<p>Евгений Новиков</p> <p>Поговорить с норвежским королём</p>

Внезапно заводской вахтёр Рома Чеканов стал владельцем замка в Норвегии. Впрочем, слово «внезапно» тут, пожалуй, не совсем уместно: у Ромы и прежде были предчувствия, что в его жизни когда-нибудь произойдёт нечто невероятное. Эти предчувствия иной раз «позвякивали» в бытовых обстоятельствах его жизни, как бутылки в сумке весёлого бродяги.

Например, однажды, без копейки денег странствуя по стране, Чеканов оказался в Самаре. Там он заночевал со случайным товарищем, благо погода была жаркая, на лавочке в сквере. Поутру продавщица ларька, стоявшего неподалёку, предложила бичам отнести пустые коробки и прочую ларёчную дребедень на свалку и пообещала за это одарить каждого пачкой сигарет.

– Ну, что, каких вам сигарет? – спросила продавщица, когда её задание было исполнено.

– «Золотое Мальборо», – с важностью сказал Чеканов.

Продавщица выпучила глаза, как если бы собиралась отведать холодного квасу, но по нечаянности хлебнула кипятку. Товарищ Ромы сразу весь заюлил, точно все члены его были на шарнирах, и сказал, что можно, конечно, сигарет и попроще.

Откуда на языке у Ромы взялись такие слова – «Золотое Мальборо», он и сам не мог понять, но они были произнесены, и он с важностью надул щёки.

Продавщица насупилась и выдала Роме пачку «Петра I», а его товарищу, как тот и просил, попроще – «Приму».

Был в жизни Чеканова случай, когда его приняли за генерала. В компании мужиков он парился и выпивал в общественной бане, и кто-то из собутыльников в разговоре в шутку назвал Рому генералом: «Дескать, а ты, генерал, что по этому поводу думаешь?» Шутка, однако, получила неожиданное продолжение – когда Рома направился к парной, к нему подошёл неизвестный голый гражданин и сказал:

– Товарищ генерал, окажите честь – выпейте и с нами!

Тут голый мужик вскинул голову, втянул живот и замер, чтобы всем своим видом выразить уважение. Только что голыми пятками не прищёлкнул. Рома удивился такому неожиданному обороту, но предложение выпить, конечно, принял. А позже, когда уже сидел в компании, делегировавшей голого мужика на переговоры с ним, выяснил, что, услышав «товарищ генерал», обращённое к Роме, вся эта компания сразу решила, что он и есть самый настоящий генерал. Такой уж важный вид был у Ромы: пространные залысины, морщинистый многодумный лоб, а глаза – как поля, с которых убрали урожай и по ним уже погуливает снежок.

Да, Чеканов много чего повидал за неполные пятьдесят лет хождения по жизни и выглядел если и не как генерал, то как заслуженный пенсионер точно. Рос он без отца под небрежной опекой всевозможных сожителей матери – отец его на спор залез на заводскую трубу да и свалился с неё, когда Рома был ещё второклассником. В юности, бывало, Чеканов питался сусликами, добытыми им в волгоградских степях, разок отсидел за хулиганство, побыл пару годков мужем разгульной ткачихи, работал кем ни попадя и где попало, получая при разных обстоятельствах травмы различных частей тела, в перестройку был и малым предпринимателем, и мелкого пошиба бандитом, поживал некоторое время с учительницей географии, которая, как только забеременела от Ромы, уехала на пару неделек отдохнуть в Италию, да там и осталась.

В последнее время Чеканов жил в общаге механического завода и работал вахтёром на проходной. А когда «трубы горели», чистил от снега или листьев дорожку к магазинчику свадебных принадлежностей «Гименей», чтобы сорвать стольничек. И вдруг на тебе – получай, Рома, замок в Норвегии!

Когда весть об этом удивительном событии в его каморку принесла комендантша общежития Елена Николаевна Прончакова, мозг Ромы поплыл, как кусок сахару, на который брызнуло из пыхтящего чайника.

– Хм… замок в Норвегии… – Рома тряхнул головой. – Что же это значит?

– Да то ж и значит. – Комендантша нерешительно повела одним, а затем уже решительно другим плечом, хотя и сама никак не могла взять в толк, что же это значит.

– Что же это за замок? – Рома сделался, как белка, которой подсунули какой-то прежде ею невиданный орех.

– Замок, судя по всему, обширный. – Елена Николаевна с осторожностью, точно в начальственную дверь, стукнула пальчиком в принесённую с собой папку. – Очень даже обширный.

– Да откуда ж он вдруг взялся, этот замок? Что за шутки?

– От твоей сестры в наследство. – Прончакова покусывала губу и смотрела то на Рому, сидевшего на кровати, то на папку с бумагами, которую держала в руках, – она не меньше Ромы пребывала в недоумении. – От графини Кристофорс.

– Кристофорс? Кто ж это такая?

– Выходит, что сестра твоя.

– Моя сестра графиня?

– Выходит, что так.

– Как же её зовут, мою сестру-графиню?

– Альбина. – Прончакова ткнула пальцем в папку. – Альбина Кристофорс.

Сестру свою Альбину Рома почти уж и не помнил. Она была его сестрой только по отцу и намного старше. Он её и видел-то, наверное, всего пару раз в жизни. Но какие-то отрывочные воспоминания о ней прокатывались в его голове: вот она кладёт в чашку с молоком сахар, чтоб было слаще пить, а Рома возмущается – сахару в доме и на чай не хватает, а она истребляет его в молоке, вот она едет на велосипеде с горки. Своего велосипеда у Ромы никогда не было, но Альбина выпросила его у соседского паренька.

Потом, спустя годы, Рома слышал, что она жила где-то в Прибалтике, что во время перестройки вышла замуж за какого-то иностранца, видел красивую открытку, которую Альбина как-то прислала на Новый год.

Вот, собственно, и всё, что он знал о сестре. И теперь вдруг оказалось, что она стала графиней и завещает ему замок.

– А что же, у графа родни, что ли, нет? – спросил Рома комендантшу.

– Кто ж знает, – пожала та плечами. – Но по бумагам выходит, что ты теперь хозяин. Тебя уж год как, оказывается, ищут по сестрину завещанию.

– Это получается, Альбинка давно уж померла? – Рома помял свой щетинистый подбородок. – Да-а-а-а…

Комендантша поджала губы и сочувственно вздохнула.

– Да ты, Елена Николаевна, присаживайся, давай поговорим! Ведь нечасто же достаются мне замки!

Прончакова извлекла из папки чистый лист, положила его на стул, чтоб не запачкать платье, и аккуратно присела. И лицо её стало, как у стареющей женщины в доме, который давно уже покинул супруг-хозяин, из которого разъехались её дети, а в открытые окошки лезет аромат цветущей во дворе сирени, и ей теперь остаётся только заламывать руки в непонятной истоме.

Рома потянул носом: от Елены Николаевны попахивало канцелярским клеем. Вообще-то, этим клеем пахло от неё всегда, и потому общежитские остряки за глаза говаривали о комендантше, что даже дочь свою, теперь уже студентку, она не родила, как все обычные женщины, а когда-то склеила из разных подручных средств.

– А сколько тебе лет, Прончакова? – спросил Рома.

– Сколько ни есть, все мои.

Чеканов откинулся спиной к стене, закатил глаза к потолку и сказал:

– Да-а-а-а… Вот ведь как оно всё поворачивается… Хм, замок в Норвегии…

…Нотариус уткнулась в бумаги с нетерпением, точно изголодавшийся зверёк – в миску с едой. Она быстро перелистывала их, и грудь её в остром разрезе платья краснела.

Рома с удивлением смотрел на этот краснеющий треугольник нотариусовской груди, на покрывшуюся розовой сеточкой шею, а когда уж и щёки нотариуса вспыхнули огнём, подумал, что, наверное, они так же пылали, когда была она ещё не нотариусом со связями, деньгами и брылами над шеей, а наивной пылкой девушкой, когда, собирая на даче по повелению мамы смородину, всё думала, думала… Не о ягодах, которые были нужны маме, чтоб сварить на зиму варенье, и не о зачётах и экзаменах, а о том – кто же из юношей её суженый, с кем отправится она в ЗАГС, расплодится и будет жить до конца своих дней.

– Все так – вы наследник. – Нотариус быстро накинула на плечи палантин и с изумлением посмотрела Чеканову в глаза. – Вообще… вообще, это удивительно… это первый такой случай в моей практике!

Рома пожал плечами – дескать, мне и самому это удивительно, и со мною такое впервые.

– И что же вы думаете об этом? – нотариус с любопытством разглядывала Рому. – Конечно, это не моё дело, но… мне просто интересно…

– Да ведь как сказать…

– Ну, как вы… как вы намерены распорядиться своим наследством? То есть графским замком… Такое счастье, можно сказать, на вас вдруг свалилось…

– Да что замок… – Рома задумался.

– Так всё-таки, что вы намерены теперь вообще делать?

– Ну… – Чеканов на несколько секунд задумался. – Я хочу переговорить с норвежским королём.

– Что, простите?

– С норвежским королём хочу поговорить.

– Прям с самим королём?

– А что?

– О чём же вы хотите с ним поговорить? – улыбнулась нотариус. – Если это, конечно, не секрет.

– Ну, о чём… о жизни с ним хочу поговорить.

Нотариус едва сдерживала смех, прикрыла рот ладошкой, закашлялась, дескать, в горле у неё запершило, а Рома посмотрел за окно. На площадке у конторы раздумчиво покуривал сигарету авторитет Язь с подручным своим Сухарём. Они тоже пришли к нотариусу, чтоб убедиться – байки или нет рассказывают о том, что никчёмному человечку достался в наследство замок.

– Ну, что такое этот Рома? Зачем ему замок? – говорил авторитет Язь. – Не в коня корм!

– Да-а-а, – протянул Сухарь. – Всё равно ведь пропьёт…

– Да кто ж ему даст пропить-то? – осклабился Язь и цыкнул слюной на холодную осеннюю землю. – Если, конечно, этот графский замок не туфта.

Хотя Рома и не слышал, о чём Язь говорил с Сухарём, но всё-таки прекрасно знал, о чём. И при том отчётливо понимал – сам был тёртый калач, – каким боком может повернуться ему это норвежское наследство: не пришлось бы в скором времени нюхать корни одуванчиков.

…Слух о том, что вахтёру Роме Чеканову вдруг достался по наследству от сестры замок в Норвегии, мгновенно раскатился по общежитию, по заводу, растёкся по окрестностям. Теперь знакомые Чеканову люди обращались с ним с той деликатностью, с которой рыбак подводит сак под сазана, случайно зацепившегося за крючок и могущего в любой миг сорваться.

Начальник смены стал называть его по переменке то на «ты», то на «вы», хотя прежде только «тыкал», бригадир заводских грузчиков ражий детина Кожемякин, прежде вместо приветствия лишь небрежно кивавший Роме на проходной, теперь подавал ему руку. Причём как подавал! Приоткрывал рот, как бы приготовляясь к какому-то героическому рывку, а затем стискивал ладонь Ромы так, будто хотел сломать ему пальцы. Так Кожемякин здоровался только с теми, кого уважал – с начальником цеха, с начальником охраны. И теперь вот – с Чекановым. Пышнощёкая владелица магазина свадебных принадлежностей «Гименей» самолично пришла на заводскую проходную – прежде продавщицу посылала – и позвала Рому почистить дорожку. А когда тот исполнил работу, заплатила за неё уже не сотку, как прежде, а две и позвала выпить чашечку кофе в подсобке. Налила кофе сначала Роме, потом – себе и пустилась рассуждать о погоде в Европе, о том, что «евро так и скачет», и, между прочим, заметила, что если кто будет жениться, то в её магазине свадебные принадлежности самые лучшие и дешёвые в городе. И к тому же «хорошим клиентам ещё и десятипроцентная скидка бывает». Потом, когда кофе был допит, она подала Роме гименеевскую визитку в золотых вензелях, а когда он уже выходил, сунула ещё одну – «так, на всякий случай».

Рому пригласили в Дом культуры на заседание поэтического клуба «Росинка». И пригласил не кто-нибудь, а главбух Подрясникова, шарообразная дама, которой и сам начальник завода был не больно-то указ.

– Что это ещё за росинка? – Рома опешил не столько от предложения посетить поэтический клуб, сколько оттого, что это предложение сделала ему сама Подрясникова.

– Как, вы не знаете про наш клуб? – Главбух вскинула брови. – Что ж, есть случай узнать. Заседание состоится в пятницу в восемнадцать часов. У нас хорошая культурная программа – сначала поэтессы будут читать свои стихи, известный во всём городе бард Борис Манушкин исполнит свои песни под гитару… потом чаю попьём.

– Чаю? А покрепче что бывает у вас?

– Ах, мужчины, мужчины… – Подрясникова с укоризной посмотрела на Рому и покачала головой. – Это ж – поэтический вечер! Как вы этого не понимаете?

Тут укоризна растаяла в глазах Подрясниковой, и она добавила:

– Бывает что и покрепче. Только в меру, конечно.

Вполне возможно, что Рома отправился бы в пятницу на росинку, но не довелось. В этот день в каморку к нему пришли Васюкин и Прибылов.

Не успели допить и первую, как Васюкин стал канючить, чтобы Рома взял его в Норвегию в свой замок садовником, а только начали вторую, тут уж и Прибылов запросился в замок «хоть конюхом, хоть кем».

Неизвестно, до чего бы они договорились, если б не явилась комендантша Прончакова и не выдворила и «садовника», и «конюха».

Вообще Елена Николаевна без церемоний теперь изгоняла из каморки Ромы всяких желающих выпить и закусить не с кем-нибудь, а с самим владельцем норвежского замка. Таковых желающих не убавлялось, хотя очень скоро выяснилось, что в наследство Роме достался не совсем даже и замок в обычном его понимании. Не было в нём ни башен с бойницами, ни зубчатых стен, ни полагающегося рва вокруг. Судя по фотографии, добытой Прончаковой, уместнее его было бы назвать просто большим каменным домом на лужайке. Но коль уж с самого начала речь пошла о замке, то этот дом все продолжали называть не иначе как замком.

– Ты посмотри на себя, – однажды сказала Прончакова. – Нормальный мужчина, в Норвегию скоро за наследством поедешь. У тебя же там замок! А в чём ты ходишь, тебе самому-то не стыдно?

Чеканов пошёл в магазин и приобрёл недорогую, но внешне весьма приличную зимнюю куртку, даже с оторочкой песцом на капюшоне.

– Ну, вот теперь ты выглядишь как человек, – сказала Прончакова, и так и эдак разворачивая Рому. – Вот теперь ты молодец!

Прончакова помогала Роме в бумажных хлопотах. Их было немало, а он не понимал в них ни бельмеса. Словом, она взяла Рому под свою опеку.

Да, все окружавшие Чеканова люди изменили к нему своё отношение. Но удивительнее всего, что главные перемены происходили в нём самом. Словно жизнь отхлынула от него, как море от берега во время отлива, и он теперь видел то, чего прежде не замечал. А прошлые события своей жизни, которыми ещё недавно он мог похвастаться перед каким-нибудь собутыльником, теперь казались ему никчёмными и неприятными, как заржавевшая жесть консервных банок, застрявшая в ветках коряги после ухода воды.

Как-то он увидел на улице высоченную девицу, которая шла ему навстречу и говорила по телефону. Девица была ярко накрашена, модно одета, надменна – раньше Рома не стал бы такую разглядывать: что толку – всё равно к ней не сунешься. Но теперь он смотрел на неё и как-то понимал, что она хотя и производит впечатление беззаботной небожительницы, но на самом деле очень-очень несчастна. И Чеканову едва ли не до слёз вдруг стало жалко эту девицу.

Ему стали почему-то любопытны дети. Прежде он их не замечал, как не замечает кот то, что не будет есть. А теперь он с любопытством смотрел на подростков, которые гурьбой шли из школы и смеялись или о чём-то говорили между собой.

Глядя на них, Чеканов думал, что, наверное, и у него есть сын или дочь. Молодость его прошла бурно, и вряд ли могло так получиться, чтобы детей вовсе не было. Но где они, его дети? В Тольятти, в Воронеже, в Саратове? А может, у него есть сын в Италии, куда уехала беременная от него учительница географии. И вот идёт сейчас по какому-нибудь Неаполю паренёк, ему кричат: «Эй, Джованни! Джованни Лучано!» А какой он Лучано – он самый что ни на есть Чеканов, только без морщин и залысин. И от этой мысли становилось вдруг так горько на душе, что прихватывало под ложечкой. И тогда он шёл в какой-нибудь скверик, присаживался на лавку и закуривал – чтоб списать на едкий сигаретный дым вскипавшую в глазах влагу.

Удивительное дело: вроде бы Чеканову такое счастье привалило – на всю дальнейшую жизнь норвежским замком обеспечен, а на душе кошки скребли, как никогда прежде. И только когда рядом была Прончакова, душа его входила в берега. Ему нравилось, когда она лежит рядом, когда, накинув халат, готовит еду на плитке, когда смотрит на него и что-нибудь говорит.

Не то чтобы Елена Николаевна была весьма хороша. Она всё так же пахла клеем, и плечи её и предплечья от возраста, как это случается с женщинами, которым за сорок, начали уже полнеть и наливаться стылым жирком, как бы окукливаться отдельно от всего тела, но ноги она имела ещё бодрые. Но не прончаковские бодрые ноги радовали Рому, не от них на душе его и в глазах, похожих на позднеосенние поля, в которых гуляет уже снежок, светлело.

– А что, Елена Николаевна, тебе не кажется, что наши фамилии почти одинаковые, – как-то сказал Рома игриво. – Я – Чеканов, ты – Прончакова.

– Нет, совсем разные у нас фамилии, – ответила та. – Чеканов – это от слова «чеканить», а Прончакова – от села Прончаки в Белоруссии. Оттуда мой дед.

…За бумажными хлопотами и приготовлениями к поездке в Норвегию прошла зима. Нужные документы были оформлены, и назавтра Рома должен был улетать в Норвегию, вступать там в наследство.

Чеканов и Прончакова пошли прогуляться, благо денёк выдался чудный. В пустынном синем небе сверкало солнце, бодрый ветерок мёл по пустым улицам прошлогоднюю листвяную ржавчину. Вышли к Волге, оказалось, что на ней ледоход. Набегая одна на другую, льдины вспенивали чёрную воду и послушным стадом шли по реке, вниз, в те края, где прежде бродяжил Чеканов.

– Тебе хочется завтра улетать? – спросила Прончакова, пристально вглядываясь в волжские дали, словно хотела там что-то разглядеть, но никак не могла.

– Да что мне делать там, в Норвегии? – Рома вздохнул.

– Поговорить с норвежским королём. Ты же хотел этого. – Она усмехнулась, шагнула вперёд и прижалась ногами к чугунным перилам.

– Языка норвежского не знаю.

– Ну, ради такого случая тебе переводчика дадут, так что не бойся.

От холода кожа на её шее стала гусиной, а ветер полоскал выбившуюся из-под платка прядь волос. У Ромы засосало под ложечкой, и он сунулся в карман за сигаретами.

– Бросай курить, Чеканов, – не оборачиваясь, сказала Прончакова.

Рома шагнул к ней и ткнулся головой и глазами в её затылок, в холодный белый узел её шёлкового платка.