем быть: передовым или рядовым. Он вообще не будет трактористом. Даже самым плохим. Сколько раз, бывало, он говорил себе: так вот где грозит опасность, вот где разоблачат тебя как обманщика! И не раз спрашивал себя: «Что же теперь делать?» А теперь, когда тебя постигла самая большая неудача, ты ни о чем не думаешь, ни о чем себя не спрашиваешь, тебя ничто не тревожит. Что с тобой, Алешка? Ну скажи себе: крепись и мужайся! Не хочешь, не можешь? Ступай выспись, — может быть, что-нибудь придумаешь.

Хотя Алешка спал очень долго, утро не оказалось мудренее вечера и ничего он не придумал. Да и не старался придумать. Ему было по-прежнему все равно, что с ним будет, когда он приедет в Серебрянку. И даже сочувствие дяди Пуда не принесло облегчения.

Как было условлено, Алешка встретил Таню у школы.

— Посылают обратно в Серебрянку…

Таня не поверила.

— В Серебрянку? Но как же ты поедешь?

— Приеду и скажу. Мне все равно, — будь что будет.

— Нет, нет, подожди, Алешка. — Таню пугала Алешкина покорность. — Надо что-нибудь придумать.

— Сама же говорила, — сказать правду.

— Ну да. Но нельзя же так: «А будь что. будет…»

— Теперь ничем мне не поможешь…

— А вот и помогу. Идем ко мне.

— Зачем? Я не пойду, — заупрямился Алешка.

— Нет, пойдешь! Хочешь со мной поссориться? Да?

— Все равно не пойду…

— Ну ладно, — уступила Таня. — Тогда подожди меня здесь. Я забегу домой и вернусь минут через пятнадцать.

Алешка ждал Таню. Зачем она побежала домой? А не приехал ли Георгий Петрович, и Таня приведет его сейчас сюда? Ну и что ж, пусть приведет. Ему было безразлично, где его разоблачат: здесь ли, в городе, или там, в Серебрянке, на усадьбе МТС. Один конец, только бы скорей. И все же он обрадовался, когда увидел, что Таня идет одна. Она подошла к нему и протянула письмо:

— Передай папе. Передашь?

— Да.

— Он тебе поможет.

— Я пойду, Таня. Надо собираться в дорогу.

— Алеша, поверь мне, все будет хорошо.

Она что-то хотела сказать еще, но умолкла. Алешка увидел в ее глазах слезы. А ещё охотница! Но слезы Тани тронули его.

— Ты приедешь летом?

— Обязательно, Алеша!

— Ну вот, мы с тобой еще на охоту пойдем, — стараясь казаться веселым, проговорил Алешка. — И трактором научу тебя управлять. Обязательно приезжай.

В училищной библиотеке, где он сдавал взятые перед экзаменом книги, Алешка встретил Сергея Антоновича. Завуч, как обычно, сказал грубовато:

— Поучился немного, теперь дальше можешь расти, балбес.

— Я с собой книги везу.

— Ты вообще, я вижу, особый. Но меня не проведешь. Думаешь, так я и поверил в твои семнадцать лет? Знаю я вашего брата, мужичка. Где надо вам, — убавите, понадобится, — прибавите. Ну да ладно, ум молодцу не в укор. Прощаю, ступай, брат, в жизнь! Только смотри, чтобы щука тебя не заглотнула. В жизни щук много. Они таких, как ты, любят. Это, которые хватили фунт лиха!

Они вместе вышли из библиотеки, и тут только Алешка обратил внимание, что от Сергея Антоновича пахнет водкой. Алешка не смог скрыть удивления, и это заметил завуч. Он остановился на лестничной площадке и неожиданно спросил:

— Тебе можно пить, а мне нельзя?

— Сергей Антонович, да я ничего…

— Врешь, знаю, что думаешь. Но вы, дураки, разве что-нибудь понимаете? Разве понимаете, что я в вас всю свою силу вложил, всю жизнь? А для чего? Я-то знаю для чего. А вы? Разъедетесь, рассыплетесь кто куда — и след простыл… Да еще лихом помянете Антоныча. Он и стукнуть мог и припугнуть. Ладно, говорите, что хотите! Только бы вышли из вас трактористы, люди настоящие… Одно жалко, — все вы скороспелки. А дали б мне волю, я бы вас два года муштровал. Вот ты купил книжки… Думаешь, не видел? А ведь их еще надо впихнуть в вашего брата, вколотить…

И, не попрощавшись с Алешкой, пошел по гулкому, опустевшему коридору училища.

В комнате общежития собирались в дорогу дядя Пуд, братья Сапуновы, Форсистов. Дядя Пуд раздобыл по заявке своей МТС баллон для двухтонки и вслух размышлял над тем, как он его провезет в пассажирском вагоне. Братья Сапуновы даже в предотъездной сумятице ухитрились найти время, чтобы сразиться в карты, а Форсистов, увязывая свой сундучок с купленными на базаре деталями, распространялся насчет того, что весь секрет высокой выработки вот в этих самых штуках.

— Кто запасную деталь получил, тот наперед всех заскочил…

Он весьма радостно приветствовал Алешку.

— Вместе едем?

— Завтра…

— И я тоже. Багажу много?

— Книжки.

— А я — хоть трактор собирай, — рассмеялся Форсистов и раскрыл свой сундучок. — Только колес нет.

В дверях показалась голова дежурного.

— Форсистов, тебя требуют!

— В канцелярию?

— Какой-то парень. На крыльце он.

Форсистов увидел на крыльце племянника коменданта. Колька кивнул ему и молча направился на улицу. На улице Форсистов первый спросил:

— Дело какое ко мне?

— В Серебрянку едешь? — спросил Лопатин.

— Я из Черепановки.

— Знаю, в МТС Серебрянскую?

— В нее, а бригада Черепановская. Где живу, там и работать буду.

— Это хорошо. И Алешка Левшин туда же едет.

— Какой Алешка Левшин? — не понял Форсистов.

— Который Лопатин Николай. Иль не знаешь?

— Так он Алешка Левшин? — Форсистов даже свистнул. — А ты, стало быть, не Левшин, а Лопатин? Здорово.

— Только, если выдашь, смотри, — пригрозил Колька. — Думаешь, я не знаю, что ты ворованные детали покупаешь?

— А я не из пугливых. Купил на базаре — и вся недолга.

— А вот и не на базаре. Приносят тебе. Носатый такой.

Форсистову стало не по себе, но все же не растерялся и сказал с ухмылкой и спокойно:

— Друга выдал, себя выдал, мне грозишь. Ты, того, не рехнулся?

— Рехнулся — не рехнулся, а Алешку Левшина ты должен выручить.

— Да как я его выручу? — чуть не взмолился Форсистов. — Если бы он в Серебрянке не был. А то ведь всякая собака знает. Опять же Черешков…

— Черешков в Серебрянке, а ты в Черепановке, — ответил Колька. — За рекой, на отшибе. В ней директор раз в лето побывает и ладно. Вот и возьми Алешку к себе. Понятно?

— Не совсем… Но попытаюсь, — ответил не сразу Форсистов.

— Смотри, если выдашь Алешку, худо тебе будет, — снова пригрозил Колька. — Ты мне за друга ответишь. — И неожиданно протянул пакет. — Носатый прислал. Давай пятьдесят рублей.

Колька получил деньги и зашел в первый попавшийся магазин. Надо отметить отъезд Алешки.

Вечером за столом дядя Иван налил Алешке и Кольке по маленькому стаканчику и сказал целую речь о том, что значит быть трактористом — первым пахарем земли, ее севцов и хозяином.

Но что Алешке до этого! Его погонят из МТС — вот тебе и первый пахарь. И что это там дядя Иван говорит ему про бабушку Степаниду? Ага, пусть ждет своего внука Алешку! И он будет трактористом! Не будет, а есть! А впрочем, есть, но не будет.

Алешка оставил дядю Ивана и Кольку в столовой, а сам прошел в комнату. Должен он знать, что пишет о нем Таня своему отцу. Не задумываясь, Алешка поддел карандашом заклеенное крылышко конверта и вскрыл письмо. Оно было очень коротенькое. «Папа, если ты меня любишь, то сделай, чтобы Алеше было хорошо. Папа, я очень, очень прошу тебя. Ведь нельзя же, чтобы ему было плохо, если он хотел и стал трактористом. Твоя Таня».

Так зачем же просить о какой-то милости, если он ничего плохого не сделал? В этом письме есть только два слова… Алешка отделил маленькую полоску, а письмо изорвал на мелкие кусочки. Вот и все. А это пусть останется на память. И он спрятал в карман гимнастерки узкую полоску бумажки.

На вокзале собралось чуть ли не все училище. Одни уезжали, другие их провожали. А когда подали состав, все устремились к последнему вагону. Хотя уже наступила весна, но окна в вагоне еще были наглухо закрыты. С платформы в двойные стекла кричали на разные голоса:

— Узнай там, — почему не прислали зарплату?

— Поршневые кольца перешлю с попутчиком!

— Сменщика не бери, дожидайся меня!

В вагоне шумно и тесно. К тому же, что ни купе, то склад запасных частей. Дядя Пуд ухитрился вкатить баллон для эмтээсовской двухтонки. Он положил его между двумя скамейками, немного потеснил Форсистова и сказал, отирая со лба обильный пот:

— Автомашина без баллонов, что сирота без чеботов.

— И как только ты втащил эдакую махину? — удивился Форсистов.

— Втащить не трудно. Труднее спрятать будет. Боюсь, милиция или проводник попросят отсюда.

Но вагон был отдан трактористам, он стал как бы их республикой на колесах, и стражи железнодорожного порядка избегали вмешиваться во внутреннюю жизнь этой республики.

Алешка сел в одно купе с дядей Пудом и, сунув под скамью свой багаж, вышел в тамбур. Надо было казаться довольным, веселым. Ведь он окончил училище с отличием, впереди его ждали работа, новая жизнь. Но каково-то ему? Завтра он должен будет сознаться в обмане. А что будет потом? Еще и деньги заставят вернуть. А где он их возьмет? Никому невдомек, что у него на сердце. Никому! А Таня? А Колька Лопатин? Вон он стоит позади всех и кого-то ищет, вытягивая свою длинную худую шею. Колька, дружище! Алешка машет рукой. Иди сюда!

— Уезжаешь? — Колька не смотрит в глаза Алешке, он не знает, куда деть руки: то сует их в карманы, то одергивает фланелевую гимнастерку. — Ты только не подумай… Я для тебя хотел сделать… Чтобы лучше было…

— Да ты о чем?

— Сойди…

Алешка не успел спрыгнуть на платформу. Его остановил появившийся в тамбуре Форсистов.

— Второй звонок. Сейчас поезд тронется…

— Дело есть, — ответил Алешка, показывая на Кольку.

— Я сам тебе скажу.

— Ну, я пойду. — Колька протянул руку.

— Ты же хотел…

— Он скажет! — И Колька исчез в толпе.

Алешка повернулся к Форсистову:

— Какое дело?

— А ну вас, — безнадежно отмахнулся Форсистов.

— А ты говори…

— К дому подъезжать будем, — скажу!

Раздался свисток. Поезд тронулся. Алешка вернулся в купе. Мимо проносились столбы. Тянулись без конца провода. Они то исчезали, то появлялись в окне и бежали от станции к станции. Когда Алешка ехал в училище, была ночь и он ничего не видел, кроме звезд и искр паровоза. Сейчас стоял солнечный день, и перед ним возникали в окне деревни, села, поселки. Они то рассыпались по крутогорью, то сбегали к речке, то густо лепились у станции. Алешка знал по рассказам, что здесь прошла война, и ему было странно видеть, что всюду новые дома, новые крыши, новые изгороди. И он невольно думал: а где же раньше тут люди жили? Он старался отвлечься. Пусть впереди Серебрянка, — что думать о ней, раз беде не поможешь. И все-таки вновь возвращался к своим неотступным мыслям. Поезд несет его навстречу опасности. Еще несколько станций, а там…

После полудня кроме Алешки, Пудова и Форсистова в купе никого не осталось. Вскоре на небольшой станции, чтобы погостить денек у брата, сошел дядя Пуд. На прощание он обнял Алешку.

— Ничего, брат, не поделаешь, не пришлось нам вместе поработать.

И пока поезд не отошел, стоял на платформе, словно провожая Алешку в далекую жизненную дорогу.

Алешка вернулся в купе. Форсистов спал, привалившись к стенке. Его кудрявая голова покачивалась в такт вагону, и без того толстый нос припух, и он так храпел, словно с кем-то ругался во сне. Алешка разозлился. И Кольке не дал сказать о каком-то там деле и сам молчит. И нарочно задел его ногой. Тракторист проснулся и, протирая глаза, взглянул в окно.

— Где едем?

— Скоро твоя Черепановка, а потом и мне сходить, — ответил Алешка.

Как бы он хотел быть на месте Форсистова! Счастливый. Приедет сейчас домой, начнет работать, и никого ему не надо бояться, ни от кого не надо скрываться. Человек своей фамилии. Не то, что Алешка.

— Прямо к себе в Черепановку?

— Нельзя, начальство ждет…

— А какой, думаешь, тебе трактор дадут?

— По обязательству и трактор будет.

— А я попрошу гусеничный, — не веря себе, грустно сказал Алешка. — Помнишь, в училище — ДТ? Вот машина, так машина! Как будто живая, словно все понимает. Умная, послушная. Дадут мне такую машину?

— Почему не дать?

— Я бы ее очень берег. Я бы на ней два года без ремонта проработал. Ей-ей! Думаешь, обязательно каждую зиму на ремонт становиться? И зарплаты мне полной не надо. Один я, — куда мне деньги!

Алешка почувствовал, что еще минута — и он выдаст себя. Не лучше ли замолчать? Но молчать Алешка тоже не мог и заговорил о Кольке Лопатине.

— Хорошо ему в училище: ходи на уроки, сдавай практику — и никакой заботы.

— А может быть, у него забот больше, чем у нас с тобой.

— Какие же у него заботы?..

— Мало ли какие, — неопределенно ответил Форсистов и, наклонившись к Алешке, тихо рассмеялся: — Совсем забыл, что обещал тебе рассказать, с каким делом приходил твой дружок. А может, оно тебе лучше моего известно. Ох, хитер ты, парень! — И снова откинулся к стенке вагона, разглядывая Алешку. Ну чем он рискует? А приобретает напарника, о котором мечтал. Лучшего сменщика ему не надо. И трактор здорово знает, и ездить хорошо умеет. Тут простоев да поломок не будет. Ну и глупый этот Колька Лопатин! Нашел чем грозить. Спасибо, парень, за помощника! И Форсистов повторил: — Ох, и хитер ты, Алешка!

Алешка отпрянул. Большими, испуганными глазами посмотрел на Форсистова. Тот подмигнул:

— Не бойся…

— Ты о чем? — пытался притвориться непонимающим Алешка.

— Так и не знаешь? — усмехнулся Форсистов. — А чьи у тебя документы? По чьей командировке в училище поступил?

Алешка молчал. Отпираться было бессмысленно, но признаться он тоже не хотел. А Форсистов уже серьезно продолжал:

— Мне, брат, все равно, кто ты: Алешка или Колька, Лопатин или Левшин. А говорю я с тобой потому, что твой дружок попросил.

— Гнус он, вот кто! — не удержался Алешка. — Выдал!

— А ты на него не сердись. Он о тебе думал, помочь хотел. И правильно сделал, что все сказал мне. Ты прикинь да обмозгуй, что будет, когда ты приедешь в МТС. Здрасте, товарищу, приехал в ваше распоряжение. А у них глаза на лоб: посылали в училище Николая Лопатина, а вернулся Алексей Левшин. И за телефон: «Прокуратура? Просим выяснить одну подозрительную личность!» А у прокурора разговор короткий: допросил, обвинил — и в суд. А суд постановит с трактора ссадить, а в тюрьму посадить. Чуешь, о чем твой дружок думал? И меня просил помочь тебе. Вот я и раскидываю умом, как из твоего положения выход найти.

— Какой там выход! — безнадежно отмахнулся Алешка. — Приеду — и прямо в МТС! Пусть, что хотят, то и делают.

— И дураком будешь! А я, как узнал про это, задумался, — как тебе помочь? И так и сяк прикидывал. Я, брат, зла не помню. Ну, а если что сделал не так, — извини.

— Думай, не думай — какой толк!

— Не говори, есть один выход, — уверенно сказал Форсистов. — Только выход этот такой — тебя прикрыть, а коснись до дела — самому ответить! — И тут же, привстав со скамьи, решительно тряхнул кудрями. — Ладно, беру твою беду на свою шею. Чем смогу, — помогу!

— Верно? — Алешка забыл в эту минуту все свои столкновения с Форсистовым, готов был верить ему, идти за ним.

— За товарища я голову положу.

— А мне что делать? — У Алешки и следа не осталось от недавнего безразличия к собственной судьбе. Он еще повоюет, его так просто не возьмешь.

— Сейчас будет Черепановка, так ты сходи и жди меня на станции, — сказал Форсистов. — А я проеду в МТС. Давай-ка документы твои.

Поезд уже грохотал на стрелке. Алешка подхватил свою поклажу и поспешил к выходу. А потом, когда дымок паровоза вместе с последним вагоном исчезли за леском, он не спеша побрел к небольшому станционному зданию. В зале ожидания Алешка присел на скамью и стал разглядывать расклеенные по стенам плакаты. Каждый предупреждал об опасности: не ходи по путям, не прыгай на ходу, берегись высоких платформ. И не мог оторвать взгляда от плаката, где был изображен человек, повисший на поручнях мчащегося поезда. Ему казалось, что этот человек он сам, а жизнь вот так же мчит его и грозит сбросить под колеса. И весело подумал: «Грозит, да не сбросит!»

Форсистов вернулся из МТС под вечер. Алешка увидел его в хвосте поезда, побежал навстречу. По лицу своего неожиданного покровителя он старался угадать, — что тот привез ему из МТС? Но первым спросить о своей судьбе не решился. Только после того, как Форсистов получил на станции багаж и они вышли на дорогу, чтобы сесть на попутку, Алешка догадался, что и на этот раз беда миновала его.

— Ну как там, в МТС?

— Все в порядке! Будешь при мне младшим трактористом-стажировщиком. А так как колхоз за рекой, да и не ахти как велик, мы сами себе хозяева. Я да ты, да мы с тобой — вся и бригада!

Алешка почувствовал себя счастливым. Все устроилось! Вот уж не думал, что Форсистов спасет его. Из такой беды выручил!

Они сидели у обочины дороги; Алешка выспрашивал у Форсистова все подробности его пребывания на усадьбе МТС. Здорово получилось! Ох, смекалист Форсистов! И надо же было придумать такое: тракторист Николай Лопатин заболел в дороге, он свез его к себе домой и будет заботиться о нем. Так что МТС может не беспокоиться. Парень через день-другой выздоровеет, сядет за руль, и все будет в порядке. И сразу провели приказом. А больше ничего ему не надо. Только бы о нем в МТС не беспокоились. Но тут же у Алешки возникло новое опасение.

— А если приедет директор МТС, Георгий Петрович Черешков?

— В Черепановку начальство редко заглядывает. Оно все больше на машине разъезжает, а к нам на машине раньше июля не попасть. А и приедет — тоже не страшно. Раз — и в кусты! А нет, — так грязной рукой по морде провести! Раз — и черным-черно. Мать родная и та не признает! А мы с тобой сработаемся, Алешка. Только попрошу, чтобы с уважением. Как взявший на себя самое высокое обязательство, я теперь не просто Форсистов, а Харитон Дорофеевич Форсистов! Согласен?

— Согласен, Харитон Дорофеевич…

— Ишь, как сразу вышло у тебя! А второе — при народе мое слово закон!

— Есть закон, Харитон Дорофеевич. Только уговор, — я свою смену полностью отрабатываю…

— Мне не жалко, — рассмеялся Форсистов. — Можешь и моей прихватить… Я не жадный.

Было уже темно, когда они приехали в Черепановку. Дом Харитона стоял на краю деревни, и в окнах светились огни. Алешка обратил внимание, что в доме есть и летний прируб и большой каменный двор с высоким сеновалом, а это означало, что жить ему будет где. На крыльце их встретила жена Харитона, Глаша, молодая, одетая в сарафан женщина. Она бросилась к мужу, засуетилась, не зная, что ей сначала делать: ввести ли хозяина в дом или внести туда его тяжелые вещи. Только после того, как багаж был водворен в горницу и были произнесены все охи и ахи, полагающиеся при встрече с мужем, она обратила внимание на стоящего у крыльца рыжего парня в запыленных сапогах, который в одной руке держал фуражку, а в другой тюк, из которого валились какие-то книги.

— Это мой сменщик, — сказал Форсистов. — В летней горнице поместим его.

— Пусть живет, — согласилась Глаша. — Мне что на нас двоих, то и на троих готовить.

— Я заплачу, — поспешил сказать Алешка.

— Ладно, ладно; ишь, нашелся богач, — рассмеялся Форсистов. — Нам с тобой еще заработать надо. А не заработаем, — обоих Глаша выгонит!

— Да ну тебя! — тихо ответила женщина. — Нашел выгонялыщицу. Как-нибудь проживем.

— Нет, не как-нибудь, Глаша, а так, чтобы лучше не надо. Не веришь?

— Верю, верю. — И стала накрывать на стол.

За ужином больше всех говорил Форсистов. Он рассказывал, на каких полях им придется работать, уверял, что они легко смогут выполнить по две нормы, и готов был поклясться, что Алешку ждет самое лучшее будущее, на которое может только рассчитывать молодой начинающий тракторист. Алёшка слушал и не мог понять одного: почему так жалостливо смотрит на мужа Глаша? В ее глазах была какая-то боязливость, она словно просила его не гнаться за хорошей жизнью; и когда в азарте он стал уверять Алешку, что через год-другой он, Форсистов, будет ездить на своей «Победе», она перебила его: «Ну зачем, Харитоша, какая-то «Победа», когда есть дом, корова, овечки в хлеву». Форсистов сначала разозлился, а потом рассмеялся: «Ну, что поделаешь с бабой! Отсталость, некультурность!» Алешка, конечно, был на стороне Форсистова, но поведение Глаши вызывало у него какое-то недоверие к словоохотливому хозяину дома. Уж больно много сулит!

После ужина Форсистов повел Алешку в летнюю горницу. Электрическая лампочка, спрятанная в прядях бумажных лент, осветила бревенчатые стены и полог, за которым стояла деревянная кровать. Летняя горница понравилась Алешке. Чисто, светло, окна в сад. Он по-хозяйски огляделся, отдернул полог и, присаживаясь на кровать, спросил:

— Харитон Дорофеевич, вы Шугая не видели?

— Как же. Я только тебя оформил, а он тут как тут. Про тебя спросил.

— Про меня? — испуганно переспросил Алешка.

— Спрашивал, не видал ли я тебя в городе. Был, говорит, тракторист, да весь вышел…

— Значит, он про меня ничего не знает…

— Ясно, не знает. И смотри, парень, из деревни да с колхозного поля ни шагу. И никому не писать. Только себя подведешь. Я завсегда отговорюсь: ведать ничего не ведаю, знать не знаю такого Алексея Левшина! В школе учился с Лопатиным, в сменщики взял Лопатина! Ну да ты парень умный, сам понимаешь. Отдыхай, высыпайся, — скоро нам с тобой придется крепко вкалывать.

Форсистов вышел; Алешка еще раз оглядел свое новое жилье, прошелся по горнице, остановился у раскрытого окна. Из сада доносился запах прелого листа, не то от земли, не то от воды — может, где близко была река, — веяло холодком. Вот, Алешка, ты и самостоятельный человек. А давно ли, совсем близко от этих мест, вот под таким же весенним небом ты лишь мечтал об этом. И где-то очень близко бабушка Степанида. Как заработает он, через Кольку пошлет ей деньги. Он думал о своем будущем, но не мог представить себе его. Что ждет его завтра?

Алешка сел за стол, достал бумагу. Он напишет Тане. Кому же еще он может рассказать о себе и своих думах? Так вот, Таня, пишет это письмо известный тебе человек, который работает у Форсистова в черепановской бригаде. А в МТС записано так: старший тракторист Форсистов, стажер Лопатин. Понятно? Подробно будет рассказано, когда сама приедешь в Серебрянку. А когда приедешь, — напиши. Наверное, после экзаменов. Адрес для писем такой. И подписался: «Л». Тане понятно: Леша Левшин. А другие, если прочтут, подумают — Лопатин.

Алешка услышал, как скрипнула дверь. Увидел Форсистова, незаметно прикрыл книгой письмо.

— Вы, Харитон Дорофеевич?

— Забыл, брат, одну вещь тебе сказать. Завтра чуть свет мне опять в МТС. Договор соревнования буду подписывать. Только должен я тебя предупредить — бороться придется, знаешь с кем? С Шугаем! Согласен?

— Соревноваться так соревноваться! — задорно ответил Алешка.

— Люблю отчаянных, — одобрил Форсистов. — А я это к тому завел разговор, что я договор и за себя и за тебя подпишу. Согласен?

— Могу и сам написать вызов. А вы свезите.

Алешка написал вызов. «Не взял Шугай к себе, так

заставил идти против себя». А Форсистов, словно почувствовав злость Алешки, сказал ободряюще:

— Драться, так засучив рукава!

Весенняя земля парила, обдавала теплом, уже рассыпалась на гребнях борозд. А над землей стояла едва заметная, прозрачная дымка, пронизанная лучами солнца. Весна полой воды прошла, наступила весна пахоты и сева, черной земли и первой поросли всходов. И от края до края весенней земли шел волнами неумолкающий тракторный гул.

Алешка перепахивал под яровое большой, расположенный у леса, участок. В кабинку гусеничной машины врывался весенний ветерок, в круглое зеркальце было видно, как сзади переворачиваются черные земляные ремни, и всем своим существом Алешка прислушивался к ровно работающему двигателю. Все это было для него привычным, он не впервые пахал на тракторе. Но то, что было до этого, казалось простой забавой, чем-то несерьезным. Теперь он не мальчишка у руля машины, а тракторист, который отвечает за каждый ее винтик и за каждую вспаханную борозду. Впервые он ощутил неразрывную связь между своей работой и жизнью других людей. Он был горд, что своим трудом он выращивает для людей хлеб. И сам себе в эту минуту он казался не водителем, восседающим в кабинке гусеничного трактора, а пахарем земли. И это было его, завоеванное им, Алешкино счастье.

В полдень Форсистов сменил Алешку. Алешка направился домой, чтобы отдохнуть, но, не пройдя и ста шагов, остановился и прислушался к гулу мотора. Своим чутким ухом он уловил какой-то неестественный звук, словно двигатель работал с перегрузкой, и вернулся в поле. Харитон притормозил.

— Ты чего?

— Что-то неладное с машиной.

— Тянет хорошо.

— Больно сильно подтянул гайку натяжного винта.

Алешка осмотрел гусеницу. Так и есть — перестарался кудрявый. Он ослабил гайку, вместе с Форсистовым сделал два загона, но, выйдя из машины, не пошел домой, а прилег у куста, расстелив на земле свой ватник. Только сейчас Алешка подумал о том, что Форсистов хотя и старший тракторист, а машину знает не очень-то хорошо. Долго ли вывести из строя двигатель. И, думая об этом, он твердо решил не отходить от своего напарника, пока тот полностью не освоится с новой машиной. Алешка лежал на земле, смотрел в голубое небо, где плыли, как всегда погожей весной, редкие белые облака, и думал. Ну что ж, если надо, он будет жить и в поле. Ведь случись что с машиной, он, Алешка, окажется не у дел, сразу станет ненужным человеком. И он не обижался на несправедливость судьбы. Конечно, он лучше Харитона Дорофеевича знает трактор, но старшим трактористом пусть будет Харитон Дорофеевич. Главное, — чтобы исправно шла работа.

Алешка поднялся и двинулся вдоль борозды. Форсистов пахал неплохо, но местами задевал подзол. Так нельзя! Там, где вывернут подзол, хлеб не будет расти. Об этом дядя Пуд не раз говорил. Алешка побежал рядом и крикнул в окошечко Харитону:

— Подзол! На выемках надо помельче.

— Забороним, не увидят.

Алешка отстал и направился снова к кустам. Конечно, после бороньбы подзол, может, и не заметят. Но все равно хлеба там не жди. Нельзя так пахать. А еще могут сказать, что это он сделал, мальчишка, который ничего не понимает в земле. Значит, надо и за машиной и за пахотой в оба смотреть. Ну ничего! Не нарочно же Харитон Дорофеевич вывернул подошву.

Но лежать под кустом Алешке вскоре надоело, и он забрался в кабину. В конце концов не все ли равно, где ничего не делать — на поляне у леска или в машине? В машине даже лучше. Мягкое сидение, можно откинуться на спинку, покачивает — хоть спи! А чуть что закапризничает мотор, он тут как тут. Только до сна ли Алешке, когда перед ним рычаги управления, педали, щиток и бежит, бежит под радиатор земля.

— Харитон Дорофеевич, вот есть целые заводы-автоматы. А почему не выдумают трактор-автомат?

— Скажешь тоже! А как же поворачивать он будет? Или, скажем, идет он, а впереди камень.

— Ну и что же! — ничуть не смущаясь отвечает Алешка. — Для поворота можно сделать такое устройство — прошел километр или сколько нужно, оно сработало, вот и поворот. А чтобы на камень не наехать, локатор такой придумать. Где камень, — там в сторону, и в обход.

— А нам, трактористам, что делать тогда?

— Будем наладчиками. Дадут тебе пять тракторов — ходи проверяй, как они работают, да налаживай автоматы. Тогда тракторист не иначе, как техником должен быть.

Неожиданно Алешка увидел, что Форсистов опять вывернул подзол. Да что это он портит пашню? Алешка попросил остановить машину.

— Домой? — Харитон был не прочь, чтобы рядом сидел Алешка. Мозговитый парень, хорошо знает трактор. Спокойнее с ним.

— Жарко в кабинке.

— А ты садись на плуг.

— И то думаю.

Алешка уселся в неудобное железное седло огромного пятикорпусного плуга и стал регулировать глубину вспашки. Он вспомнил Шугая. Тракторист должен быть механиком земли, а вот его Шугай не принял бы к себе, будь он хоть ее инженером.

На повороте, у самой дороги, которая вела в деревню, Форсистов остановил машину. Алешка спрыгнул на землю. Что стряслось? Но, оказывается, все в порядке. Просто Харитону надо в правление колхоза, чтобы договориться, где пахать завтра.

— А с трактором как быть, Харитон Дорофеевич?

— Постоит часок-другой, беда не велика.

— Я поработаю.

— А вдруг задержусь?

— Ничего, я не устал.

И Алешка снова в кабинке. Он ведет вдоль борозды трактор и видит в зеркальце Харитона, идущего неторопливым шагом в деревню.

Прошел час, другой, третий, — Харитон не возвращался. Алешка продолжал работать. Какой уже гектар идет? За свою смену семь, да за Харитона — третий! Неплохая выработка. Хотелось, чтобы старший тракторист задержался в правлении, ну хотя бы еще на полчаса. Тогда за день будет десять гектаров. Такая выработка даже у Шугая не часто бывала. Вбт так Алешка! Догнал знатного тракториста области! Но что это такое? Вдалеке толпится народ. И милиционер там! Красный околыш на солнце так и играет.

Алешка остановил машину, встал на гусеницу и прикрылся ладонью от слепящего солнца. Идет толпа, а в толпе милиционер. И вдруг Алешка рассмеялся. Так это же ребята! А один напялил милицейскую фуражку. Наверное, отцовскую или брата. И сразу догадался, что ребята идут не куда-нибудь в лес— ведь весной ни ягод ни грибов, — а к нему. Посмотреть, как он работает на тракторе, ну и прокатиться в кабинке. Да и как не догадаться? Давно ли сам был таким же? Алешка приосанился, напустил на себя подобающий для взрослого тракториста вид и, словно он никого не заметил, продолжал пахоту.

Ребята подошли к полю и расселись у канавы. Алешка один раз проехал мимо, не обращая на них внимания, проехал другой, но в третий не выдержал, остановился напротив ватаги и спросил с той же легкой ухмылкой, с какой обычно взрослые спрашивают ребят:

— Покататься охота?

— Охота! — наперебой ответили мальчишки. — Прокатишь?

Алешка взял концы и не спеша вытер руки… Никого из ребят он не знал, но мог точно сказать, что среди пришельцев многие семиклассники. Это было приятно и опасно. Еще учуят, что ему всего-то пятнадцать! Этих не так-то легко обмануть. И Алешка, которому очень хотелось запросто подсесть к ребятам, поговорить с ними о рыбалке, о всякой всячине и как-то прощупать, с кем в деревне он может дружить, — одним словом, вместо того, чтобы быть самим собой, несколько свысока оглядел ребят и спросил басовитым, срывающимся голосом:

— Только и всего, что покататься? А научиться управлять никто не хочет?

— Хотим, хотим, — снова наперебой ответили ребята.

— Тогда другое дело.

Он старался отгадать, — кто тут вожак? Вот этот, в милицейской фуражке? Нет! Длинный, похожий на Кольку Лопату? Вряд ли. Может быть, веснущатый, с торчащими волосами? А вернее, вот он вожак — в кепке! Смотрит прищурившись, испытующе, словно хочет сказать: «А мы еще увидим, что ты за парень сам!» Алешка улыбнулся. И он посмотрит, что за парень этот вожак! Ни слова не говоря, Алешка перепрыгнул через канаву и подошел к стоявшей неподалеку бочке с горючим. Назад он вернулся с порожним ведром и спросил главаря:

— Тебя как зовут?

— Володька.

— Вон там за кустами родник, принеси воды!

— Дай я, — вскочил мальчишка в милицейской фуражке.

— Еще наносишься, — отказал Алешка. Теперь он был твердо убежден, что именно Володька вожак, и сказал еще более настойчиво, почти приказывая: — Давай быстро, да полнее!

Володька нехотя поднялся. А что, если скажет: «Сам ступай?» Как хорошо Алешка в эту минуту понимал Володьку! И все же решил одолеть его. Иначе окажешься беззащитным перед черепановскими ребятами. И всем своим видом, требовательным и не терпящим возражения, он как бы предупреждал Володьку: смотри, не послушаешься, не то что на трактор, близко к полю не подпущу! И Володька сдался. Он взял ведро, словно делая одолжение, и, ни на кого не глядя, пошел за водой. Алешка устало опустился на землю и на радостях весело объявил своим новым друзьям:

— Я вас, ребята, всех обучу! Согласны? — и добавил, когда вернулся Володька: — А ты будешь старостой! Только смотри, учиться так учиться! Чтобы дисциплина была!

Алешка был счастлив больше, чем ребята, которых он обещал научить управлять трактором. После многих месяцев пребывания в училище, где его окружали взрослые, наконец, он снова среди мальчишек и, как в родной деревне, он снова главарь их, только не такой главарь, за которым они готовы залезть в чужой сад или искать несуществующий клад, а инструктор-механик, водитель трактора. Ничего не скажешь! Да о таких он что-то и в книжках не читал.

Алешка так увлекся своей новой ролью, что только под вечер вспомнил о Форсистове. Что же это Харитона Дорофеевича нет? До сих пор все ищет председателя? Он вывел трактор к бочке с горючим, заглушил мотор и вместе с ребятами направился в деревню.

Алешка хорошо знал, что в эти весенние дни занятия в школе были в полном разгаре. Но, желая показать, что он давно кончил семилетку и уже успел забыть учебный распорядок, спросил:

— В школе экзамены когда?

— Через три недели, как и полагается, — ответил за всех Володька.

— А меня ваши учителя не заругают? Скажут, отрываю вас от учебы.

Староста ответил не сразу:

— Они не узнают.

— А если узнают? И вам попадет, и мне.

Мальчишка в милицейской фуражке спросил:

— Так завтра как, приходить?

— Часов в шесть, не раньше, — после некоторого раздумья согласился Алешка. Он вспомнил, как Шугай заставил его учиться, и решил применить тот же метод: — У кого двойки, тройки, — не возьму в кабинку.

Условия были нелегкие, но ребятам ничего не оставалось, как принять их, и на этом Алешка распрощался с новыми друзьями. Он вошел во двор и увидел на крыльце Глашу.

— Харитон Дорофеевич не пришел еще?

— Ушел в колхозную контору и все нет и нет.

В это время в калитке показался Форсистов. Опаленный солнцем, весь в пыли, отчего волосы стали пепельными, он кивнул Алешке:

— Много вспахано?

— Полторы нормы сегодня.

— Ну и я не сидел зря. — Форсистов прошел в горницу, умылся и, позвав Алешку, усадил его рядом за стол. — Тут одно выгодное дельце подвернулось. Надо колхозу лес к реке подтрелевать, работенки на неделю хватит.

— А в договоре есть эта работа?

— Договором всего не учтешь, не в том дело. Они так предлагают — тысячу рублей за работу, деньги на руки, а МТС по боку!

— Так разве можно, Харитон Дорофеевич?

— Можно по-всякому. Не то еще делают. Иные ухитряются на тракторе огороды колхозникам пахать да за день по двести — триста рублей в карман класть. Только опять же не в этом дело. Пусть так дураки делают, а мы с тобой должны понимать, что к чему. Расчет через МТС!

— Правильно! — поддержал Алешка, обрадованный, что Форсистов не согласился на халтурку. — Пусть в кассу МТС платят.

— Только и не в деньгах дело, — продолжал Форсист тов, — колхозу мы лес вытащим к реке, а для МТС покажут пахоту, культивацию и прочую работу. В общем договорился так: на сто двадцать гектаров акт подпишут. Выходит, каждая смена двадцать гектаров выработку дает.

— Здорово! — согласился Алешка. — А на вывозке как будем работать?

— Днем.

— А в поле?

— В поле ночью. Упускать полевые работы тоже нельзя.

С этим Алешка тоже не мог не согласиться и уверенно сказал:

— Не упустим! — И даже не додумал, а зачем понадобилось Форсистову выдавать вывоз леса за полевые работы? Алешкино дело — пахать и пахать! А расчеты с МТС пусть ведет Форсистов: он старший тракторист.

С раннего утра и допоздна Алешка проводил в лесу. То сам работал, то помогал Форсистову. Грохот, шум, лязг гусениц — оглохнешь! Поваленные сосны, впадины, пни — закачаешься! И в лесу все было так же, как в поле: Алешка и свое отработает, и с Харитоном поездив. Ну, а МТС что! Есть выработка на трактор — и хорошо! Ей из-за реки не видно, что там пашут, что там возят! И кто возит, и кто пашет!

Однажды, когда Алешка пахал под позднюю капусту, в поле пришел Харитон и протянул ему небольшой листок бумаги. Там черным по белому, было написано: тракторист Форсистов вспахал триста гектаров. Вот так здорово! Откуда столько у Харитона Дорофеевича? Непонятная арифметика! Форсистов усмехнулся и спрятал бумажку.

— Чудак ты! Кто старший тракторист? А выработка дается на трактор.

Алешка ничего не ответил. Раз на трактор, так на трактор. Может быть, это даже лучше. Ему надо быть незаметным. Но через несколько дней Алешке снова пришлось столкнуться с непонятной арифметикой. Учетчица замеряла работу, и он полюбопытствовал, а много ли ему начислено трудодней. И вдруг оказалось — наполовину меньше, чем Форсистову. Кто напутал? С такой несправедливостью Алешка смириться не мог. После обеда, сдавая смену, он спросил у Форсистова:

— Харитон Дорофеевич, вы видали, сколько мне трудодней поставили?

— Сам сведения подавал, — спокойно ответил старший тракторист.

— Там какая-то ошибка.

— Мало начислено?

— И половины нет… Вы скажите там, в конторе…

Харитон рассмеялся:

— Вот уж сразу видно, что жил ты все время за спиной у бабки, да вот еще в училище. Одевали тебя, поили и кормили, совсем без забот жил. Только одно дело — в доме у бабки, другое — самостоятельно. Я, конечно, за квартиру и за стол ничего с тебя не взял бы, ну да, сам понимаешь, в доме баба — хозяин! Вот и пришлось трудодни высчитать. Так удобней. Мы, брат, деревенские, к трудодню привычные. Что зарабатываем, тем и рассчитываемся. И тебе-то лучше. А в конце года сделаем перерасчет. За мной ни копейки не пропадет. Что переберу, — обратно получишь.

Алешка чувствовал, — Форсистов хитрит, изворачивается. Но для чего? Так больше возьмет за хлеба? А может быть, дело не в деньгах? Тогда в чем же? Для чего тогда потребовалось Харитону производить с ним расчет за стол и квартиру через контору МТС? И выдумал же!

А дома Алешка все забыл. Пусть Форсистов как хочет высчитывает за хлеба. Разве ему плохо живется в Черепановке? Много работы? Так он этого хотел. И пожаловаться на плохое к себе отношение не может. Глаша даже очень хорошо к нему относится. Всегда ласковая, спокойная. Ходит за ним, как бабушка Степанида. Xapитон Дорофеевич, как в смену идти, сам берет еду, а ему, Алешке, Глаша в руки узелок сует. Алешке казалось, что Глаша — его сестра, о которой он раньше просто не знал. И вот сейчас, когда он вернулся с поля, она встретила его, словно давно ждала.

— Что долго так?

— Пока машину передал да шел.

— А ты себя не неволь…

Глаша подала Алешке обед, а сама присела напротив:

— У тебя где отец и мать?

— Отца на войне убили, а мать померла, когда я еще маленький был.

— Ты что ж, совсем безродный?

— Есть бабушка, да она далеко, — соврал Алешка. И, чтобы покрыть ложь, сказал правду: — Она очень старая!

— Ты не стесняйся, лучше ешь; небось, намаялся за день-то, — сказала Глаша, почувствовав, что ему неприятен этот разговор о родне.

— Я совсем не устал.

— Знаю, как не устал. Всю неделю то день, то ночь в машине. То в лесу, то в поле. И не пойму я, что сделалось с Харитоном? И себя не жалеет и других. Все мечется, все что-то выдумывает, все на трудодни пересчитывает, — хочет впереди всех быть…

— Мы соревнуемся.

— Знаю, знаю, — вздохнула Глаша. — А зачем это ему соревноваться? — И тут же, словно испугавшись, не сказала ли чего лишнего, торопливо поднялась. — Ты, может, молочка хочешь? Погоди, я с погреба достану.

— Я сам, тетя Глаша.

Но, прежде чем он успел вылезти из-за стола, в окне показалась востроносенькая дочка письмоносца, которая всегда разносила почту по деревне.

— Николаю Лопатину письмо.

— Наверное, от бабушки, — сказала Глаша.

— Из города письмо, — уточнила востроносенькая.

— От кого же из города? — удивилась Глаша.

— Так, от знакомых, — смущенно ответил Алешка и поспешил к себе в летнюю половину.

Письмо было от Тани. Он сразу узнал ее почерк. Таня была рада, что он работает на тракторе и в то же время жалела, что он не передал ее письмо. А после экзаменов она обязательно приедет.

Алешка лег на кровать, взял книгу. В это время он услышал голос Форсистова. Алешка подумал: «Только начал смену — и домой. Неужели что-нибудь случилось с трактором? Нет. Вызывают срочно в МТС.»

Потом Харитон спросил:

— Малец дома?

— Не буди его, пусть поспит, — ответила Глаша.

— Ничего не говорил тебе? Не жаловался?

— Не утерпел, обидел. И что он тебе сделал? Не стыдно тебе, Харитон?

— Да что ты заладила! Не обидел я его. С чего взяла?

— День и ночь все в машине. Надорвется парень, а тебе хоть бы что.

— Да замолчи ты! — приказал Форсистов и выругался. — Ничего ты. дура, не понимаешь в наших делах. Мне его трудодни дороже любых денег.

Из зимней горницы донеслось всхлипывание Глаши…

— Погубишь ты и себя, и меня. А что я с тобой могу делать? Наверно, такую, как я, и в жены выбрал, чтобы не мешала тебе.

Форсистов сказал ласково:

— А ты не беспокойся, не думай ни о чем! Чего бояться-то? Мы, Глаша, скоро далеко пойдем.

Алешка возмутился. Не удастся Форсистову обмануть его. Пусть поищет другого сменщика. Но тут же подумал: «А разве я лучше Форсистова? Харитон обманывает только меня одного, а я всех! Да и сам ведь напросился в помощники! Ну и помогай, работай, не жалуйся! А что еще Форсистов надумал? Сказал, что многого добьется. Ничего он не добьется! Скажусь больным, пусть поездит один! А коснется ремонта, — совсем пропадет; зови с усадьбы механика. Дождется, что на простое по суткам будет стоять».

Алешка не мог усидеть в комнате. Ему хотелось уйти куда-нибудь далеко в поле и там дать волю своим чувствам. Он вылез через окно в сад и направился к реке. Ишь, нашелся старший тракторист! Сначала выработку приписал, теперь вот трудодни. Алешке хотелось как-то отстоять свои права, добиться правды, но он чувствовал себя бессильным. Все, что приходило ему в голову, вело в контору МТС. А там, чего доброго, вместе с Форсистовым и себя раскроешь. Оставалось одно — притвориться больным. Одна мысль об этом приносила утешение. Недопаханное поле, у обочины разобранный, с приподнятым капотом трактор, удрученный Харитон Дорофеевич. Ну что? Наказал сам себя! Теперь будешь знать, как обижать Алешку. А податься некуда. И рад бы выдать младшего тракториста, да не может. И рад бы отнять трудодни, да где там, — хоть своими расплачивайся!

Алешка, что с тобой? Давно ли ты только и хотел, что быть передовиком? А теперь тебе лишь бы меньше вспахать, ты хочешь, чтобы испортился трактор.

У реки паслась отара овец, горел костер. При дневном свете пламя было почти невидимым и только дым, словно туман, плыл над водой. У огня сидел пастух.

— Это ты моего Володьку на тракторе катаешь? — спросил он Алешку. — Только об этом и разговаривает: поршни, свечи, что, да почему, да отчего. Думаешь, будет с него механик?

— Будет, — уверенно сказал Алешка.

— Вот только одно плохо, — продолжал Володькин отец. — К примеру взять тебя. Совсем молодой, а послали в чужие места. И тебе не в пользу, и отцу с матерью, наверно, беспокойно.

Алешка промолчал.

— Коснется моего парня, скажу директору МТС: «Вот вам мой тракторист, только пока еще мальчонка, пусть на глазах у меня работает». — И тут же заговорил о другом, что, видимо, тревожило его куда больше.

— Вы с Харитоном под пар когда землю вспашете? Навоз ведь давно вывезен, а вы его еще не прикрыли… Ты, может быть, по молодости своей не понимаешь, а Харитон должен знать, — пропадает сила в навозе, на ветер уходит.

— Дня через три все сделаем.

— Смотрите, не задержите. Самая лучшая земля там. — И, наклонившись к Алешке, спросил: — Я, брат, все вижу: ты парень хороший, для колхоза стараешься, так скажи по совести, — тебя Харитон не обижает?

— Нет.

— Тогда все в порядке… Но ежели что не поладишь, приходи ко мне. Понятно? — И, не ожидая ответа, крикнул: — Эй, Володька, где ты там?

— Ты что, батя? — Из-за кустов с вязанкой хвороста на спине появился Володька.

— Покажи нашему трактористу, где в Черепановке рыбу ловят.

— У меня удочек нет, — сказал Алешка.

— У тебя нет, у Володьки есть. Поезжайте-ка, наварите ушицы, а к ночи обратно.

Володька побежал в деревню. Алешка, поджидая, стал подбрасывать в огонь хворост. Ведь вот чужой ему человек Володькин отец, а как с ним разговаривал! Кругом много хороших людей. Скажи он им о своей жизни, не сдобровать бы Харитону. И снова вспыхнуло желание насолить Форсистову. Но тут же устыдился: он подведет Харитона, а еще больше— колхоз. Выходит, люди к нему с добром, а он, Алешка, им отвечает злом. Он должен работать и работать. И за себя и за Харитона! Пусть тот совсем не выходит в поле. И пусть забирает себе его трудодни. Нет, он не будет мстить. Трудодни, деньги — много ли Алешке надо? Да и недолго уже ждать Кольку. Подумаешь — год. А что значит для тракториста год? Ведь зимой не сеют, не пашут. Это уже полгода. И так как он считал, что весна уже прошла, скоро лето, а там и осень, то выходило, что Лопатин должен чуть ли не вот-вот приехать. Тогда только и видел его Форсистов!

К удивлению Алешки, Володька повел его от реки к лесу. Было похоже, что они идут по ягоды.

— Мы на озере будем рыбачить, — сказал Володька.

Озеро лежало за лесом. Оно было большое, слегка

вытянутое в сторону деревни, и посреди озера, метрах так в пятистах от берега, высился остров, поросший ивняком я травой.

— А как мы доберемся туда? — спросил Алешка.

— Тут неподалеку от берега лодочка спрятана.

В густой прибрежной осоке Алешка разглядел маленькую высмоленную плоскодонку. На дне ее лежало короткое весло.

— Так и угнать могут, — сказал Алешка.

— Озеро — не река; куда угонишь? Но поискать — поищешь. Один раз ребята поехали на ту сторону и там бросили лодку. Целую неделю искали, насилу нашли.

Они разулись, вброд добрались до лодки и поплыли к острову. Там, обогнув песчаную отмель, зашли в небольшую бухточку и пристали к старой, наклонившейся к самой воде, иве.

— Здесь и будем ловить? — Алешка окинул глазами бухту. Тут было тихо, глубоко, и, судя по всему, сюда должна была заходить всякая рыба.

— Тут и закинем, — ответил Володька. Он привязал лодку, выпрыгнул на берег и, исчезнув в чаще, крикнул оттуда Алешке:

— Иди посмотри, какой у батьки шалаш!

Алешка последовал за Володькой и, пробравшись сквозь низкорослый ветляк, увидел сбитый из досок и кольев шалаш. Наклонив голову, Алешка вошел в шалаш и сразу почувствовал себя в лесном охотничьем жилье. Сбоку от входа стоял покрытый сеном топчан, над топчаном висел фонарь, а в углу поблескивал топор и лежала вязанка сухою хвороста.

— Смотри, и спички тут есть, — сказал Володька, достав из-под топчана небольшой ящик. — И крючки, и леска. А в другом ящике котелок, пшено, сухари и даже постное масло. Хоть целую неделю живи.

Они взяли удочки и пошли ловить. Солнце садилось, рыба брала хорошо, и вскоре ее было уже достаточно, чтобы сварить уху.

Они сидели у костра и хлебали из обыкновенного солдатского котелка свое продымленное варево.

— Хорошо здесь, — сказал Алешка.

— Тут батька дня по три, бывает, живет.

— Я бы все время жил, — сказал Алешка и подумал: «Ну кто бы меня здесь разыскал? Сюда никогда ни директор МТС, ни Шугай не заглянули бы».

Уже темнело, когда Володька залил костер. Пора возвращаться домой. Но разве есть у Алешки свой дом? Он должен возвращаться к Форсистову. И пусть нет дома, в Черепановке у него есть друзья — Володька, его отец, Глаша. Ведь она тоже хорошая, хотя и жена Форсистова.

Лодка скользила по темной озерной глади. Вечерняя тишина нарушалась лишь всплесками кормового весла. Чудилось, — сзади за ними гонится какая-то большая рыба.

Алешка перегнал трактор на паровое поле, — его утренняя смена кончалась. Но, когда на краю поля появился Форсистов, Алешке стало ясно, что и на этот раз ему придется работать за своего покровителя. Харитон Дорофеевич был в новом сером костюме и щегольских красных полуботинках. Опять куда-то собрался!

— В район вызывают, — сказал Форсистов, осторожно открывая дверцу кабины и следя за тем, чтобы не испачкать брюки. — Может, тоже хочешь поехать? — И улыбнулся. — Знаю, нельзя, тебе. Но ты не горюй. Вот твоя зарплата. Расчет-перерасчет — получай пятьсот!

Алешка взял деньги. Пять сотен! Выходит, Харитон Дорофеевич и не думал обманывать его. Опять попал впросак Алешка. Сам-то не очень хорош, вот и кажется, что кругом плохие.

— Доволен?

— Ясно, Харитон Дорофеевич!

— Только не подумай, что это всё. Я еще тебе должен… За мной твоя копейка не пропадет. А теперь пойдем в сельмаг, выберешь себе костюм.

В деревне Форсистова окликнули из окна правления:

— Харитон Дорофеевич, скоро поедешь? Машина давно ждет.

— В сельмаг только загляну.

— Вы езжайте, Харитон Дорофеевич, — сказал Алешка, — костюм не к спеху.

— Ничего, и им не к спеху. А потом надо, брат, поставить себя: требуется лошадь из леса дрова привезти, — возьмите, сделайте одолжение, товарищ тракторист! Захотел поросеночка купить по сходной цене, — смело иди в правление. А уж ежели мне надо куда ехать, то хоть час, хоть два — подождут! Тракторист — это тебе не библиотекарь какой-то. Мы землю пашем, план выполняем, мы соль земли, Алешка! — И он хлопнул его по плечу.

— Вы уж поезжайте, Харитон Дорофеевич, еще опоздаете.

— Ладно, смотри, сам не покупай. Пусть Глаша с тобой сходит. Скажи, я велел.

Алешка с помощью Глаши купил костюм. Приоделся, вышел на улицу. Ну чем не тракторист! И галстук в три цвета: зеленый, желтый, красный. Как взглянешь, — круги перед глазами ходят. Вот только горло давит. А впрочем, какая ему радость от нового костюма и красивого галстука?

Вон кто-то смотрит на него из окна дома. Наверное, думают: скажи пожалуйста, как приоделся наш тракторист. Эх, пройтись бы вот так по Серебрянке! И новый костюм сразу потерял всякую ценность в глазах Алешки. Ну чего вырядился? В поле трактор на простое, а ты расхаживаешь по деревне, что петух. Алешка вернулся домой, переоделся и направился в поле. Там его друг — трактор, а для трактора самый лучший костюм — промасленный комбинезон.

Солнце клонилось к закату, когда Алешка увидел из кабинки остановившуюся на дороге грузовую машину. Из кузова выпрыгнул Форсистов. Если не проехал прямо домой, — значит, есть что-то важное. Алешка остановил трактор.

— Зачем вызывали, Харитон Дорофеевич?

— Из области начальник управления сельского хозяйства приезжал. Захотел со мной познакомиться… Ничего мужик! Здоровый такой, плечистый… Лучший, говорит, тракторист в МТС Шугай, но надеюсь, говорит, — догоните и перегоните. И часы мне! Вот погляди, — и протянул руку. — Я, брат, сначала обрадовался, а потом обида меня взяла. Ты пойми, — всего мы с тобой отстали от Шугая на сорок гектаров. Шесть смен! Ну не обидно ли?

— А Шугаю что дали?

— Мотоцикл, — с горечью ответил Форсистов. — Мой мотоцикл! Значит, не смогли еще использовать золотую жилу.

— Золотую? — переспросил Алешка.

— Это, парень, особая жила, — с азартом стал объяснять Форсистов. — Вот говорят, — деньги, деньги великая штука! Один украл десять тысяч и в тюрьму попал. Выходит, — не деньги, а тюрьма. А другой славу за хвост уцепил. А рубль славы — сто рублей денег! Слава — вот она, наша золотая жила! Схватим, так обоих осияет. Не мотоцикл — свою легковушку заимеем. В Москву на выставку поедем, золотую медаль отхватим. Тогда только пусть попробуют не дать нам запасных деталей. Это мне-то, лучшему трактористу? Держись, Шугай! Мы ему покажем! Осенью сместим с первого места! Хватит! Выковыривайся…

— Нехорошо получается, Харитон Дорофеевич, — неожиданно перебил Алешка.

— Все хорошо, — возразил Форсистов. — Все, что нам хорошо, стало быть, вообще хорошо!

— Мы двое, а Шугай один.

— И у Шугая есть стажер, — тряхнул головой Харитон. — А ты по бумагам кто при мне?

— Но ведь я не стажер.

— Был бы не стажер, — давно бы отобрали тебя. Ты это учти…

Алешка хотел крикнуть, что он не позволит обманным путем одолеть Шугая, но чувство осторожности подсказало ему, что пока лучше не спорить с Форсистовым. Ишь ты, славы захотел, легковой машины! А как лягушки квакают, видал? Алешка выпрыгнул из кабинки и, оставив Харитона у машины, зашагал к дороге. Нет, не возьмет Форсистов верх над Шугаем. Пусть Харитон что-то мудрит там с трудоднями, — не жалко! Пусть он заставляет работать на себя, — ладно, ничего не поделаешь. Но заставить Алешку предать своего друга — никогда! Алешка шел к дому с одной мыслью: с первым ночным поездом добраться до Шугая и все ему рассказать. У калитки кто-то окликнул его:

— Алешка, это ты?

Алешка оглянулся и увидел Кольку.

— Колька! Лопата! — Алешка был так зол в эту минуту, что набросился и на своего серебрянского товарища. — Предал меня? Зачем все рассказал Форсистову?

— А ты не ярись, — остановил его Лопатин. — Тебе же лучше сделал. Ведь работаешь?

— Гнус этот Форсистов!

— Где он?

— В поле… А зачем потребовался?

— Дело есть…

— А училище?

— Бросил… Опасно стало… Боялся, дядя Иван все узнает…

— Как же теперь мы обменяемся документами? — приуныл Алешка. — Помнишь уговор — станешь трактористом и обменяемся…

— Я уже получил… Пришел в сельсовет и заявил, что потерял метрики, — мне новые выдали. Я теперь опять Николай Лопатин…

— Постой, постой, — встревоженно спросил Алешка. — А где же я? Ты же был — я.

— Выходит, нет тебя, — развел руками Лопатин.

— Это как так нет меня? — возмутился Алешка. — Значит, ты — это я…

— Ты — это ты, — признал Лопатин. — Ну, а с другой стороны…

— А где же мои документы? Давай сюда! — потребовал Алешка.

— Я их в реку бросил… С ними беды не оберешься… А теперь и ты Колька, и я Колька. Ты Лопатин, и я Лопатин. У нас полдеревни Лопатиных — и что ни двор, — свой Николай!

И все-таки утонул ты, Алешка. Не сам, — твои документы. Официальный утопленник! Но признать себя утопленником он не хотел и решил, что раз Колька вернул свою фамилию, то и он отныне должен стать Алешкой Левшиным. Как это сделать, — Алешка еще не знал. Но во всяком случае он начнет возвращать себе свое настоящее имя с того, что все расскажет Шугаю. Ну, берегись, Харитон Дорофеевич! Не выйдет по-твоему. Алешка не стал даже допытываться, зачем Форсистов потребовался Кольке, забежал в горницу, переоделся и, захватив ломоть хлеба, направился к станции.

Он шел ночной дорогой, не чувствуя усталости после многих часов работы. Как неожиданно все обернулось! Он вернет свое имя! Он останавливался и громко кричал:

— Алешка, это ты?

«Ты!» — отвечало ему лесное эхо.

Он был счастлив. Он предупредит Шугая об опасности. И грозил Форсистову:

— Я тебе покажу золотую жилу!

Алешке удалось незаметно забраться на тормозную площадку товарного вагона, и через несколько часов он уже был в родной деревне. Задами он пробрался к дому Шугая и осторожно постучал в окно. В предрассветной темноте Шугай не сразу узнал Алешку. Алешка ждал, что Никита Иванович обрадуется, сразу проведет его в горницу, но тот даже не поздоровался с ним и встал в дверях, словно загораживая дорогу незваному гостю.

— Думаешь, ничего мне не известно про твои мошеннические дела? Все известно! Что натворил? По какой дороге пошел?

— Никита Иванович…

— Нет, ты скажи — верно это? — перебил тракторист. — Смошенничал?

— Верно…

— А теперь ко мне? Думаешь, я обороню, не дам в обиду? Нет, я мошенникам не защитник. Был ты честным парнем, — дружили. А на худую дорогу свернул — и дружбе конец. Не знаю, где ты и у кого прячешься, только один мой тебе совет: ступай и заяви о себе в милицию! Вот пришел такой-сякой Алешка Левшин!

И не успел Алешка объяснить, зачем пришел, как Шугай уже скрылся в сенях.

Алешка побрел вдоль деревни. Выходит, не легко вернуть свое имя, — не признают тебя, Алешка. Никто ты теперь. И даже, когда хотел поступить честно, тебе не верят, с тобой говорить не хотят.

Не позвал к себе Шугай, не спросил: «Какая у тебя беда, Алешка?» А после этого хоть бы и в милицию.

Алешка не заметил, как очутился перед домом, в котором еще совсем недавно жил с бабушкой. Тот же палисадник, под окнами кусты сирени, старая рябина. И дом такой же, как прежде: с почерневшей от дождей драночной крышей и слегка покосившийся, словно слушает, что там говорят в соседнем дворе. И казалось странным, что он не может, как прежде, зайти в этот дом и что в этом доме не живет больше бабушка. Чужой Шугай, чужой дом, чужая деревня. Вот уж не думал он, что у себя в родной деревне будет таким одиноким.

Но нет, есть один человек, который поймет его, не прогонит. Какой сегодня день? Вчера было воскресенье. А число какое?

По старой, знакомой дороге Алешка зашагал к усадьбе МТС. Неужели Таня еще в городе? Но ведь учебный год окончен, она хотела приехать сразу же к отцу.

Уже светало, когда Алешка добрался до усадьбы. Вон и директорский дом.

Подкравшись к крайнему окну, Алешка заглянул в комнату. Таня спала. Он осторожно постучал. Таня проснулась. В ее глазах мелькнул испуг, потом она улыбнулась и сказала:

— Я сейчас. Иди в парк, к переправе.

Алешка спрыгнул на землю и поспешил в парк. Через несколько минут туда прибежала Таня.

— Алеша, какой ты молодец, что пришел! — она протянула ему руку. — А я только вчера приехала. У тебя все хорошо?

Алешка безнадежно махнул рукой.

— Работаю с Форсистовым, помогаю ему славу добывать. А когда хотел обо всем рассказать, так Шугай меня прогнал.

— Прогнал?

— Да. В милицию, говорит, иди!

— Странно… Тут что-то не то, Алеша. Не знает Шугай, что ты Лопатин. Вчера вечером он заходил к нам и ничего не сказал Георгию Петровичу. Тут что-то другое… Но что бы ни было, Алеша, нельзя больше быть под чужой фамилией. Хочешь, пойдем вместе и все расскажем папе.

— Не пойду! Шугай прогнал и Георгий Петрович прогонит. Нет, вернусь к Форсистову, а там будь что будет!

— Алеша, ты совсем запутаешься…

— Уже запутался.

— Я прошу тебя, ну пойдем к папе.

— Не пойду.

— Ты мне друг, Алеша?

— Все равно не пойду.

— Значит, не друг!

— И не надо! — крикнул Алешка и побежал через парк к станции. Он был зол на себя. У него просто нет воли пойти и во всем сознаться. И чем больше Алешка презирал себя, тем был упрямее. Пусть он трус, пусть обманщик. Ему даже хотелось, чтобы кто-нибудь его схватил и доставил в милицию. Вот будет дело на весь район, на всю область! Ишь, чего захотел — в пятнадцать лет стать трактористом!

Харитон встретил Алешку настороженно.

— Ты где ночь пропадал?

— На рыбалке.

— Поешь да спать иди. А на меня не сердись. Нам надо друг за дружку держаться.

Алешка наблюдал за Форсистовым. Что, Харитон Дорофеевич, приходится крутиться? Работай, крепче работай! Шугая не так-то легко обогнать, даже если приписывать себе выработку сменщика.

Форсистов старался использовать каждый час, каждую минуту. Теперь они жили в поле, в шалаше. Глаша приносила завтрак, обед и ужин. Алешка отрабатывал свою смену и, кроме того, вел уход за трактором. Но он был доволен. В шалаше у лесной опушки Алешка чувствовал себя в большей безопасности, чем в деревне. Пусть ищет милиция! А найдет, — не поймает. Он убежит! В лес? Нет, не в лес… Он знает, куда бежать, где никто его не разыщет. Но вот что удивительно: его ищут, а найти не могут. А ведь чего проще: вот черепановская бригада, вот тракторист Форсистов, а он, Алешка, у него в стажерах. Он, да не он. Он ведь Николай Лопатин, а ищут Алексея Левшина. Ну и что же? Разве Шугаю не известно, что они обменялись документами? Нет, тут что-то другое. Недаром Таня сказала, что Шугай про фамилию ничего не знает. Но в чем же тогда дело?

Июньским вечером Алешка сидел в шалаше и издали наблюдал, как Харитон огибает край делянки. Потом он закрыл глаза и на слух представил себе, что делает старший тракторист. Легкий гул сменился тяжелым рокотом, — значит, включил автомат плуга, начал пахоту. Первая скорость, вторая. Полегче, Форсистов, переключай скорость! Куда рвешь? Иль не чувствуешь, что под лемех попал камень-топляк! Трактор все ближе и ближе. Против березы, идет ложбинкой, опять на горку. Угадал? Алешка открыл глаза. Ну, конечно! Харитон шел прямо на него.

Но эта игра скоро наскучила. Не сходить ли в деревню? Нет, Форсистов не отпустит. А вдруг с трактором что-нибудь случится? Пока бежишь туда и обратно, — сколько времени пройдет. Хоть бы Володька пришел. Как на тракторе ездить, — все тут, а когда ему, Алешке, скучно, — никого. Днем хоть почитать книжку можно. А вечером? В шалаше темно. Только виден в прорези кусок сумеречного летнего неба. Алешка ложится на ворох сена и закрывает глаза. Где Таня? Почему она не приезжает? Обиделась! Ну хорошо. А если бы он сознался, пошел к Георгию Петровичу, — лучше было бы? Прогнали бы — и вся недолга! А может быть, она решила: что дружить с обманщиком! Ты же ей чужой! Она и знать тебя не хочет.

Его разбудила непривычная тишина в поле. Может быть, Форсистов кончил смену? Нет, в шалаше старшего тракториста не было. Меняет свечу, вот и заглушил машину. А то, может быть, побежал за водой? Алешка поднялся и откинул полог. И тут он увидел Харитона. С искаженным лицом тот полз вдоль борозды. Совсем, как раненый, которого Алешка видел в какой-то военной картине.

— Харитон Дорофеевич, что с вами? — Алешка бросился на помощь.

— Оступился, жилу растянул, — со стоном ответил Форсистов.

— Вы обопритесь на меня, — может, сумеете пойти?

— Нет, беги в правление и звони в больницу.

Алешка побежал в деревню, позвонил в больницу, и вскоре Форсистова увезли. Утром Глаша принесла Алешке завтрак.

— Обедать будешь дома?

— Некогда мне взад и вперед ходить.

— Не майся ты, отдохни немножко…

— А Харитон Дорофеевич вернется, спросит, почему мало вспахано, — что я ему скажу?

— Обед в то же время носить? — спросила Глаша.

— Обед у всех в одно время.

— Кто вас знает с Харитоном! Вам больше всех надо! — И запылила по дороге широкой юбкой.

В конторе МТС не знали, что произошло с Форсистовым. Учетчик из-за реки наведывался в Черепановку редко, а Алешка не только побаивался звонить в МТС и сообщить о происшествии со старшим трактористом, но и всю выработку записывал на него. Раз он, Алешка, стажер, — какая же у него может быть выработка? Иного выхода не было. Таким образом, ни диспетчер, ни директор МТС не могли знать о болезни Форсистова. Тем более, что Алешка работал за двоих. Ему помогал Володька. Правда, оставить мальчонка в кабинке он побаивался, но, как ни говори, одно дело — вести машину самому, а другое — сидеть да присматривать. А надоест, — и подремать можно.

Володька часто оставался в шалаше на ночь. Тогда, к ужину, который приносила Глаша, добавляли пшена, какую-нибудь рыбину, пойманную в реке, ну и, конечно, зеленого луку с ближайшего огорода. Все это заново переваривалось, отчего ужин не становился вкуснее, но зато его хватало на двоих и даже на троих, если за Володькой увязывался Еремка, в милицейской фуражке. И часто у костра они засиживались до позднего часа, ведя известные мальчишеские разговоры о всякой всячине, о том, что было и не было, выдавая за действительность собственные вымыслы и чистосердечно веря, что все это — не сойти с места — правда! В этих разговорах трактор для Володьки и Алешки был тем, чем они уже овладели, он не мог быть предметом мечтаний у костра, и они носились по земле и в воздухе на атомных и реактивных двигателях. Какие это двигатели, — они ясно не представляли, но идеалом была для них все та же, общая для ребят всех времен и народов, палка, на которую можно сесть верхом, но которая, конечно, внутри должна иметь атомный или реактивный заряд. Сел и поехал! Вольное это было житье! Сам себе хозяин! Глаша говорила, что муж поправляется, но у Алешки было такое чувство, что Харитон Дорофеевич выбыл надолго. Так ему хотелось.

В действительности же через две недели Алешка поехал в больницу, чтобы привезти домой Форсистова. Харитон Дорофеевич поправился. Но тут оказалось, что больничная машина неожиданно ушла в противоположный конец района, и дежурная сестра, недолго думая, сняла трубку и вызвала МТС:

— Пришлите транспорт, чтобы доставить в Черепановку вашего тракториста.

— Какого тракториста? — удивился подошедший к телефону Черешков.

— Харитона Форсистова, — ответила дежурная.

— Из Черепановки?

— Из Черепановки. Он две недели у нас. Растяжение связок правой ноги.

— Девушка, — возмутился Черешков, — вы мне голову не дурите. Она и без вас задурена.

— А вы будьте повежливей!

— Да как с вами еще говорить? — закричал в трубку директор МТС. — Как может быть у вас мой тракторист Форсистов, когда он, что ни день, полторы — две нормы дает! Так что извольте повесить трубку и меня больше не беспокоить. Мой тракторист Форсистов пашет, а если у вас нашелся какой-то еще Форсистов, вы его и доставляйте.

Дежурная сестра не замедлила в свою очередь все свое возмущение вылить на Харитона Дорофеевича, ожидавшего, когда его отвезут домой.

— Одно из двух — либо вы не Форсистов Харитон, — кричала она, выйдя в коридор приемного покоя, — либо не из Черепановки. Ваш директор сказал, что вы пашете и даете каждый день какие-то там нормы. Черт знает что творится! У вас растяжение связок, а у вашего директора вывихнулись мозги.

Форсистов стоял совершенно растерянный. Только сейчас он понял, какую совершил ошибку, не предупредив Алешку, чтобы тот не очень-то нажимал. Теперь станет ясно, что не он, Харитон Форсистов, давал большую выработку, а его сменщик — мальчишка! Подвел его Алешка. Сам, дурак, виноват! В простом деле промашку дал.

Форсистов еще минуту обдумывал свое незавидное положение, потом снял телефонную трубку.

— Попрошу директора МТС. Георгий Петрович? Это Форсистов. Да, да, из больницы. Две недели. Сведения? Мальчишка за мной в огонь и в воду пойдет. А выработка — это чепуха. Это он мне подарок хотел сделать. Так сказать, — учителю от ученика. Только мне его выработка не нужна. Вижу, не зря силы в паренька вбухал! Ежели у нас все такие стажеры были бы, и горя МТС не знала бы. Молодец парнишка! Не подкачал. Что? Сами заедете? Буду ждать!

Алешка, конечно, не замедлил исчезнуть из больницы. А Черешков приехал через час, пожал Харитону руку и вручил кулек с колбасой, печеньем и мандаринами.

— Обогнал ты Шугая, Харитон Дорофеевич. Молодец!

— Нет еще, не обогнал. Да и авария с ногой у меня. Две недели упустили.

— Все равно обогнал. Из сопливого мальчишки, бывшего прицепщика, сделал тракториста — вот на чем обогнал! Мы сейчас с тобой в редакцию поедем… Только ты не стесняйся. Расскажи, как ногу повредил, ведь, наверное, думал: все пропало, — сорвет план мальчишка?

— А как же? Как не думать было?

— Ну и комедия получилась! — Черешков громко рассмеялся. — У тебя полторы нормы, а она говорит, — две недели в больнице…

Харитон вернулся в Черепановку поздно ночью.

Глаша, увидев мужа, даже пожалела его. Вечно в этих больницах порядка нет. Выписали утром, а привезли к ночи.

— Ты знаешь, кто я? — спросил он приунывшую жену. — Педагог! Не веришь? А вот завтра в газете прочтешь! У кого еще такой сменщик, как у меня?

Алешка застал Форсистова в глубоком раздумье. В славе, а что-то невесел.

В полдень, когда они обедали, Харитон спросил:

— Ты газету читал?

— Нахвалились больно. — Алешка чуть не пронес ложку мимо рта. — Когда же это вы меня учили?

— А ты не ершись. Подумаешь, напечатали! С тебя не убудет. А вот кое о чем надо нам подумать…

— Мне-то что…

— Звонили из редакции этой самой… Фотограф завтра приедет.

— Как и полагается, — съязвил Алешка. — Сначала статеечка, потом портрет.

— «Портрет, портрет,» — передразнил Форсистов. — Думаешь, меня одного снимать будут? Вместе нас, обоих! Учитель и ученик. Тьфу, господи, влипли, как куры во щи!

Алешку тоже приуныл. Его узнают и Шугай, и Черешков, и бабушка Степанида. Какой же, скажут, это Лопатин, когда сразу видно — Алешка Левшин!

— Я не буду сниматься, — решительно отказался Алешка.

— Сказать легче всего! А придется, раз редакция требует. Ты пойми, — коли я учитель, то как же мне быть на портрете без ученика? Против резона не пойдешь.

— Да ведь узнают меня, Харитон Дорофеевич! — чуть не плача, сказал Алешка.

— То-то и оно. Значит, так сняться, чтобы не узнали.

— А что, если морду вымазать?..

— Так он и будет тебя чумазым фотографировать!

Некоторое время они сидели молча, Алешка вдруг вскочил и сказал, не скрывая досады.

— Эх, дурак я, дурак!

— Ты о чем?

— Да про Лопату…

— Постой, постой. И то верно! — обрадовался Форсистов. — Именно он-то нам и требуется! А ну, Алешка, сегодня не до пахоты. Пошли Кольку искать.

— А вдруг не найдем?

— Должны найти: умрем, но найдем. И запомни, Алешка: кому-кому, а тебе без Кольки совсем крышка. Ты думаешь, это Лопатин из училища сбежал? Кого ищут — его ищут? Шалишь, это тебя ищут, Левшина! А тут здрасте — портретик в районной газете. Пожалуйста, вот он самый беглец! Держи его, лови! А сыщем Кольку, все будет в порядке. Потребуют тебя, — я Кольку подставлю, потребуют Кольку, — тебя. Тьфу ты, я и то между вами путаться начинаю.

Форсистов и Алешка прямо с поля направились на поиски. Они перебрались через речку и пошли в деревню, где жила какая-то Колькина родня. Лопатина они нашли на берегу. Он ловил рыбу и был очень увлечен этим занятием.

— Здорово, рыболов, — Форсистов хлопнул Кольку по плечу. — Ловить не переловить, носить не переносить, товарищ Левшин.

Колька даже не удивился, увидев перед собой Форсистова. Он спокойно потянул удочку, насадил на крючок нового червяка и, поплевав, закинул в воду.

— Я теперь опять Лопатин, — сказал он таким тоном, словно давая понять, что все, что было с ним раньше, его уже не касается.

Харитон усмехнулся:

— Нехорошо старых друзей забывать…

— Зачем пришел? — перебил Колька.

— Дурак ты, Колька! Иль не читаешь газеты? Я знатным человеком стал, а ты спрашиваешь — зачем пришел? Да чтобы тебя сделать таким. Мы, брат, старых друзей не забываем. Пойдешь ко мне?

— А как же Алешка?

— До осени втроем поработаем. А осенью, как наперед выйду, подамся в участковые механики. Чуешь, какая рука у тебя в МТС будет? А рука тебе нужна.

Колька колебался. Черт его знает, этого Форсистова — насулит нивесть что и обманет. Нет, лучше не связываться с ним. Еще хуже будет. Но все же спросил:

— А что делать-то? На прицепе ездить?

— Часика два в день поездишь.

— А харч?

— Харч мой! Не плохой харч, спроси Алешку.

— Ладно, завтра приду.

— Смотри не обмани! У меня такое правило. За друга голову отдам, а недругу сам голову сверну.

Когда на следующий день в Черепановку прибыл фотограф газеты, Форсистов повел его в поле.

— Вот мой ученик Лопатин, — сказал он, показывая на Кольку.

— А кто же пашет вон там на тракторе? — спросил фотограф.

— Секрет, но вам, так и быть, скажу. Вы думаете, у меня один ученик? Целая школа. Забота о кадрах.

— Тогда попрошу вас и вашего сменщика на машину. Я думаю два снимка сделать. Тема такая: учитель и ученик. А потом ученик-мастер. Так сказать — сам с усам! — И фотограф весело рассмеялся.

Захватив Кольку, Харитон вместе с фотографом пошли навстречу трактору. Алешка охотно уступил свое место Лопатину и, присев на борозду, стал наблюдать за фотографом. А тот уже распоряжался.

— Вы, Харитон Дорофеевич, станьте вот здесь, а Коля пусть откроет дверцу и наклонится к вам. Экспозиция будет наполнена движением и внутренним смыслом. Так сказать, инструктаж прямо в борозде.

Однако, когда фотограф прицелился, Форсистов остановил его.

— Постойте одну минутку! Разве можно так? В грязных комбинезонах, без галстуков. Очень некультурно. Надо сначала переодеться.

— Да ведь вы в поле.

— Мы-то, верно, в поле, да портрет будет в газете! — Тут же приказал Алешке: — Жми до дому и неси Кольке свои штаны и рубашку. А еще скажи Глаше, чтобы прислала и мой костюм. А галстуков и на меня, и на Кольку захвати! Живо!

Алешка не замедлил выполнить приказание и через час натура для съемки была готова. Харитон был в восторге.

— Внимание! Прошу приготовиться! Чуть-чуть поправьте галстук! Вот так! Не смотрите на меня! Готово. Нет, еще раз! Перестрахуемся. Все в порядке.

Наконец съемка была закончена, фотограф уехал, и жизнь в шалаше потекла спокойно, деловито, где каждый не проявлял особой любви к другому, но понимал, что в его интересах жить со всеми сошалашниками тихо и мирно. Но при всей заинтересованности в мирном сосуществовании мальчишки нет-нет, да и поддевали друг друга.

— Кухарь-пахарь, ты после обеда что будешь делать: мыть посуду или на тракторе поедешь? — спрашивал Алешка.

— Тебе какое дело? — огрызался Лопатин.

— Охота поучиться у мастера, — улыбаясь продолжал Алешка, держа перед собой газету, где был напечатан Колькин портрет. — И как это ты за две недели, что Харитона Дорофеевича не было, весь пар вспахал? Небось трудно было?

— Ну чего расшумелись, что воробьи в вениках? — вмешивался Харитон. Но ребята унимались не сразу, и Форсистов переходил к угрозе: — Вот накидаю обоим — потом сочтетесь! Сказал хватит, — значит, кончено! А ежели кто в деревне спросит — как так, ты, Алешка, работал, а поместили Колькин портрет, — так говорите, фотограф ошибся.

— Известно, в газетах всегда что-нибудь перепутают, — нарочито серьезно отвечал Алешка и тут же предупредил Лопатина. — Только смотри, герой, не забудь воду в радиатор налить.

Но в общем Алешка по-прежнему считал Кольку своим другом и даже мысленно упрекал себя: «Ну чего придираешься? Если бы не Лопата, давно бы тебя из МТС прогнали». И было даже жаль Кольку. Не везет ему в жизни. Мечтал уехать из деревни, а пришлось вернуться. И когда в обед Форсистов ушел по каким-то своим делам в Черепановку, Алешка подсел к Лопатину и сочувственно проговорил:

— Коля, а Коля, ты как, совсем сюда приехал или обратно думаешь в город поехать?

— Ничего я не думаю, — резко ответил Колька. — Чего мне думать?

— А где жить-то будешь?

— Где придется! Надоело все! — И, неожиданно сжав кулаки, выкрикнул: — А ты знаешь, как лучше всего утопить человека? До воды не допускать! Вот как! А придет время самому плыть, — сразу ко дну пойдешь. У, душегубы, — простонал Колька, обращаясь неизвестно к кому, и, упав лицом в траву, заскрипел зубами. — В яму загнали… В яму… А я, дурак, дался им.

Алешка начинал догадываться. Колька бежал из училища совсем не потому, что боялся дядю Ивана. Произошло другое, что заставило его бросить в речку документы и скрываться. Алешка даже побаивался его.

С тех пор, как в шалаше поселился Колька Лопатин, пахота шла чуть ли не круглые сутки. Алешка хорошо понимал, почему так стараются Колька и Форсистов. Колька, — чтобы остаться при тракторе, а Харитон, — чтобы набрать. необходимые ему гектары и перейти в механики. Алешка чувствовал, что Форсистов боится его и подумывает, а не прогнать ли, пока не поздно? Пусть едет, куда хочет, в МТС даже не заметят. Ведь Колька за него останется. Но поди-ка, останься с одним Колькой! Как обгонишь тогда Шугая?

Однажды днем Форсистов и Алешка зашли в правление, чтобы договориться о переброске трактора на разделку залежной земли. Неожиданно к дому подъехала легковая машина; в ней сидел Черешков. Алешка едва успел спрятаться за перегородку.

— Харитон Дорофеевич, а я к вам, — сказал директор МТС, входя в комнату и здороваясь с трактористом. — Ну, где тут ваш помощник? Мне сказали, что вы с ним в правление пошли.

— Только что тут был. Поди-ка уследи за пострелом.

Алешка не стал ждать, когда его обнаружат, выпрыгнул в окно и побежал в поле. Но он не рассчитал. Он не думал, что Георгий Петрович поедет и в поле. А Форсистов не предполагал, что Алешка спрячется от директора в кабине трактора, и спокойно повез начальство к трактору.

Алешка догадался о грозящей ему опасности, когда машина Черешкова появилась на пригорке. Он хотел заглушить мотор и юркнуть в кусты, но было уже поздно. Не проехав и ста метров, Черешков вышел из своей «Победы» и, не обращая внимания на Харитона, широким шагом направился к трактору. Тут не только нельзя уже было спрятаться, но не оставалось даже времени вымазать лицо, как советовал ему в таких случаях делать Харитон. Ну что ж, пропадать так пропадать! Под конец хоть показать, как он может вести трактор. И, прищурившись на растущую вдалеке березку, Алешка повел машину, словно по ниточке.

Черешков вышел на пласт и поднял руку.

Алешка остановил машину и открыл дверцу кабины. Он увидел удивленное лицо директора, за ним испуганного Харитона и услыхал, как, повернувшись к Форсистову, Черешков резко спросил:

— Почему у вас посторонние люди работают?

— Мальчишка, — неопределенно пробормотал Харитон. Он старался понять: узнал ли Алешку директор, а может быть, принимает за другого парня. — Мальчишка, Георгий Петрович…

— Вор!

Алешка выпрыгнул из кабинки.

— Не имеете права так обзывать.

— Право? А ну, марш отсюда!

Форсистов метнулся к Алешке, схватил за руку и вывел с борозды.

— А где же Николай Лопатин, ваш сменщик? — спросил Черешков.

— Колька, где ты? — Харитон метался от шалаша к опушке леса. Наконец он отыскал Лопатина в кустах, выволок к трактору и на глазах директора принялся распекать:

— Это ты мальчишку какого-то на трактор пустил? Сколько раз я говорил, чтобы посторонних и духу не было! Опять за свое. Учил, учил, так и не выучил. Так вот, в последний раз предупреждаю: еще увижу, — тебя с машины прогоню. Не посмотрю, что труды свои вложил.

Колька только мигал глазами. Вот так Форсистов! Ему бы не на тракторе ездить, а на сцене комедию ломать! С таким не пропадешь!

Форсистов был очень доволен, что все обошлось более или менее благополучно. Ведь могло дойти до драки, — горяч Алешка; ишь, как звереныш оскалился! Но после отъезда Черешкова он твердо решил: надо прогнать Алешку. В конторе не заметят, а в Черепановке? Опять Харитон выкручивайся. Оставалось одно: перевестись в другую бригаду — и концы в воду.

На следующий день после смены он отозвал Алешку и сказал, присаживаясь на землю.

— Придется тебе в другом месте работу искать.

— Это кто же меня уволил? Директор?

— Надо было смолчать, а ты чуть не в драку.

— Он же не знает, что я у тебя сменщиком, — продолжал Алешка.

— Тогда я тебя увольняю. Кто нанимал, тот и увольняет. Ты со мной рядился.

На это Алешка возразить ничего не мог. Он понимал, что жаловаться на Форсистова он не может, и в тот же день ушел из шалаша. В Черепановке оставаться нельзя. Но куда идти? Не в Серебрянку же. Вернуться в училище и рассказать обо всем Сергею Антоновичу? А может быть, поехать к дяде Пуду? Алешка сидел в своей летней горнице, смотрел в окно на яблоневую ветку и думал о неудачливой своей судьбе.

Невеселые размышления его были прерваны появлением Тани.

Алешка не верил своим глазам. Зачем она пришла? Наверное, уже знает, как он схватился в поле с ее отцом. С машины выгнал — его дело! А обзывать не имеет права.

— Мне надо тебе что-то сказать, — взволнованно произнесла Таня. И, минуя Глашу, сбежала с крыльца.

Он догнал ее на улице. Таня сказала, не оборачиваясь и быстро шагая посреди дороги:

— Следователь приехал.

Алешка думал об ее отце.

— Георгий Петрович меня первый вором назвал.

Она продолжала скороговоркой:

— Следователь сейчас у отца. И всё спорят и спорят, не могут понять друг друга. Следователь говорит: «У меня ордер на арест тракториста Алексея Левшина». А отец отвечает: «В МТС нет тракториста Алексея Левшина». Тогда следователь достает газету и показывает на портрет: «А это кто такой?». «А это Николай Лопатин! Тут ясно в газете написано!» А следователь ему: «Мало ли, что написано! Это Алексей Левшин». А отец даже рассердился: «Я своим глазам больше верю, чем вашим вымыслам. Я отлично знаю и Левшина и Лопатина. Так вот — в газете Лопатин!» Ну, а следователь тоже рассердился. Расстегнул свой портфель и спрашивает: «У Левшина дядя есть? Есть! Племянника своего знает? Знает! Так вот его показания!» И читает: «В газете напечатан портрет моего племянника Алексея Левшина». Теперь они едут сюда.

— Пусть едут…

— Помнишь, что я тебе говорила? Надо было пойти и все рассказать…

— Помню…

— Что же ты думаешь делать?

— Не знаю… — И бросился в проулок.

— Алеша, постой… Я тебе не все сказала… — Таня побежала за ним. Она догнала его у леса. — Алеша, подожди..

Она не понимала, куда идет он и куда следом за ним идет она. Лесная тропинка извивалась меж кустов, перелесками, по болоту, и наконец вывела их к озеру. Алешка пробрался через прибрежную осоку, залез в лодку и оттуда сказал:

— Я вон на тот остров, — видишь? Только никому не говори.

— И я с тобой, — ответила Таня и, прежде, чем Алешка согласился, сбросила с себя сандалии и зашлепала по воде.

Алешка усадил ее на скамейку и, пробираясь сквозь высокую, шуршащую траву, вывел лодку на светлую озерную гладь.

— Пусть теперь следователь поищет меня! — сказал он, оглянувшись в ту сторону, где за лесом была Черепановка. — Да и не добраться ему до острова!

Они причалили к острову, оставили лодку в бухточке и пошли к шалашу.

— Здесь хоть все лето можно прожить.

— Я ружье привезу.

— Хлеба бы, — сказал Алешка. — Без хлеба пропадешь.

— И я сюда переберусь, — неожиданно заявила Таня.

— Скажешь тоже! — смутился Алешка.

— Но почему нет?

— Понимаешь, неудобно как-то…

— Чепуха! Я буду тебе помогать.

Алешка не знал, как убедить Таню, что ей действительно нельзя оставаться на этом острове, и вдруг в голову пришла спасительная мысль.

— Если ты убежишь сюда, весь район на ноги поставят. Тогда и тебя, и меня сразу разыщут.

— Да, это ты, пожалуй, прав, — согласилась она. — Но все равно. Я буду сюда приезжать. И давай условимся: как только увидишь на берегу костер, так подавай лодку.

— Ладно…

Они присели у шалаша.

— Следователь, наверно, уже приехал. И откуда он пронюхал, что мы с Колькой обменялись документами? Кто ему сказал об этом? Неужто Форсистов?

— Ничего следователь про это не знает. Я ж тебе говорила, — они с папой заспорили, кто ты, а кто Колька.

— Так почему же он ищет Левшина? А может быть, дядя Иван догадался и сообщил, что у него самозванный племянник?

— Совсем нет. Ты знаешь, дядя Иван арестован. У него недостача каких-то там запасных частей. И следователь говорит, есть доказательства, что Алексей Левшин, ну, не ты, а Колька, помогал ему сбывать эти части какой-то там шайке.

Алешка не мог представить себе дядю Ивана вором и сказал протестующе:

— Дядя Иван свое кому хочешь отдаст, а тут в училище взял. Брехня это…

Алешка собрал хворост, принес из шалаша спички и разжег костер. Для чего это ему потребовалось, — он и сам не знал. Комаров нет, варить нечего, — видно, от грусти. И, подкидывая в огонь сушняк, сказал Тане:

— Так вот почему Георгий Петрович назвал меня так…

— Папа не имел права.

— Но он не знал…

— Если меня когда-нибудь так оскорбят, я тоже не стерплю, — спокойно сказала Таня. Она обошла костер и остановилась совсем близко от огня. — На твоем месте я не стала бы ждать, пока меня арестуют. Я бы сама пошла к следователю, в суд и сказала: — Я не виновата! Я ничего плохого сделать не хотела.

Алешка слушал, не спуская глаз с Тани, не перебивая ее. Еще совсем недавно она казалась ему обыкновенной девчонкой, которую он не прочь был поколотить. А теперь он думал о том — кто мог так поступить, как она? Друг, настоящий товарищ! Не скрываться, не бояться, а все самому открыть. Знает ли Таня, как важно для него то, что она только что сказала?

Алешка поднялся.

— Пойдем, осмотрим остров.

— Он необитаемый?

Они пошли краем берега. Никого кругом и никаких следов.

Неожиданно Алешка повернул к бухте.

— Мы еще не все осмотрели… — запротестовала Таня.

— Я должен быть в Черепановке. Ты понимаешь, Колька отобьется от следователя и докажет, что он совсем не тот, кого ищут. И меня тоже не найдут. Что выйдет? За все придется отвечать дяде Ивану.

— Ты хочешь взять на себя вину?

— Я должен поговорить с Колькой. Он не зря сбежал. Он должен все знать. Пошли скорей.

Они бегом припустились к шалашу. Вот блеснуло озеро, вот бухта. Алешка первый выбежал на берег. Но где лодка? Он заметается из стороны в сторону. Лодки в бухте не было. Алешка опустился на землю и беспомощно проговорил:

— Что же теперь делать?

— Надо зажечь костер и дать сигнал.

— Кому?

— Ну, кто-нибудь пройдет и увидит.

— Подумают, рыбаки уху варят.

— Что же делать? — Таня беспомощно села рядом с Алешкой.

Озеро лежало перед ними спокойное, светлое, летнее. Казалось, противоположный берег — вот он, рукой достанешь. А до него без лодки не доберешься. Алешка вскочил:

— А может, лодку где-нибудь прибило?

Они побежали вдоль острова. Но лодки нигде не было. Ни у берега, ни на воде. Она словно утонула. И только когда они вышли к песчаному мысу, Алешка увидел вдали, у края осоки, что-то черное. Он пригляделся и сразу узнал просмоленную Володькину плоскодонку.

— Я поплыву на ту сторону…

— Утонешь…

— Как-нибудь доплыву. А оставаться здесь нельзя. Надо все выяснить. Иначе из-за меня дядя Иван пострадает! А я, как доберусь, за тобой паренька пришлю. Ты иди в шалаш.

Алешка сбросил с себя одежду, накрепко привязал ее поясом к голове и, осторожно войдя в воду, поплыл.

Таня глядела вслед Алешке. Нет, он не утонет. Плывет спокойно, легко, уверенно. Молодец, Алешка! А что, если его арестуют? Может быть, ему лучше было остаться на острове? Нет, здесь тоже не свобода. Кругом вода, никого нет, как взаперти. И вскрикнула. Где Алеша? Нет, нет, он не мог утонуть. Она просто потеряла его из виду. Таня закричала: «Алеша! Алеша!» Он поднялся над серебряной гладью и словно пошел по воде. Из осоки вышла смоляная лодка, а в ней, высоко держа весло, стоял Алешка. Тогда Таня упала на прибрежный песок и заплакала.

Прямо с озера Алешка забежал к Володьке. Он не сомневался что его новый друг поможет Тане и, не задерживаясь в деревне, направился на поиски Кольки. Собственно говоря, искать Кольку не надо было. Если его не арестовали, то он должен быть в шалаше на паровом поле. Так оно и оказалось. Встревоженный, испуганный приездом следователя, Колька сказал заикаясь:

— Тебя тут искали…

— Ты что показал на допросе?

— Показал, что я Николай Лопатин. И совсем не племянник дяде Ивану. Что же еще я мог показать?

— Следователю ты так показал, а мне выкладывай все, как есть. Почему из училища бежал?

— Сказал, — боялся дяди Ивана…

— Врешь!

— Чего мне врать!

— Может, не знаешь, что дядя Иван арестован? — угрожающе спросил Алешка.

— Знаю.

— Так его сначала взяли, а потом уж ты бежал? Так ведь?

— Так…

— Чего же было бояться, что дядя Иван узнает? Слышишь, Колька, не криви душой. По совести говори, — почему бежал?

Лопатин не отвечал. Тогда Алешка схватил его за рубаху и рванул на себя.

— Молчишь? А за что дядю Ивана посадили, — тебе тоже неизвестно?

— Недостача у него.

— Знаешь?

— Сказали…

— Говори правду, а нет, — живу не быть. Ну, говори!

Колька весь съежился и так втянул в плечи голову, что стал ниже Алешки. Он не делал никакой попытки вырваться и жалобно проговорил:

— Рубаху разорвешь…

Алешка усадил его на землю и только тогда разжал кулак.

— Как было дело, — рассказывай!

— Я не хотел… Понимаешь… Меня заставили. — начал путано и непонятно Колька. — А что я мог сделать?

— Да ты толком говори, — приказал Алешка. — И с самого начала. За что дядю Ивана посадили, какая недостача у него?

— Три магнето, пять коробок свечей…

— Еще что?

— Две динамки, арматура всякая, электролампочек много, поршневых колец вязка…

— Дядя Иван взял?

— Нет…

— А кто?

— Я…

— А говоришь — заставили…

— Ну да… Я не хотел, а меня заставили.

— Валишь на дядю Ивана? Так я тебе и поверю! Никто тебя не заставлял.

— Дядя Иван не знал. И не он заставлял.

— Совсем заврался. А как ты в склад попал?

— Приходил к дяде Ивану…

— Эх ты, гад! Тебя дядя приютил, а ты в тюрьму его посадил.

— Я не хотел…

— Не хотел, так бы не воровал. А то, что ты Левшин и по моим документам живешь, — тоже не подумал? Морду тебе набить мало! Тоже товарищ! Вот для чего тебе хотелось в город уехать, — чтобы вором стать. В деревне не наворуешься, сразу приметят…

— Я не хотел, — снова проговорил Колька и заплакал, — Заставили меня.

— Да кому нужно было тебя заставлять?

— Ты только послушай. Помнишь, меня на базаре искал? И ребят там встретил. Один из речного был, а двое других из ФЗО. Вместе собирались на Черное море. Обещали устроить меня на пароход. Только денег на дорогу не хватало. Они залезли в один дом, унесли шубу, пальто, костюм. Я не крал, я стоял у ворот, смотрел, не идет ли кто. И тогда на базаре мы продали все. Вечером собирались уехать. А тут ребята узнали все про меня. Я не хотел обратно к дяде Ивану идти. Это они меня заставили. И сказали: поступай в училище. А потом потребовали, чтобы я крал из кладовой. Заходил к дяде Ивану, вроде как чем-нибудь помочь, а он чуть отвернется или выйдет, я деталь под полу или в карман.

— А ты бы отказался…

— У них финки, грозили исполосовать.

— Эх ты, дурак!

Алешка сжал кулаки. Так попасться в руки какой-то воровской шайке. Домечтался Лопата! Так вот откуда у него такая ненависть к людям.

— Что же дальше думаешь делать?

— Не знаю.

— От суда тебе не уйти.

— Знаю.

— А дядя Иван напрасно пострадал. Как-то надо его вызволить.

— Не знаю.

— Знаю, не знаю. А совесть есть у тебя? Хочешь опять человеком стать, слушайся меня. Один у тебя выход. Где следователь остановился? В Черепановке?

— На усадьбу МТС уехал…

— Тогда ступай на станцию, садись в поезд и поезжай к нему. И все скажи, как было.

— Все, все? — Колька нехотя поднялся.

— Ничего не утаивай!

— Ладно, — решительно тряхнул головой Лопатин. — Всё так всё! — И зашагал по борозде, к стоящему посреди поля трактору. У Алешки мелькнуло подозрение. Уж не думает ли Колька тягу дать? Вот сейчас зайдет за трактор, потом юркнет в кусты, а там рукой подать — лесная чащоба, попробуй поймай его там. Алешка уже готов был броситься в погоню, когда увидел, что Колька остановился у трактора и, достав какой-то ключ из ящика, поднял капот. Что это он там делает? Так и ходит локоть, так и ходит. Что-то отвертывает. Несет динамку? Но зачем он ее снял?

Колька подошел к шалашу, поднял валявшуюся на земле холстинку, в которой Глаша приносила обед, и, завертывая динамку, спросил Алешку:

— Видишь отметину?

— Вижу.

— Пусть и следователь посмотрит. Училищная.

— Форсистов тоже? Говори правду? — Алешка до боли сжал Колькину руку.

— Нет…

— А как же динамка тут оказалась?

— Я крал и в шайку отдавал. А он у них покупал.

— И он знал?

— Что краденая? А то иль не знал? Раз не из МТС, откуда ей быть? Ее крали, перекупали, а она все равно свое настоящее место нашла. Полагалось ей на тракторе быть, она на тракторе и оказалась. — И, протянув Алешке руку, спросил: — Так как теперь? Ты Колька, а я Алешка? Или тоже по своим разойдемся?

— Я Алексей Левшин.

— Ну, а я Николай Лопатин.

И пошел, не оглядываясь, в сторону станции.

Только после того, как Колька скрылся в низинке на повороте дороги, Алешка подумал: «А как же теперь ночью будем пахать?» Подумал так — и впервые в жизни тот самый трактор, к которому он так стремился и который был в его глазах превыше всего, показался ему не заслуживающим внимания рядом с судьбой человека, невинно заключенного в тюрьму. И пусть стоит трактор. Пусть! И он, Алешка, тоже пойдет к следователю. Пойдет и скажет, что дядя Иван ни в чем не виноват, а виноват больше всего он, Алешка. Ведь если бы не он, Колька не попал бы к дяде Ивану, не стал бы его племянником, а значит, и не смог бы попасть в кладовую запасных частей. Во всем виноват Алешка! Надо скорее, ехать к следователю!

Было около полуночи, когда он добрался до усадьбы МТС. Но где искать следователя? Алешка остановился посреди аллеи и услышал сзади шаги.

— Алеша?

— Таня?

— А я тебя искала на поле в Черепановке…

— Ты как добралась?

— Форсистов взял колхозную машину и довез меня сюда.

— А я поездом. И Колька должен быть тут. Ты не знаешь, где следователь остановился? Мне он очень нужен.

— Подожди, я сейчас узнаю.

Таня вскоре вернулась.

— Ох, папа и ругается! Я ему сказала, что заблудилась в лесу и вышла в Черепановку.

— А где следователь?

— Видишь огонек в конторе? Он еще не спит.

Алешка решительно направился к конторе, но так как

дверь конторы была закрыта, он забрался на фундамент и, увидев за директорским столом грузного, в очках, незнакомого ему человека, громко спросил:

— Вы следователь?

Человек в очках вздрогнул.

— А тебе что надо?

— Я Алексей Левшин, племянник дяди Ивана, того самого, который в тюрьме, Ивана Ивановича…

И не успел Алешка назвать фамилию дяди Ивана, как грузный следователь с необычайной для него легкостью вскочил с мягкого директорского кресла и схватил Алешку за ворот:

— Вы что тут, сговорились дурачить меня? Мало днем, так еще ночью? А ну, пошел отсюда!

Следователю дело о похищении запасных частей из кладовой училища механизации представлялось совершенно ясным и похожим на многие подобные дела. Гражданин Левшин Иван Иванович, пятидесяти семи лет от роду, русский, да, да, нет, нет (это означало, участвовал ли в гражданской и отечественной войне, был ли под судом и следствием), пользуясь бесконтрольностью со стороны руководства училища и в частности заведующего учебной частью, а также тем, что занимал должность заведующего складом запчастей, что давало ему возможность совершать хищения, и коменданта, что позволяло выносить с территории училища похищенное, систематически присваивал имущество училища механизации, заключающееся в разных тракторных деталях, на общую сумму в 5292 р. 94 к. Хотя обвиняемый себя виновным не признал, но изобличается в совершенном преступлении, обнаруженном, во время инвентаризации недостачей на вышеупомянутую сумму, а также тем обстоятельством, что в процессе следствия было обнаружено бегство племянника обвиняемого, Алексея Левшина, ученика-слесаря училища механизации, что свидетельствует о сговоре во время хищения, а так же о том, что вышеозначенный племянник продавал тракторные детали на сторону, так как обыском никаких запчастей, если не считать рукоятки для заводки мотора, которая служила рычагом при подъеме воды из колодца, обнаружено не было…

И вдруг такое, продуманное от начала до конца, дело зашаталось в своей основе. Алексей Левшин оказался Николаем Лопатиным, и совсем не племянником обвиняемого И. И. Левшина. Но этого мало. Нашелся какой-то Алексей Левшин, который действительно является племянником И. И. Левшина, но в котором обвиняемый не признает своего племянника и который заявляет, что еще весной он уехал из города. Но черт с ними, с этими мальчишками. Пусть Николай Лопатин принимает на себя вину Алексея Левшина, и пусть Алексей Левшин несет что-то несусветное, что он Николай Лопатин; беда в том, что они в один голос утверждают, что обвиняемый ни в чем не виноват, а виновата какая-то шайка, заставившая Николая Лопатина красть из кладовой запасные тракторные части. Нет, не ради каких-то там мальчишек он ведет это дело. Да ведь если от него ускользнет главный виновник, то будет грош ему цена… Где ваше чутье, товарищ следователь? Позволительно ли вам в ваши сорок с лишним лет так ошибаться? И думали ли вы, что какие-то там мальчишки спутают все дело, построенное по всем правилам юридической логики? Но закон есть закон. Следователь обязан расследовать даже вранье мальчишек, вдруг заявивших, что Алексей Левшин был Николаем Лопатиным, а Николай Лопатин — Алексеем Левшиным. Итак, верно ли, что Николай Лопатин стал Алексеем Левшиным, а Алексей Левшин — Николаем Лопатиным? С ума можно сойти от этой путаницы — кто когда кем был и кто теперь кем стал. Итак, прежде всего надо распутать имена и фамилии мальчишек. Пока тут не будет ясности, следствие будет кувыркаться с ног на голову и с головы на ноги. Это будет не следствие, а акробатическое представление на юридической арене.

На следующий день рано утром, обосновавшись в директорском кабинете, следователь вызвал к себе всех обвиняемых, подозреваемых и свидетелей. Прежде всего он решил выяснить личность появившегося в окне ночного гостя.

Алешка стоял у края стола, а напротив сидела, вызванная для опознания внука, бабушка Степанида. Следователь спросил ее:

— Скажите, — вы знаете этого гражданина?

— Да какой же он гражданин? — заливалась слезами старая Степанида. — Это же Алешенька, внучек мой. Ой, родненький, похудел-то как, и черный, что сапог. Я Ивану все отпишу. Не сберег он тебя…

— Гражданка, мне важно знать имя и фамилию вашего внука.

— Алексей Левшин… Одна у него фамилия…

— Это точно? Вы не ошибаетесь?

— Ды ты, милый, меня никак за дуру иль за сумасшедшую принимаешь? Кому, как не бабке, знать своего внука!

— Ну что ж, посидите в сторонке, — сказал следователь и приказал милиционеру: — Введите обвиняемого Ивана Левшина.

В кабинет вошел дядя Иван. Увидев Алешку, он улыбнулся ему, а. потом, заметив Степаниду, смущенно опустил голову.

Следователь спросил:

— Обвиняемый, скажите, — эта гражданка вам родня?

— Да… Мой брат был мужем ее дочери.

— Значит, вы должны знать внука этой гражданки и своего племянника?

— Конечно.

— Он в этой комнате?

— В этой комнате? — переспросил, озираясь, дядя Иван и покачал головой. — Его здесь нет.

— А это кто? — спросил следователь, показывая на Алешку.

— Николай Лопатин! Это не племянник.

— Ах, бесстыжие твои глаза! — вскочила старая Степанида и потрясла маленьким, худеньким кулачком. — Сгубил парня, в грязное дело втянул, а теперь отказываешься.

Следователь остановил ее:

— Гражданка, я вас прошу вести себя спокойно. — И приказал милиционеру: — Тракториста Шугая! — Когда тот вошел, спросил, показывая на Алешку: — Вы этого молодого человека знаете? Как его фамилия?

— Алексей Левшин!

— А что я говорила? — обрадовалась бабка.

— Что вы говорили, я слыхал, — перебил ее следователь. И продолжал вызывать свидетелей.

И вот один за другим вошли в директорский кабинет: Черешков, Сергей Антонович, Серафима Сергеевна, Форсистов, Володька, его отец — пастух колхоза, Глаша. Одни показывали, что Алешка — это Алексей Левшин, а другие, что он Николай Лопатин. Поднялся шум. Ни одна из сторон не желала признать правильными показания другой стороны. Тогда следователь сказал:

— Хорошо, давайте сделаем так: может быть, мы сможем прийти к единым показаниям в отношении другого человека, — и кивнул милиционеру: — Ввести Алексея Левшина!

— Какой еще Алексей Левшин? Один есть у меня внучек — вон он, — вскочила старая Степанида.

В комнату вошел Колька Лопатин. Он невольно остановился, увидев так много своих знакомых. Следователь подозвал его к столу, повернул лицом к присутствующим и сказал:

— Перед нами гражданин, который мне известен как Алешка Левшин. Кто считает, что я не ошибся?

— Совершенно правильно, это Левшин, мой племянник, — первый заявил дядя Иван.

— И я могу то же самое сказать, — подтвердил Сергей Антонович. — Он поступил к нам учеником-слесарем.

— Совсем очумели! — выкрикнула бабка. — Да ведь это Колька Лопатин.

— Я должна то же самое сказать, — показала Серафима Сергеевна. — Это Николай Лопатин.

Порядок допроса был нарушен. Каждая сторона организованно выкрикивала:

— Лопатин!

— Левшин!

— Нет, Лопатин!

— Нет, Левшин!

Тогда следователь поднял руку и, восстановив тишину, сказал:

— Поскольку показания свидетелей существенно отличаются друг от друга, то спросим Левшина и Лопатина, кто из них Левшин, а кто Лопатин.

— Я Левшин, — сказал Алешка.

— Я Лопатин, — сказал Колька.

— Очень хорошо. Значит, раньше вы обменялись фамилиями? Так я вас понял? Но, как известно, признание своей вины еще не является доказательством вины. А потому я должен выяснить, как произошло, что вы обменялись своими фамилиями. Начнем с Алексея Левшина.

— Вы это меня? — спросил Алешка.

— Ну конечно! Иль отвык, что ты Левшин?

— Отвык…,

— Привыкай… Рассказывай.

Следователь выслушал показания Алешки, потом стал допрашивать Кольку. Дело становилось все яснее. И теперь оно рисовалось ему уже совершенно в другом свете… 15 мая инвентаризационная комиссия при училище механизации обнаружила в складе запасных тракторных частей недостачу материальных ценностей на сумму 5292 р. 94 к., ответственным за которые являлся гражданин Левшин И. И., заведующий складом, он же комендант училища. Первоначально подозрение пало на гражданина Левшина, каковой был привлечен по данному делу к ответственности. Однако, как показало следствие, гражданин Левшин ни в чем не виновен, так как все ценности — как то магнето, динамо, арматура и т. д. — на вышеупомянутую сумму, были похищены гражданином Лопатиным Николаем, который оказался в его доме, а затем и в училище под именем Алексея Левшина. Конечно, обвиняемый Левшин подлежит освобождению… Значит, обвиняемым должен стать Лопатин? Но ведь совершенно ясно, что Лопатин действовал по принуждению шайки… Следователь еще не успел решить, как быть с Лопатиным, как вдруг увидел во всем этом деле новую трещину, грозящую разрушить все его умозаключение.

— Позвольте, граждане, — обратился он ко всем присутствующим, — а как же так получилось? Вернулся в МТС Левшин Алексей Николаем Лопатиным, и никто его не изобличил в подмене фамилии. Тут что-то не так!

— МТС была озабочена, чтобы черепановский тракторный участок вышел в передовые, — сказал Черешков. — Наше внимание привлекал к себе Форсистов, а не его ученик…

— А я вовсе и не был его учеником, — запротестовал Алешка. — Я работал на него. Работал, а он славу зарабатывал…

— Славу? — удивился следователь и взглянул на Форсистова.

— Можете по документам проверить, — пытался оправдаться Форсистов. — Там все до сотки учтено.

— А скажи, Левшин, Форсистов знал, что у тебя не своя фамилия? — спросил следователь.

— Знал.

— Ну вот, теперь все ясно!

Следователь поднялся с директорского кресла, задумчиво прошелся по кабинету и остановился около Алешки и Кольки.

— Ну скажите, — что мне делать с вами? — И повернулся к Черешкову. — Каша заварена, и надо ее расхлебывать.

Было уже за полдень, когда дядя Иван получил справку о прекращении следствия по обвинению его в хищении. Но прежде чем уйти, он позвал из коридора Алешку и Кольку и подвел их к столу следователя.

— Разрешите уточнить, товарищ следователь. Так, значит, мой племянник Николай Лопатин?

— Позвольте, гражданин, — запротестовал следователь. — Вы опять путаете. Не Лопатин ваш племянник, а Левшин.

— Совершенно верно. Я хотел сказать — бывший Лопатин, — поправился дядя Иван. — Не тот, который был племянником, а который не был племянником. Так просьба у меня к вам, — вы сами рукой укажите — где Левшин, а где Лопатин, который племяш, а который нет.

— Вот он ваш племянник, — сказал следователь и подтолкнул Алешку. — Вот!

— Спасибо, — поблагодарил дядя Иван и, подойдя к Кольке Лопатину, взял его за руку.

— Теперь буду знать.

— Но позвольте, не этот ваш племянник.

— Знаю. Но именно он-то мне и нужен. Вы как хотите, можете судить парня, а я его из любой тюрьмы вызволю и человеком сделаю. Да он и есть человек! Правда, подвел он меня, но и спас…

Алешка вышел от следователя, чувствуя себя победителем. А не рано ли ты празднуешь победу? Твоя судьба еще не решена. Теперь всем известно, что училище механизации ты закончил, не имея на то права, что все твое уменье водить трактора незаконно, а следовательно, вылезай-ка из кабинки. Отдохни два годика. Будет семнадцать, тогда пожалуйста!

Алешка прилег на траву у конторы МТС. Ну когда, наконец, вызовут его к Черешкову? Быть или не быть ему трактористом? Рядом с Алешкой — бабушка Степанида. Довольная, что все окончилось благополучно, она потчевала его ватрушками и жаловалась на свое житье-бытье:

— Хоть дочка мне Лизавета, а не хозяйка я в доме. Да и чувствую — обуза я ей… Своя семья большая.

— Ничего, бабушка, потерпи немного, я тебя скоро к себе возьму, будешь опять хозяйкой…

— Ты обо мне не думай, сам себя хоть прокорми.

На крыльце появилась Таня. Она поманила Алешку

и молча повела за собой через темный коридор. Не доходя до директорского кабинета, она остановила его и сжала руку.

— Тихо… Слышишь?

Дверь в кабинет была неплотно прикрыта, и Алешка не только мог слышать, что там говорят, но и увидел в щелку сидящих за столом Черешкова, Сергея Антоновича и Шугая. Зачем Таня привела его? Подслушивать чужие разговоры? Он уже не мальчишка. Но уйти он тоже не мог. Вечно девчонки подводят ребят.

— Я понимаю, — услышал Алешка голос Черешкова, — что у парня положение трудное. Кто попробовал хлеб, заработанный своими руками, тот не пойдет на иждивение к бабке. Да и вряд ли она сможет взять его к себе. Но поймите, Сергей Антонович, и мое положение. Закон запрещает мне вручать машину детям.

— Да такое ли Левшин дитё? Вы знаете, сколько ему лет?

— Забыл. Не то четырнадцать пятнадцатый, не то пятнадцать шестнадцатый.

— Видите, — рассмеялся Сергей Антонович. — Годы идут, ребята взрослеют, вступают в жизнь, а мы все их детьми считаем…

— Но закон… — упрямо проговорил Черешков. — Кажется, логично?

— А зарабатывать славу взрослым, таким, как Форсистов, пятнадцатилетнему можно? Это логично? — спросил Шугай.

И тут случилось то, чего Алешка совсем не ожидал. Он увидел, как Таня решительно шагнула к двери и широко распахнула ее.

— Папа, ты оставишь Алешу. Я тебя прошу, папа.

Черешков привстал из-за стола. Черт знает что за характер у девчонки! Но он сдержался и сказал снисходительно:

— Таня, во-первых, нехорошо подслушивать разговоры взрослых, а во-вторых, — и Черешков улыбнулся Сергею Антоновичу, — в советских учреждениях все дела решаются не по знакомству, не по личным ходатайствам родных, а по закону. А теперь ступай и приготовь нам что-нибудь поесть.

Таня не двинулась. Она умоляюще взглянула на отца и снова сказала:

— Папа, я тебя очень прошу… Ты понимаешь, — ведь для него это жизнь… Ты сделаешь это.

— Таня, ты слышала, что я сказал?

Шугай поднялся и, обняв Таню за плечо, сказал успокаивающе:

— Пойдем-ка со мной, поговорим.

Алешка предусмотрительно покинул свой пост. На крыльце он подождал Шугая и Таню.

— Так как жить думаешь? — спросил тракторист.

— Самостоятельно! Вот как, — ответил Алешка, хотя как именно он будет жить, не представлял себе.

— Думаешь, умеешь рулить — сумеешь и жить? Нет, брат, жить посложней.