Дун Абрахам, хранитель стола его величества Аурицио Седьмого, короля Кастеллонии, бережно защищая рукой белое жабо, второй раз понюхал бычью тушу. Туша, лишенная правой задней ноги, смиренно висела перед ним на крюке.

Королевский мясник стоял, опираясь на топор и почтительно склонив голову набок, дабы услышать распоряжение сразу, не утруждая вельможу просьбой о повторении. В погребе, пропитанном мясными испарениями, было душно. Дун Абрахам понюхал тушу в третий раз и задумчиво ущипнул себя за острую бородку.

Мясник, деликатно кашлянув, тихо сказал:

— Мясо свежее, как раны Христовы, ваше сиятельство.

Дун Абрахам еще не был сиятельством, но это ожидалось со дня на день, и всеведущая кухонная челядь уже называла его так. Дун Абрахам промолчал. Мясник поиграл рукоятками ножей на широком поясе из воловьей хребтины и сказал еще тише:

— Если добавить немножко перца, будет совсем свежее, ваше сиятельство.

— Для тебя и тебе подобных, — удостоил его ответом дун Абрахам.

— Только вчера отрубил заднюю ногу, — горестно вздохнул мясник.

— Я не могу кормить его величество тухлятиной, — твердо сказал дун Абрахам.

Он был прав. Нельзя рисковать по пустякам, тем более что не сегодня-завтра король собирался подписать указ о возведении его, дуна Абрахама, в графское достоинство.

Круто повернувшись, он подобрал полу плаща, чтобы не цеплялся за шпоры, и поднялся из погреба на широкий кухонный двор.

Было так жарко, что в погребе не помогал и лед, привозимый с ближних Коррадорских гор. На дворе же было как на раскаленной сковороде, хотя маленький фонтан разбрызгивал веселые струйки, и каменные плиты были политы водой. Но дун Абрахам на службе всегда ходил в плаще.

Во дворе он встретил алхимика и медика Иеронимуса фон Бальцвейн унд Пфейн, выписанного недавно за большие деньги из германских земель. Вяло, отсалютовав немцу шляпой, не коснувшись впрочем, перьями земли (он знал, как и с кем себя держать), дун Абрахам сказал:

— Не следует ли по случаю жары отменить мясной ужин, дун Херонимо?

Полного имени немца дун Абрахам не смог бы выговорить даже ради вечного спасения души.

Костлявое бритое лицо немца приобрело значительное выражение. Алхимик прикрыл глаза, помолчал с достинством, и лишь затем объяснил:

— Густота горячий воздух надо разжижайт мясной пища. Его величество имейт густой темперамент, надо много жирный мясо.

Дун Абрахам повел немца нюхать припасы для королевского ужина.

Новый алхимик держался важно, но почему-то казался дуну Абрахаму постоянно голодным. Хорошей он признавал только жирную мясную пищу. Он охотно ел для пробы, да и не для пробы тоже. Должность позволяла ему есть с королевского стола, но экономный дун Абрахам кормил его пищей старших слуг, о чем немец не подозревал.

Затем дун Абрахам поднялся к себе в кабинет, скинул плащ, отстегнул воротники и присел за обширный стол, заваленный счетами королевских поставщиков и раскладками для балов, приемов и повседневной еды множества лиц, пользовавшихся королевским столом.

Счета были большие. Сотни двойных золотых круидоров тратились на пряности. Драгоценный черный перец расходовался во дворце не возами, а целыми аррателями. Да еще гвоздика, и корица, и мускатный орех…

В кабинете сладко пахло пряностями: к нему примыкал особый склад, ключи от которого дун Абрахам не доверял никому.

Их привозили из страшной дали, где среди теплых вод вздымаются гористые, поросшие нездешней зеленью острова. Голые темнокожие язычники собирают пряности, которые растут там, как сорная трава в Кастеллонии. Славный сеньор Рустичано со слов венецианца Марко Миллионе поведал в своей книге, что там за венецианский грош дают сорок аррателей лучшего имбиря. Но пока язычники довезут пряности до мусульман, а мусульмане до Венеции, а оттуда — до Кастеллонии, — перец и имбирь становятся дороже золота. А каково без перца? Вчера только зарезали быка, одну заднюю ногу съели за королевским столом. А сегодня уже придется заправить мясо перцем — иначе ведь не отобьешь запах. Да, с каждым годом все больше пряностей расходуется при дворе, и королевская казна скудеет и скудеет…

Теперь король прослышал, что в других приморских королевствах выведывают морской путь к Островам пряностей, чтобы самим возить оттуда перец. И не только перец. Заманчивы слухи о невиданных богатствах дальних земель…

Вспомнив об этом, дун Абрахам помрачнел. Это касалось не только королевской казны — касалось его самого. Больше чем самого: это касалось его сына Хайме. Дун Абрахам даже перестал думать о королевском ужине, что само по себе было служебным упущением.

Да, на днях он станет графом до Заборра — и все. Возраст не позволит ему добиться большего. Вся надежда — сын, наследник, продолжатель рода. Скоро он, дун Абрахам, получит титул, и Хайме, сынок, в двадцать четыре года станет виконтом. В его возрасте дун Абрахам и мечтать не смел о таком. Кем был он до того, как попал на королевскую кухню? Никто этого не знал, а сам дун Абрахам никому никогда не рассказывал…

Он отдавал королевской кухне все время, все силы с того великого дня, когда впервые был допущен к рыбным блюдам. Он угодил тогдашнему хранителю стола рецептом сложной олья-подриды — и пошел в гору. Только тогда он позволил себе жениться…

Сколько лет унижений, сколько раз другие присваивали славу его рецептов!

Нет, это не должно пройти даром. Для сына, для Хайме дорога открыта. Ему не придется нюхать тухлое мясо. Он займет подобающее место при дворе, чего бы это ни стоило дуну Абрахаму!

Он ни в чем не отказывал сыну. Хайме захотел учиться во Франции — он поехал во Францию. Придворному, государственному человеку науки не нужны. Тем более не нужно ехать куда-то за книжной мудростью. Стоит только свистнуть — со всех сторон сбегутся голодные ученые. Но Хайме хотел учиться — и поехал.

Он сказал отцу, что будет изучать богословие. Само по себе это было неплохо — снять с рода проклятие низкого происхождения, стать не просто добрым католиком, но и ученым католиком. Но в том-то и беда, что ничего не вышло из благочестивых намерений Хайме. Приставленный к нему верный человек доносил дуну Абрахаму, что Хайме, сынок, не слишком усердствует в богословии, зато обнаружил склонность к веселым похождениям. Да и чего, же было ожидать от распутной французской столицы, в которой — господи, прости! — поганые гугеноты свободно разгуливают среди католиков…

Он, дун Абрахам, смотрел бы, впрочем, сквозь пальцы на похождения сына: молодая кровь играет. Но очередное сообщение верного человека встревожило его: Хайме подрался с кем-то на дуэли, в Париже ему оставаться нельзя. Нарочный поскакал в Париж с грозным отцовским повелением Хайме немедленно возвратиться в Кастеллонию. Строптивый сынок, однако, не торопился исполнить повеление. Вдруг он оказался в Марселе и, вместо богословия, стал изучать астрономию. тамошнего еврея-географа. Более того, на каком-то судне отплыл в Венецию, и еще куда-то плавал, и, как с ужасом узнал дун Абрахам, собирался плыть к самому краю земли, к далекому мысу Санту-Тринидад, который не решались обогнуть даже наиболее многоопытные мореходы католического мира. Ну, тут уж было не до шуток. По каким-то одному ему ведомым причинам дун Абрахам не любил все, что связано с морем. Разгневавшись, он принял решительные меры: прекратил выплаты. Волей-неволей Хайме пришлось вернуться домой.

Теперь Хайме станет виконтом. Дун Абрахам уже присмотрел ему невесту из приличного дворянского дома, пора сынку обзавестись семьей и положением при дворе. Так нет же! Беспокойный дух обуял Хайме. Зачастил в торговый дом Падильо и Кучильо, снова ведет опасные разговоры о плавании за океан, и уже, по слухам, сам король наслышан об этом и проявляет интерес к далеким Островам пряностей…

Нет покоя, нет покоя сердцу дуна Абрахама. Хайме, сын его, наследник, поступает своенравно. Не желает выполнять он наставления отцовы. И еще — прости мне, боже, — у марсельского еврея астрономии учился, Разве доброму научат кастеллонского фидальго гугеноты и евреи там, во Франции распутной? О-хо-хо… Великий боже, что влечет его так властно на престары океана?

Хайме, наследник, будущий виконт, сидел на камне и смотрел, как волна за волной накатываются на берег, как они с шумом рушатся, разбиваясь о скалы и оставляя на песке клочья шипящей пены. Почему волны бегут только у берега? Если отойти на лодке подальше и бросить в воду щепку — она будет плясать на волне вверх-вниз. Вверх-вниз и ни с места. Почему так?

Хайме разделся и вошел в воду, подставляя грудь ударам волн. Потом поплыл, широко разводя руки и дыша ртом, как выучился во Франции. Иногда он подныривал под встречную волну иногда — взбирался на нее и на мгновение видел далеко перед собой белые гребни, не то бегущие навстречу, не то пляшущие на месте — не понять…

Не сразу удалось ему выбраться на берег. Откатывающиеся волны отбрасывали его, и Хайме даже стало страшновато. Он колотил воду руками и наконец пересилил волны. Некоторое время он лежал на мокром песке, глотая воздух ртом. Потом, обсохнув на ветерке, оделся и медленно, еще чувствуя соленую силу океана в своем теле, пошел к харчевне у дороги — там он оставил коня.

Хайме нарочно выбрал для купанья такое уединенное место. В Кастеллонии купаются для собственного удовольствия только дети рыбаков. Если бы при дворе узнали, что он уезжает к океанскому берегу и плавает в воде, это вызвало бы удивление и насмешки. Хайме даже покраснел при этой мысли. Он пришпорил коня и поскакал по каменистой дороге вдоль Риу-Селесто в город.

Ветер бил ему в лицо, заходящее солнце припекало спину, а в ушах еще стоял шум океанского прибоя.

Шум океана!..

Сегодня утром у него, Хайме, был новый разговор с сеньором Кучильо. Осторожный купец опять уклонился от определенного ответа, но он, Хайме, почувствовал, что толстяк Kучильо проявляет к делу интерес. Он долго расспрашивал Хайме — сколько продлится плавание, и какой груз сможет взять каравелла, ну — и все подсчитывал, подсчитывал на огромных четках. А к концу разговора выполз из покоев Падильо на своих скрюченных ногах — сам сеньор Падильо, богаче которого, по слухам, не было никого в Кастеллонии и который давно уже не показывался на людях, томимый болезнью. Да, сам Падильо вышел, поддерживаемый слугами, и благосклонно кивал лысой головой, выслушивая ответы Хайме.

Что-то сдвинулось с места. Хайме чувствовал это.

Святой Пакомио, сделай так, чтобы сбылась мечта!

Копыта усталого коня зацокали по булыжнику южного предместья. Хайме упер левую руку в бок, расправил плечи. Покрикивал па зевак, подмигивал девушкам-простолюдинкам.

В доме дуна Абрахама ужинали поздно: ожидали возвращения хозяина из дворца. На длинном столе з серебряных подсвечниках горели дорогие свечи. Дун Абрахам быстро прочел молитву, снял крышку с блюда и положил себе в подогретую тарелку изрядный кусок говядины, тушенной со свиным салом. Затем взял новомодные серебряные вилы, нарочно придуманные для того, чтобы носить пищу ко рту, не пачкая жабо. Наколов на вилы кусок, он препроводил его в рот и долго смаковал, полузакрыв глаза.

— Не находите ли вы, — обратился он к супруге, — что лаврового листа мало?

Дородная жена была так туго зашнурована, что едва могла глотать пищу, — это с недавних пор, в ожидании графского титула дун Абрахам велел ей шнуроваться. Она сидела прямо, чуть дыша. Услышав вопрос, супруга открыла рот, чтобы подтвердить недостаток лаврового листа, но тут в столовую, звеня шпорами, вошел Хайме.

Дун Абрахам сурово взглянул на его потное загорелое лицо, на пыльные кружева манжет.

— Почему вы опаздываете? — спросил он.

— Дун Висенте позвал меня с приятелями посмотреть свою новую конюшню, — выпалил Хайме заранее приготовленные ответ.

Некоторое время молча ели. Дун Абрахам сопя обгладывал кость, и по этому сопению Хайме предчувствовал грозу. Он повертел в руках серебряные вилы и, подмигнув сестре, пятнадцатилетней Росалии, ткнул вилами в мясо обратной, тупой стороной. Росалия прыснула, нагнувшись над тарелкой.

Дун Абрахам отшвырнул кость и погрузил жирные пальцы в чашу с розовой водой.

— Сегодня, — сказал он, уставя на Хайме насупленный взгляд, — министр финансов говорил, что торговый дом Падильо и Кучильо согласен принять вас в дело. Мне пришлось сделать вид, что я все знаю. Потрудитесь объяснить, что это значит?

Вот как! — с радостным удивлением подумал Хайме. Дело дошло до министра финансов!

Вслух он сказал, стараясь придать голосу почтительную мягкость:

— Отец, вы же знаете… Речь, наверное, идет о снаряжении корабля в океанское плавание. К Островам пряностей…

— Я велел вам выкинуть это дурацкое плавание из головы, — повысил голос дун Абрахам. — Но вы, как я вижу, снова посмели ослушаться меня.

— Отец, поверьте, мне очень жаль, но… я не могу исполнить ваше…

Он не докончил, потому что дун Абрахам грохнул кулаком по столу. Разноголосо звякнула посуда. Супруга и Росалия поспешно покинули столовую.

Дун Абрахам взял себя в руки.

— Послушай, Хайме, — сказал он тихо и даже печально, — послушай и постарайся понять… Я начал думать о тебе задолго до твоего рождения. Одно у меня желание, Хайме, одна мечта — чтобы мой сын занял достойное положение при дворе. Всю жизнь, всю свою трудную жизнь, Хайме, я работал ради этого. Ради тебя, потому что сам я уже не молод, и вот теперь, когда остался всего один шаг…

Он говорил долго, но Хайме знал все, что он скажет, потому что слышал это уже не раз.

Наконец дун Абрахам умолк.

— Я понимаю вас, отец, — сказал Хайме, — и очень благодарен за то, что вы так обо мне печетесь. Я и займу достойное положение при дворе, но… немного другим путем. Представьте себе, как возвысит меня король, когда я присоединю к его державе богатые заокеанские острова. Представьте, какой…

— Нет, Хайме, нет, — замотал головой дун Абрахам. — Не хочу я это представлять. Мало кастеллонских моряков погибло в океане? Вспомни дуна Бартоло — с какими муками добрался он до мыса Санту-Тринидад, и даже он, храбрейший из наших мореходов, не решился обогнуть его. Никто не знает что там дальше…

— У дуна, Бартоло не было таких портуланов, как у меня, отец. И его корабль был плохо снаряжен для дальнего…

— Не знаю, что наговорили тебе проклятые марсельские евреи, но дун Бартоло был великим мореходом… Ах, Хайме, сынок, ну что тебе дался этот океан? — В голосе дуна Абрахама прозвучала отчаянная нотка. — Почему ты не можешь жить как все?

Хайме был тронут. Он встал из-за стола так порывисто, что заколебалось пламя свечей. Он подошел к отцу и обнял его за плечи.

Как объяснить ему то странное чувство, которое он, Хайме, испытывал, увидев корабли в марсельском порту? Будто кто-то невидимый толкнул его тогда в самое сердце и шепнул: «Вот оно…» Как объяснить холодок восторга, охвативший его в сумеречной мастерской старика картографа при виде портуланов, собранных, нарисованных, расчисленных за долгую жизнь? Моря всего мира плескались в этой комнате, и призывно трубил океан…

— Отец, — мягко сказал Хайме, — поймите и вы меня. Придворная жизнь не по мне. Я живу ожиданием той минуты, когда отплыву в океан.

— Что ты знаешь о жизни, щенок? — Дун Абрахам устремил тоскливый взгляд на узкое окно, за которым угасал горячий летний день. — Ты ходишь в бархатных штанах и в кружевах, тебе подают еду в серебряной посуде, ты и понятия не имеешь о том, как это можно не быть сытым. Если будешь вести себя умно, тебя ожидает королевская милость… Чего тебе еще нужно? Ну, чего? Звезд с неба?

— Звезды мне не нужны, отец. Вернее, нужны для того, чтобы прокладывать путь в океане. Видит всемогущий бог, я все правильно расчел. За мысом Санту-Тринидад…

Тут дун Абрахам снова трахнул кулаком по столу.

— А ты его видел, этот мыс? Ты сидел на одном сухаре и глотке воды в сутки? Что ты знаешь об океане? Да ты, не дойдя до этого мыса, штаны обмараешь!

Хайме, звеня шпорами, выскочил из столовой.

— Ты-то много понимаешь в морском деле, — непочтительно бормотал он, взбегая по скрипучим ступенькам. — Всю жизнь на кухне провел, а тоже…

У себя Хайме заперся на ключ. Забегал по комнате. Потом, остыв немного, зажег свечу и присел к столу. Достал из потайного ящика свертки портуланов, любовно разгладил один, всмотрелся в изгибы тонких линий. По памяти перерисовывал он эту карту там, в Марселе. Вот он, мыс Санту-Тринидад. За ним синяя океанская ширь, и дероты — курсы к Островам пряностей — здесь не проложены очевидцем, а вычислены ученым картографом по многим тайным сведениям.

Хайме сам не знал, почему сразу, чуть ли не с первого взгляда уверовал в марсельский портулан.

Что бы там ни было, а он уйдет в океан. По звездам, по тайному портулану поведет он каравеллу, снаряженную торговым домом Падильо и Кучильо. Купцы хотят получать пряности не аррателями, а целыми квинталами. Что ж, они получат то, чего хотят. И он, Хайме, тоже получит, чего хочет: океан. Океан будет с ним каждый день и каждую ночь.

Он добьется, он увидит, как в рассветной синей дымке средь просторов океана встанут горы островные в пенном грохоте прибоя. Там в зеленой чаще леса, под горячим солнцем юга люди черные, нагие собирают черный перец, драгоценнейшую пряность. Ловко медными ножами с веток дерева корицы трубкой кожицу срезают: до того нежна корица, что железа не выносит… О, таинственные земли! О, просторы океана!

Прежнего короля, Эрмандадо Четвертого — Благословенного, все боялись. Мрачный, нелюдимый и непонятный, он целые дни проводил с великим инквизитором за списками еретиков, а по ночам, страдая бессонницей, скрыв лицо под белым капюшоном члена Тайного судилища, присутствовал на допросах.

Все боялись его, а он еще больше боялся всех. И особенно тех, кто придумывал что-нибудь новое. Новое он считал опасным, таящим в себе неизвестные угрозы. И смерть его была праздником для всех, кроме немногих приближенных, которые хорошо изучили его нрав и умели угадывать желания.

Новый король, Аурицио Седьмой — Многомудрый, как он велел себя называть, был двоюродным братом Эрмандадо Благословенного, не имевшего детей. Это был деятельный человек с прекрасным аппетитом, любитель псовой охоты и игры в серсо. К святой церкви он относился с уважением, но трактуя по-новому учение святого Пакомио, покровителя Кастеллонии, считал высшим лицом церкви в стране не великого инквизитора, а себя. Великий инквизитор не мог пожаловаться папе: супруга короля, в девичестве — инфанта Соледад де Шевр-э-Шьен приходилась внучатной праплемянницей самому папе. Король Аурицио полагал, что если великому инквизитору дать волю, то в великом королевстве Кастеллонском останется слишком мало мужчин для пополнения войска и уплаты податей и слишком мало женщин для умножения населения, а также для кройки и шитья. Он считал, что недовольство и еретичество идут от неудовлетворенных страстей, и поэтому опубликовал ордонанс, коим населению предписывалось добавлять в повседневную чесночную похлебку коровье, а за его отсутствием — оливковое масло, ибо, как говорилось в ордонансе, пища, не сдобренная маслом, пробуждает в человеке недовольство.

И еще он ввел много других подобных новшеств.

Вот почему повелел он называть себя Многомудрым.

В назначенный день и час король Аурицио подписал указ о возведении в графское достоинство хранителя своего стола. Затем он встал перед коленопреклоненным дуном Абрахамом и ударил его шпагой плашмя по плечу с такой силой, что корона на круглой голове его величества слегка покосилась.

— Граф до Заборра! — торжественно провозгласил король, поправляя корону. — Таков отныне ваш титул, сеньор. Я пожаловал его за долгую верную службу. Все знают, какое ответственное бремя вы, граф, несете… э… в нашем королевстве. Я доволен, граф. Соус, который вы составили ко вчерашнему обеду, был почти безукоризнен. Может быть, в нем слегка не хватало… э… — король пошевелил пальцами, — но в остальном он был превосходен.

— Ваше величество… — растроганно проговорил новоиспеченный граф до Заборра, его большие грустные глаза увлажнились.

— Знаю, граф, знаю, — сказал король усаживаясь на трон. — Знаю и ценю. Попробуйте, граф, добавить в него немного чеснока и тертых орехов, но так, чтобы в меру… Ну, вы понимаете. — Король повернулся к первому министру. — Что там у нас еще на сегодня?

Первый министр, изящнейший герцог Серредина-Буда красиво изогнулся и зашептал королю на ухо.

— Ах да! — сказал король и задумчиво положил два пальца на усы. — Прямо не знаю, прямо не знаю… Ну, пусть войдет, — велел он герцогу. — Останьтесь, граф до Заборра, вы будете нужны.

Дун Абрахам помрачнел, увидев, как в опустевшую тронную залу вошел, кланяясь от порога, сеньор Кучильо. Король милостиво протянул купцу руку для поцелуя и сказал:

— У вас слишком длинный кафтан, сеньор. Итак, я вас слушаю. Излагайте.

Вкрадчивым голосом Кучильо начал перечислять многие выгоды, которые получит кастеллонская держава от заокеанской экспедиции к Островам пряностей. Король то и дело перебивал его.

— Сколько, вы говорите, будет стоить квинтал черного перца? Семь круидоров?

— Всего семь круидоров, ваше величество. Во много раз дешевле, чем он обходится королевской казне сейчас.

— Вы плохо считаете, сеньор Кучильо. Надо целых три года платить жалованье командоро-навигаро и экипажу, а также солдатам. Цена квинтала возрастет.

— Ваше величество, мы с сеньором Падильо все подсчитали. За вычетом расходов на жалованье и полное снаряжение каравеллы цена одного квинтала будет семь круидоров и ни на один ресо больше.

— Семь круидоров… Не знаю, прямо не знаю, — озабоченно пробормотал король. — А вы уверены, что каравелла приплывет именно к Островам пряностей? Никто ведь не знает, как туда плыть.

— Сын дуна Абрахама… Простите, граф, — Кучильо с улыбкой поклонился хранителю стола. — Сын графа до Заборра учился корабельной астрономии. Он знает, в какой стороне океана лежат Острова пряностей. Так он уверяет.

— Ваш сын, граф? Каков, однако! Впрочем, я слышал о нем. Приведите его как-нибудь ко двору.

— Ваше величество, — сказал дун Абрахам, ущипнув себя за треугольную бородку. — Мой сын еще крайне молод… Он не вполне отдает себе…

— Это пройдет, — сказал король, — молодость обязательно пройдет, не так ли, сеньоры?

Это была шутка, все засмеялись, и дуну Абрахаму тоже пришлось похихикать.

— Кроме того, — продолжал король, — он пойдет, как я понял, корабельным астрономом, а командоро-навнгаро мы назначим… ну, конечно, назначим дуна Байлароте до Нобиа. Прекрасный моряк. Вчера мне доложили, что он отбил у мавров галеру… Так что вы думаете об этой экспедиции, герцог? — обернулся он к первому министру.

— Разрешите, ваше величество, высказать некоторые опасения, — заговорил герцог Серредина-Буда, изящно округляя губы. — При всей ослепительной привлекательности замышляемой экспедиции, равно как и при поистине грандиозной выгоде, которую она сулит вашей процветающей державе, нельзя в то же время отвлечься от мысли о крайней опасности неведомого океанского пути. Достаточно вспомнить поистине столь же великое, сколь и трагическое плавание дуна Бартоло…

Король заслушался. Прикрыв глаза, он наслаждался плавным течением речи первого министра и почти не прерывал его.

— Прекрасно, герцог Серредина, прекрасно, — сказал он, когда герцог умолк. — Но было бы еще лучше, если бы вы произносили звук «с» несколько тверже… тверже и в то же время мягче… Ну, вы понимаете. — Он посмотрел на дуна Абрахама не выпуская, однако, из поля зрения и сеньора Кучильо. — А что скажете вы, граф?

Дун Абрахам кашлянул, чтобы справиться с волнением. Это был весьма важный момент в его жизни, и он должен был непременно убедить короля.

— Ваше величество… Мне далеко до красноречия герцога Серредина-Буда, но… Ваше величество, плавание за океан сверх человеческих сил. Люди изведают страшные муки, но не достигнут цели. В христианском мире никому неведом… никому, ваше величество, неведомы пути к Островам пряностей. И моему сыну неведомы, это просто ему кажется… От самонадеянности, присущей… Если даже их пощадят бури, они погибнут от голода, потому что… потому что, сколько бы они не взяли продовольствия, его все равно не хватит…

Дун Абрахам закашлялся, и Кучильо воспользовался паузой:

— Хорошая солонина, если ее плотно укупорить в чистых обожженных изнутри бочках, сохраняется долго, и можно так рассчитать…

— Никак нельзя рассчитать, уж я-то знаю! — воскликнул дун Абрахам. — То есть, я хотел сказать, что много слышал… бывалые моряки рассказывали, что солонина разъедает десны, у людей гниют рты и вываливаются зубы… Нет, ваше величество, отправить такую экспедицию — это все равно, что взять и выбросить в океан целые квинталы золота!

— Не знаю, прямо не знаю. — Король сдвинул корону на затылок и почесал лоб. Копченное мясо хорошо сохраняется. Может быть, вместо солонины взять копченное мясо?

— Ваше величество! — Дун Абрахам прижал руку к сердцу. — Поверьте хранителю вашего стола: копченное мясо вызывает сильную жажду, откуда же им взять столько воды?

Король еще немного подумал, а потом сказал:

— Ну, так, сеньоры, спасибо за ваши советы. Сеньор Кучильо, какую долю расходов вы намерены взять на себя?

Кучильо поднял на короля проницательный взгляд и тут же согнулся в почтительном поклоне.

— Мы с сеньором Падильо, — сказал он ровным голосом, — готовы взять на себя половину расходов.

— И пожелаете… э… половину прибыли?

— Нет, ваше величество. Половина прибыли по праву принадлежит вам. Мы согласны на две пятых.

Король подумал еще. Пошевелил пальцами, подсчитывая в уме.

— Хорошо, — сказал он, поднимаясь и принимая из рук первого министра золотой скипетр. — Я даю из казны одну треть на снаряжение. Этого будет достаточно, не так ли?

— О да, ваше величество.

— Остается, следовательно… э… одна шестая всех расходов. Ну, это нетрудно. Без сомнения, герцог Серредина-Буда захочет принять участие в расходах. И конечно, граф до Заборра, и многие другие мои дворяне.

Ничего не оставалось делать графу до Заборра, как учтиво поклониться. Ах, ошибся он, ошибся хитроумный царедворец: ведь скажи он, что сомнений никаких не вызывает снаряженье каравеллы в путь далекий океанский, — и тогда король не дал бы августейшего согласья на безумную затею, потому что своенравен и капризен Многомудрый. И тогда б остался дома Хайме, сын его, наследник, не унесся в даль тревоги — на просторы океана.

Радостное нетерпение снедало Хайме. Каждое утро он вскакивал на коня и несся по жарким пыльным улицам к дому корабельного зодчего, дуна Корунья до-Оро. Он помогал зодчему чертить и исчислять, сколько бревен, досок и канатов потребно для постройки каравеллы. Конечно, у дуна Корунья хватало помощников, сведущих в счете, письме и многотрудных корабельных делах, и Хайме более мешал, чем помогал. Он марал пальцы в чернилах, усердно складывал квадратные футы, кубические футы, фанеги и тонелады, умножал их на медные деньги и пересчитывал в золотые. Ему казалось, что, трудясь подобно наемному грамотею, он своими руками приближает заветную минуту, когда под музыку и пушечные залпы белокрылая каравелла отвалит от причала и уйдет в дальнее плавание, навстречу неизведанному.

И хотя расчеты его приходилось проверять, потому что он делал изрядные ошибки, дун Корунья терпел новоявленного помощника. Как-никак, этот пылкий юноша был сыном королевского фаворита, а кроме того, не требовал платы за свою добровольную работу.

Склоняясь над разлинованными пергаментами, юный виконт и представить себе не мог, что в это самое время его отец, граф до Заборра, поднимается по скрипучим ступенькам в его, Хайме, комнату. Озираясь, будто не в своем доме, дун Абрахам отпирал дверь запасным ключом, доставал из потайного ящика свертки портуланов. Подперев щеку ладонью, надолго задумывался, разглядывая морскую синь и красные линии дерот. А то принимался шагать по карте остроногим циркулем и бормотал при этом:

— Разве разочтешь, сколько дней безветрия встретит он здесь… и вот здесь… А дальше — какие там ветры и какие течения?… Разве напасешься пищи? Чем больше запасы — тем больше каравелла… и тем больше жадных ртов, прожорливых утроб… И если не хватит солонины, или мясо протухнет от жары, то… Святой Пакомио!..

Темные глаза дуна Абрахама расширялись от уноса. Он тряс головой, пытаясь освободиться от страшных дум. Снова хватал циркуль и вымеривал океанский простор, и бормотал, подсчитывая потребное количество продовольствия. Хмурился.

О господи, посоветоваться не с кем…

Королевский алхимик Иеронимус фон Бальцвейн унд Пфейн оторвался от ученых занятий и взглянул на водяные часы. Было самое время перекусить. Немец расстелил на столе чистую салфетку, положил на нее колбасу и снял кафтан, чтобы лишняя тяжесть не мешала воспринимать вкус. Затем налил из запотевшего кувшина пива в высокую кружку, отпил глоток, отрезал толстый кружок колбасы и начал медленно прожевывать.

Он даже зажмурился от удовольствия — так вкусна была колбаса…

В дверь постучали. Алхимик быстро накрыл салфеткой колбасу, надел кафтан и, достойно откашлявшись, откинул крючок.

— О, как я радостен вас видеть, дун Абрахам!

Дун Абрахам вошел, приветственно помахал шляпой. Лицо у него было красное, мокрое от пота.

— Не помешал ли я вашим ученым занятиям, дун Херонимо?

Он с уважением смотрел на огромную реторту с цветной жидкостью, тихонько посвистывавшую над огнем горна.

— Прошу вас. — Алхимик придвинул кресло к столу. — Хотеть ли ваше сиятельство пива?

Он поставил перед дуном Абрахамом вторую кружку, тоже высокую, из синего стекла с белыми узорами. Дун Абрахам не любил пива, но слегка пригубил, чтобы не обижать немца.

— Что здесь написано, дун Херонимо? — спросил он, проведя пальцем по стеклу кружки.

— О! — сказал алхимик. — Здесь написано: «Глюк унд глас — ви ляйхт брихт дас». Означайт — сшастье и стекло легко ломать. Я полагал, очень умный поговорка.

Верно сказано, подумал дун Абрахам. Всю жизнь крутишься, добиваешься чего-то, а когда достиг желанной цели — достаточно одного неосторожного движения, и все лопается, как гонкое стекло. Какая же нужна сверхчеловеческая осмотрительность, осторожность, чтобы не разбить, донести до конца хрупкий сосуд…

— А здесь что? — ткнул он пальцем в надпись на кружке, стоявшей перед немцем.

— О, это виц… как это на ваш язык… Шутка! «Тринке бир унд вирет ду дик, шприх нур нихт фюр политик». Значит — пей пиво и будешь толстым, только не разговаривать про политик. — Алхимик хохотнул. — Оч-чень хороший поговорка.

И опять верно, подумал дун Абрахам. Ученый народ эти немцы. Он скосил глаз на алхимика, не удержался от язвительного замечания:

— При вашей худобе, дун Херонимо, нельзя ли предположить, что вы много разговариваете о политике?

Улыбка сбежала с костлявого лица немца. Он настороженно глянул водянистыми круглыми глазами на собеседника, медленно отхлебнул из своей кружки.

— Я ученый, ваше сиятельство, — сказал он, вытирая ладонью губы. — Мне совсем не нужен политик. А не толстый я потому, что у меня с самый детство оч-чень впалый живот.

Испугался, с усмешкой подумал дун Абрахам. Хоть и чужеземец, а понимает, что о политике говорить опасно. Видно, и у них тоже. Всюду эта политика, лучше бы ее не было вовсе, — но разве при дворе проживешь без нее?

— Разрешите вас заверить, дун Херонимо, что я тоже не любитель политики. Я всего лишь хранитель королевского стола.

— О да! Это оч-чень приятный должность…

— И пришел я к вам по делу, проистекающему из моих обязанностей… Видите ли, дун Херонимо, по повелению его величества мне придется заняться… Словом, вот какое дело: есть ли, дун Херонимо, в алхимии такое средство, чтобы долго сохранять мясо?

— Мясо? Как долго надо сохранить?

— Очень долго. Например, год.

— О! — сказал алхимик. Он был польщен, что к нему пришел за советом этот гордый кастеллонский придворный. — Сразу отвечать трудно. Надо смотреть книги.

Он направился в угол — там под чучелом совы была книжная полка. Раскрыл толстую книгу в окованном медью переплете и углубился в нее, в задумчивости приложив палец ко лбу.

Дун Абрахам, оберегая жабо, отпил еще пива, поморщился. Обвел скучающим взглядом комнату, прищурился на темную картину, висевшую на стене. Толстый змей, наполовину золотой, наполовину серебряный, свернулся в кольцо и вроде бы пожирал свой хвост. Внутри кольца шла непонятная надпись.

Ученый народ, подумал дун Абрахам, всюду у них понаписаны разные слова. За всю жизнь дуну Абарахаму приходилось читать разве только счета поставщиков: латыни, на которой пишут ученые книги и книги священного писания, он не знал. Но от природы он был любознателен. И поэтому дун Абрахам спросил, что означает немецкая надпись на старинной картине.

— О! — сказал алхимик. — Это не есть немецкий, это греческий. — Он подошел к картине и ткнул пальцем в золотую половину змея: — Хризопея, — сказал он и указал на серебряную половину: — Аргиропея. А написано, — он понизил голос: — «Все в едином»… Это есть великие слова, дун Абрахам… Симболь герметической философии…

— Символ чего? — не понял дун Абрахам.

Немец положил на стол книгу, значительно посмотрел на собеседника. Еще более понизил голос:

— Герметической философии. Это… как вам сказать… Понимать, дун Абрахам, нас училь Альберт Великий, что все высшие истины… зо-гезагт… они, дун Абрахам, недоступны для человеческий разум.

Дун Абрахам никогда особенно не задумывался над такими вещами — просто времени не хватало.

— Почему же они недоступны? — спросил он.

— Потому что, — уже совсем шепотом произнес Иеронимус, — они сильно заперты. Высшие истины заперты в герметичные книги Гермеса Трисмегиста, трижды величайшего. Зо! Вот так! — Он захлопнул крышку пивной кружки и надавил на нее ладонью.

Дун Абрахам внимательно посмотрел на кружку, на сухонькую, в синих венах, руку алхимика. Он не знал, что сказать, потому что ни разу в жизни ему не доводилось говорить о науке. И тогда он неуверенно проговорил:

— В прошлом году… нет, в позапрошлом один здешний врач сказал одному дворянину, что боль у него в животе… ну, не помню точно, но будто бы у человека есть в животе что-то ненужное, и надо, якобы, эту штуку вырезать.

— И он вырезаль? — спросил алхимик.

— Нет. Его сожгли. Подумайте только, дун Херонимо, вырезать кусок из живота, как будто у человека, сотворенного господом богом, может быть что-то ненужное…

Дун Абрахам даже перекрестился благочестиво. Немец тоже перекрестился, его худое лицо было непроницаемо.

— Так что вы посоветуете, дун Херонимо, чтобы мясо долго сохранилось без порчи? Кроме черного перца, разумеется.

— Это есть трудный вопрос, дун Абрахам… — Алхимик снова полистал книгу. — Наша наука говориль, селитра лучше всех очищать. Убивать гниение.

— Селитра? Знаю. Ее добавляют в колбасу. Но селитра вызывает жажду.

— Тогда… Тогда надо много думайт…

Так и не добился дун Абрахам толку от ученого немца.

Еще не начато было строительство каравеллы для дальнего плавания, еще не скоро уйдет в океанскую даль Хайме, сын и наследник, но дун Абрахам уже раздумывал, как бы получше снарядить экспедицию продовольствием. Уж если судьба так к нему немилосердна, если Хайме суждено надолго уйти в океан, то он, по крайней мере, не должен страдать там от недостатка еды.

От горьких дум, от новых забот граф до Заборра стал плохо спать и даже плохо, без былого аппетита, есть. С ужасом вспоминал он, как несколько лет назад к кастеллонским берегам приплыл странный корабль под французским флагом с полумертвым, истощенным экипажем. На корабле не было ни мостика, ни даже палубы, и одна только мачта из трех. Не бури потрепали французский корабль. Голод чуть не погубил экипаж, голод и жажда. Корабль был плохо снаряжен, продовольствие состояло главным образом из фасоли.

Но того не рассчитали легкодумные французы, что фасоль не быстро сваришь, а сырую — не проглотишь. И когда противный ветер их согнал с пути прямого в глубь просторов океана, то запасы дров иссякли. И тогда для варки пищи на дрова рубили доски с верхних палуб, переборки, реи, мачты и балконы. Все сгорело под фасолью, под кухонными котлами! Так от голода страдали легкодумные французы с трижды проклятой фасолью на просторах океана.

В большом зале торгового дома Падильо и Кучильо собрались пайщики экспедиции к Островам пряностей. Несмотря на жаркий день, под каменными сводами зала было почти прохладно. Слуги бесшумно расставили перед пайщиками чернильницы и песочницы, кубки и кувшины с охлажденным вином. Корабельный зодчий дун Корунья, часто мигая левым глазом, развесил на стене чертежи каравеллы.

В ожидании короля, пожелавшего присутствовать на собрании пайщиков, сеньоры негромко переговаривались, обменивались придворными и иными новостями.

Хайме, сидевший рядом с отцом, графом до Заборра, вытянул шею, чтобы лучше разглядеть чертежи каравеллы. Сеньор Кучильо шептал на ухо сеньору Падильо, а тот слушал, прикрыв морщинистыми веками глаза, и жевал тонкими синими губами. Герцог Серредина-Буда изящными движениями подравнивал ногти пилкой, а министр финансов, с редкой бородкой, будто приклеенной к толстым щекам, рассказывал ему, посмеиваясь, о вчерашнем петушином бое. Был тут и дун Байлароте до Нобиа, громоздкий мужчина с грубым красным лицом, назначенный командоро-навигаро экспедиции. Он возил под столом ногами в огромных морских сапогах и пил вино кубок за кубком.

В зал вбежали два скорохода и, взяв алебарды на караул, замерли у дверей. За ними вошли четыре капитана-до Гуардо и образовали проход, держа обнаженные мечи в четвертой позиции. Восемь трубачей протрубили малый выход и построились в два ряда. Затем вошел анонсьеро в полной форме. Простерши левую руку, он провозгласил титул его величества короля Аурицио Седьмого Многомудрого.

Пайщики встали и приняли приветственное положение сообразно званиям и заслугам. Сеньора Падильо поддерживали под руки слуги.

Быстрым полувоенным шагом вошел король.

— Рад вас видеть, сеньоры, — сказал он, садясь во главе стола. — Садитесь, сеньоры, и чувствуйте себя свободно. Ведь я такой же пайщик, как и вы.

Это была шутка, и пайщики посмеялись в должную меру.

После краткого вступительного слова сеньора Кучильо — размеры паев, ожидаемая прибыль, предполагаемые сроки экспедиции, — встал корабельный зодчий дун Корунья и подошел к чертежам.

— Как изволите видеть, ваше величество и вы, сеньоры, — начал он, подмигивая левым глазом, — длина каравеллы по верхней палубе семьдесят…

— Одну минутку, дун Корунья, — прервал его король. — Полагаю, мы потратим меньше времени, если вы не будете отдельно упоминать мой титул. Обращайтесь сразу ко всем, включая меня. Ведь я — такой же пайщик, как и все, не так ли?

Соглашаться на королевскую милость сразу не полагалось, и дун Корунья трижды отказывался и король трижды настаивал. Затем дун Корунья продолжал:

— Итак, мои сеньоры, длина корабля по палубе семьдесят два венецианских фута, а ширина в самом выпуклом месте…

— Одну минутку, дун Корунья, — перебил король. — А почему бы длину корабля не принять в падуанских футах? Ведь падуанский фут, как известно, длиннее венецианского, значит, и каравелла будет длиннее.

Дун Корунья побагровел и чаще замигал глазами. Он кратко выразил восхищение осведомленностью его величества. Восхищаться пришлось еще не раз, потому что король неоднократно останавливал докладчика, делал весьма ценные замечания в части сортов дерева, парусной оснастки и носового украшения; вместо предусмотренной проектом фигуры речной наяды Риу-Селесто король рекомендовал установить под бушпритом изображение святой Дельфины, как особы, более близкой океану и в то же время покровительницы королевских дочерей.

Дун Корунья откланялся, утер мокрый лоб и сел. Теперь наступила очередь астронома будущей экспедиции дуна Хайме, виконта до Заборра.

Король слегка высунул голову из пышного воротника и благосклонно глянул на Хайме. Сказал:

— У вашего сына, граф до Заборра, приятная внешность.

Вы играете в серсо, виконт?

— Да, ваше величество. — Хайме коротко поклонился. — Разрешите начать?

— Придите как-нибудь поиграть с моими дочерьми, — сказал король. — Начинайте, виконт, я слушаю.

— Сеньоры, — сказал Хайме, вскинув темноволосую голову. — Кастеллонские мореходы давно знают дорогу на юг вдоль берегов слоновой кости и золотого песка. Корабли вашего величества утвердили кастеллонский флаг в землях, населенных чернокожими… — Прекрасно, виконт, прекрасно, — прервал его король. — Только не так быстро, это портит впечатление. Вы сказали…э… золотой песок. Где он? — Король вдруг грозно повысил голос: — Где он, я вас спрашиваю, сеньоры?! То, что привозят мои мореходы, утекает из казны, как… как простой песок! Дун Альвареш, вашими стараниями в моей казне скоро не останется ни одного ресо, сеньор!

Министр финансов встал, с толстых щек его сбежал румянец.

— Ваше величество, — проблеял он жалобно, — разве я виноват если ве… венецианские купцы требуют все больше денег за квинтал перца…

— Подлые торгаши! — Король потряс кулаками. — От общения с трижды проклятыми турками они перестали быть христианами. Я напишу об этом папе! Вряд ли ему понравится, что христианнейшие короли вынуждены бедствовать из-за алчных торговцев.

В напряженной тишине было слышно, как командоро-навигаро подтянул огромные ноги под стул. Сеньор Кучильо уткнулся бородой в бумаги, а сеньор Падильо жевал тонкими губами. Пожалуй, только обоим этим сеньорам было известно истинное положение королевской казны, которой они не раз и не два ссужали крупные суммы. Прежний король Эрмандадо Благословенный после долгой борьбы сломил сопротивление непокорных вассалов, но это стоило ему слишком больших средств, которые не могли возместить растущие налоги с горожан. Дорого обходились и бесконечные воины с соседними королевствами, не говоря уже о маврах. Тем не менее Эрмандадо удалось сделать свой двор чуть ли не самым пышным в Европе. Нынешний король Аурицио был экономен, держал на счету каждый двойной круидор, но содержание двора все равно опустошало и без того тощую казну.

— Продолжайте… как вас… виконт до Заборра, — сказал король.

— Ваше величество… — Хайме прокашлялся. — Вы совершенно правы. Пряности растут в цене, потому что торговля ими в руках нехристей. Они привозят их издалека, а в Александрии венецианцы дорого им платят за пряности, и еще дороже продают. Я ходил, ваше величество, на венецианском корабле в Александрию и сам видел. Я расспрашивал многих людей, ваше величество, и…

— Сядьте, дун Альвареш, — мрачно кинул король министру финансов, который все еще стоял за другим концом стола.

— И теперь я знаю океанский путь к Островам пряностей — продолжал Хайме. — Я говорил с кормчими многих кораблей. Мне рассказывали в Венеции о странствиях Марко Миррионе. Рассказывали про сирийского монаха, который знал, где лежит царство первосвященника Иоанна…

— Ага, первосвященник Иоанн! — Король оживился. — Как же, я слышал о нем. Это истинный христианин, ему служат семь королей и пятьдесят… э… или даже шестьдесят герцогов. Перед его дворцом зеркало, в котором он видит все, что делается в царстве. Мне бы такое зеркало, сеньоры!.. Почему вы замолчали, виконт?

Хайме чувствовал, что сейчас и у него, как у дуна Корунья, задергается глаз. Но он взял себя в руки.

— В Марселе ученый географ показал мне тайные портуланы, и я постарался их запомнить, ваше величество.

Тут Хайме развернул перед пайщиками пергамент. Плавно круглились очертания берегов, кое где прорезанные устьями рек. Голубой простор океана искрещивали тонкие линии крюйс-пеленгов. Головы с надутыми щеками, с оттопыренными губами изображали ветры — попутные и противные. Здесь и там были нарисованы голые дикари, невиданные животные и деревья.

— На этом портулане, — сказал Хайме, — вы видите, сеньоры, мыс Санту-Тринидад, которого достиг отважный дун Бартоло.

Он указал на узкую закорючку знаменитого мыса. И повел палец к востоку, показывая никому неведомый путь через океан к далеким-предалеким Островам пряностей. И, рассказывая об этом пути, он видел перед собой не сводчатую каменную залу, не августейший лик короля и бородатые лица придворных, а — бегущие навстречу корабельному носу волны, бесконечные океанские волны, и ночное небо, в котором вместо привычного Арктоса[1] будет жарко пылать Южный Крест…

— И все-таки, виконт, — прервал его король, — будет лучше проверять путь по Арктосу. Впрочем, дун Байлароте прекрасный мореход, он… э… предостережет вас от увлечений, свойственных молодости. Не забудьте, сеньоры, когда вы попадете в царство первосвященника Иоанна, передать ему мое послание. Герцог Серредина, заготовьте черновик послания сегодня же. Нужно в нем отразить… э… ну, вы сами знаете. А теперь, сеньоры, я вас покидаю. Меня призывают дела.

После ухода короля пайщики почувствовали себя свободнее. Руки потянулись к кубкам с вином.

— Дун Байлароте, — обратился к командоро-навигаро герцог Серредина-Буда, — вы лично хорошо знали покойного дуна Бартоло, не так ли? Не приходилось ли вам, сеньор, слышать от него, что за мысом Санту-Тринидад стоит столь сильная х‹ара, что море испаряется и становится густым и липким, как растопленный воск? Я сам много раз слышал…

— Сказки! — резко перебил его Хайме. — Глупые сказки, ваша светлость! Море везде одинаково.

Дун Абрахам предостерегающе дернул сына за бархатные штаны.

Герцог Серредина-Буда посмотрел на Хайме взглядом, взглядом долгим и холодным, от которого, наверно, у любого из придворных задрожали бы поджилки, подкосились бы колени, ну и все такое. Он же, этот Хайме непутевый, ни малейшего значения злому герцогскому взгляду не придал. Неосторожный! Видно, слишком увлечен был он мечтой своей опасной: слишком жаждал поскорее очутиться на огромном и загадочном просторе океана…

Дун Абрахам ехал по узким улочкам квартала ремесленников, оглушаемый жужжанием прялок, стуком ткацкого берда, визгом точил, дробью молотков. Он морщился от запахов. Душный пар валил из красилен, горелой патокой пахли литейни, гарью несло из кузниц, и только дух свежей сосны, шедший из столярных мастерских, был приятен благородным ноздрям дуна Абрахама.

Впереди его коня шел скороход, расталкивая толпу оборванцев, которые вечно околачивались в квартале ремесленников в надежде заработать грош-другой или в поисках того, что плохо лежало.

— Дорогу! — покрикивал скороход. — Эй вы, дорогу графу до Заборра!

Дун Абрахам направлялся в лудильное заведение, где для дворцовой кухни были заказаны новые ведра из наилучшей луженой жести. Он всегда сам проверял исполнение своих приказаний, и даже теперь, облаченный высоким титулом, не погнушался поехать в этот дурно пахнущий квартал. Дун Абрахам сильно опасался, как бы владелец лудильни не присвоил толику олова, отпущенного с королевского склада для полуды. Олово — вещь дорогая. Оно лучше всего защищало железо от ржи, а меды и варенья от порчи. Вот почему он сам желал посмотреть, как выполняется столь важный заказ.

Настроение у дуна Абрахама было скверное. Мало того, что Хайме, сын его и наследник, собирается в долгое и опасное плавание, он и ведет себя предерзостно. На собрании пайщиков грубо оборвал первого министра. Заносчив сынок, заносчив… Нет ему никакого дела до того, что у него, дуна Абрахама, всегда были натянутые отношения с герцогом Серредина-Буда, а теперь, после выходки Хайме, они и вовсе испортились. Герцог злопамятен и не прощает обид, хотя бы и не прямых. Конечно, он уже нажаловался королю. Иначе чем объяснить, что его величество, как видно, и не думает подтверждать свое приглашение Хайме поиграть в серсо с королевскими дочерьми. Не каждый вельможа удостаивается такой чести, ведь сам король большой любитель игры в серсо. Да, неспроста он забыл о своем приглашении.

И привередлив стал его величество сверх меры. То мясо пережарено, то недожарено… Вчера скривился, отведав соуса, и сухо заметил: «Не думаю, граф до Заборра, что в вашем доме подают к столу подобную кислятину».

Ох, неспроста все это…

Он ехал задумавшись. Слуга-скороход прокладывал ему дорогу сквозь толпу нищих бродяг, покрикивал на погонщиков мулов: «А ну, расступись! Дорогу графу до Заборра!» Какая-то босая, оборванная женщина с ребенком на руках кинулась, рискуя попасть под копыта графского коня, к дуну Абрахаму, заголосила: «Не пожалейте монетку, благородный сеньop! Ребеночек мой от голоду помирает…» Слуга оттолкнул ее ругаясь, но та продолжала отчаянно взьпать к дону Абрахаму, протягивала к нему плачущего ребенка. Дун Абрахам редко подавал нищим — не столько из скупости, сколько из ясного понимания, что всех голодных, в королевстве все равно не накормишь. И откуда их берется столько, силы небесные? Он кинул женщине монетку в десять ресо. Монета упала в пыль. и тут же возник на том месте клубок тощих тел… искривленные злобой орущие лица… растопыренные, шарящие по прибитой земле и навозу руки…

Дун Абрахам отвернулся.

— Дорогу графу до Заборра! — надрывался слуга. — Эй, чего встал, разиня? А ну, прочь!

«Разиня» — это был коренастый человек в морской шляпе с полями, спереди лихо заломленными, а сзади спущенными до плеч, — стоял на дороге, широко расставив ноги в высоких: потертых сапогах, и пялил бесстыжие глаза на дуна Абрахама.

— Клянусь святым Ницефоро, — вдруг заорал он, — да ведь это Абрахам! Здорово, приятель, разрази тебя громом!

Дун Абрахам невольно придержал коня, всмотрелся в грубое обветренное лицо человека в морской шляпе.

— Не знаю тебя, любезный, — холодно проговорил он.

— А ну, дай дорогу, — подскочил к моряку слуга.

— Да погоди ты, сушеная треска, — отмахнулся тот и с пьяной настойчивостью продолжал: — Как это не знаешь? Или память у тебя повы-повышибало? Забыл Дуарте Родригеша Као?

Слуга толкнул его, но моряк качнулся только, даром что не совсем твердо стоял на ногах. Дун Абрахам тронул коня, объезжая моряка, лошадиным крупом раздвигая толпу зевак.

— Пьян ты, братец! — неслось ему вслед. — Старых приятелей не узнаешь! Видно, взлетел высоко, вон сколько перьев нацепил на шляпу! Га-а-а!

Чернее тучи подъехал дун Абрахам к лудильне.

Хитрый лудильщик встретил его у ворот. Разметая шляпой пыль, рассыпался в выражениях счастья, а дун Абрахам мысленно прикидывал — кто из кухонной челяди предупредил лудильщика об его визите. Не зря, думал он, лудильщик беспокоится. Наверное, все-таки ворует королевское олово.

Дун Абрахам осмотрел готовые ведра. Жесть с виду была, хорошая, без плешин и синих пережженых мест. Все же недоверчивый дун Абрахам спросил, сколько идет средним числом олова на арратель черной жести. Лудильщик ответил так четко, будто молитву затвердил.

В полутемной мастерской красно светились топки печей под чугунными ваннами. В ваннах плавилось олово с небольшой добавкой красной меди и говяжьего сала, которое придавало жести ясный блеск. Чад горящего сала смешивался с острой вонью травильных чанов. В этом чаду и духотище темными тенями двигались полуголые работники — плющили под молотами листы железа, разделенные тонким слоем глины.

травили черную жесть, клещами окунали ее в ванны с оловом. Дун Абрахам не выдержал, вышел во двор. Там на ящике с опилками сидел рослый работник, медленно и равномерно колотил деревянным молотком по жести, выгибая ее полукругом.

Дун Абрахам задержал взгляд на работнике, потому что тот не был похож на доброго католика, и еще менее походил на мавра. У работника было широкоскулое лицо, всклокоченные желтые волосы и такая же бородка от уха до уха, и серые нездешние глаза. И весь он был какой-то медлительный, сонный, однако дело, как видно, спорилось в его здоровенных ручищах.

— Кто таков? — спросил дун Абрахам, кивнув на незнакомца.

— Это? Гребец с галеры, ваше сиятельство, — ответил владелец лудильни. — С мавританской галеры, что наши захватили. С галеры он, ваше…

— Слышу. Не повторяй одно и тоже.

— Их, значит, которые у мавров были прикованы, пленных христиан, значит, освободили и сюда привезли. Которые из наших, кастеллонцев, тех по домам. А которые чужие — ну, за них залог надо. Я как раз в порту был. Вижу — этот… По-нашему почти не может, его языка тоже никто… Ну, вижу, мужчина крепкий, я и внес залог.

— Как тебя зовут? — обратился дун Абрахам к работнику.

— Васильем, — ответил тот, нехотя поднимаясь.

— Басилио, — повторил дун Абрахам. — Что ж, имя христианское. Ты христианин?

— Христьянин, — сказал странный Басилио и добавил что-то непонятное.

— Откуда ты родом и как попал в плен к маврам? Этого Басилио не понял. Он поиграл молотком и уставился мрачным взглядом себе под ноги.

— Я так думаю, не из немцев ли он, ваше сиятельство, продолжал словоохотливый лудильщик, преданно глядя на графа до Заборра. — Ест он много, особенно хлеба. Но работник, по правде сказать, хороший. Крестится не по-нашему, а так — ничего… Вчера сделал жидкость, напиток, значит, — поверите, ваше сиятельство, никогда ничего вкуснее я не пил… Дун Абрахам направлялся к своему коню, но, услыхав про напиток, остановился. Еда и напитки — это входило с его многотрудные обязанности при дворе. Он просто не имел права не знать о каком-либо новом напитке. И дун Абрахам велел принести себе кружку.

— Рад услужить вашему сиятельству! — воскликнул лудильщик. — Эй, Басилио, принеси этого… как ты его называешь… куассо! Да руки вымой! — Он показал жестом, как моют руки.

Мрачный Басилио скрылся в сарае и вскоре вынес жестяную кружку, в которой пенился светло-коричневый напиток.

Дун Абрахам принял кружку, вдумчиво понюхал. Жидкость пахла приятно, а дун Абрахам по запаху всегда мог предсказать вкус. Но первый же глоток дал новое, неведомое ощущение: пряный запах напитка точно выстрелом прошел изо рта в ноздри. Дун Абрахам медленно, не отрываясь, вытянул напиток до дна, утер губы расшитым платком, задумчиво пощипал бороду.

— Как ты назвал напиток? — спросил он, глянув на Басилио.

— Квас, — сказал тот, и добавил непонятное.

— Куассо, — повторил дун Абрахам. — Эль куассо… Из чего ты его приготовил?

Басилио не понял, за него ответил лудильщик:

— Он запаривает солод и ржаные сухари, ваше сиятельство, и еще добавляет мед и мяту.

— Вот что: доставь мне на дом этого… эль куассо. Да побольше.

С этими словами дун Абрахам кинул Басилио монету, взобрался на коня и покинул мастерскую.

При всей осмотрительности графа до Заборра, его душе был не чужд благородный риск. И поэтому вечером того же дня, за ужином, перед королем был поставлен кубок с новым напитком. Его величество сухо спросил:

— Что еще за пойло, граф?

— Уберите и налейте вина, — подхватил герцог Серредина-Буда, обращаясь к виночерпию.

— Ваше величество, отведайте напитка, — взмолился дун Абрахам, страшно побледнев. В эту минуту многое решалось. — Вы не пожалеете, ваше величество, клянусь щитом и стрелами святого Пакомио!

Король открыл было рот, чтобы поставить зарвавшегося графа на место, ко решил, что успеет это сделать после первого глотка. Любопытство превозмогло. За первым глотком последовал второй. Дун Абрахам, следя за лицом его величества, уловил мгновение, когда дух напитка стрельнул в королевские ноздри.

Король отставил пустой кубок и некоторое время прислушивался, приоткрыв рот, к новому ощущению.

— Налейте еще, — велел он и дун, Абрахам понял, что выиграл трудный бой.

— Э, — произнес король, осушив— второй кубок. — Напиток неплох. Пожалуй, надо, чтобы в нем было поменьше сладости. Поменьше и в то же время… э… побольше. Понимаете, граф?

Дун Абрахам понял. Он всегда понимал, чего хочет король.

— Почему вы так далеко стоите, граф до Заборра? Подойдите ближе. Как называется напиток?

— Эль куассо, ваше величество.

— Эль куассо, — повторил король. — Запоминающееся название. Не правда ли, герцог?

— Несомненно, ваше величество, — поспешно ответил первый министр. — Прекрасно звучит.

— Распорядитесь, граф до Заборра, — милостиво сказал король, — чтобы мне всегда подавали эль куассо после жирной еды. После нежирной тоже.

И велел король, чтоб этот превосходнейший напиток никому не подавали, лишь ему. И чтоб рецепта никогда не разглашали. Слава богу — так подумал хитроумный до Заборра, королевский гнев отвел я от любимого сыночка. Может Хайме вновь получит приглашение явиться для игры в серсо с инфантой. Может, блеск двора и сладость потаенных женских взглядов отвратят юнца от мыслей беспокойных и опасных — о далеких южных землях, о просторах океана…

— А потом? А потом, друг Дуарте? — нетерпеливо спросил Хайме.

По случаю праздника святого Пакомио кормчий Дуарте Родригеш Као налился вином сверх обычной меры. К тому же платил за вино не он, а юный виконт до Заборра.

— Потом мы повернули орба… обратно, — проговорил Дуарте с трудом ворочая языком. — Ma-матросы, не ж-желали плыть дальше. Жратва была на ис-сходе, и вода… — Он опять потянулся к кувшину.

— Погоди, друг Дуарте. — Хайме отставил кувшин от захмелевшего кормчего. — Значит, если бы хватило продовольствия, дун Бартоло не повернул бы обратно? Эй, Дуарте!

Кормчий уронил седеющую голову на скрещенные руки и захрапел. Хайме потеребил его — напрасно. Если Дуарте хотел спать, то уж он спал — хоть пали над самым ухом из бомбарды.

Хайме с досадой вонзил шпору в ножку скамьи. С проклятиями высвободил ее, поднялся, кликнул хозяина таверны. Швырнул на мокрый стол четыре монеты, велел кормчего не тревожить, пока не проснется.

Никто, никто не понимал его, Хайме, — даже родной отец. С одним только Дуарте можно было отвести душу, но кормчий редко бывал трезв. Много лет назад он совершил под флагом дуна Бартоло знаменитое плавание к мысу Санту-Тринидад, и после этого перебивался случайными заработками. Иногда его нанимали для недальних плаваний. Возвратившись, Дуарте прямиком направлялся в портовую таверну и принимался пропивать жалованье. При этом он богохульствовал, с презрением отзывался о мореходах, которые опасаются отдалятся от берега более чем на десять легуа. Словом, это был как раз подходящий человек для экспедиции к Островам пряностей — так полагал Хайме.

Шагом поехал Хайме мимо грязных причалов, у которых стояли редкие корабли, мимо приземистых складов, мимо верфи, засыпанной древесной щепой. Здесь высился, окруженный мостками остов будущей каравеллы. Сегодня не стучали топорами плотники, не кричал, не носился по мосткам беспокойный дун Корунья. Сегодня был праздник. Глядя на голый скелет корабельного набора, Хайме нетерпеливым воображением достраивал каравеллу, воздвигал крепости на носу и корме, оснащал высокими громадами парусов, вздутых от ветра…

Солнце приближалось к зениту, и Хайме пришпорил коня. Надо было до начала праздничного богослужения попасть в дом дуна Альвареша Нуньеша до О, королевского министра финансов. Хайме должен был сопровождать в церковь дочь министра, прекрасную Белладолинду.

В доме министра Хайме принимали не очень охотно. Правда, молодой и красивый виконт до Заборра, обученный французской галантности, нравился Белладолинде, но — министра несколько смущало сомнительное происхождение Хайме и темное прошлое дуна Абрахама, его папаши. Опять-таки, никто не мог сказать ничего плохого о его прошлом — но только потому что оно никому не было известно. А дун Альвареш весьма ценил древность рода. У себя в доме он прежде всего, приводил гостей к родословному древу, изображенному на стене зала. Это было превосходное древо, уходившее корнями едва не в времена Ветхого завета. Но, как бы там ни было, дун Альвареш очень считался с тем, что папаша юного виконта — в милости у короля.

Нельзя сказать, чтобы Хайме был без ума от юной Белладолинды, хотя она и была хороша собой. Но уж очень настаивал отец, чтобы он навещал Белладолинду и ухаживал за ней, как подобает кастеллонскому фидальго, не пренебрегая ни одним из правил куртуазного обхождения. Ладно, Хайме вовсе не хотел портить отношений с отцом. И без того они были нелегкими.

Прекрасная Белладолинда пела, аккомпанируя себе на клавесино. Этот полированный ящик на тонких ножках, выписанный по последней, введенной королем моде из Франции, был ненавистен Белладолинде, как еврей инквизитору. Она ударяла розовыми пальчиками по черным клавишам, клавиши тянули рычаги, рычаги щипали струны — получался почти гитарный звон. Но на гитаре можно было играть романсеро и дансас, а из клавесино дозволялось извлекать только тягучую музыку, придуманную, должно быть, нарочно для того, чтобы вызывать отвращение.

Но что было делать Белладолинде, если ее отец был министром и не терпел ни малейших отступлений от королевских указаний?

И она прилежно смотрела в ноты, ударяла пальчиками по клавишам и пела, и была настолько увлечена дребезгом струн, что, увидев вошедшего виконта до Заборра, решила не сразу заметить его появление. Ей пришлось доиграть и допеть до конца каденции, а ему — дослушать.

Затем Хайме — в строгом соответствии с правилами куртуазного обхождения — пылко воскликнул:

— Ах, сколь восторга изведал я, слушая вас, владычица моего сердца!

Прекрасная Белладолинда, застигнутая врасплох, всплеснула руками. Поднявшись из-за ненавистного клавесино, она присела, потупив глазки, и возразила Хайме в том смысле, что ее игра никак не может вызвать восторга. Хайме, как и полагалось, настаивал. Затем она пригласила юного виконта в зал для игры в серсо.

Эта игра недавно была введена при дворе по распоряжению короля. Вообще король много трудился, прививая грубоватому кастеллонскому дворянству хорошие манеры. Дворянам нововведение не очень-то нравилось: ловить ярко раскрашенной деревянной шпагой соломенное колечко — не рыцарское занятие. Но Хайме знал, что хитрые французы этой забавой совершенствовали благородное искусство фехтования, упражняя верность глаза и точность руки.

Ему понравилась грациозность и легкость движений Белладолинды, и он так и сказал.

— Ах, что вы, виконт! — ответила девушка, зардевшись. — А вот вы, наверное, изрядный фехтовальщик.

Хайме начал было развивать ответный комплимент, но запутался в чрезмерно длинной фразе и умолк. Белладолинда вдруг погрустнела. Она отошла к окну и тихонько сказала:

— Я слышала от отца, виконт, что вы хотите переплыть океан, — это правда?

— Истинная правда, прекрасная донселла.

Он тоже подошел к раскрытому окну. Взгляд его скользнул поверх плоских городских крыш, отыскивая желто-серую ленту Риу-Селесто. Река отсюда не была видна, затерянная среди скучных домов. Но Хайме знал, что она где-то рядом.

— Каждый день одно и то же, одно и то же… — еще тише сказала Белладолинда. — Как бы я хотела, дун Хайме, уплыть с вами за океан…

Хайме посмотрел на нее с радостным изумлением: вот живая душа, которая его понимает! Повинуясь внезапному порыву, он схватил девушку за руку.

— Белладолинда! — воскликнул Хайме.

Ох, как много собирался он ей сказать, — но в эту минуту над кастеллонской столицей поплыли медные голоса колоколов.

— Какой ужас! — Белладолинда выдернула ручку из руки Хайме. — Звонят, а я еще не готова! Виконт, вы не откажетесь подождать меня?

И она, прошуршав юбками, упорхнула, как птичка.

Ангельская сладость колоколов церкви святого Пакомио, глухие, далекие тона колокольни отцов-бенедиктинцев, потом — прочие городские колокола переливчатым хором восславили господа, призывая к праздничному богослужению добрых католиков и повергая в страх еретиков.

В течение всего богослужения Хайме то и дело косился на нежный профиль Белладолинды и чувствовал себя необыкновенно, возвышенно счастливым, когда девушка вознаграждала его быстрым ответным взглядом.

Выходя из церкви святого Пакомио, он обмакнул руку в святую воду и подал Белладолинде, чтобы она омочила пальчики в его ладони.

На площади возвышались устройства для примирения с господом. Вокруг толпилась чернь, сдерживаемая алгвасилами. Праздничная толпа была весела — потому что сегодня знатные сеньоры пригоршнями кидали мелкие монеты, и еще потому, что лучшее удовольствие для истинного католика — видеть, как святая инквизиция примиряет еретиков с господом.

Надо сказать, его католическое величество Аурицио Многомудрый ввел в эту церемонию немало важных усовершенствований. Раньше раскаявшихся еретиков вешали, а нераскаявшихся сжигали на костре. Для сжигания требовалось много дров, а из-за копоти и дыма нельзя было расположиться поближе к костру, чтобы наблюдать очищающие страдания еретика. Повешение же раскаявшихся совершалось с обидной для истинно верующих быстротой. И мудрый король распорядился установить на площади два больших котла, обмурованных. так, чтобы дрова горели в топке. Над котлами стояли столбы с перекладинами и блоками, посредством которых еретиков можно было медленно погружать в котлы. Раскаявшихся варили в кипятке, а нераскаявшихся — в кипящем масле, которое, как известно, гораздо горячее воды.

Под приветственные крики толпы король и члены королевской семьи заняли свои места под балдахином. Чуть ниже сел великий инквизитор, еще ниже разместилась на скамьях придворная знать. Белладолинда оживленно обмахивалась веером, ее глазки так и бегали по сторонам, иногда задерживаясь на смуглом лице виконта до Заборра.

Официалы святой инквизиции вывели на площадь два десятка раскаянных и нераскаянных еретиков, различавшихся жертвенной одеждой, и провели вокруг помоста, чтобы все могли их рассмотреть. Тем временем огневых дел мастер — дефойядо в красном плаще и капюшоне с помощью подручных наполнил один котел водой, а второй — маслом из козьих мехов.

Дун Абрахам мысленно подсчитал: не менее пяти фанегас оливкового масла пошло в котел.

После исполнения надлежащих гимнов старший аудитор святой инквизиции взошел на помост у котлов и звучно прочел список еретиков и их прегрешений. Далее, как следовало по новому положению, великий инквизитор попросил у короля разрешения на совершение церемонии.

Король благосклонно кивнул:

— Совершайте, святой отец. И да будет благо на том свете этим заблуждающимся.

Слегка нагнувшись, он кликнул вполголоса:

— Где граф до Заборра? А, вот он. Граф распорядитесь, чтобы мне подали этого… эль куассо. Очень жарко.

Даже когда другие развлекались, дун Абрахам был на службе. Но служба у него была налажена, подчиненные — всегда наготове, и не прошло и нескольких минут, как король попивал любимый напиток.

Первой подняли на помост еретичку, уличенную в близких отношениях с дьяволом, который проживал в ее доме под видом черного кота. Сначала был опущен в котел с кипящим маслом сам дьявол, хотя это было чистой формальностью, ибо дьявол бессмертен, и если он и орал, так только для видимости. После кота над котлом подвесили нераскаянную еретичку, крики которой почти заглушили звон колоколов и доставили зрителям истинно благочестивое удовольствие.

Дун Абрахам, пощипывая бороду, внимательно смотрел, как еретичку медленно опускали в кипящее оливковое масло. Вот масло ей уже до пояса. Она перестала кричать. Ее стали опускать быстрее.

Да, горячо, — . сосредоточенно думал дун Абрахам, великий знаток жарения в масле. Кипящее масло очень, очень горячее. Мясо жарится в таком масле за шесть молитв господних, отсчитанных на четках…

Странная мысль пришла в голову дуну Абрахаму. Очень странная… Такая странная, что дун Абрахам покрутил головой. Он смотрел перед собой невидящими глазами, пытаясь вспомнить, как называл немец-алхимик свою философию, запертую в книгах. Слово никак не вспоминалось, но вот пивную кружку, плотно закрытую крышкой, дун Абрахам отчетливо видел мысленным взглядом.

Между тем на помост приволокли следующего еретика. Он упирался лягал официалов святой инквизиции ногами, и дюжему дефойядо с подручными не сразу удалось привязать его к рамке, предназначенной для того, чтобы еретик при опускании в котел не поджимал ног.

Аудитор скороговоркой читал акт изобличения:

— Этот иноземец притворяется христианином, однако крест носит неправильный, с лишней перекладиной… Крестится неправильно слагая пальцы… не имеет четок для отсчета молитв…

Смысл изобличающих слов дошел, наконец, до дуна Абрахама, и, подняв взгляд, он увидел на помосте Басилио. Того самого, из мастерской лудильщика. Басилио яростно кричал что-то по-своему — ругательное и угрожающее, и не было в его лице смирения перед актом очищения от еретической скверны.

— …по совокупности изложенного, — бубнил аудитор, — неоспоримо признан тайно иудействующим… При аресте еретик нанес телесные повреждения официалу святой инквизиции и четырем алгвасилам, чем доказал нераскаянность…

Дун Абрахам умел рисковать. Он поднялся по ступенькам к королевскому месту. Золотые ключи у его пояса означали право доступа к королю в любое время, и стража пропустила его беспрепятственно. Наклонившись, дун Абрахам, зашептал королю на ухо.

Это не ускользнуло от внимания Белладолинды, которая успевала следить за всем, происходящим вокруг.

— Ах, виконт, — сказала она Хайме, — ваш отец беседует с королем. Интересно, о чем?

— Я приду к вам вечером с серенадой, прекрасная донселла, — шепнул ей в ответ Хайме, которого нисколько не интересовала беседа отца с королем.

Белладолинда хихикнула и легонько ударила своего кавалера веером по руке.

А король, милостиво кивнув дуну Абрахаму, подозвал великого инквизитора и негромко поговорил с ним. Суровое лицо великого инквизитора стало мрачнее тучи. Он вернулся на свое место, отдал распоряжение, и вот к помосту направился, блестя на солнце тонзурой и приподняв сутану, один из старших официалов святой инквизиции.

— Святой Пакомио! — испуганно сказала Белладолинда. — Смотрите, дун Хайме, этого страшного еретика отвязывают! Неужели его отпустят? Какой ужас! Я их так боюсь…

И, от страха содрогнувшись, юная Белладоинда на мгновение приникла к твердому плечу виконта, теплотой прикосновенья взволновала дуна Хайма. В эту дивную минуту обо всем забыл дун Хайме, в том числе и о прекрасном золотом своем виденье — о просторах океана…

Таверна в переулке Удавленного Кота, близ площади святого Ницефоро, пользовалась неважной репутацией. Будь Хайме философом, он подумал бы, войдя в эту таверну, что в ней, как и в жизни человеческой, главенствовали любовь и смерть. Потому что здесь всегда околачивались музыканты, готовые услужить влюбленным, и наемные убийцы — браво, кинжалы которых были к услугам ревнивцев, нетерпеливых наследников или честолюбцев, заждавшихся тепленького местечка при дворе. Не брезговали помощью браво и иные купцы, чтобы отделаться от удачливого соперника.

Но Хайме был влюблен, и философские мысли не тревожили его. «Как бы я хотела уплыть с вами за океан» — эти слова Белладолинды вызвали в его душе горячую ответную волну. Вот девушка, которая меня понимает, думал он восторженно. Пылкое воображение рисовало, как он, Хайме, года через три вернется из плавания и сложит к ногам верной Белладолинды драгоценные дары заокеанских островов. Да, она будет его ждать, будет по нему тосковать, подобно этой, ну как там ее — о которой вечно поют в романсеро… А он назовет ее прекрасным именем далекие языческие острова. Он будет беречь ее любовь, как этот… ну, рыцарь из того же романсеро…

И тут у него мелькнула мысль: нелегко это будет — несколько лет не видеть ее… никого не видеть, кроме хриплого пьянчуги Байлароте до Нобиа, крикуна и богохульника Дуарте, постоянно чем-то недовольных матросов…

В кабаке стоял прочный, многолетний запах кислого вина, жареной рыбы и копченного сала. Было не шумно — здесь предпочитали договариваться вполголоса. Иногда в сдержанный гул голосов вплетались медный перезвон гитарных струн, обрывок серенады: музыканты показывали клиентам свое искусство.

За угловым столиком трое браво тихо торговались с пожилым человеком, судя по одежде — из обедневших дворян. Таких сюда посылали знатные сеньоры в качестве посредников.

— Дорого просите, храбрецы, — говорил дворянин. — Клянусь щитом святого Пакомио, за такие деньги можно убить, а ведь тут не требуется…

— Истинная правда, ваша милость, — ответил один из браво, с усами, закрученными вверх до глаз. — Вот ежели прикажете заколоть, то вам дешевле обойдется. А так — дело опасное, А ну как он пырнет кого из нас шпагой?

— И все-таки слишком вы заломили… — Дворянин умолк при виде вошедшего Хайме. Деликатный разговор, который он вел, не предназначался для посторонних ушей.

Хайме, выждав, пока глаза привыкнут к полумраку помещения, прошел в глубину таверны.

— Какую угодно серенаду вашей милости? — спросил музыкант, заросший черным волосом, обдавая Хайме сложным запахом чеснока и винного перегара.

— Покажи мне тексты, я сам выберу.

В путанице волос открылась белозубая щель.

— Ваша милость думает, что мы умеем читать буквы? Х-хе-хе… Мы споем, а благородный сеньор пусть послушает и выберет. — Из-под рваного плаща вынырнула гитара. — Кто дама вашего сердца — замужняя сеньора или невинная девушка?

— Благородна донселла! — свирепо рявкнул Хайме.

— Так я и думал, ваша милость. — Музыкант подкрутил колки, настраивая гитару.

Тум-там-там-там, тум-там-там-там — бархатно зарокотала гитара. Музыкант кивнул двум своим товарищам, тоже заросшим, нечесаным и нетрезвым. Дружно вступили три голоса:

— Простите, ваша милость, как зовут донселлу? Белладолинда?

Хайме должен был признать, что эти оборванцы умеют не только хорошо пить, но и хорошо петь. Да, они знали свое дело. И Хайме бросил им двадцать ресо.

— Это задаток, — сказал он. — После серенады получите еще двадцать.

— Сорок, ваша милость.

— Тридцать. И смотрите мне, не напивайтесь пьяными, не то…

— Сеньор обижает нас. Сколько бы ни выпил музыкант, он никогда…

— Ладно. Только не опаздывайте.

И в вечерний час под балконом прекрасной Белладолинды забряцали гитарные струны, и три голоса — один другого выше — повели серенаду. Хайме, надвинув на лоб широкополую шляпу, стоял поодаль и смотрел на балкон. Там за слабо колышащейся занавеской не столько виднелся, сколько угадывался изящный силуэт донселлы — Хайме не сводил с него влюбленных глаз.

Плыла серенада над спящей улицей, воспевая красоту и образованность, набожность и уважение к родителям прекрасной Белладолинды. И когда был допет последний, пятнадцатый куплет, из-за балконной двери высунулась тонкая рука… легкий взмах… к ногам Хайме упал белый цветок. Хайме приложил его к губам. Метнулась занавеска, слабый свет в комнате погас, — Белладолинда задула свечу.

Хайме отпустил музыкантов и направился домой. Впереди шел слуга с зажженным фонарем, так как ночь была безлунная. Плавный напев серенады еще звучал в ушах Хайме, и вдруг сами собой стали приходить слова:

Неплохо получается, подумал он, Песенку играет… Ну-ка дальше…

И вовсе хорошо. Хайме прямо-таки разомлел от теплой. ночи, от серенады, от цветка Белладолинды.

Там, где улица Страстей Господних выходила на площадь с фонтаном, из темноты выскочили трое. Жалобно звякнуло стекло фонаря, которым слуга ударил по голове одного из нападавших. Вскрик, ругательство… Хайме выхватил шпагу. и отскочил к стене, чтобы избежать удара в спину.

— Кошелек или жизнь! — произнес грубый голос.

В верхних окнах стукнули ставни — жители улицы Страстей Господних заинтересовались происходящим.

Хайме не сразу разглядел, чем вооружены нападавшие, — должно быть, кинжалами, так как простонародью не дозволялось ношение шпаг, а благородные сеньоры не охотятся по ночам за кошельками. Впрочем, всякое могло случиться…

Главное — не подпускать их близко. На слугу рассчитывать нельзя, драка не входит в его обязанности. Делая быстрые полуобороты, Хайме держал нападавших на кончике шпаги. Теперь он разобрал; что они вооружены кинжалами с чашкой у рукоятки. Он левой рукой вытащил свой кинжал и начал понемногу оттеснять среднего и правого противников шпагой, намереваясь неожиданно поразить левого кинжалом. Неизвестно, удалось бы ему это, но тут из-за угла появился еще один высокий, закутанный в плащ. Он остановился, приглядываясь, а потом обнажил шпагу и воскликнул:

— Как, трое на одного? Нападайте, сеньор, я поддержу вас!

Грабители сообразили, что три кинжала против двух шпаг — невыгодное соотношение, и пустились наутек.

— Благодарю вас, сеньор, — сказал Хайме и со стуком вогнал шпагу в ножны.

Слуга тем временем, выбив из огнива голубые искры, зажег трут, раздул его и засветил свечу в разбитом фонаре. При свете Хайме разглядел незнакомца. Несомненно дворянин. Холеное молодое лицо с закрученными усиками, плащ с богатым шитьем, хорошие перья на шляпе.

— О, что вы, сеньор! — ответил незнакомец, — Обязанность благородных дворян — помогать друг другу. Разрешите представиться: Дьего Перо, маркиз до Барракудо-и-Буда.

Хайме тоже представился, и оба с поклоном помахали шляпами.

— Сердечно рад познакомиться, маркиз, — сказал Хайме, — мне известна ваша фамилия. Позвольте, ведь вы…

— Да, виконт. — Дун Дьего скромно улыбнулся. — Я служил в посольстве его величества в Ламарре. Должен признаться, дипломатическая служба мне не по душе. Я вышел в отставку.

— Дун Дьего, разрешите предложить вам дружбу.

— Охотно, дун Хайме. Вот моя рука…

Хайме шел домой и думал: где любовные напевы, там и рокот струн гитарных, там и звон клинков скрещенных и коварство нападений… Но когда с тобою рядом верный друг — никто не страшен. Хорошо идти по жизни, опершись на руку друга. Все препоны одолеешь, даже схватку со стихией на просторах океана.

Хмурым осенним днем в портовой таверне шла вербовка экипажа. Матросы — бородатые, пестро одетые — шумно переговаривались, переругивались, менялись всякой мелочью: нож на серьги, обломок слоновой кости — на пару башмаков. Служанка не поспевала убирать со стола пустые кувшины и ставить полные.

Кормчий Дуарте Родригеш Као поднялся над столом, стукнул кружкой, зычно крикнул:

— Тихо вы, греховодники! Тихо, говорю! Эй, Фернао, заткни свою пропойную глотку! Слезь со стола, ржавый гвоздь. Тебе говорю, Аффонсо! Ну — тихо!

Он многих тут знал по прежним плаваниям. Матросы угомонились. Самых завзятых крикунов заставили замолчать пинками.

— Давай говори, кормчий, — раздались голоса.

— Куда плыть, сколько платят…

— Какая будет добыча нашему брату?

Тут в таверну вошли два знатных сеньора. Одного Дуарте хорошо знал — корабельного астронома экпедиции дуна Хайме. Второго — молодого дворянина с красивым высокомерным лицом — кормчий видел впервые. Для сеньоров освободили место в углу. Дун Хайме улыбнулся кормчему, махнул рукой: продолжай, мол.

Молод петушок, — подумал Дуарте. — Так и рвется в море, не терпится ему хлебнуть соленой беды…

— Все меня знают? — спросил Дуарте.

— Знаем, знаем… А кто не знает — узнает.

— Ну так вот. Я вам говорю: добыча будет хорошая. У каждого, кто пойдет с нами, рундук будет набит. Плата тоже хорошая — восемь двойных круидоров в год за службу, да еще восемь — за дальность плавания. Перед отплытием — полное отпущение грехов…

— Куда плыть?

— Плыть куда, кормчий?

— Скажу все по чести, матросы. Плыть далеко — к Островам пряностей.

Мгновение тишины. Потом кто-то протяжно свистнул. Разом загалдели:

— Это что же — за океан?

— Не-ет, за Санту-Тринидад не пойдем.

— Туда и дорогу никто не знает, к островам этим самым…

— Я знаю! — раздался звенящий голос.

Хайме стоял, вскинув голову, под недоверчивыми взгляда, ми матросов.

— Я знаю дорогу к Островам пряностей, — повторил Хайме.

И он рассказал о своих портуланах с вычисленными курсами — деротами, и о прекрасных южных островах посреди синего океана, и об их сказочных богатствах. Матросы слушали молча, ворочали в грубых мозгах каждое слово. Один поднял было руку — похлопать проходящую служанку, но одумался и почесал в голове.

— Складно вы рассказали, ваша честь, — выскочил в проход между скамьями рыжий коротышка-матрос. — Только мы тоже кое-что слыхивали. За мысом нет пути кораблям — сплошной ил. И небо без звезд. Черным-черно там…

— Эй, заткнись, ржавый гвоздь! — рявкнул Дуарте. — Вранье все это, говорю я вам. Клянусь святым Ницефоро, это те придумали, кто не отходил от берега и на десять легуа. Вода в океане везде одинакова.

— А морской епископ — тоже вранье? — язвительно крикнул рыжий.

— Верно говорит Аффонсо, — поддержали его. — Встанет из моря епископ, а митра у него светится, из глазищ огонь — ну и все, читай молитву, если успеешь…

— Морского епископа и по эту сторону мыса можно повстречать, — сказал Дуарте, голос у него был неуверенный.

— Там и воды негде взять, — шумели матросы.

— А жара такая, что смолу растопит, ну и станет твой корабль как решето!

— А морской змей? Как высунет шею из воды, как начнет хватать моряков с палубы…

— Трусы вы! — вспылил Хайме. — Вас послушать — так вовсе в море не ходить. Разве вы мужчины? Тьфу!

Он плюнул под ноги рыжему Аффонсо.

— Но-но, сеньор! — с угрозой прогнусавил тот. — Мы никому не позволим…

Толпа орущих разъяренных матросов надвинулась на Хайме. Дуарте и десяток его друзей протолкались вперед, пытаясь перекричать и успокоить толпу. Дун Дьего схватил Хайме под руку потащил к двери.

— Дорогой друг, — сказал он, когда они оба очутились на грязной набережной под мелким дождиком. — Можно ли быть таким несдержанным? Ведь для этой грубой матросни нет ничего святого.

— Вот именно, — проворчал Хайме сквозь зубы.

Друзья вскочили на коней и поехали мимо верфи.

Теперь каравелла не лежала рыбьим скелетом на подпорках. Словно живое существо, она тихо покачивалась у причала, натягивая свежие пеньковые канаты. На высоких крепостях — носовой и кормовой — копошились плотники. Стучали молотки, визжали пилы. Шумно распекал кого-то беспокойный дун Корунья.

От всего этого, от запаха смолы, реки и дерева — Хайме полегчало. Ладно, думал он. Вербовка только началась. Не может же быть, чтобы во всей Кастеллонии не нашлось сотни моряков, которые не побоятся безвестности океана по ту сторону мыса Санту-Тринидад.

— Я, конечно, не верю всяким бредням, — сказал дун Дьего. — Но мне доводилось разговаривать с ламаррскими мореходами. Страшнее всего, говорили они, океанские бури. Небо сплошь в тучах, долгие дни не видно ни солнца, ни звезд, корабль носит, простите, как щепку… Сколько кораблей погибло таким вот печальным образом… Ах, мой друг, я слишком к вам привязался, и если вы затеряетесь в губительных просторах…

— Не затеряюсь, дун Дьего, — невесело усмехнулся Хайме. — Благодарю вас за сочувствие, но затеряться будет просто невозможно. Разумеется, если бури не опрокинут корабль вверх тормашками.

— Святой Пакомио! Не надо так, дорогой друг… Но почему вы говорите, что затеряться невозможно?

— Да потому что в любом случае, даже если месяцами не будем видеть берега, мы отыщем дорогу домой.

Дун Дьего посмотрел на Хайме понимающим взглядом.

— Не хотите ли вы сказать, дун Хайме, что намереваетесь пользоваться этой загадочной штукой… забыл, как она называется, мудреное такое название…

— Угадали, дун Дьего! Маленькая рыбка, прыгающая на стержне, и укажет нам дорогу в океане.

— Дивны дела твои, господи, — вздохнул дун Дьего. — Много слышал об этой рыбке, но видеть не доводилось.

— Кто же вам ее покажет? Это тайна мореходов, дун Дьего. Но если вам интересно, могу показать.

— Вряд ли я пойму такое диво, но все равно я благодарен вам за приглашение, дорогой друг.

Молодые люди миновали пустырь, заваленный нечистотами, свернули в лабиринт квартала ремесленников, выехали на площадь святого Ницефоро. Слева и справа потянулись толстые стены особняков. Друзья въехали в ворота, копыта их лошадей звонко зацокали по каменным плитам двора. Бросив поводья подбежавшему слуге, молодые люди спешились и пошли к дому дуна Абрахама.

Перед подвалом стояла телега, рослый человек с желтыми волосами, не покрытыми шляпой, разгружал ее. Взвалил на спину пачку громыхающих листов белой жести, понес в подвал.

— Вот, кстати, — сказал Хайме. — Сейчас, дун Дьего, я угощу вас напитком, какого вы еще не пивали. Пожалуйте сюда.

Они спустились по крутым ступенькам в подвал, но тут им загородил дорогу желтоволосый человек.

— Нельзя, — сказал он с чудовищным акцентом. — Хозяин велел — чужой пускать нет. — И добавил что-то совсем уж непонятное.

— Э, Басилио, мы-то не чужие. Это мой друг, не пяль на него глаза. Друг! Понимаешь?

Басилио переступил с ноги на ногу, неуверенно кивнул.

— Принеси-ка нам, Басилио, по кружке эль куассо, — сказал Хайме.

Желтоволосый нехотя пошел в глубь подвала.

— Знакомое лицо, — сказал дун Дьего. — Где-то я его видел, только не припомню…

— Вы могли его видеть на празднике святого Пакомио. Помните, его собирались сварить в котле, — со смехом сказал Хайме.

— Ах, ну да! Его величество приказал помиловать этого еретика.

— Не знаю, еретик он или нет, но он умеет делать эль муассо, любимый королевский напиток. Насколько я понимаю, дун Дьего, он московит.

— Московит? Позвольте, дорогой друг, но Московия страшно далеко от Кастеллонии. Гиперборейская страна.

— Я расспрашивал Басилио, но он плохо понимает наш язык. Я понял только что он каким-то образом был захвачен турками, от них попал к маврам, которые приковали его к галере. Эту галеру, если помните, захватил в бою дун Байлароте до Нобиа.

— Вот как. И что же он делает в этом подвале?

— Не знаю, дун Дьего. Не все ли равно? Отец вечно хлопочет над усовершенствованием королевской кухни. Чувствуете, как здесь пахнет?

В подвале пахло жареным мясом и лавровым листом. Масляная лампа на стене скупо освещала два больших котла, в которых булькало и фыркало какое-то варево. Тускло поблескивали длинные ряды жестяных сосудов. И еще тут были громоздкий верстак, бочки, стопы жести, груды дров.

Подошел Басилио, молча протянул кружки с напитком.

— Да, — с чувством сказал дун Дьего, промокая платочком черные закрученные усики. — Превосходный напиток, дун Хайме. Я слышал о нем от моего дядюшки герцога Серредина-Буда.

— Только, друг мой, никому не говорите, что я угостил вас, — ведь напиток личный королевский. Впрочем, как хотите, мне-то все равно.

Хайме кивнул Басилио и ступил на ступеньку, но тот вдруг окликнул его.

— Я в море… Тебя просил… Забыть нет, — сказал московит и, по обыкновению, добавил непонятное.

— Помню, помню, Басилио, — сказал Хайме. — Возьму тебя в море. Только не знаю, почему ты… Мы поплывем далеко. От твоей родины далеко, понимаешь?

— Понимал, — не сразу ответил московит, тоскливо глядя светлыми глазами на дверной проем. — Здесь тоже далеко, Море — лучше… Много дорог…

Хайме повел своего друга, дуна Дьего, в дом. Из гостиной доносились звуки клавесина. Вот они умолкли, дверь приоткрылась, высунулся любопытный нос Росалии. Дун Дьего улыбнулся ей. Росалия прыснула, скрылась.

Друзья поднялись наверх, в комнату Хайме.

— Истинная обитель моряка, — сказал дун Дьего, сбрасывая мокрый от дождя плащ и разглядывая убранство комнаты. — Это и есть ваша таинственная рыбка?

— Нет, — со смехом отвечал Хайме. — Это; друг мой, астролябия. А компассо я храню здесь.

Отпер он заветный ящик и за дружеской беседой показал он дуну Дьего портуланы и компассо, и другие инструменты, по которым скоро, скоро, да, теперь совсем уж скоро он проложит путь далекий белокрылой каравелле на просторах океана.

— Заходите, дун Альвареш, прошу вас, — приветливо сказал герцог Серредина-Буда, поднимаясь навстречу министру финансов.

— Вы, как всегда, заняты работой, — сказал дун Альвареш, оглядывая стол первого министра, на котором лежали два-три пергамента.

— Дела, дорогой дун Альвареш, дела! На севере ламарский отряд, нарушив перемирие, вторгся в пределы Кастеллонии. Убиты три или четыре латника, порублена оливковая роща, сожжены десятка два или три крестьянских хижин. Потери в общем, невелики, но я испытываю сильнейшее опасение, что нам не избежать новой войны, если только ее не предупредит энциклика его святейшества папы.

— Печально, ваше сиятельство, — без особого интереса отозвался дун Альвареш. — Не представляю, где взять денег для войны.

— В том-то и дело! Затем я и пригласил вас, дун Альвареш. — Герцог взял со стола пилку, принялся подравнивать ногти. — Но вначале расскажите мне о вчерашнем петушином бое.

Министр финансов оживился. Тряся толстыми щеками, начал рассказывать, не упуская подробностей, раскатисто хохоча в наиболее интересных местах. Герцог посмеивался. Отставив руку, издали разглядывал ногти.

— Прекрасно, дун Альвареш, прекрасно, — сказал он. — И тот петух пал мертвым — да, это прекрасно. Однако, возвращаюсь к делу. Скажу без околичностей, сеньор: я встревожен экспедицией, снаряженной к Островам пряностей. У нас не хватает денег даже для небольшой войны с Ламаррой, не говоря уже о большой войне. Его величество сердится, что корона ему тесна, — а у нас не хватает золота даже для новой короны! — Герцог патетически возвысил голос. — И вот в такое трудное для державы время мы тратим столько двойных круидоров на весьма, я бы сказал, сомнительное предприятие.

— Половину расходов несут Падильо и Кучильо, — счел нужным напомнить дун Альвареш.

— Но остается вторая половина, — со значением сказал герцог.

Дун Альвареш смотрел на него сонным неподвижным взглядом.

— Нет никакой уверенности, что экспедиция не затеряется в безбрежном океане, — продолжал герцог. — Я говорил с дуном Байлароте. Он, конечно, превосходный моряк, но, между нами, не очень умен. Он тоже предпочел бы не забираться далеко в океан. Гиблое это дело, дун Альвареш.

Неподвижный взгляд министра финансов по-прежнему ничего не выражал, и герцог с некоторым раздражением произнес:

— Я вижу, вы не любите утруждать себя… Ну, хорошо. Скажите, дун Альвареш, хотели бы вы, чтобы ваши деньги, вложенные в экспедицию, выбросили в море?

— Нет, ваша светлость, — напряженным голосом ответил министр.

— Вот видите. Я внес пай несколько больших размеров и, разумеется, тоже не хочу, чтобы мои деньги пропали в угоду авантюрному плану.

— Но его величество сам заинтересован…

— Понимаю ваши сомнения, дун Альвареш. Его величество… н-не всегда прислушивается к советам. Тем многосложнее и значительнее наша задача. Нам, людям здравомыслящим и пекущимся о государственных интересах, нужно убедить его величество отменить экспедицию.

Дун Альвареш сосредоточенно накручивал перчатку на палец.

— Прежде всего, — продолжал герцог, — следует унять кое-каких крикунов, распространяющих беспокойство. Скажу вам по строгому секрету, дун Альвареш. Я располагаю сведениями о предосудительном поведении графа до Заборра. Боюсь, что карьера этого выскочки закончится печальным для него образом. И тогда, естественно, никто более не станет слушать его сына, этого юного наглеца, который кричит повсюду, что знает дорогу к Островам пряностей… Что с вами, сеньор? — спросил герцог, видя, что дун Альвареш взмок и вытирает скомканной перчаткой потное лицо.

— Ни-ничего, ваша светлость, — чуть слышно проблеял министр финансов.

В то самое время, когда в кабинете первого министра происходил этот разговор, ничего не подозревавший дун Абрахам, граф до Заборра, отдавал распоряжения кухонной челяди относительно королевского ужина. Он вдумчиво нюхал коровью тушу, пощипывая бородку.

Мясник деликатно кашлянул, сказал негромко:

— Третьего дня зарезал, ваше сиятельство. Уже нет той свежести…

— Помолчи, — сказал дун Абрахам. — Мясо проперчить и потушить целиком. Поднимешься ко мне за перцем, Лоэш.

Он покинул кухню, предоставив мяснику и поварам судачить о необычной щедрости, с которой в последнее время тратил перец прижимистый хранитель королевского стола.

Во дворе дуну Абрахаму повстречался алхимик Иеронимус и так далее — все равно никто бы не смог выговорить его фамилий, да и, по правде говоря, дун Абрахам сомневался в их истинности. Никак не отъестся немец, так и тянет его поближе к кухне. Недешево обходится казне ученый алхимик. Впрочем, может быть, он в конце концов сделает для его величества золото. Для чего-то ведь и наука нужна.

— Все никак не могу вспомнить, дун Херонимо, как называется ваша философия, — сказал дун Абрахам, обменявшись с немцем приветствиями. — Помните, вы говорили? Высшие истины заперты, как пиво в вашей кружке.

— О! — сказал алхимик, растягивая в улыбке сухожилия, из которых состояло его лицо. — Вам оч-чень хороший память, дун Абрахам. Наш философия называль герметическая. Это — от имя Гермеса Трисмегиста, трижды величайшего.

— Герметическая, — повторил дун Абрахам. Он вдруг развеселился. — А знаете, я тоже кое-что закупорил. Самую истинную истину запер я в сосуде, дун Херонимо. Чем я не алхимик, а?

И он пошел дальше, оставив немца в полном недоумении и растерянности посреди двора.

В приятном расположении духа шел дун Абрахам по дворцовым переходам. «Самая истинная истина, — думал он с усмешечкой. — Неплохо сказано. Да, самая истинная. Свеженькая, без тухлятины, всегда готовая к употреблению. Гер-ме-тическая…»

В сводчатом коридоре, что вел в королевские покои, дун Абрахам увидел герцога Серредина-Буда, шедшего навстречу. Заранее снял шляпу, приготовился приветствовать первого министра. Однако герцог будто и не заметил дуна Абрахама. Чуть кивнул на приветствие и прошествовал мимо, изящный, с гордо поднятой головой.

Что это значило? У дуна Абрахама мигом испортилось настроение. Плохо, если на тебя не глядит первый министр. Какой новый удар готовит этот интриган и как предупредить его? Занятый этими мыслями, дун Абрахам двинулся дальше. С ним поравнялся капитан-до Гуардо, отсалютовал шляпой. «Нет, еще не все потеряно, — подумал дун Абрахам, — интрига еще не оплела, по-видимому, весь дворец».

Из полутьмы коридора выдвинулась монументальная фигура министра финансов. О, вот с кем он, дун Абрахам, сейчас отведет душу и, быть может, что-нибудь разузнает. Очень кстати, дун Альвареш, да-да, ведь мы с вами почти родственники…

Дун Альвареш вдруг остановился, всмотрелся… На толстом его лице отразилось такое, будто он увидел самого дьявола, выползающего из печной отдушины. Министр финансов повернулся и с неожиданной для тучного человека прытью побежал… побежал прочь, придерживая на голове шляпу, топоча башмаками… побежал, как от зачумленного…

Святой Пакомио!..

Непорочная дева-заступница!..

Словно во сне дун Абрахам отпустил перец повару. Оставшись один, он не торопился затворить дверь кладовой и повесить замок. За мешками с корицей и имбирем было тайное место, дун Абрахам просунул туда руку и вытащил нож. Это был матросский тесак, короткий и широкий, с грубой, потемневшей от времени деревянной рукоятью. Словно во сне смотрел он на тесак. И уже не было ничего вокруг — ни кладовой, ни уютного кабинета со счетами королевских расходов, ни самого дворца с его проклятыми интригами… Осталась только палуба, ходящая под ногами, да свист штормового ветра, да изодранные паруса… И последняя бочка сухарей, на которую так надеялись, и которая оказалась пустой… И лицо кормчего, искаженное яростью, его рука с наколотой девой с рыбьим хвостом, рука, поднимающая багор… И завывания ветра, и скрип корабельного дерева, и жалобный человеческий вскрик…

Он, дун Абрахам, думал, что прошлое забыто — прочно и навсегда. Давно уже у его пояса висел не матросский тесак, а изящный кинжал в дорогих ножнах… Он швырнул тесак на мешки с корицей, захлопнул тяжелую, окованную железом дверь, со скрежетом повернул ключ в замке.

Прочь, прочь, вы, воспоминания!..

Тут у двери постучали, и вошел слуга домашний. От предчувствия несчастья все у дуна Абрахама вдруг поплыло пред глазами. «Что случилось?» — прохрипел он, в воротник свой так вцепившись, будто в вражескую глотку. Будто задушить пытался он свои воспоминанья о погибельном просторе океана…

В то утро началась погрузка каравеллы. По мосткам, перекинутым с причала на корабль, сновали грузчики. В переднюю часть трюма тащили запасные паруса, якоря, канаты. В заднюю складывали боевые припасы — чугунные ядра для бомбард, абордажные крючья, мечи и алебарды. В среднюю часть трюма закатывали бочки с водой, вином и оливковым маслом, втаскивали мешки с мукой и сухарями, огромные связки лука и чеснока. Отдельно грузили ящики с товарами для мены — бусами и стеклянной мелочью, яркими тканями, дешевыми браслетами и зеркалами.

Корабельный писец-эскриберо у мостков на палубе еле успевал записывать принимаемый груз, торопливо стучал пером по дну чернильницы. Гремели бочки, тяжело топали ноги грузчиков, раздавались крики, смех, ругательства. На причальной тумбе сидел матрос с головой, повязанной красным платком, и орал во все горло, отбивая счет ударами бубна:

— Тише вы! — вопил эскриберо. — Эй, кормчий, запретите им орать. Они сбивают меня со счета…

Дуарте тоже надрывался от крика, пытаясь навести в этой сутолоке порядок. Он был радостно возбужден и почти трезв, и зычный его голос разносился далеко окрест.

Хайме наблюдал за погрузкой с высоты кормовой крепости. Грохот бочек на мостках, покачивание палубы под ногами, грубая смесь запахов смолы, рогожи, лука и человеческого пота — все это будоражило Хайме, наполняло непонятной тревогой.

Он сбежал по трапу вниз, разыскал кормчего, дернул за рукав.

— Ну, чего тебе? — заорал Дуарте, выкатывая глаза. — А, это вы, дун Хайме… Как вам нравится эта чертова погрузочка!

Они оба даже забыли перекреститься при упоминании черта.

— Дуарте, где солонина? Не понимаю, почему до сих пор не привезли солонину?

— Ну, так скачите к своему папаше и поторопите его, сеньор. Я и сам не понимаю, где застряли телеги с солониной…

— Куда прешь? — закричал кормчий на грузчика с мешком на спине. — Хочешь присыпать порох солью, баранья голова? В середину тащи! Скачите к папаше, сеньор, — повторил он. — И хотя ваш родитель не признает старого приятеля, вы напомните ему, что без мяса…

Тут они разом оглянулись на топот копыт по дощатому причалу. Приехал командоро-навигаро, дун Байлароте до Нобиа — красное жесткое лицо в рамке бороды высокомерно и замкнуто, длинные ноги в стременах вытянуты вперед. Два скорохода расчищали ему дорогу. Давно бы следовало командоро-навигаро заявиться, самому присмотреть за погрузкой, а он только сейчас, к концу дня, соизволил приехать.

Поманил пальцем кормчего. Тот пробился сквозь плотный поток грузчиков, Хайме — вслед за ним. Дун Байлароте словно и не заметил Хайме, отсалютовавшего шляпой. Слегка наклонился к Дуарте, сказал:

— Приостановите погрузку, кормчий.

Дуарте захлопал глазами, глядя снизу вверх.

— Разрешите узнать, дун Байлароте, почему вы останавливаете погрузку? — спросил Хайме.

Командоро-навигаро будто не услышал. Обращаясь к кормчему, продолжал отрывисто:

— Что не погружено — огородить канатами. Выставить охрану из матросов.

— Дун Байлароте! — дерзко возвысил голос Хайме. — Что это означает, сеньор, я вас спрашиваю?

Командоро-навигаро натянул поводья, лошадь с храпом взвилась на дыбы, чуть не задев Хайме копытами. Тот отскочил. Круто развернувшись, дун Байлароте поскакал прочь.

— Ох-ха! — вздохнул Дуарте. — Сдается мне, не выйти в океан этой каравелле, дун Хайме. Слишком хорошо все шло… слишком хорошо, говорю…

Хайме стоял, как потерянный, все еще держа шляпу в руке. Потом вдруг встрепенулся, побежал к коновязи. Спустя минуту он уже скакал по улицам города. Во дворе дома спрыгнул с коня, кинулся в родительские покои.

Мать в столовой проверяла чистоту серебряной посуды, распекала служанку.

Дверь распахнулась от резкого удара, на пороге стоял Хайме.

— Где отец?

Графиня до Заборра испуганно всплеснула руками.

— Что с тобой, Хайме? На тебе лица нет… Святые угодники, что случилось?

— Где отец? — повторил Хайме, шумно переводя дыхание.

— Во дворце, на службе…

Звеня шпорами, Хайме зашагал к выходу. Графиня засеменила следом. Росалия высунула из своей комнаты любопытный нос.

— Опомнись, Хайме! — вопила графиня. — Ты хочешь ехать в таком виде во дворец? Посмотри на свои сапоги!

Сапоги у него были забрызганы грязью по колено, да и плащ тоже, и Хайме, бормоча проклятия, взбежал наверх, в свою комнату, чтобы переодеться.

Кинул плащ в угол, зашарил на полке в поисках чистых чулок — и вдруг не то чтобы заметил, а скорее почувствовал, что в комнате что-то не в порядке. Он оглянулся на стол — и замер.

Потайной ящик был раскрыт.

Хайме сунул в него руку. Нет портуланов, нет компассо…

Что было силы он лягнул ящик со взломанным замком. Прыгая через три ступеньки, сбежал вниз. Лицо его было страшно. Раздельно выговорил, глядя темными от ярости глазами на графиню:

— Кто-был-у-меня-в-комнате?

Из-за обширной спины матери выглядывала испуганная Росалия.

— Никто не был… Да что с тобой, Хайме, сынок?… Не выдержал. Гаркнул так, что во дворе залаяли собаки:

— Кто? Кто был у меня в комнате? Ну!

Графиня заплакала. Всхлипывая, жалобно сказала, что он не смеет кричать на мать. Что в доме не было чужих. Только дун Дьего, его друг, заезжал в полдень и очень огорчился, узнав, что Хайме нет дома…

— Дун Дьего? — У Хайме похолодела спина. — И больше никого? — Никого.

— А он… дун Дьего заходил в дом? — запинаясь, опросил Хайме.

— Он немного посидел в гостиной… Росалия играла ему на клавесино…

Хайме уставился на Росалию:

— Он выходил из гостиной, когда ты ему играла?

Теперь заплакала Росалия. Нет, это она выходила, чтобы принести гостю оранжаду. А что в этом плохого?…

Она обливалась слезами и терла глаза кулачком.

Хайме не дослушал ее причитаний. Резко повернувшись, кинулся наверх, к себе. Хлопнув дверью, заперся на ключ.

Тогда-то графиня, чуя недоброе, послала слугу во дворец за дуном Абрахамом.

Прискакав домой и выслушав слезливые объяснения супруги, дун Абрахам поднялся наверх, нетерпеливо постучал. Хайме не отпер, не ответил. Трясущейся рукой дун Абрахам извлек из кармана запасной ключ, отворил дверь, шагнул в комнату.

Хайме, как был, в грязных сапогах и простом, без шитья, кафтане, лежал на диване, лицом к стене.

— Что с тобой? — дун Абрахам встревоженно склонился над сыном, потряс его за плечо. — Хайме, сынок!..

— Оставьте меня, отец, — тихо проговорил Хайме.

От спокойного голоса сына дуну Абрахаму немного полегчало.

— Ну-ка, отвечай, — сказал он. — Что у тебя украли?

— Портуланы украли. И компассо.

Дун Абрахам нахмурился, услышав это. Сопоставил кражу с давешним поспешным бегством дуна Альвареша и понял, что хитросплетенная дворцовая интрига направлена не только против него, дуна Абрахама, но и против Хайме, сына и наследника.

— Мать говорит, что в доме никого не было из чужих, кроме твоего нового дружка, герцогского племянника. Выходит, он и украл, а?

— Не знаю.

— Не знаешь? — У дуна Абрахама закипело раздражение. — Что же ты, так и будешь валяться на диване? Отвечай!

Хайме нехотя повернулся, лег на спину, закинув руку за голову.

— А что мне делать, если… если все против меня? — ответил он вяло. — Пропади все пропадом. В конце концов я не…

— Встань! — рявкнул дун Абрахам, в гневе выкатывая глаза из орбит. — Встань, когда говоришь с отцом, щенок! — И выкрикивал прямо в побледневшее лицо сына: — Тебе в рожу наплевали, обгадили с головы до ног, а ты валяешься на диване? Не знаешь, где найти своего подлого дружка? Отважный мореход…

И дун Абрахам добавил такое страшное ругательство, каких Хайме не слышал даже в портовой таверне. Да и в благообразном отцовском лице проступило некое не знакомое Хайме выражение.

Ругань будто подхлестнула Хайме. На ходу засовывая шпагу в гнездо портупеи, он сбежал вниз, во двор. Вскочил на коня, пулей вылетел за ворота.

Дун Абрахам устало опустился в кресло. Взгляд его остановился на выдвинутом потайном ящике, из которого торчал взломанный замок. «Плохо, совсем плохо», — подумал он. Не раз и не два приходилось ему, дуну Абрахаму, отбивать удары придворных интриг. Но на этот раз… ох, чует сердце, на этот раз не сдобровать… не сдобровать… Нет житья ему, дуну Абрахаму. Занозой в глазу торчит он у этих кичливых фидальго, которым отродясь неведомо, что такое борьба за существование. Он устал. Устал от бесконечной борьбы, от интриг, от королевских капризов.

И опять, опять, помимо воли, встал перед мысленным взором огромный океанский простор, изрытый волнами. Палуба, ходящая под ногами, изодранные штормами паруса…

Прочь! Ничего ему не надо — только уберечь семью от беды. Он еще не сдался, он поборется, да, да, сеньоры, у него еще хватит сил! Только вот не натворил бы Хайме, этот неопытный мальчик, какой-нибудь непоправимой беды… Ох, напрасно не сдержал он, дун Абрахам, своего гнева.

Догнать мальчика, остановить, пока не поздно…

Дернув себя за бородку, поднялся, вышел скорым шагом из комнаты. Навстречу поднималась по скрипучим ступенькам заплаканная, ничего не понимающая супруга. Сбивчиво, глотая слова, сообщила: только что прискакал за дуном Абрахамом королевский гонец. Его величество срочно требует его к себе.

И тогда вполне понятно стало дуну Абрахаму, что судьба его решится нынче вечером. Смятенье поборов усильем воли, поспешил к себе в подвал он, где так долго занимался тайным делом. «Ну, Басильо, наступило время, — молвил. — Или будем на коне мы, иль падем сегодня ночью». И, отдав распоряженья, во дворец поехал. Следом двое слуг везли поклажу. Охо-хо… Всю жизнь он бился, создавал благополучье, а теперь все может рухнуть… Что-то будет, что-то будет?… Только б Хайме не наделал всяких бед непоправимых. Пусть бы лучше он уехал. Да, уж лучше бы ушел он, как хотел, в морские дали, на просторы океана…

Хайме осадил коня у ворот приземистого дома. Застучал колотушкой. Долго пришлось стучать, пока не вышел старик-привратник.

— Кто там? — спросил дребезжащим голосом.

— Я, виконт до Заборра! Протри глаза, старик, не узнаешь, что ли? Живо открывай!

— Никого нет дома, сеньор.

— А где он? Ну, говори толком, где дун Дьего?

— Не знаю, сеньор. — Привратник почесал под мышкой. — С утра уехал дун Дьего. Нету его, сеньор…

Хайме, бормоча проклятия, ударил ногой по решетке. Тронул коня.

Где же может быть дорогой друг? Дорогой друг…

Злая усмешка появилась и угасла на его лице. Да нет, наваждение какое-то… Не способен благородный фидальго на такую подлость. Он разыщет дуна Дьего, и тот рассеет сомнения.

Но никто из домашних не мог совершить кражи, а из чужих был в доме только дун Дьего…

Тут Хайме заметил, что проезжает мимо мрачного здания с угловой башней — торгового дома Падильо и Кучильо. На этот раз не пришлось долго ждать, пока откроют ворота. Толстяк Кучильо принял Хайме в кабинете с узкими полукруглыми окнами. Указал на покойное кресло у полыхающей печи, сам сел напротив, добродушный, в длинном теплом халате. Спросил, перекидывая костяшки огромных четок:

— Не угодно ли вина, виконт?

— Нет. Впрочем, давайте.

Хайме вытянул кубок до дна, закашлялся.

— Что-нибудь случилось, виконт?

— Да, сеньор, случилось.

И он рассказал купцу о странном повелении командоро-навигаро прекратить погрузку. Кучильо покачал лысой головой, но Хайме не заметил на его лице особого удивления.

— Право, не знаю, что вас так обеспокоило, виконт. Погрузка не делается в один день.

— Пусть так. Но что вы скажете, сеньор, если одновременно с прекращением погрузки у корабельного астронома выкрадывают портуланы?

Теперь Кучильо, похоже, удивился.

— У вас украли портуланы?

— Да. — Хайме вскочил, прошелся по комнате, звякая шпорами. — Но не в этом дело… Я помню наизусть каждый штрих на портуланах. Нам пытаются помешать, сеньор, — вот что меня тревожит…

Купец нагнулся, неторопливо поворочал кочергой поленья в печи. Посыпались искры. Кучильо откинулся на спинку кресла, благодушно посмотрел на юного собеседника.

— Сядьте, виконт, прошу вас. Скажите откровенно: вы уверены, что достигнете Островов пряностей?

— Уверен. — Хайме остановился, пристально посмотрел на купца. — Похоже, сеньор, что вы потеряли интерес к экспедиции.

Кучильо улыбнулся — так взрослые улыбаются неразумным словам ребенка.

— Мы с сеньором Падильо не можем потерять интереса. Не забудьте, что мы несем половину всех расходов. — Он заметил презрительную мину Хайме. С лица Кучильо сбежала улыбка, голос стал суше: — Люди живут на грешной земле, виконт, а жизнь очень дорога. Никто не хочет выбрасывать деньги. И уж если вкладывать их в дело, то, согласитесь, человек вправе знать, принесет ли дело прибыль. Иначе — нет смысла, виконт. Нет смысла.

И он стал перебирать четки с видом человека, высказавшегося до конца.

Хайме стоял, понурившись.

— Прибыль значит, — сказал он тусклым голосом. — Вы, сеньор, вместе с вашим тестем, или кем вы там приходитесь… вы просто испугались. Решили выйти из игры.

Рыхлое лицо Кучильо приняло скорбное выражение.

— Виконт, — сказал он со сдержанным достоинством, — я действительно прихожусь зятем сеньору Падильо. А сеньор Падильо умел рисковать еще тогда, когда вас не было на свете. В торговом деле не обходишься без риска, потому-то мы, сеньор Падильо и я, согласились взять на себя снаряжение вашей экспедиции. Однако, скажу вам прямо, виконт, существуют серьезные сомнения в успехе экспедиции. Вы спрашиваете, испугались ли мы? Отвечаю: нет. Но, рискуя, мы не должны забывать об осторожности. Посудите сами: что было бы, если б люди перестали сообразовывать поступки с благоразумием? Страшно подумать, виконт…

С ощущением уходящей из-под ног почвы Хайме погнал коня по темнеющим улицам к реке. В лицо бил сырой зимний ветер.

Все сидят по домам, жмутся к теплым печкам. Все, кроме бездомных оборванцев, да и те греются у костров на набережной. Один он, Хайме, мечется по городу, неприкаянная душа…

Вдруг — толчком в сердце: Белладолинда. Вот кто всего нужнее сейчас. Быстрее к ней!

К счастью, отворил не надутый лакей дуна Альвареша, затянутый в тесную ливрею, а молоденькая служанка Белладолинды.

— Ох, дун Хайме! — тихонько проговорила она и отступила в глубь темноватой прихожей, кутаясь в шаль.

Хайме шагнул за ней, приподнял двумя пальцами подбородок служанки.

— Здравствуй, Кармела. Проведи-ка меня быстренько к донселле.

Два больших черных глаза испуганно уставились на него. — Донселлы нет дома, — зашептала служанка. — Никого нет дома, дун Хайме.

Сговорились все, что ли? — тоскливо подумал он.

— Где же она?

— Ох, дун Хайме… Уж не знаю, что стряслось, только хозяин сегодня кричал на донселлу… «Чтоб его ноги не было здесь…» Вашей, значит, сеньор…

— Вот как? Это почему же?

— Не знаю, сеньор. Уж она плакала, плакала… Вы лучше уйдите, дун Хайме, а то увидит кто-нибудь, будет мне…

— Где донселла? — спросил он мрачно.

— Так я же сказала, к герцогу Серредина-Буда все уехали, бал у него сегодня…

Медленно разъезжал Хайме вдоль ограды герцогского дома. Ворота ему, незванному, конечно, не откроют. Ограда высока — не перепрыгнуть. Как же пробраться в дом?

Хайме озяб. Уехать? Нет, он непременно должен повидаться с Белладолиндой. Она ему нужна. Только она.

Три темные фигуры показались на улице. Подошли к воротам герцогского дома, один взялся за колотушку.

— Погоди, приятель. — Хайме спрыгнул с коня.

— Благородный сеньор, не трогайте нас, мы всего лишь бедные музыканты…

— Музыканты? — Хайме всмотрелся в лицо, заросшее черным волосом. — Ага, старый знакомый… Покажи-ка мне тексты серенад, дружок.

Теперь музыкант всмотрелся. В путанице волос открылась белозубая щель.

— Хе-хе-хе. Тексты… Если вашей милости нужна серенада, то сегодня, к сожалению…

— Послушай. — Хайме вдруг осенило. — Вас позвали играть у герцога?

— Да ваша милость.

— Так вот. Одному из твоих приятелей придется подождать тут. Давай-ка свой плащ и гитару, — сказал Хайме второму музыканту и сунул ему монету. — Потом получишь еще. Держи коня…

Дун Абрахам вошел в королевскую трапезную и застыл у дверей.

Король сидел, запрокинув голову, в горле у него булькало. Вокруг толпились придворные. Лейб-медик держал в одной руке бутыль с зеленой жидкостью, в другой — полоскательную чашу. Министр двора был весь — сплошная скорбь и сострадание. Инфанты стояли рядом с отцом и спорили.

— Настойку из кассии! — говорила одна, топая ножкой.

— Нет, эликсир из масла и розмарина! — возражала вторая и тоже топала ножкой.

От сильных булькающих звуков колебалось пламя свечей на столе. Наконец король выплюнул полоскание в чашу, подставленную лейб-медиком, и тут заметил дуна Абрахама.

— А, вот вы где, сеньор, — сказал он, глядя исподлобья. — Подойдите.

«Сеньор» вместо «граф» — это было просто ужасно.

— Ваше величество, — сказал дун Абрахам, приближаясь на носках башмаков, — простите мое опоздание, у меня было весьма срочное…

— Съешьте вот это, — прервал его король и ткнул пальцем в мясо, лежавшее перед ним на тарелке. — А я на вас посмотрю.

Дун Абрахам отрезал кусок и положил в рот. Все молча, смотрели, как он жевал.

Немного переперчено, подумал дун Абрахам, вдумчиво жуя. Проклятый повар, не мог соблюсти меру…

Король осушил подряд два кубка эль куассо.

— Ну как, сеньор? — осведомился он язвительно. — Вкусно, не правда ли?

— Ваше величество, — начал дун Абрахам, ощущая некоторое жжение во рту, — не смею отрицать свою вину, но…

— Еще бы вы отрицали! — повысил голос король. — Сегодня вы окормили меня перцем, а завтра и вовсе отравите, а? Почему вы побледнели? Видно, правду мне рассказали о ваших злокозненных делишках. Ну-ка, признавайтесь, чем вы занимаетесь в потайном подвале?

— Ваше вели… — Ноги вдруг перестали держать дуна Абрахама, он тяжело пал на колени.

— Вы упросили меня пощадить опасного еретика, — гремел у него над ухом гневный голос короля, — вы запираетесь с ним в подвале и там, у адских котлов, справляете тайные иудейские обряды! Да, да, мне все известно, сеньор!

Дун Абрахам облился холодным потом. В сердце у него закололо, он прижал руки к груди.

— Ваш наглый сыночек ввел нас в заблуждение, — продолжал король изобличительную речь. — Он выудил из моей казны тысячи круидоров на сомнительную экспедицию, а теперь, когда каравелла построена, собирается увести ее в Ламарру! Хорошо же отплатили вы за все мои милости! Но, слава господу, есть еще у короля Кастеллонии верные подданные. Вашим козням, сеньор еретик, пришел конец!

Тут дун Абрахам усилием воли взял себя в руки.

— Ваше величество, — сказал он отчаянным голосом. — Выслушайте меня, а потом уж велите казнить…

— Не желаю слушать ваши увертки.

— Ваше величество, долгие годы я преданно вам служил… Неужели теперь я не вправе…

— Ну, говорите. Только покороче, — буркнул король.

— Меня оклеветали, ваше величество! Клянусь щитом и стрелами святого…

— Не смейте называть имя, чуждое вам.

— Оно не чуждое… Я честный католик, ваше величество. В подвале своего дома я занимался изготовлением нового кушанья для вашего стола — и больше ничем, бог свидетель!

— Нового кушанья? — недоверчиво переспросил король.

— Как раз сегодня я собирался поднести его вам на пробу…

Дун Абрахам резко поднялся с колен и побежал к дверям.

— Эй, в чем дело? Задержите его! — крикнул король.

Но дун Абрахам успел распахнуть двери, и по его знаку вошли двое слуг с серебряной кастрюлей и четырехугольными сосудами из белой жести.

— Задержите его, — повторил король. — Впрочем, погодите. Что еще за новости, сеньор?

Он подумал, что еретик все равно не уйдет от заслуженной кары — на то и существует святая инквизиция. С любопытством он смотрел, как один из слуг взрезал ножом жестяной ящик и сквозь неровное отверстие вывалил содержимое в кастрюлю. Дун Абрахам указал на жаровню с красными углями, какие обычно обогревали дворец в зимнее время, и слуга поставил кастрюлю на угли.

— Сейчас будет готово, ваше величество, — сказал дун Абрахам, нагнувшись над кастрюлей. — Сейчас, одну только минуточку. — Он боялся, что королю надоест ждать, и поэтому говорил беспрерывно. — Можно есть это и в холодном виде, но в горячем лучше… Сейчас, сейчас…

По залу между тем поплыл аппетитный дух свиного сала.

— Ну что там у вас? — брюзгливо сказал король. — Долго я буду ждать?

— Уже, ваше величество, уже…

Дун Абрахам схватил горячую кастрюлю. Обжигая пальцы, поставил ее перед королем.

— Не думаете ли вы, что я стану есть эту гадость? — сказал король, а сам приглядывался и принюхивался. — Ешьте вначале вы.

Дун Абрахам, быстро прожевал кусок и потянулся за вторым. Король прикрыл обеими руками кастрюлю, из которой шел благоуханный запах.

— Не накидывайтесь, — сказал он и сам принялся за еду.

Он поглощал кусок за куском, запивал любимым напитком, и королевское чело понемногу прояснилось, что не ускользнуло от внимательного взгляда дуна Абрахама.

— Из чего эта олла-подрида? — спросил король.

— Четыре мяса, ваше величество: свинина, говядина, баранина, козлятина. Лавровый лист, чеснок. Все вместе тушилось на свином сале.

— Чеснока надо… э… поменьше. А почему вы принесли это в железном ящике?

— Новый способ приготовления, ваше величество…

И дун Абрахам торопливо объяснил: в жестяной сосуд накладывается мясо и заливается салом доверху. Затем надо запаять крышку и погрузить сосуд в кипящее масло, чтобы мясо как следует протушилось.

— И после этого, ваше величество, мясо сохраняется в сосуде совершенно свеженькое. Нисколько не портится, и не нужно его перчить, чтобы отбить запах. Только разогреть. Олла-подрида, которую вы только что съели, хранилась в этом сосуде почти шесть месяцев…

— Что?! — вскричал король.

— Шесть месяцев? — ахнули инфанты.

А министр двора выразил на лице глубочайшее потрясение.

— Я говорю истинную правду, ваше величество, — сказал дун Абрахам, слегка заикаясь от нервного возбуждения. — Если вам угодно, соизвольте осмотреть мой подвал, и вы убедитесь, что только для этого поставлены там котлы… только для блага вашего величества…

— Сегодня я еду к герцогу Серредина-Буда. Но как-нибудь загляну в ваш подвал. Может быть, завтра. А что у вас во втором ящике?

— Четыре птицы, ваше величество: гусь, курица, лебедь и фазан. Если разрешите… — Дун Абрахам засуетился, велел слуге взрезать второй сосуд.

— Погодите. — На лице короля было особое выражение, появлявшееся всякий раз, когда в голову его величества приходили мысли, за которые он и повелел называть себя Многомудрым. — Вот что, — сказал он после раздумья. — Этот ящик будет храниться у меня шесть месяцев. Или нет — достаточно одного И посмотрим, что из этого получится. Дун Маноэль, отнесите в мою спальню.

Он с некоторым сожалением проводил взглядом сосуд, уносимый камерарием.

— Ваше величество, — сказал дун Абрахам, — я убежден что шесть месяцев — не предел. Мясо, приготовленное по новому способу, может храниться таким образом гораздо дольше…

Королевское чело продолжало сохранять особое выражение, и министр двора сделал дуну Абрахаму знак замолчать.

— Если это так, — сказал король, — то нет нужды… э… в больших количествах перца.

— Совершенно верно, ваше величество.

— И, значит, незачем отправлять экспедицию к этим, как их там… к Островам пряностей. Слишком накладно для казны. Слишком накладно. — Король вдруг подозрительно взглянул на дуна Абрахама. — Почему мне докладывают, что ваш сын стакнулся с Ламаррой?

— Его оклеветали, ваше величество! Клянусь святым Пакомио, моему сыну и в голову не могло прийти… У него в голове только Острова пряностей… Неслыханный оговор, ваше величество!

— Ну, во всяком случае он останется здесь, у нас на глазах. Итак, сеньоры, все слышали? Я отменяю экспедицию за ненадобностью. Способ хранения мяса, придуманный… э… графом до Заборра, объявляю государственной тайной. Что касается портуланов… э… конфискованных у вашего сына, то можете получить их обратно у первого министра. Впрочем, теперь они никому не нужны. Где первый министр? Ах да, я обещал ему приехать на бал.

Король съел еще несколько кусков мяса и поднялся.

— Чеснока надо класть побольше, — сказал он. — Как можно больше, соблюдая, однако, меру. Ну, вы знаете. Что с вами, граф?

— Ничего, ваше величество… — Дун Абрахам смахнул кружевным манжетом слезу. — Я буду класть побольше чеснока.

— Прекрасно. Вы едете со мной, граф.

Быстрым полувоенным шагом король вошел в зал, сопровождаемый инфантами, министром двора и дуном Абрахамом.

Фидальго низко кланялись, и король милостиво кивал им в ответ. Дамы приседали, и король благосклонно им улыбался. Он был в хорошем настроении.

Герцог Серредина-Буда кинулся навстречу.

— Ваш новый кафтан хорош, — сказал ему король, — но несколько коротковат. — На полном лице его величества вдруг отразилось недоумение. — Сеньоры, кто лежит там на полу?

— Ах, ваше величество, — сказал герцог, — случилось ужасное злодеяние. — Он драматически простер руку: — Ваш верный подданный маркиз до Барракудо злодейски убит сыном государственного пре…

Герцог осекся. Не веря своим глазам, уставился он на дуна Абрахама, который выглядывал из-за плеча короля. У герцога отвисла челюсть.

— Ну? — сердито сказал король. — Кто же убил маркиза?

Хайме стоял у балюстрады, прижав руки к груди. Его мутило после дуэли, неприятно колотилась жилка у виска… Услыхав вопрос короля, он вздернул голову. Увидел за королевским плечом белое лицо отца, ужас в его глазах…

— Я, ваше величество, — тихо сказал Хайме.

— Вы? — Король нахмурился. — Прискорбно. Что произошло между вами?

Хайме молчал. Почему-то в эту минуту он вспомнил тоскливый взгляд Басилио, отцова работника, — взгляд, устремленный' в дальнюю даль, в безвестность… в недостижимость…

— Ваше величество… — Вперед выступил пожилой фидальго, откашлялся в кулак, надувая щеки. — Я видел все с самого начала. Дуэль была по всем правилам. Они дрались честно, по-рыцарски.

И он, покашливая, рассказал подробности.

— Благодарю, дун Сесар. — Король почесал лоб.

Положение было затруднительное. Он не поощрял дуэли, даже наказывал за них, но все равно, вспыльчивые и чванливые фидальго частенько дрались, ничего с этим нельзя было поделать.

Белладолинда тихонько всхлипывала. Вдруг она заметила кровь, проступившую меж пальцев Хайме, прижатых; к груди.

— Он ранен! — воскликнула она и подбежала к Хайме.

— Ерунда, царапина, — пробормотал тот.

— Прискорбно, виконт до Заборра, — сказал король. — Весьма прискорбно. Вы заставляете волноваться прекрасную донселлу и вашего будущего тестя — посмотрите на дуна Альвареша, на нем лица нет. И ваш почтенный отец, который проявляет столько рвения на королевской службе… Я недоволен вами. Граф, увезите его домой и прикажите сделать примочку из этого… Ну да, колотые раны излечиваются колючим, значит, лучше всего — отвар шиповника. Объявляю вам, виконт, месяц домашнего ареста. Видеться с вами разрешаю только вашей невесте.

Так король распорядился. И, конечно, до Заборра не заставил дожидаться исполнения приказа. Крепко взяв под руку сына, он повел его из зала, мимо герцога, который все стоял оцепенело в голубом своем кафтане, мимо дуна Альвареша, плачущей Белладолинды, мимо прочих дам, фидальго и лохматых музыкантов. А великий инквизитор проводил их мрачным взглядом. Хайме шел, отцом влекомый, ничего вокруг не видя, как во сне. И беспокойно мысль тревожная блуждала… вне просторов океана…

Росалия, шурша юбками, вбежала в гостиную.

— Проснулся! — выпалила она.

Дун Абрахам вздохнул с облегчением. Двадцать семь часов кряду проспал Хайме, сынок. Он не просыпался даже когда ему меняли примочку из настойки шиповника и остролиста. Опасались горячки, но, слава всевышнему, обошлось без нее.

В доме, пока Хайме спал все ходили на цыпочках. Дважды дун Альвареш присылал справляться о здоровье. А сегодня утром заявился сам к дуну Абрахаму в служебный кабинет, оторвал от составления меню королевского блюда, повел любезный разговор о петушином бое, о государственных финансах, пожаловался на малые доходы от имения. Но дун Абрахам видел лукавого царедворца насквозь. Тонкими намеками дал понять, что приданое за донселлой Белладолиндой намерен взять сполна и не потерпит утайки. Договорились, как только Хайме оправится и встанет на ноги, устроить помолвку.

Все шло на лад, королевская милость снова внесла покой в дом дуна Абрахама.

Услышав, что Хайме наконец проснулся, дун Абрахам немедленно распорядился отнести ему еду — жареного цыпленка, спаржу, сладкого вина для подкрепления сил. А спустя полчаса и сам поднялся к сыночку.

Хайме полулежа доедал цыпленка. Под распахнутой рубашкой белела на смуглом торсе полотняная повязка.

Дун Абрахам сел у него в ногах. Осведомился о самочувствии, Хайме ответил, обсасывая косточку, что чувствует себя хорошо, только саднит немного рана, нельзя ли снять примочку?

— Нельзя, — сказал дун Абрахам, — никак нельзя без примочки. Потерпи, сынок. — И добавил, помолчав: — Твои портуланы и компассо у меня. Следствие по доносу закрыто, и мне все вернули в полной сохранности.

— Это хорошо, — сказал Хайме.

Он вытер жирные губы, выпил вина и откинулся на подушки.

— Прислать их тебе?

— Как хотите, отец.

Дун Абрахам всмотрелся в лицо сына. Хайме осунулся за последние дни, щеки запали, буйно разрослись давно не стриженные черные волосы. Но лицо выглядело спокойным, даже умиротворенным. Вот только глаза были какие-то потухшие. Не нравились дуну Абрахаму его глаза.

— Экспедиция отменена, — сказал дун Абрахам. — Падильо и Кучильо намерены выкупить каравеллу у остальных пайщиков, чтобы возить товары из Венеции и Александрии. Но у меня возникла мысль… Может быть, я выкуплю каравеллу. Как ты думаешь?

— Это хорошо, отец.

— Конечно, будет нелегко. Придется заложить имение. Но за два-три плавания расходы, полагаю, окупятся. Ну вот… Если захочешь, ты сможешь плавать по Средиземному морю на своей каравелле.

— Спасибо, отец, — сказал Хайме все тем же вежливо-безучастным тоном. — Если можно, пришлите ко мне цирюльника. Л то оброс я очень.

Дун Абрахам поднялся, хрустнув суставами.

— Непременно пришлю, — сказал он хмуро и дернул себя за бородку.

Тут прибежала запыхавшаяся Росалия.

— Извините, отец! — выпалила она скороговоркой. — Я случайно выглянула в окно… Там подъехала карета, и вышла донселла Белладолинда! Я и пустилась бежать… предупредить братца…

— Пусть войдет! — выкрикнул Хайме, садясь в постели. — Пусть войдет!

Дун Абрахам увидел, как вспыхнул румянец на лице сына, как заблестели его глаза.

Странно устроен человек!

Исполнились самые заветные мечтания дуна Абрахама. Хайме, сын и наследник, женится на одной из знатнейших невест Кастеллонии, будет приближен к королевской особе, займет положение при дворе. Он не уйдет в океан, в пугающую неизвестность. Долгие безоблачные годы ожидают его…

Почему же так беспокойно на душе у дуна Абрахама? Что томит его? Или он не доволен, что сбылись его желания?…

Странно, странно устроен человек. Вот ведь: полагал дун Абрахам, что прочно, навсегда забыл свое прошлое, но стоило только ему, прошлому, напомнить о себе…

Чем занимался он столько лет, на что истратил жизнь? Угождал королевскому брюху, изобретал соусы и приправы… А жизнь — она ведь дается один только раз, бренная земная жизнь. Господи! — мысленно воззвал он. — Как поступил я с твоим даром — со своей жизнью?…

Часами сидел он, задумавшись, над портуланами, разглядывал океанскую синь и красные линии курсов, устремленные в неведомое. И перед мысленным взглядом вставали картины былого, которые — вот поди ж ты! — нисколько не изгладились за многие годы из памяти. Он видел бесконечную водную равнину и пылание заката, когда по океанской зыби пробегает огненная дорожка. Белым облаком нависает над корабельным носом тринкетто — нижний парус передней мачты, а над ним рвется вперед парункетто — верхний парус, округлый и белый, словно грудь молодой женщины.

А он, дун Абрахам, опершись на перила балкона, смотрит, как нос каравеллы режет воду, как зеленая вода, превращаясь в белую шипящую пену, вскидывается вверх, и брызги приятно холодят лицо, и ноздри вдыхают неповторимую свежесть океана… И никаких интриг и нашептываний… Только скрип снастей да вольный посвист ветра…

Ах ты ж, господи!..

Душа дуна Абрахама колебалась влево-вправо, как коромысло весов, на которых взвешивают на том свете плохие и хорошие дела. Влево-вправо, влево-вправо…

Однажды вечером не выдержал: в ранних зимних сумерках поехал в гавань. Встречный ветер пахнул близкой весной. Скороход с фонарем бежал впереди, и слабый прыгающий свет выхватывал из сгущающейся тьмы неровности дороги, каменные стены, лужи и кучи мусора на пустыре. Там, на пустыре, пылали костры, вокруг них тесно сбились бездомные, бродяги, которых видимо-невидимо развелось в процветающем кастеллонском королевстве. Тянуло скверным запахом нищенской похлебки. Запах голода преследовал его до самого порта.

Толкнув дверь (протяжно простонали ржавые петли), дун Абрахам вошел в портовую таверну. Гомон и гогот оглушили его, и он чуть не задохся от душного чада.

— Эй, ваша честь! — подскочил к нему пьяненький рыжий матрос, расплескивая вино из кружки. — Выпейте с нами! За морского епископа!

От хохота, вырвавшегося из матросских глоток, у дуна Абрахама заколебалось перо на шляпе. Он покачал головой, медленно пошел меж дощатых столов, скользя взглядом по лицам, не пропуская ни одного. Он слышал грубые хриплые голоса, обрывки пьяных разговоров вперемежку с руганью.

— Ну и что? — орал кто-то, потрясая кружкой. — Поднял на мачту все до последней тряпки, увалился кормой под ветер и удирай что есть духу! А если у мавров посудина поменьше, да сидит поглубже от награбленного добра — ну, тут тоже не теряйся! Навались с наветра, марсели на стеньги, забрось крючья — и режь, круши нехристей!..

За одним из столов спал человек, уронив курчавую седеющую голову на скрещенные руки, обнаженные по локоть. На правой руке синела наколка — изображение пресвятой девы с рыбьим хвостом. Дун Абрахам остановился, ухватившись пальцами за кружевной воротник. Потом решительно подступил к спящему, затряс его за плечо. Тот мычал, бормотал ругательства, не хотел просыпаться. И только когда дун Абрахам с сплои толкнул его в бок — поднял голову, вытаращил грозно глаза, — кто, мол, посмел разбудить?

— Здравствуй, Дуарте, — тихо промолвил дун Абрахам.

— А! Это ты… — кормчий Дуарте Родригеш Као громко зевнул. Потом сказал насупясь: — Убирайся отсюда… раз старых приятелей не признаешь…:

Дун Абрахам, звякнул шпорами, перешагнул скамью, сел рядом.

— Я не забыл тебя, Дуарте. Только в тот раз мне было недосуг…

— Не забыл! — Дуарте невесело усмехнулся. — Еще бы тебе меня забыть.

— Я поклялся тогда, Дуарте, что, если уцелею, никогда больше не выйду в море.

— Иди ты со своими клятвами, Абрахам… Я, может, тоже замаливать грех в монастырь пошел, только не вытерпел там… Дуарте нагнулся к дуну Абрахаму, заговорил хриплым шепотом: — А что же нам было тогда — подыхать с голоду? А того мерзавца-кухаря, что последние сухари жрал тайком, — за борт, морскому епископу на закуску? У него, клянусь святым Ницефоро, харчей и так хватает…

— Так-то так, — запинаясь, сказал дун Абрахам. — Но ты заставил меня варить…

— Ну, верно, заставил. Сунул тебе в руку тесак, пожаловал из матросов в кухари. — Дуарте хохотнул. — А у тебя был талант к готовке жратвы, ржавый ты гвоздь. Варево было хоть куда!

— Не смейся, Дуарте, над страшным грехом.

— Зато ты живой. Да вон еще — в графы выбился. А честному католику господь любой грех простит… если молиться как положено. Ну, ладно, хватит про грехи… Где твой сынок, Абрахам? Околачивался, околачивался тут, а теперь и след его простыл, чтоб он коростой покрылся…

— Перестань, Дуарте, — нахмурился дун Абрахам. — Экспедиция отменена, мой сын не пойдет в океан.

Кормчий разразился ругательствами и проклятиями.

— Замолчи, не богохульствуй! — дун Абрахам благочестиво перекрестился. — Скажи-ка лучше, ты полностью набрал команду?

— Набрать-то набрал, только разбегутся, если прослышат…

— Сделай так, чтобы не разбежались.

— А тебе-то что? — Дуарте искоса взглянул на важного собеседника. — Мне твои перья и кружева — тьфу!

Плевок пронесся мимо щеки дуна Абрахама. Тот пожевал губами, но стерпел.

— Я выкупил каравеллу у пайщиков, — сказал он сдержанно.

Дуарте присвиснул.

— Вон как! Выходит, каравелла…

— Моя, — кивнул дун Абрахам. — Не распускай команду, кормчий, и жди от меня распоряжений.

— Послушай, Абрахам, ты что задумал? Уж старому приятелю ты мог бы открыться, черт побери.

Дун Абрахам опять перекрестился.

— Открою, когда придет срок. — Он кинул на грязный стол двойной круидор. — Возьми. Это в счет твоего жалования.

Дуарте живо сгреб тяжелую монету, подбросил на ладони.

— Ого-го! — гаркнул он, сверкнув шалыми глазами. — Чует мое сердце — будет дело! Давай-ка выпьем, Абрахам. Эй, Паоло! Тащи, куриная твоя голова, кувшин вина! Самого лучшего!

Дун Абрахам писал медленно и усердно, с раздумьем, бормотал себе под нос:

— Ниже перечисляю пряности, хранящиеся в моей кладовой при королевской кухне, ключ же от оной кладовой оставляю под подушкой своей постели…

Покончив со списком, тяжко вздохнул, придвинул чистый лист пергамента. Снова забормотал:

— Имение, пожалованное мне королем вместе с титулом, в уплату за выкуп каравеллы… каравеллы… а что останется, а именно… Дочери моей, Росалии, в приданое, когда выйдет замуж… Сыну моему, Хайме, виконту до Заборра, все остальное… а именно…

Прощание было трудным. Супруга рыдала, рвала на себе волосы. Тихо скулила Росалия.

Но миновало и это…

В сопровождении молчаливого Хайме (не вылежал в постели сынок, весь вечер тенью ходил за отцом) спустился в подвал. Басилио, щурясь от света фонаря, сел на постели. Желтые его волосы были всклокочены.

— Собирайся, Басилио, — сказал дун Абрахам. — Пойдешь со мной в океан.

— Океан? — Басилио хлопал глазами, не понимая.

— Ну, в море. Или ты раздумал?

— В море! — Басилио мигом поднялся, схватился за сапоги. — Да, да, я — идти в море!

Теперь дун Абрахам был спокоен и деловит. Он поднял на ноги слуг, отдавал распоряжения. Басилио он велел присмотреть за погрузкой жестяных ящиков с мясом на телеги и доставить их на причал.

Хайме не послушал уговоров, поехал проводить отца. Они ехали стремя в стремя по ночным улицам, впереди бежал скороход с фонарем. У дуна Абрахама в ушах еще звучали причитания супруги, жалобный плач дочери. Жесткая рука расставания сдавила ему горло…

Он посмотрел вбок, на замкнутое лицо сына. Спросил:

— Не тревожит рана?

— Нет, — ответил Хайме.

Уже подъезжая к причалу, он обратил к отцу бледное лицо, сказал:

— Вот как получилось… Почему, отец, вы никогда мне не говорили о своем матросском прошлом?

Дун Абрахам поправил на плече тяжелую кожаную сумку с наличностью.

— Мое прошлое со мной, — отвечал он медленно. — И тебе о нем знать не нужно. У каждого, сынок, своя дорога…

Погрузка подходила к концу. Матросы топали по мосткам, сновали взад-вперед, подгоняемые мощным голосом кормчего.

Еще не поздно, подумал дун Абрахам. Видит бог, еще не поздно остановить все, махнуть рукой… Нет, поздно. Нельзя отступать. Впереди лежал огромный океан, он трубил призывно, плескался в неведомые дальние берега…

И вот последний жестяной ящик скрылся в трюме.

Дун Абрахам шагнул к Хайме.

— Ну, сынок…

Хайме сжал отца в железном объятии. Щека у него стала мокрой.

— Иди. — Дун Абрахам легонько оттолкнул его. — Береги мать и сестру. Будь счастлив, Хайме.

Легко, по-молодому взбежал он по мосткам на борт каравеллы.

Город еще спал. Но уже начинало светлеть на востоке, и предутренний береговой ветер расправил паруса с огромными черными крестами.

Дун Абрахам стоял на мостике кормовой крепости, смотрел, как слева плывут редкие огоньки спящего города. Скрип снастей, плеск воды у крутых бортов каравеллы… Его слегка знобило от бессонной ночи, от предрассветной прохлады, от страшного напряжения минувшего дня. Последнего дня обыкновенной жизни…

«Хорошо бы сейчас кубок вина», — подумал дун Абрахам. Но он не мог заставить себя спуститься в каюту — пока был виден берег родной земли.

Риу-Селесто плавно поворачивала к западу, и за громадой обрывистого мыса открылся океан. В слабом свете начинающегося утра были видны длинные волны.

— Руль на ветер, левые брасы подтянуть! — гаркнул Дуарте, стоявший рядом. Опасаясь песчаной косы, намытой отливами, кормчий решил прижать каравеллу ближе к приглубому берегу, к мысу.

— Что, дун Абрахам, — сказал он, — не пальнуть ли перед дальней дорогой?

Дун Абрахам кивнул.

— Носовую бомбарду зарядить холостыми! — крикнул Дуарте, перекрывая рев прибоя у прибрежных скал. — Эй, вы, поживее! Фитиль!

Грохнула бомбарда. Белое облачко окутало нос каравеллы.

Если б не было на свете тех, кого неудержимо привлекает Неизвестность, тех, кто видит не Сегодня, а загадочное Завтра, — мир остался бы в пределах ойкумены древних греков. И, хотя на склоне жизни, он подумал, я добился… суета, интриги, зависть и бессмысленное дело — все уплыло, там осталось, позади. Вот только в сердце боль прощанья, скорбь разлуки… За кормой белеет пена, паруса наполнил ветер, и несется каравелла, накрененная под ветер, то ныряя меж волнами, то на гребни поднимаясь, торопясь навстречу новым странам, людям и растеньям, в мир огромный, незнакомый, по путям далеких странствий, на просторы океана…

Тридцать первого марта барон Като устроил товарищескую вечеринку. Офицеры собрались в отдельном кабинете ресторана «Тако». Сначала чинно пили подогретый сакэ и говорили о политике, о борьбе сумо[2] и о регби, затем, когда господин начальник отдела удалился, пожелав подчиненным хорошо провести вечер, расстегнули мундиры и заказали виски. Через полчаса стало очень шумно, воздух наполнился табачным дымом и кислым запахом маринадов. Все говорили, не слушая друг друга. Барон Като щипал официанток. Савада плясал, топчась среди низких столиков, молодежь хохотала, хлопала в ладоши и орала «доккой-са!».[3] Кто-то встал и ни с того ни с сего сипло затянул императорский гимн «Кимигига е» — его потянули за брюки и усадили на место.

В самый разгар веселья в кабинет с визгом вбежала официантка, ее преследовал рослый румяный янки в пилотке набекрень. Это был известный дебошир и весельчак Джерри — адъютант и личный переводчик командующего базой ВМС США «Шарк». Джерри обвел озадаченных таким нахальством японцев пьяными глазами и гаркнул:

— Здорово, джапы!

Тогда капитан Исида, не вставая, схватил его за ногу и сильно дернул к себе. Джерри как подкошенный обрушился прямо на блюда с закусками, а барон Като с наслаждением ударил его по глазам эфесом кортика. Американца, избитого и облепленного маринованной редькой, вышвырнули обратно в общий зал.

Контр-демарша против ожидания не последовало — вероятно, на этот раз Джерри развлекался без компании. Офицеры отложили кортики и пустые бутылки, выпили еще по чарке виски и стали расходиться. Капитан Исида возвращался с бароном Като. Барон покачивался, таращил глаза на яркую весеннюю луну и молчал. Только у дверей дома Исида он вдруг запел шатающимся голосом.

Исида сочувственно похлопал его по плечу и отправился спать. Под утро ему приснился сон. Он видел этот сон уже несколько раз. Он снова «кайгун тайи», капитан-лейтенант императорского флота, и стоит в боевой рубке эсминца «Миками». Вокруг расстилается черное в багровом свете заката Коралловое море, а навстречу, из призрачной мглы стремительно надвигаются три американских торпедоносца. Он уже различает азартные лица пилотов и тусклые отблески на боках торпед. «Огонь! Огонь!» — кричит он. Торпедоносцы растут, их крылья закрывают все небо. Ослепительная вспышка, удар — и он с замирающим сердцем летит куда-то в пустоту…

— Проснись же, Исида! — сердито сказал барон Като.

Исида перевернулся на спину и открыл глаза. В комнате было душно. Яркое утреннее солнце проникало сквозь щели бамбуковой шторы. У изголовья сидел на корточках барон Като, жилистый, широкоплечий, с темной щеткой усов под вздернутым носом.

— Проснулся?

— Почти, — Исида потянулся за часами. — Семь часов… Почему такая спешка?

— Живо одевайся, поедем. Расскажу по дороге.

Исида не стал больше расспрашивать. Через пять минут они сбежали по лестнице в прихожую, быстро обулись и выскочили во двор. У ворот стоял новенький штабной «джип». Мальчишка-шофер в каскетке с желтым якорем над козырьком включил зажигание и вопросительно оглянулся на офицеров.

— В Гонюдо, — коротко распорядился барон.

Исида откинулся на спинку сиденья.

— Где это — Гонюдо? — спросил он.

— Курортное местечко на побережье. В трех милях от Аодзи.

«Джип» миновал бетонные, поросшие травой стены арсенала на окраине города и понесся по прямому, мокрому от росы шоссе. Справа между холмами синело море. Исида жадно глотал свежий ветер.

— Так вот, — сказал барон Като, — кинокомпания «Ямато-фируму» снимает видовую картину «Пейзажи Японии». Вчера вечером в Гонюдо прибыли их кинооператоры.

— Выгнать, — сказал Исида. Он не любил видовых фильмов. Кроме того, его слегка мутило.

— Они получили разрешение от губернатора…

— Все равно выгнать.

— Погоди. Разрешение на съемку от японских властей у них есть. Но тут вмешались американцы. Они объявили, что не допустят возни с киноаппаратами вблизи военной базы.

— Ах вот как? — Исида снял фуражку и расстегнул воротник мундира. — Значит, вмешались американцы?

Барон Като кивнул.

— Вот именно. И какка[4] приказал мне и тебе отправиться туда и уладить дело.

— Гм… А при чем здесь мы? То есть очень приятно лишний раз натянуть нос амэ, но какое отношение имеет штаб военно-морского района к «Ямато-фируму»?

— Приказ есть приказ, — неопределенно сказал барон. Он покосился на шофера и нагнулся к уху Исида: — За разрешение производить съемки в окрестностях оборонных объектов «Ямато-фируму» заплатила префектуре кругленькую сумму. И, говорят, кое-что перепало господину начальнику штаба нашего района. Ведь окрестности Аодзи — одно из самых красивых мест в Японии.

— Ах вот как! — Капитан Исида снова надел фуражку, опустил ремешок под подбородок и задремал.

Шоссе проходило по насыпи в полукилометре от берега. Был отлив. Море отступило, обнажив широкую полосу песчаного дна. Блестели на солнце лужи и заводи. По мелководью, высоко подоткнув полы разноцветных кимоно, бродили женщины и дети с граблями и совками — они собирали съедобные ракушки. Барон Като достал из-под сиденья полевой бинокль и попытался получше рассмотреть голые ноги молоденьких девушек. Но «джип» трясло, и барон увидел только прыгающие пестрые пятна. Он разочарованно опустил бинокль. В эту минуту шофер оглянулся и сказал:

— Гонюдо, господин барон.

Исида зашевелился, протер глаза кулаками и сладко, с прискуливанием, зевнул.

Они миновали нарядные домики, утопающие в зелени и цветах, и выехали на пляж, где у светло-голубого павильона беспокойно колыхалась большая толпа скудно одетых курортников. Скандал, по-видимому, достиг уже критической точки. Любопытные наседали друг на друга, подпрыгивали, стараясь заглянуть через головы. Барон и Исида на ходу выскочили из «джипа» и остановились, прислушиваясь. Из недр толпы доносились яростные возгласы на японском и английском языках:

— Да поймите же вы…

— Я вас вышвырну отсюда со всеми вашими…

— Keep quiet, lieutenant, do keep quiet, for Lord's sake![5]

— У нас есть разрешение от самого губернатора!

— А я вам говорю — убирайтесь!

— Keep quiet…[6]

— Это Джерри, — сказал Исида.

Барон ухмыльнулся.

— Ничего. Он был пьян как свинья. К тому же амэ и в трезвом виде не способны отличить одного японца от другого. Пойдем.

Он врезался в толпу, бесцеремонно отодвигая плечом мужчин, обходительно похлопывая женщин по голым спинам. Исида вперевалку двигался вслед за ним, строго поглядывая по сторонам. К нему круто повернулся молодой человек в темных очках, которого барон грубо ткнул локтем в бок.

— Я и раньше не питал симпатий к господам военным… — темные очки молодого человека негодующе блеснули. Исида старательно наступил на его босую ногу.

— Виноват, — вежливо сказал он.

Лицо в темных очках сморщилось, молодой человек тихонько взвыл и отшатнулся. Протиснувшись через толпу взволнованных девиц, барон Като и Исида вступили в круг.

В центре круга, словно петухи перед схваткой, стояли лицом к лицу маленький толстяк в белом, с наголо обритой, лоснящейся от пота головой и доблестный Джерри. Толстяк, подпрыгивая, брызгал слюной и потрясал какой-то бумагой. Джерри угрожающе нависал над ним, выпятив англосаксонскую челюсть. Его левый глаз стыдливо прятался под огромным лиловым синяком, зато правый так и пылал сквозь упавшую на него прядь прямых волос. Рядом с Джерри, хватая его за плечо, суетился чин ВМС США с золотой «капустой» на фуражке.

— Do keep quiet, Jerry![7] — стонал он.

Позади толстяка теснились рослые, мускулистые парни, обвешанные неуклюжими футлярами. Позади Джерри и чина ВМС, прочно уперев в песок тяжелые башмаки с гамашами, неподвижно стояли двое сержантов военной полиции. Их кулаки в белых перчатках медленно сжимались и разжимались. В стороне беспорядочной грудой валялись треноги и громоздкие аппараты.

— Мы имеем право снимать, и мы будем снимать!.. У меня разрешение губернатора!

— Нет, вы не будете снимать, будьте вы прокляты!

— Do keep quiet, lieutenant…[8]

Барон Като и капитан Исида переглянулись, расправили плечи и с каменными лицами двинулись вперед. Они остановились между толстяком и Джерри, четко повернулись к американцам и одновременно отдали честь.

— Капитан третьего ранга барон Като, офицер отдела координации штаба Н-ского военно-морского района.

— Капитан-лейтенант Исида, офицер отдела координации штаба Н-ского военно-морского района.

На минуту воцарилось молчание. Джерри растерянно переводил глаза с одного на другого и облизывал пересохшие губы. Первым опомнился чин ВМС США. С трудом подбирая слова, он сказал по-японски:

— Э-э… капитан третьего ранга Колдуэлл. Э-э… Здравствуйте.

— Лейтенант Смитсон, адъютант командующего базой «Шарк», — буркнул Джерри. — Чем можем служить?

Барон Като выпятил грудь.

— Его превосходительство господин командующий Н-ским военно-морским районом передает господам американским офицерам уверения в своем доброжелательном к ним отношении и выражает глубокое сожаление по поводу имеющего здесь место недоразумения между господами американскими офицерами и съемочной группой кинокомпании «Ямато-фируму». Он изволит опасаться, что господам американским офицерам…

Вот что значит настоящий аристократ! Как он говорит, какое красноречие! Исида слушал и испытывал чувство гордости и легкой зависти. Но на личного переводчика командующего базой затейливые периоды, изобилующие непонятными ему словами и целыми фразами и оборотами из лексикона официальной переписки, произвели совсем другое впечатление. Едва барон замолк и снова отдал честь, Джерри, трясясь от негодования, рявкнул:

— Говорите коротко, что вам здесь надо?

— Э-э… — затянул капитан третьего ранга.

Барон презрительно сказал:

— Мог бы быть и повежливее, сопляк…

Это был высокопробный жаргон осакских притонов, и Джерри опять не понял. В толпе послышались смешки. Джерри побагровел.

— Говорите, пожалуйста, медленнее.

Хохот усилился. Толстяк позади Исиды трясся и кашлял от смеха.

— Мы прибыли сюда, — сказал Като, тщательно выговаривая каждый слог и невозмутимо глядя на Джерри, — чтобы помочь вам уладить это недоразумение.

— Да, да, пожалуйста, — обрадованно воскликнул капитан третьего ранга, — военная база… киноаппараты… нельзя. Пожалуйста.

Барон Като повернулся к толстяку, и тот сразу перестал смеяться.

— Вы руководитель съемочной группы?

— Да. Моя фамилия — Хотта. Дзюкити Хотта.

— У вас есть разрешение губернатора?

— Да. Вот, пожалуйста.

Барон взял бумагу, пробежал ее и вернул толстяку.

— Все в порядке. Можете снимать.

— Виноват…

— Можете снимать. Я разрешаю вам снимать, понятно?

— Иди и снимай, болван. Убирайся! — прошипел Исида.

Толстяк, кланяясь и пятясь, ретировался к своим парням с футлярами, а Джерри шагнул вперед и схватил Като за плечо.

— Что вы сказали ему? — грубо спросил он.

Като осторожно освободился.

— Позволю себе заметить, что вы, господин лейтенант, обращаетесь к старшему по чину, и покорнейше прошу впредь не забываться.

— Что вы сказали ему? — повторил Джерри.

— Я разрешил ему начать съемки.

— Impossible![9] — ахнул капитан третьего ранга.

— Наоборот, весьма поссибуру, — ответил по-английски Като. — Позволю себе обратить ваше внимание, господа американские офицеры, на то, что Гонюдо находится за пределами территории базы «Шарк» и в пределах Н-ского морского округа. Здесь распоряжаются их превосходительство господин командующий, представителями которого мы имеем честь в данном случае быть, и господин губернатор.

— Но… Но… военная база… все видно… Impossible! Jerry, tell'm 'tis impossible![10]

Капитан третьего ранга Колдуэлл горячо заговорил по-английски. Джерри, красный, как вареный лангуст, кивнул и снова обратился к барону:

— Отсюда просматривается вся береговая линия и все пирсы нашей базы. Мы не можем позволить, чтобы это попало на пленку вашей проклятой компании!

Барон молча развел руками.

— Мы протестуем против ваших действий, — сказал Джерри.

Барон пожал плечами, как европеец.

— Мы вызовем военную полицию…

— Позволю себе заметить, господин лейтенант, что подобные угрозы не к лицу офицеру военно-морских сил союзной державы.

Между тем толпа поредела. Солнце припекало не на шутку. Курортники, справедливо полагая, что инцидент исчерпан, один за другим отходили и устремлялись к шезлонгам и цветастым зонтам, разбросанным по пляжу. Кинооператоры хлопотали у двух треног; вокруг них бегал, обливаясь потом, толстый Хотта. Полицейские сержанты с ненавистью поглядывали на них, но не трогались с места. Капитан Колдуэлл беспомощно переступал с ноги на ногу. Барон, косясь в сторону красивой полной южанки, раскинувшейся на песке неподалеку, сказал:

— В сущности, это только вопрос принципа, господин лейтенант. Отсюда до ваших пирсов не меньше двух миль. Что может попасть на пленку на таком расстоянии?

— Мы будем жаловаться вашему правительству, — мрачно заявил Джерри, — и добьемся изъятия этой пленки.

Исида зевнул. Он вспомнил, что еще не завтракал, и оглянулся, шаря глазами по вывескам на павильонах. И в этот момент со стороны моря донесся странный хриплый звук, похожий на вой сирены. В километре от берега, у самой линии отлива блеснуло оранжевое пламя. Плотный рыжий столб мокрого песка и пара взлетел над водой, на секунду застыл неподвижно и стал медленно оседать. Громовой удар потряс воздух.

Туча песка и водяной пыли, поднятая неожиданным взрывом, рассеялась, и все взгляды обратились к небу. Небо было бездонно синим и совершенно пустым.

— What's that?[11] — осипшим голосом осведомился капитан третьего ранга.

Джерри потеребил нижнюю губу.

— Dunno… Hope 'tis not a war.[12]

Он подозрительно посмотрел на Като и Исида.

— И что, часто здесь, в Гонюдо, бывают такие фейерверки?

— Бывают… — неопределенно сказал Като. — Нам пора.

Он отошел к «джипу» и поставил ногу на подножку. Красивая южанка поднялась, торопливо натягивая шелковый халат.

— Это… опасно? — спросила она встревоженно.

— Нисколько, сестрица, — галантно ответил барон. — Просто нам пора. Исида!

Пляж пришел в движение. Курортники взволнованно переглядывались, размахивали руками и строили предположения.

— Какая-нибудь старая мина…

— При отливе? Хотя, может быть…

— Чепуха! Просто шальной снаряд с полигона.

— В этом районе нет полигонов.

— Нет есть!

— Кажется, в Японии уже не найти места, где бы не было полигонов.

Кто-то уверял, что за несколько секунд до взрыва видел высоко в небе движущийся предмет, весьма напоминающий «соратобу-сара» — «летающее блюдце».

— Вы думаете, это русские?

— Война!..

Исида сплюнул, презрительно скривив губы.

— До свидания, — сказал он американцам.

— До свидания, — скорбно откликнулся капитан третьего ранга.

Исида в последний раз полюбовался заплывшим глазом Джерри, отдал честь и направился к «джипу».

— Это твоя работа? — спросил он, усаживаясь.

— Что? Ах, Джерри… Нет. По-моему, это Савада: у него железный кулак…

Барон ткнул шофера в спину согнутым пальцем и уже открыл было рот, чтобы что-то сказать, как вдруг раздался громкий пронзительный крик:

— Смотрите! Там человек!..

Лысый Хотта, приплясывая от возбуждения, махал рукой в сторону моря.

— Там человек! Как раз там, где взорвалось!

Все, кто был на пляже, увидели за желтой полосой обнаженного дна, на фоне светло-синего мелководья отчетливый силуэт, похожий на веселую игрушку «дарума» — японского ваньку-встаньку.

— Человек!

— Его оглушило, он не может подняться!..

— Бедняга!..

Красавица южанка сердито воскликнула:

— Мужчины, что же вы стоите?!

Кинооператоры, сбросив брюки и рубашки, решительно двинулись на помощь потерпевшему. За ними последовало несколько курортников. Барон Като, посвистывая сквозь зубы, взял бинокль.

— Вот оно что… — пробормотал он, вглядываясь. — Странно!..

Капитан Исида знал Като около пятнадцати лет, и ни разу за это время барон не подал повода заподозрить себя в гуманности и человеколюбии. Поэтому капитан удивился, когда Като, внимательно рассмотрев черный силуэт идиота, валявшегося в подводной воронке, внезапно отбросил бинокль и принялся расшнуровывать ботинки. Исида спросил:

— Туда?

— Раздевайся, — приказал барон вместо ответа.

— Однако…

— Скорее, Исида, иначе мы опоздаем!

Исида молча повиновался. Поддернув трусы, они соскочили с машины, пробежали мимо американцев, проводивших их насмешливыми замечаниями, и пустились вдогонку за кинооператорами. Песок был сырой и плотный, бежать было легко. Они обогнули две или три небольшие, неглубокие лужи, перепрыгнули через торчащие из воды камни и вскоре опередили одного из курортников. Исида рассмеялся: это был тот самый молодой человек в темных очках. Молодой человек слегка прихрамывал.

— Скорей, скорей! — торопил Като.

Исида бежал за ним, строго соблюдая интервал в два шага, как рекрут на занятиях по гимнастике. «Вассе, вассе!.. Раз-два, раз-два!.. Вассе, вассе!..» Перед его глазами равномерно, в такт прыжкам дергалась смуглая мускулистая спина барона. На левой лопатке красовалась красно-синяя хоримонотатуировка, изображающая хризантему. «Вассе, вассе!..» Под ногами заплескалась вода. Неожиданно Като остановился, и Исида чуть не налетел на него. Като торжественно сказал:

— Вы арестованы, потрудитесь встать!

С трудом переведя дух, Исида вышел из-за спины барона. Что-то холодное и скользкое коснулось его колен. Это был маленький осьминог, видимо выброшенный взрывом. Бурый бесформенный комок щупалец судорожно сокращался, покачиваясь на волне. Исида выругался сквозь зубы, отшвырнул его в сторону и поднял глаза. Шагах в двадцати над поверхностью воды возвышались блестящие черные плечи, грудь и голова Железного Человека.

Исида всегда был немного суеверен; и когда из кучки кинооператоров и курортников, топтавшихся рядом, донеслось слово «каппа»,[13] он в испуге отступил назад, оступился и чуть не упал. Впрочем, он сразу вспомнил, что каппа народных сказок обитают только в прудах и болотах. Кроме того, его успокоил вид армейского двенадцатизарядного кольта, неизвестно откуда появившегося в вытянутой руке барона.

Люди с опасливым удивлением смотрели на Железного Человека, а Железный Человек неподвижно глядел на них громадными выпуклыми глазами, торчащими по бокам головы. Искры солнечного света дрожали на его чешуйчатой коже цвета вороненной стали. Шеи у него не было, и теперь стало понятно, почему издали он казался похожим на «дарума».

— Вы арестованы, — повторил барон. — Вставайте и не пытайтесь сопротивляться, иначе я буду стрелять.

Исида облегченно засмеялся. Разумеется, это всего-навсего шпион в водолазном костюме. Офицеры морской обороны барон Като и Исида схватили шпиона иностранной державы! Молодчина, Като!..

— Встать, мерзавец! — крикнул он.

Железный человек не пошевелился. Исида щелкнул языком.

— Может быть, он без сознания… или сдох?

— Сейчас проверим.

Позади послышался плеск воды. Исида оглянулся. К ним подбегал молодой человек в темных очках.

— По… погодите… немного… — произнес молодой человек, задыхаясь. — Не… не стреляйте.

— Не лезьте не в свое дело, — любезно сказал Исида, — и не хватайте господина офицера за руку, а не то получите по морде.

— Он просто… не понимает… вас!

— ТА КХАЙ ГА ЦХУНГА, — сказал Железный Человек.

Все замерли. Барон переложил пистолет в левую руку.

— Заговорил!

Железный Человек безжизненным голосом выбрасывал глухие гортанные звуки. Он по-прежнему не шевелился, но глаза его медленно налились желтым светом, едва заметным на солнце, и вновь погасли. На лице молодого человека в темных очках изобразилось изумление.

— Послушайте, — прошептал он, — да ведь это…

Барон подозрительно уставился на него.

— В чем дело?

— Он говорит, что очень недоволен, — молодой человек поднял палец. — Он говорит по-тангутски![14]

— По… Как?

— По-тангутски! На тангутском языке! Необыкновенно!..

— Откуда вы знаете?

— Откуда я знаю! Я аспирант филологического отделения Киотского университета, и тангутский язык — моя специальность. Я — Эйкити Каваи!

Ни на кого из присутствующих это имя не произвело заметного впечатления, но барон Като попросил:

— Узнайте, пожалуйста, кто он такой?

— Сейчас, — с готовностью сказал Эйкити Каваи. Он подумал и раздельно произнес, вытянув шею к Железному Человеку: — Цха гхо та на!

— Кха го га тангна, — ответил Железный Человек.

Каваи снял очки, озадаченно поглядел на чешуйчатую тушу, затем перевел взгляд на барона.

— Он говорит, что прибыл от Нижнего Человечества. Боюсь ошибиться, но мне кажется, что он имеет в виду океанское дно.

— И мы не взяли с собой киноаппарата! — в отчаянии воскликнул один из операторов.

Другой изо всех сил кинулся обратно к пляжу. Никто не обратил на это внимания.

— Значит, прибыл с океанского дна, — сказал Като. — А он не врет?

— Откуда он знает по-тангутски? — несмело произнес низенький волосатый курортник.

— Погодите, может быть, я не совсем правильно его понял. Спросим еще раз.

Каваи обменялся с Железным Человеком несколькими фразами. Исида с интересом следил, как вспыхивают и гаснут желтые огоньки в выпуклых, как у рыб-телескопов, глазах чудовища.

— Ничего не скажешь, — проговорил, наконец, Каваи, разводя руками. В голосе у него было смущение, словно Железный Человек совершил бестактность, — с океанского дна, со дна Большого Восточного Моря… Так у тангутов назывался Тихий океан. Никакой ошибки.

Барон сунул пистолет под мышку и кусал ноготь.

— Начинается прилив, — напомнил Исида.

— Да, да… Послушайте, Каваи-сан, попросите его подняться и следовать за нами. На берегу можно будет поговорить в более удобной обстановке.

— Он говорит, — перевел через минуту Каваи, — что ему трудно ходить. Здесь он весит много больше, чем у себя на Тангна… на родине.

— Мы ему поможем, — с легким сердцем пообещал барон, — за этим дело не станет.

Он повернулся к кинооператорам:

— Вы здоровые ребята, возьмитесь-ка за это дело.

Те поспешно, хотя и не очень охотно, приблизились к Железному Человеку. Загорелый парень в черных фундоси[15] осторожно притронулся к его плечу.

— А-ац!

Исида даже подпрыгнул от неожиданности. Парень в черных фундоси взвыл, опрокинулся на спину и скрылся под водой, задрав ноги. Через мгновение он вынырнул, отплевываясь и ругаясь.

— Черт! Вот черт!.. Он бьет электричеством, как динамо-машина!

Кинооператоры немедленно отошли на исходные рубежи.

— Каков на ощупь? — наивно осведомился низенький волосатый курортник.

— Пощупайте сами, — посоветовал пострадавший, вытирая лицо дрожащей ладонью.

— Скажите ему, чтобы он выключил это свое электричество, — предложил Исида.

Каваи махнул рукой.

— Я не знаю, как это сказать по-тангутски. Тангуты понятия не имели о таких вещах.

— Но ведь надо же что-то делать?

Вода прибывала. Она доходила уже до пояса. Плечи Железного Человека скрылись под водой, и над поверхностью возвышалась только черная чешуйчатая голова, похожая на перевернутый котелок. Все посмотрели на барона. Барон Като думал.

— Может быть, сбегать за веревкой? — нетерпеливо сказал Исида.

Но Железный Человек обошелся без посторонней помощи. Когда его стеклянные глаза лизнула первая волна, он наклонился и начал подниматься. Видно было, что это стоит ему немалых усилий. Вот над водой вновь появились плечи, затем покатая, заостренная книзу грудь и, наконец, раздутый живот и тяжелые, как бревна, ноги. Железный Человек был гораздо выше нормального человеческого роста. Он постоял, слегка покачиваясь, сделал два неуверенных шага, качнулся сильнее, неуклюже замахал трехпалыми руками, но удержался и не упал.

— Ну вперед, вперед, — ласково сказал барон Като.

Каваи срывающимся фальцетом выкрикнул короткую фразу, и Железный Человек медленно двинулся к берегу мимо пораженных людей.

В эту минуту Исида впервые в жизни испытал странное чувство: ощущение реальности окружающего мира померкло, все стало зыбким, фантастическим, как во сне. Яркое голубое небо, теплое темно-синее море, бело-желтая полоса пляжа, вдали знакомые очертания Аодзи, затянутые белесой дымкой. А рядом громадная, нелепая фигура, грузно шагающая на прямых, негнущихся ногах, лязгающая металлом при каждом движении…

Гостя из океанских глубин встречало все население Гонюдо. Сотни раздетых, полуодетых и почти одетых курортников и местных жителей толпились на берегу. Хотта и один из операторов целились объективами. Откуда-то появились полицейские в светлых мундирах. Они деловито покрикивали, осаживая и удерживая, награждая наиболее нетерпеливых толчками в область живота и груди, как это предписывает инструкция. Тощий курортник с серой кожей наркомана упал, на него сейчас же наступили, он громко запротестовал.

— Ти-ше! — заорал кто-то. — Железный Человек ступил на берег Японии!

Несколько минут длилось неловкое молчание, тускло освещенное робкими улыбками. Никто не представлял себе, что можно ожидать от такого гостя, как нужно отнестись к нему и как вообще следует поступать в подобных случаях. Поэтому люди просто глазели. Стрекотали киноаппараты. Парень в черных фундоси гордо объявил: «Он ударил меня током!» — и запрыгал на одной ноге, вытряхивая воду из уха. Барон Като исподлобья поглядывал на американцев, стоящих в первых рядах. Капитан третьего ранга стоял, отвесив нижнюю губу. Джерри курил сигарету, часто затягиваясь и сплевывая.

Наконец Каваи кашлянул и выступил вперед.

— Друзья мои! — сказал он. — Этот… кхе… господин прибыл, как вы уже, наверное, знаете… кхе… со дна океана. Вот. Я думаю… кхе, кхе… мы рады его приветствовать на земле. Да?

В толпе недружно крикнули «банзай!». Железный Человек молчал, уставившись перед собой стеклянными глазами, и тихонько покачивался.

— Это он взорвался? — спросил курортник-наркоман.

— По всей видимости, он, — тоном величайшего сожаления ответил Каваи.

— Так недолго и людей покалечить, — сердито пробормотал курортник-наркоман.

Каваи сокрушенно вздохнул.

— Что это на нем надето? — не выдержал один из полицейских.

— Одну минуточку! — Через толпу проталкивался массивный человек средних лет, с жирным, обрюзгшим лицом.

— Простите, пожалуйста, за бесцеремонность, — сказал он, — я корреспондент «Токио-симбун». Мне сказали, что это — господин из океана, что он говорит по-тангутски и что уже нашелся переводчик…

— Эйкити Каваи к вашим услугам.

— Так вот, я хотел бы задать господину несколько вопросов. Вы не возражаете?

Исида недоумевал, почему барон не пошлет всех к чертовой матери и не увезет Железного Человека к себе, чтобы там без лишних свидетелей выяснить, нельзя ли извлечь из этого забавного приключения какую-нибудь пользу. Но Като сказал:

— Нет, мы не возражаем.

— Благодарю, — корреспондент бросил изумленный взгляд на барона, стоявшего поодаль с пистолетом под мышкой, — благодарю вас. Господин Каваи, спросите господина из океана, какова цель его прибытия на сушу.

Каваи повернулся к Железному Человеку, но тот вдруг глухо пробормотал что-то.

— Он утомлен, — перевел Каваи, — и, если не ошибаюсь, ранен.

— Какая жалость! Но все-таки спросите его, умоляю вас!

Каваи обменялся с Железным Человеком несколькими фразами.

— Он прибыл сюда для торговли.

Толпа сдержанно загудела.

— Он говорит, что его раса… кхе… решила завязать сношения с Верхним Человечеством, то есть с нами. Он предлагает торговать. Да… кхунгу… кхе… да, торговать…

— Он будет торговать рыбой? — крикнули в толпе.

— Нижнее Человечество будет торговать алмазами!..

— Ого!

— …и жемчугом!

Корреспондент быстро записывал. Курортники прорвали редкую цепочку полицейских и придвинулись к Железному Человеку вплотную. Хотта и его операторы неистовствовали.

— Откуда у них алмазы?

— Господин переводчик!

— Что они требуют взамен?…

— Господин переводчик!..

— Ой! Разорвете купальник! Да не вы, а вы…

— Господин переводчи-ик!..

— Выяснилось, что Нижнему Человечеству необходимы… кхе… тяжелые металлы, тяжелее золота… Нет, свинец не нужен… Почему? Потому что это… кхе… да, он так и говорит, потому что это _к_о_н_е_ч_н_о_е вещество, а им нужны _м_е_н_я_ю_щ_и_е_с_я_ тяжелые металлы. Что он имеет в виду? Не знаю. Не знаю, господа. Возможно, радиоактивные… Кроме того, Нижнее Человечество готово поделиться с Верхним Человечеством своими техническими достижениями. Что касается алмазов и жемчуга — эти драгоценности… кхе… в изобилии водятся там, на дне… Да, им уже давно известна ценность алмазов и жемчуга.

— Друзья мои, будьте благоразумны! Не толкайтесь!

— Господин переводчик!.. О, господи!..

Кто-то неосторожно уперся рукой в бедро Железного Человека, взвизгнул и бросился назад. Толпа отхлынула.

— Ну можно ли так! Господин Снизу… господин из океана смертельно устал и хочет отдохнуть. Ему плохо!..

— Еще один вопрос! — просительно возопил корреспондент «Токио-симбун».

Исида вопросительно посмотрел на Като. Тот едва заметно покачал головой.

— Слушайте, — сказал Исида, — вам лучше уйти.

— Да, да… — торопливо подхватил Каваи. — Вам лучше уйти, знаете ли…

— Но…

— Идите, идите, — сказал Исида, легонько подталкивая представителя шестой державы к толпе.

Корреспондент возмутился.

— Не трогайте меня! — крикнул он. — В конце концов, почему именно вы монополизируете право общения с гостем всей Японии?!

Тогда Железный Человек слегка нагнулся и протянул к самому лицу корреспондента чешуйчатые влажные ладони. Все замерли, полицейские смущенно переглянулись. Между ладонями с громким треском проскочила фиолетовая искра. Секунду корреспондент, страшно скосив глаза, смотрел на толстые трехпалые руки, затем отскочил в сторону и с оскорбленным видом удалился.

— Хора, слушайте! — крикнул Исида. — Прошу дать дорогу!

Полицейские расчистили в толпе узкий коридор, который, впрочем, значительно расширился, когда Железный Человек, звякая и гремя, двинулся вслед за бароном Като и Каваи. Капитан Исида замыкал шествие. Когда они подошли к «джипу», барон Като приказал шоферу раздобыть несколько пар резиновых ластов. На пляже оказалось много аквалангистов, и ласты были получены через минуту. Напялив их на руки, Исида, шофер, Каваи и двое операторов осторожно подсадили Железного Человека в «джип». Като осуществлял общее руководство. Железный Человек с лязгом обрушился на сиденье и остался полулежать в крайне неудобной позе — с ногами, торчащими из машины на метр.

— Едем? — спросил Исида, отирая пот со лба.

Като кивнул.

— Только сначала приведем себя в порядок.

Они стыдливо зашли за радиатор и принялись одеваться. Шофер стоял рядом, почтительно держа на вытянутых руках ремни и мундиры.

— Одну минуту, — раздался рядом вкрадчивый голос.

Они обернулись. Это был Джерри; из-под его локтя выглядывал капитан третьего ранга.

— Да? — сказал барон Като.

— Скажите, это действительно человек с океанского дна?

— Полагаю, да. Во всяком случае, чертовски похож.

— Куда вы его везете?

— В Аодзи. Ко мне на квартиру.

— Гм… А почему он взорвался?

— У него что-то лопнуло в его корабле, — небрежно сказал барон, — мы там исцарапали ноги об обломки.

Исида быстро огляделся. Каваи и операторы, окруженные любопытными, стояли возле Железного Человека и о чем-то оживленно разговаривали.

— Зачем он вам нужен? — спросил Джерри.

— Странный вопрос…

— А все-таки?

Барон Като затянул ремень, взял у шофера кольт и сунул в кобуру.

— Вы же слышали, — процедил он сквозь зубы. — Нижние Люди готовы поделиться с нами своими техническими достижениями. Мне кажется, они должны понимать кое-что в подводных лодках…

— С кем это «с вами»?

— С нами, с японцами.

— Вы не имеете права, — неуверенно сказал Джерри.

— А вы?

Тут капитан третьего ранга разразился пространной речью по-английски и закончил ее японским «пожалуйста». Джерри хмуро глядел под ноги, разрывая песок носком ботинка.

— Хорошо, — сказал вдруг барон. — Исида, пойди и отгони от машины этих дураков. И операторов тоже. Оставь только Каваи.

Исида нахлобучил фуражку и неуверенно посмотрел на Като.

— Иди, иди, — кивнул барон, — не беспокойся.

Около двух часов ночи с третьего на четвертое апреля адъютант и личный переводчик командующего базой «Шарк» сидел в своей комнате на Симбанте и сочинял отчет. Литературный труд не входил в число любимых занятий лейтенанта Смитсона. Он писал, перечеркивал, вполголоса ругался и то и дело вдохновлялся из плоской прямоугольной бутылки «Уайт Хорс». Он путался в бесконечных «который», «каковой», «последний», мусолил зажим «вечной ручки» и таращил глаза в черную ночь за окном, где над плоской крышей здания управления базы поднимался кровавый огрызок ущербной луны.

Лейтенант Смитсон, Джерри, парень из Алабамы, еще немного терпения, и ты станешь большим человеком! Самое главное, составить отчет таким образом, чтобы сразу было видно, чего ты стоишь! Чертовски трудная задача все-таки. Итак… «Благодаря решительности и находчивости в трудных условиях начавшегося прилива, при участии и посильной помощи оказавшихся на месте происшествия двух чинов японских сил морской обороны…» Про Колдуэлла упоминать не стоит — этот мямля ничем не помог. Вот без японских чинов не обойдешься: их расписка на пять тысяч долларов подшита к делу. Джерри хихикнул. Он выдал этим господам чек на пять тысяч, а на его банковском счету было всего две. Командующий базой в тот же день возместил Джерри целиком все пять тысяч. Джапам придется помалкивать — дело, хе-хе, деликатное… Так. «Общение с Железным Человеком облегчалось тем, что последний говорит по-тангутски». Кто эти тангуты? Какие-нибудь допотопные джапы, должно быть. «Переводчиком служил аспирант филологического факультета Киотского университета Эйкити Каваи, специалист по тангутскому языку…» Это пришлось проверить. Каваи действительно оказался аспирантом и т. д., уволенным в прошлом году по независящим от него обстоятельствам (в последнее время перебивался репетиторством в богатых семьях). «Железный Человек был доставлен в расположение базы „Шарк“ и помещен в здании управления базы, где с ним регулярно проводятся беседы, имеющие целью выяснить, в какой мере общение и связь с подводным миром может оказаться полезной для ВМС США».

Джерри сам вел эти беседы. Откровенно говоря, толку от них было прискорбно мало. Железный Человек оказался существом чертовски необщительным и тяжелым на подъем. Он вонял и непрерывно ныл, что ему плохо, и что у него что-то не в порядке с аппаратурой, и что он торчит здесь, на Верхней Земле, уже бог знает сколько, основные вопросы еще не решены, и что его ждут, и что вообще все они, Верхние Люди, порядочная сволочь. Он наотрез отказался беседовать с профессорами Окубо и Яманиси, знавшими тангутский язык и специально приехавшими из Токио. Он сказал им, что они «кха-кханги», после чего они зарделись и с бешеной вежливостью попросили разрешения покинуть базу. Каваи казался после этого очень довольным: парень здорово боялся конкуренции и из кожи вон лез, чтобы всем угодить — и Железному Человеку, и Джерри, и сержанту охраны. Железный Человек относился к нему тоже неплохо и однажды даже отключил ток и позволил к себе прикоснуться. Каваи сделал это с интересом, а Джерри — по долгу службы. Железный Человек оказался на ощупь именно тем, чем казался на вид, — Железным Человеком. Джерри потом долго мыл руки и ругался. Это был единственный случай, когда Железный Человек позволил к себе прикоснуться. В дальнейшем он бил любого и всякого током, а одного хитроумного лейтенанта-техника, облекшегося в резиновые рукавицы, он так схватил за бока, что хитроумный лейтенант отлеживался целый час.

Джерри прекрасно понимал, что как переводчик Каваи нисколько не хуже других, но как, черт побери, выяснить у этой железной скотины устройство подводных кораблей, позволяющих перемещаться на глубине пяти-семи километров? Как будет по-тангутски «торпеда»? Или «экипаж»? Или «давление на квадратный дюйм»? Позавчера железная обезьяна разразилась пространной речью, так что Каваи едва успевал переводить, а Джерри — записывать. Как казалось сначала, речь шла о грозном оружии подводного нападения и о методах, которыми пользовались Нижние Люди для уничтожения или ограбления кораблей Верхних Людей. Но в середине беседы вдруг выяснилось, что Железный Человек попросту излагает историю «Марии Целесты», захваченной, оказывается, одной из научных экспедиций обитателей океанского дна. Джерри, которому было в высшей степени наплевать на «Марию Целесту», на которого нажимал командующий базой, ожидающий со дня на день прибытия комиссии из штаба ВМС, только вздохнул и слабым голосом попросил Каваи перевести разговор на другую тему.

Короче говоря, Джерри практически ничего не добился. Это будет самое слабое место в отчете. Удалось выяснить только, что где-то в Тихом океане на большой глубине находится громадный подводный город (по аналогии с Атлантидой в газетах его с легкой руки какого-то журналиста назвали Пасифидой;[16] Железный Человек же называл этот город «Длинной Дырой»). Где именно находится Пасифида, осталось совершенно неясным, потому что Джерри отчаялся объяснить аспиранту-филологу, что такое «координаты», и вообще у Нижних Людей была своя, совершенно невразумительная система счета. Жители подводного города достигли высокой ступени цивилизации, далеко не в первый раз посещают сушу, но только сейчас находят возможным начать постоянные сношения с людьми. Сам Железный Человек — первый посланец подводного мира. Он готов организовать Общество содружества, основой которого послужат торговые связи. Разве Верхнее Человечество не нуждается в алмазах и жемчуге? О технических достижениях Нижних Людей он распространяться не может за неимением полномочий.

Все это было достаточно прискорбно само по себе. Но вдобавок командующий базой изнемог под давлением общественного мнения и разрешил вчера вечером устроить пресс-конференцию. В присутствии тринадцати корреспондентов от восьми газет Человек из Пасифиды прямо заявил, что оставаться здесь далее не намерен: к нему, видите ли, плохо относятся, мучают пустой болтовней и не дают возможности заняться делом, ради которого он, собственно, прибыл. Он вернется в океан и найдет другой берег, где предложения Нижнего Человечества будут оценены по достоинству.

Пресса взвыла. Сегодняшние утренние газеты разразились неистовой руганью. «Майнити-симбун» обратилась к министру внутренних дел с вопросом, известно ли министру, что Человек из Пасифиды, почетный гость Японии, содержится под замком на американской военной базе. «Асахи» предлагала принять немедленные меры. «Японии нужны алмазы!», «Пасифида — город алмазов», «Алмазы или подводные лодки?», «Не позволим американцам дискредитировать Японию в глазах алмазного народа!», «Протест Общества покровительства животным»…

«Кэйдзай-симбун» опубликовала интервью своего корреспондента с Человеком из Пасифиды под жирной шапкой: «„Есть ли у вас образцы алмазов?“ — „Хагуфу! (Вот!)“ — отвечает Железный Человек». Фотография изображала подводного гостя, указывающего трехпалой рукой на свой громадный выпуклый глаз. Под фотографией сообщалось об учреждении анонимного акционерного общества «Алмазная Пасифида», подготавливающего выпуск акций на пять миллиардов иен.

Действительно, после обеда Эйкити Каваи получил телеграмму с предложением принять должность одного из директоров компании и главного консультанта с окладом в сто пятьдесят тысяч иен. Вместе с телеграммой Каваи были вручены пятьдесят тысяч иен представительских. Джерри только облизнулся, узнав об этом. Впрочем, он утешился, попросив Каваи оставить для него акций на восемь тысяч долларов. Это верное дело. Кажется, командующий тоже имел с Каваи приятную беседу на ту же тему. Да что командующий — алмазный ажиотаж охватил всю базу. Несколько часов назад два идиота из охраны — капрал Корн и рядовой Харрис — попытались вывинтить у Железного Парня алмазные глаза. Капрал парализован, рядовой прибежал к Джерри и, трясясь как студень, признался во всем. Оба будут отданы под суд.

Джерри потер руки и придвинул к себе вечерние газеты. «Новая авантюра; значит, марсианские земельные участки — только цветочки?» Радикалы вонючие!.. «Акции алмазных копей стран свободного мира упали на два и три четверти пункта, положение продолжает оставаться неустойчивым». То-то и оно! «Алмазы Якутии или алмазы Пасифиды?» Фотографии: Человек из Пасифиды сидит в кресле; Человек из Пасифиды и доктор Эйкити Каваи; Человек из Пасифиды и Мисс Япония; Человек из Пасифиды читает «Асахи-симбун»… Кретины, господи боже мой!..

Джерри зевнул и взъерошил волосы. Ладно, отчет надо все-таки кончать. Завтра наконец прибывает комиссия. Железному Мальчику не долго остается прохлаждаться под его — Джерри — крылышком. Погрузят на самолет — и тю-тю!.. Там он выложит все о подводных лодках, уполномочен он или нет. Джерри снова прищурился на луну и закусил конец перламутровой ручки.

Крыша здания управления вдруг подпрыгнула. Белая вспышка озарила окна верхнего этажа. Качнулись стены, со звоном посыпались стекла. Стол скрипнул и покосился, грохнулась на пол бутылка с виски. Громовой раскат ударил в уши. Оглушенный и обалдевший от неожиданности, Джерри соскользнул со стула и юркнул под подоконник.

Взрывов больше не было. Снаружи взвыли сирены, потянуло горелым. Несколько пар солдатских ботинок торопливо прогрохотали по асфальту. Откуда-то донеслись встревоженные крики и гудки автомобилей. Джерри подождал еще немного, встал, трясущимися руками надел пилотку и выбежал на улицу. У подъезда управления он столкнулся с сержантом охраны. Лицо сержанта было потно и вымазано в саже, мундир разорван.

— Я хотел бежать за вами, — задыхаясь, проговорил сержант, — взрыв в комнате восемьдесят восемь, сэр. И пожар. Железный Человек исчез, сэр. Словно и не было. Но пожар потушен, сэр.

Джерри стремительно шел, почти бежал по коридору. Под каблуками омерзительно скрипело битое стекло.

— Часовой, сэр, — сержант едва поспевал за ним, — часовой оглушен, сэр… Кирпич упал прямо на макушку. Как нарочно, сэр…

— «Как нарочно», — машинально повторил Джерри, останавливаясь перед комнатой N_88, в которой содержался Железный Парень.

Она была неузнаваема. Сорванная дверь едва держалась на одной петле. В беспорядочно прыгающих лучах фонариков мелькали груды почерневшей штукатурки, куски кирпича, обвалившиеся перекрытия, дыбом торчали взломанные доски пола. В углу — раздробленные в щепу остатки мебели. Остро воняло гарью и кислотой. Среди этого разрушения, подсвечивая себе фонариками, ползали грязные мокрые солдаты охраны. Джерри споткнулся о пустой огнетушитель, с проклятием отшвырнул его и заорал:

— Что вы здесь делаете, черт вас побери?!

Солдат, тщательно перебиравший горсть алебастровой трухи у себя на ладони, испуганно вытянулся.

— Ищем… Ищем Железного Человека, сэр… — заикаясь, проговорил он.

— Вон, вон отсюда! Сержант! Отведите это стадо вниз и оцепите здание! Оставьте мне ваш фонарик, сержант…

Солдаты, толкаясь и сопя, выбрались из комнаты. Оставшись один, Джерри присел на корточки и внимательно огляделся. Никаких следов Железного Парня. Человек из Пасифиды исчез, словно лопнувший мыльный пузырь… Впрочем… Джерри протянул руку и взял тяжелый лоскут металлической ткани, похожий на обрывок средневековой кольчуги. Еще несколько таких клочков, припудренных штукатуркой, виднелись под обломками. Но это было все. Ни крови, ни растерзанных внутренностей, ни раздробленных костей. Вероятно, Человек из Пасифиды был чем-то вроде медузы.

Рассвет застал Джерри перепачканным, утомленным и растерянным. Алмазных очков он так и не нашел. За проломами выбитых окон волновалась толпа, слышались выкрики солдат и полицейских: «Стенд бэк! Каэрэ! Осади назад!» Джерри понуро пошел к выходу. У порога он наступил на небольшой ящичек, исковерканный, как и все в комнате. Джерри уже видел несколько таких ящиков, когда рылся в обломках, но не обратил на них внимания. Сейчас он рассеянно перевернул его носком ботинка. К ящику прилип, вдавленный в него взрывом, обрывок металлической одежды Человека из Пасифиды. Из-под сетки виднелся край красно-белой наклейки. Заинтересованный лейтенант Смитсон нагнулся, отодрал чешуйчатую сетку и… Он не поверил своим глазам. На наклейке рядом с большими черными иероглифами красовалась четкая надпись по-английски: «Сухая анодная батарея. 80 вольт. Сделано в Японии. Компания „Токио-Дэнки“».

Не менее пяти минут лейтенант разглядывал надпись и ощупывал ящик. Затем воровато огляделся, отодрал наклейку и сунул ее в карман.

— «Человек из Пасифиды приходит и уходит», «Человек из Пасифиды — жертва несчастного случая», «Несчастный случай или злой умысел?», «Главный консультант и один из директоров компании „Алмазная Пасифида“ Эйкити Каваи сообщает, что незадолго до своей трагической гибели Железному Человеку удалось связаться со своими соотечественниками. Недалек тот день, когда подводные корабли Нижнего Человечества с грузом драгоценных камней войдут в порты нашей страны», «Учредители компании „Алмазная Пасифида“ собираются обратиться в международный суд с жалобой на действия командующего базой ВМС США „Шарк“».

Барон Като отложил газету.

— Как тебе это понравится?

Капитан Исида аккуратно подцепил палочками и отправил в рот ломтик соленой рыбы.

— Прекрасная дикция. Ты мог бы выступать по радио. Хочешь пива?

Барон покачал головой.

— Я думаю, чего только нельзя натворить в наше время, имея на плечах голову! Кстати, тебя интересуют деньги?

Капитан Исида знал барона пятнадцать лет. Поэтому он не торопясь допил пиво и спокойно спросил:

— Сколько?

Като вытащил пачку банкнотов.

— Пока на твою долю приходится тысяча.

— Иен?

— Что ты! Конечно, долларов. Джерри оказался прохвостом, и я получил всего две тысячи.

— Вот как? — сказал Исида и потянул к себе черно-зеленые бумажки.

— Пересчитай. Это еще не все. Остается господин главный консультант и один из директоров компании «Алмазная Пасифида». Пока он еще ничего не дал. Но он обязательно даст. Он уже обещал, — барон закурил сигарету и продолжал. — Я сразу понял, что это жулики. Потом я узнал и господина Каваи. Я узнал его, как только он снял свои темные очки. Мы уже веселились однажды на его деньги — в конце марта я продал ему двадцать килограммов динамита и выбракованный костюм для работ с токами высокой частоты. Этот костюм валялся на складе арсенала с сорок четвертого года.

— Вот как? — повторил Исида. Он тщательно пересчитал деньги и сунул их во внутренний карман кителя.

Като вздохнул.

— Да, чего только не сделаешь в наше время, имея хорошую голову и кучу железного тряпья… Между прочим, Каваи обзавелся секретарем. Плечистый парень, похожий на боксера. Кажется, очень сильный…

— Он и должен быть сильным, — кивнул Исида убежденно, — треснуть часового по макушке так, чтобы потом думали, что это кирпичом, может только очень сильный человек.

— Я думаю, без кирпича не обошлось, — возразил барон Като. — Попробуй-ка просиди трое суток в упаковке из резины и железа!

Капитан Исида приятно осклабился и потянулся за бутылкой.

Огненная волна захлестнула звездную сферу. «Гелиос» погрузился в солнечный океан, и Росину показалось, что пламенный поток несет их к центру Солнца. Спутник вынырнул из протуберанца и вошел в разреженную плазму короны — здесь была тихая гавань, в которой «Гелиос» парил перед каждым погружением в штормовые слои хромосферы.

Кончился восемнадцатый виток звездной вахты, и — ничего. Никаких следов «Икара». Будто никогда и не было солнечной лаборатории, астрофизика Вершинина…

Росин посмотрел на Галанова, который сидел так близко, что, казалось, можно было угадать его мысли. Но сейчас только чуткие анализаторы солнечных зондов, плававших за сотни тысяч километров от «Гелиоса», улавливали планы и тактику конструктора. Мысль Галанова работала, но Росину было доступно лишь внешнее: он видел лицо конструктора с чуть приметной улыбкой, тронувшей углы по-детски полноватых губ. Конструктор зондов был невероятно молод с точки зрения Росина, вышедшего из мира, в котором лишь немногие люди к пятидесяти годам достигали того, что сделал Галанов в свои неполные семнадцать.

Сферический экран вновь окатила огненная пена, и Росин инстинктивно закрыл глаза. Сколько они уже сидят здесь, повиснув в парящей капсуле у сфероэкрана? Галанов неутомим; но он, Росин, очень устал.

— Поиск затягивается, — сказал конструктор, будто почувствовав состояние Росина. — В запасе три витка, потом предстоит замена термоизоляции. Я мог бы форсировать поиски, но… Нужны данные об «Икаре»… Деталь, уточняющая момент, когда лаборатория изменила орбиту.

Росин поднялся, ощущая тяжесть в теле. Одна мысль о возвращении к прочитанным десятки раз документам приводила его чуть ли не в отчаяние. Он знал, что не сможет найти в текстах ничего нового, но Галанов опять повторил:

— Нужна деталь…

Для Галанова это деталь, а для него, Росина, — часть жизни, потому что он современник Вершинина. Точнее — был современником до полета к Капелле. Но, несмотря на это, поступки и мысли командира «Икара» ему сейчас почти так же непонятны, как и при первом знакомстве с его записями. А понять их нужно не только ему, Росину, не только Галанову, но и экипажу «Гефеста», звездолета-2.

«Гефест» возвращается к Земле. Завтра должна пойти в эфир передача, подготовленная Росиным для его экипажа. Завтра… А у Галанова в запасе только три витка. И почти ничего не сделано…

Росин вернулся в свою каюту, достал кассеты с магнитной записью: наброски передачи, предназначенной для «Гефеста». В этих кассетах споры с самим собой, с людьми новой Земли, с Вершининым. Росин прослушивал записи много раз, стирал, вписывал, исправлял. Сейчас он взял их, чтобы вернуться к тем первым дням, найти давно искомую точку опоры, или, как выразился Галанов, деталь…

Росин вернулся в капсулу, когда «Гелиос» выходил из факельного поля. Россыпью холодных искр загорались звезды на темнеющем экране. Галанов, приветствуя Росина, сказал:

— Начинаю зонный поиск. Это последний шанс выиграть время.

— А у меня ничего нового.

— Догадываюсь…

Мальчишеское лицо Галанова еще сохраняло следы понимающей улыбки, а глаза были отрешенными: Галанов словно слился с мозгом солнечного зонда, плыл вместе с ним в раскаленном водороде фотосферы, где некогда погиб «Икар».

Росин подумал, что сейчас он для конструктора — условный персонаж поиска и, если бы не задание Центра звездолетной связи, Галанов, вероятно, не разрешил бы ему принять участие в рейде «Гелиоса». Ну что ж, пусть он, Росин, здесь не нужен, но кассета должна быть обязательно готова. Завтра передача для «Гефеста»…

…Напряженное ожидание закончилось в тот момент, когда галановские зонды обнаружили в Солнце то, что оставалось загадкой более века.

Галанов ждал Росина в гелиокаре. Машина отделилась от «Гелиоса» и пошла в хромосферу, где плавала Двойная Спираль — космолет чужой цивилизации.

Объяснения конструктора были скупы: на двадцать первом витке зонды нашли останки «Икара», но гораздо интереснее оказался объект, плававший рядом с погибшей лабораторией. «Двойная Спираль», — сказал Галанов. Это было точное определение — чужой корабль по внешнему виду очень напоминал ДНК. Первым предположением, которое высказали астрономы, было: Спираль символизирует общность жизненных форм в Галактике…

Теперь они будто поменялись ролями: Галанов волновался при мысли о трудностях, связанных с необычной работой по выводу Двойной Спирали в открытый космос. Росин спокойно наблюдал за ярко вспыхивавшими лепестками гранул и думал, что астрофизик Вершинин оказался прозорливее Галанова. Он знал, уходя в свой последний бросок, что впереди — не природный феномен, что впереди — чужой разум.

Галанов окунул машину в солнечный прибой, провел по плазменным волнам и, когда их швырнуло в зону гигантского факела, сумел удержать гелиокар так, что в поле зрения появились зонды, окружившие Двойную Спираль.

Галанов остановил гелиокар в десятке километров от чужого корабля. Зонды медленно вели его в зону «Гелиоса». Чужак кипел — от его бурлящей поверхности отделялись гибкие плазменные пузыри. Взрываясь, они обдавали зонды снопами светящихся брызг. Кипение усилилось, и Росин понял: то, что он видит, еще не корабль, а прилипшее к нему солнечное вещество. Это напомнило Росину старый фильм: подъем со дна Средиземного моря финикийской галеры. Судно настолько обросло водорослями и ракушками, что невозможно было отличить нос от кормы…

Очень скупо стали вырисовываться контуры Спирали. Галанов повел гелиокар на сближение. Он остановил машину в километре от чужака, и теперь Росин мог оценить все сооружение. Двойная Спираль возвышалась до звезд, нижний ее край терялся в огненном мареве. Росин видел лишь одно звено Спирали, которое, если только это не было оптической иллюзией, быстро вращалось.

Гелиокар пошел вверх — поперек Спирали. В поле зрения появился «Гелиос». Спутник был виден далеко от линии полета, среди тусклых звезд, и Спираль, а вместе с ней зонды, все дальше уходили от расчетной траектории.

Двойная Спираль перестала подниматься, на мгновение застыла на протуберанце, как на постаменте, и поплыла вниз — в Солнце.

Зонды теряли энергию. Галанов форсировал работу двигателей, но Спираль не поддавалась действию силовых полей. Ничего не добившись, конструктор решил возвращаться.

Росин физически ощутил напряжение Галанова, прежде чем сам увидел опасность. Гелиокар двигался вдоль внешних обводов Спирали как челнок, усилия конструктора удалиться от чужака ни к чему не приводили.

Впервые с момента вылета Галанов заговорил. Росин с трудом разобрался в галановской скороговорке и понял, что все возможное уже сделано и резервные мощности, и аварийные зонды, и даже сам «Гелиос» не мог теперь помочь гелиокару. Галанов передавал сейчас на спутник последние инструкции, указания, методику работ…

До входа в фотосферу оставались мгновения — и вдруг Спираль наклонилась, пронзая факел, и в ощущениях Росина возникло нечто новое. Будто упали оковы, связывавшие гелиокар со Спиралью. Это почувствовал и Галанов. Гелиокар обрел подвижность и с возрастающим ускорением начал удаляться от чужака.

Они вылетели на гребень факела, и это уже была настоящая свобода, хотя Росин все еще не понимал, как удалось ее завоевать. Напряжение медленно спадало.

— Нас спасло Солнце, — сказал Галанов.

«Возможно, — подумал Росин. — Солнце, вещество которого ослабило связи гелиокара и Спирали. А может быть, логика чужого корабля? Но тогда почему погиб „Икар“? Несовершенство техники — термоизоляция солнечной лаборатории не выдержала погружения в фотосферу?…»

Вернувшись на «Гелиос», Росин долго сидел в своем кресле, закрыв глаза. Он еще не вполне опомнился после пережитого. Что же тогда пришлось пережить Вершинину?..

На двадцать втором витке, когда на «Гелиосе» готовились к разведке и новым поискам Спирали, радары зафиксировали передачу с некоего тела, двигавшегося по орбите спутника Солнца. Галанов выслал зонды — никаких следов передатчика. Тогда он решил, что они имеют дело с геоном, сгустком электромагнитной энергии радиусом в миллионные доли миллиметра. Когда установили направление передачи, выяснилось, что она шла примерно в район Поллукса.

— Должно быть, Двойная Спираль посредством геонов связывалась со своей планетой у далекой звезды, — пояснил Галанов.

— Если так, какова роль вершининских выбросов? — спросил Росин.

— Расшифруем — увидим, — ответил Галанов. …Поздно вечером конструктор пригласил Росина в просмотровый зал.

— В геоне оказалось несколько слоев информации, — сказал он. — По принципу матрешки. Верхний, наиболее понятный слой, — это данные о Солнце и планетах. Следующий слой — рассказ о человечестве, причем интерпретация довольно оригинальна. Но для вас, Юлий Александрович, интереснее глубинные слои геона. Их трудно перевести на привычный нам язык образов. Смотрите…

На экране появился мерцающий розовый свет. Росин, не отрываясь, смотрел в одну точку. По розовому фону заструились желтоватые полосы, они набегали друг на друга, скрещивались пересекались, исчезали. Потом полосы слились, и Росин увидел ослепительный блеск медленно растущего солнечного диска. Тут же сработала профессиональная память: светило не было солнцем.

…Росину качалось, что он — корабль, проплывающий мимо этой белой звезды, и он знал, что в этой системе есть разумная жизнь. Он понимал даже, что здесь не одна цивилизация — их множество, тысяча или миллион, и они были близко, совсем рядом. Черный провал в россыпи Млечного Пути указал Росину то единственное место, где только и могли находиться эти миллионы цивилизаций. Вероятно, это большая планета. Нет, — подсказал мозг, — это нейтронная звезда. Взглядом Корабля Росин проник внутрь звезды, вскрывал ее слой за слоем, он желал добра всем этим живым комочкам нейтронной протоплазмы. Он был Корабль, и у него была другая цель. Он летел к белому светилу, чтобы погрузиться в него, наполнить себя звездной энергией, дать начало Новому…

Росин почувствовал, что у него раскалывается голова. Он был — Корабль, и он был — человек, и то, что понимала Двойная Спираль, отказывался вместить человеческий мозг.

— Это действительно слишком сильно для начала, — сказал Галанов, когда передача закончилась. — Сейчас вы увидите верхний информационный слой геона. Чем закончился полет Спирали к Солнцу.

…Вокруг начиналась буря — факелы, флоккулы, протуберанцы. Росин был в хромосфере Солнца, и ему не были страшны никакие вспышки. Неподалеку две новые Спирали медленно уходили вверх, и Росин — Корабль — внимательно следил за их движением. Спирали вышли из Солнца, и Росин послал вслед им узкие ослепительные лучи — Корабли начинали далекий путь к звездам, и первое время он, Росин, должен был питать их солнечной энергией. Движение Спиралей убыстрялось и… экран погас.

«Главное — содержание, — вспомнил Росин строки письма. — Поколение за поколением…»

Значит, Вершинин видел, как две только что родившиеся Спирали прошли мимо «Икара». Астрофизик знал их назначение, знал, что в Солнце остался межзвездный корабль-создатель. О чем он думал в тот момент, когда, поддавшись порыву, ринулся в Солнце? Это еще предстоит узнать. Сейчас важно закончить, наконец, передачу для «Гефеста» — рассказать об идее, возникшей сто лет назад.

…И тогда, Станислав, я представил себе удивление Лаврова, космонавта, которому через год предстояло лететь к Денебу. Два года подготовки — а теперь полет наверняка отменят… Проблемы возвращенцев больше нет. Лавров не пойдет к звездам. Пойдут автоматы — Двойные Спирали. Человечество получит неисчерпаемые сведения о Вселенной.

У меня сейчас какое-то двойственное чувство, Станислав. Я помню Капеллу, помню ее багровую усмешку, ее планеты которые я видел в телескоп. Я помню, и помнят мои глаза, которые видели это, и руки, которые трогали каменистую поверхность планетоида, открытого мной на подлете к Капелле, и помнит мое тело, избитое ускорениями. Есть такое качество у людей. Увидеть — самим. Услышать — самим. Пощупать — самим. А теперь полеты будут лишь к самым интересным целям. Например, комплексное освоение Сириуса. Не герои-одиночки, а народ, люди пойдут к звездам, заселят дальние планеты. И мы с тобой можем быть в этом отряде.

Но, по-моему, Станислав, для нас главное в другом. Наш век еще не сказал последнего слова. Всегда какая-то часть идей остается для потомков. Это — как Двойные Спирали, запущенные в будущее. Это цепная реакция, в которой трудно предвидеть, какую лавину открытий даст первый нейтрон — первое сказанное слово, первая овеществленная мысль.

Люди нашего века искали и не всегда находили, но свой поиск они завещали нам, возвратившимся со звезд.