Клочья овечьей шерсти летали в воздухе. Поднятые порывами ветра, они пробивались сквозь плетеную загородку загона для овец и роскошными мягкими сугробами падали на босые ноги Оливии. Застрявшая на кольях загородки шерсть беззвучно трепетала на ветру, словно перья на шлеме рыцаря. Тишину нарушали только вой ветра, который разносил печальное блеяние овец вниз по долине, да ритмичное пощелкивание ножниц стригалей.

Она уже давно стояла здесь, все глядела и ждала. Солнце незаметно скатывалось к дальнему холму, но за все это время Гарри едва ли пару раз взглянул на нее. Его могучие руки ловко управлялись с огромными остроконечными ножницами, блестевшими в лучах послеполуденного солнца. Ножницы то погружались в толстую зимнюю шубу овцы, то выныривали из нее, оставляя за собой аккуратные белые и розовые полоски.

Оливия следила взглядом за тем, как толстый пласт белой шерсти сползал на землю, образуя роскошную, пушистую белую кипу настрига. Она понимала, что у стригалей мало времени — овец нельзя продержать так всю ночь, и они не уйдут, не закончив своей работы.

Гарри ногой отодвинул белую кипу в сторону и поднял на ноги обстриженную, брыкающуюся овцу. Он выпрямился во весь рост и наконец обратил внимание на Оливию.

— Все еще тут? — удивился он. — Тебе не попадет?

Она смотрела на него, не скрывая восхищения, одним взглядом выразив все обожание семнадцатилетней девушки.

— Я тут просто собирала травы и случайно увидела тебя… — начала она, но Гарри уже потянулся к следующей овце. Он ловко уложил ее на бок и начал стричь шею.

— Ступай лучше. Я буду тут, пока мы не кончим с этим. — Он кивнул головой в сторону соседнего загона. — Эй, Джек, сколько еще осталось?

Больше оставаться не было смысла. Оливия поняла, что ее прогнали, и ждать больше нечего. Она повернула голову к закату и посмотрела на солнце, которое стояло уже совсем низко. Подхватив свои сандалии и не оглядываясь назад, Оливия поспешила вниз по холму. Острые стебли папоротника-орляка кололи босые ноги. Она шагала все быстрее и быстрее и потом побежала, зарыдав от досады и унижения.

Вот, говорила она себе, наказание за то, что ты пошла туда, куда ходить не следовало. За то, что ты разговаривала с мирянином. За то, что хотела отвлечь его от работы. За то, что позволила себе кое-какие мысли и — о Господи, прости! — за многое другое! Но Он не простит. Это — наказание, и все ее страдания ниспосланы ей как кара за ее греховные помыслы.

Почувствовав под ногами прохладную и мягкую траву, которая росла у ручья, отделявшего холм от монастырского поля, Оливия перешла на шаг и наконец остановилась. У ручья она опустилась на колени, и постепенно душевная боль стала ослабевать. Она позволила себе в последний раз подумать о Гарри, и эти мысли уплыли вместе с темной, розовато-серебристой водой ручья.

— Пресвятая Богородица, — громко прошептала Оливия. — Пресвятая Богородица, что мне делать? Скажи! Помоги мне!

Плеск воды на камнях, положенных для перехода через ручей, крик чибиса да гудение припозднившейся пчелы вернули ее мысли на землю. Она взглянула на массивные строения монастыря, а потом перевела взгляд на камни, пунктиром пересекавшие ручей. Может быть, это символ поворотного момента в ее жизни? Означает ли это препятствие? Или это знак двигаться вперед?

Здания монастыря в свете вечернего солнца казались темно-розовыми, словно очарованный замок посреди озера золотистой травы. Его своды и башни, трубы и скаты островерхих крыш — все было объединено в одно целое, прочное, мощное, прекрасное и надежное — как друг, подумала она, чудесный, верный и желанный друг.

Она нахмурилась, осознав направление своих мыслей. О нет, это не может быть ответом на ее вопросы! Пресвятая Богородица, я не могу стать монахиней. Оливия встала с колен. Нет, это невозможно. Мать-настоятельница Антония слишком хорошо знает, что это не для нее.

Двенадцать лет, которые ушли на ее воспитание и обучение, сблизили их. Теперь Оливия была одной из лучших вышивальщиц и сама обучала младших девочек. Да, в монастыре прошла вся ее сознательная жизнь, но это не значит, что надо остаться здесь навсегда. Ведь за это время ей в голову не пришло стать хотя бы послушницей. Впрочем, она часто задумывалась о том, что ей уготовила жизнь. Господи, все, что угодно, только не возвращаться домой в качестве домохозяйки у брата Генриха — без надежд, без будущего.

И словно для того, чтобы навсегда прогнать эту мысль, она схватила сандалии и ступила сначала в ледяную воду, а затем на камень. Переходя через поток, надо быть очень внимательной — ведь камни положены мужчинами, чьи шаги намного длиннее, чем у нее. Прыгая с камня на камень, Оливия думала уже только об одном — что она страшно опаздывает.

Оливия работала в гербариуме — огороде, где выращивали целебные травы. Она ухаживала за своими любимыми травами, когда к ней подошла сестра Эмилия и попросила набрать в ручье кресс-салата и дудника, и еще пижмы, которая росла на склонах холма. Оливия обрадовалась возможности хоть ненадолго ускользнуть из монастыря. Ей пришлось повозиться с дудником, чьи длинные, деревянистые стебли, увенчанные похожими на пену соцветиями, было трудно отломить. Бросив несколько стеблей в корзину, из которой капала вода от кресс-салата, она направилась к холму. И тут ветер донес до нее знакомый звон колокольчиков и блеяние овец.

Позабыв и про время, и про свои обязанности, Оливия помчалась вверх по холму к загонам для овец, зная, что Гарри будет там. Она немного сдерживала себя, так как ей не хотелось предстать перед Гарри задохнувшейся и покрасневшей от бега. Но тот даже не заметил девушку, как если бы она была еще одной овцой. Оливия ждала, что он хоть как-то даст ей понять, что увидел и узнал ее, но не дождалась ни приветственного жеста, ни улыбки — в его мире для нее не было места.

Вечерний звон поплыл над полем, подогревая ее страхи. Она заторопилась к калитке гербариума, надеясь, что никто не заметит ее запоздалого появления и заплаканного лица. С растрепанным пучком дудника в одной руке и сандалиями и корзиной — в другой, она спиной толкнула калитку и чуть не столкнулась с матерью-настоятельницей. Рядом с ней стоял высокий, хорошо одетый человек.

— Оливия, разве ты не слышала колокола?

Она не успела ответить, как незнакомец обошел ее и со словами «Позволь мне…» закрыл калитку. У него был глубокий, мелодичный голос.

Оливия с любопытством наблюдала за ним. Его платье свидетельствовало о богатстве. Туника из коричневой с черным рисунком парчи прекрасно сидела на его атлетической фигуре. Украшенный драгоценными камнями пояс поблескивал на узких бедрах, подчеркивая ширину плеч. Блестящие черные волосы и аккуратно подстриженная борода обрамляли красивое лицо с волевым подбородком. Серо-стального цвета, глубоко посаженные глаза пронзительно смотрели на нее из-под прямых темных бровей. Ее окатила волна какого-то предчувствия, и на мгновение она ощутила тот беспричинный страх, который охватывает дикого сокола перед лицом своего будущего хозяина. Она отвела глаза и вспомнила, что настоятельница все еще ожидает от нее ответа.

— Прошу прощения, преподобная матушка. Мне пришлось повозиться с дудником больше времени, чем я думала, а кресс-салат… — Она посмотрела на мокрое пятно, расплывавшееся на ее юбке, там, где ее касалась корзина.

— А пижма? Разве у нас не должна быть сегодня пижма?

— Пижма? Э-э-э, да, но я…

Оливия с тоской посмотрела вниз, надеясь, что сумка с пижмой, брошенная у загона, вдруг каким-нибудь чудом окажется в ее руке.

Незнакомец не сводил взгляда с ее лица, и ей показалось, что мысли о Гарри, который остался там, наверху, не составляют для него никакой тайны.

Благородный гость мгновенно оценил ситуацию, заметил ее прелестное лицо со следами слез, обрамленное пышными волосами цвета меди. Она как эльф, подумал он, как прекрасный водяной эльф. Слезы? Влюблена, наверное. Простое домотканое платье, в котором она работала на огороде, не могло скрыть стройную юную фигурку, высокую грудь, длинные ноги, тонкие лодыжки и запястья.

— Оливия, отнеси это на кухню, переоденься и немедленно приходи в мою келью.

Когда девушка повернулась, чтобы уйти, незнакомец подобрал что-то с земли и со словами: «Позволь возвратить это в твою корзину», что-то засунул между мокрыми листьями.

Отойдя подальше, туда, где ее не могли видеть, она достала то, что положил в корзину незнакомец — это оказался завиток овечьей шерсти.

Оливия вошла в прохладную келью настоятельницы. Это была маленькая комната, всю обстановку которой составляли деревянный стул с высокой спинкой, стол, скамеечка для молитв да маленькая табуретка. На столе у окна лежал сверток белой ткани. Оливия всего несколько раз бывала здесь, и сейчас ей показалось, что комната съежилась за годы, прошедшие с тех пор, как она впервые пришла сюда пятилетней девочкой. Тогда с ней была ее мать, и Оливия очень боялась, что ее оставят здесь одну с этой приветливой, но чужой, одетой в белое дамой, хотя ей и сказали, что два раза в год можно навещать свою семью.

Но два года назад в их край пришла смертоносная чума и забрала ее родителей. Оливия горевала не только оттого, что так страшно и неожиданно лишилась их, но и потому, что с их смертью перестала ездить домой, а ведь она всегда так ждала этих поездок. Теперь брат Генрих, который стал ей почти совсем чужим, унаследовал обязанности ее отца в поместье и дал ей ясно понять, что не нуждается в помощи девочки, воспитанной в монастыре и умеющей только вышивать, какими бы благими ни были ее намерения.

— Оливия, садись, пожалуйста. Ты живешь в монастыре Пресвятой Богородицы уже двенадцать лет, не так ли, милая?

— Да, преподобная матушка.

Оливия пыталась угадать, о чем будет разговор, но мать-настоятельница говорила в своей всегдашней приветливо-ровной манере, по которой никогда нельзя было узнать, что сейчас последует — наказание или похвала.

— А теперь, Оливия, тебе уже семнадцать лет, и ты — молодая леди. Которая, я полагаю, вполне готова занять свое место в миру.

Пауза в ее речи и брошенный на Оливию взгляд говорили о том, что мать-настоятельница ждет от нее какой-нибудь реплики, однако ответом ей было только изумление, написанное на прекрасном личике. У Оливии просто закружилась голова, и ей показалось, что в комнате потемнело. Взгляд бессмысленно переходил с предмета на предмет, пока не остановился на свертке белой ткани, из которой светящимися точками выглядывали тонкие золотые нитки для вышивания.

— Преподобная матушка, ты хочешь сказать, что я должна вернуться домой?

— Дитя мое, на то есть много причин. С тех пор как сэр Генрих и леди Айрин умерли, твой брат управлялся без тебя, а ты смогла закончить обучение. Теперь же, мне кажется, мы больше не можем позволить ему жертвовать…

— Жертвовать?! — Слово выскочило прежде, чем Оливия сумела удержать его. — Преподобная матушка, прости меня, но ты не знаешь всего. Мой брат не хочет, чтобы я жила дома. Он дал мне понять, что ему неприятно мое присутствие. Он ведет себя со мной как с незваной гостьей. С тех пор как умерли мои родители, мой настоящий дом — здесь.

Настоятельница смотрела на расстроенное личико, и ее сердце было полно любви к этой девочке, которую она двенадцать лет учила, и которой стала второй матерью. А теперь обстоятельства требуют, чтобы они расстались, и жизнью этой девочки, как и многих других, будут в равной степени распоряжаться судьба и мужчины. Но в этот раз ей почему-то было особенно трудно расстаться со своей воспитанницей.

Она покачала головой и, взглянув в окно, присела на высокий резной стул.

— Оливия, послушай… Для каждого из нас уготовлена своя судьба. Ты должна мне поверить. Каждый шаг, который Господь запланировал для нас, это шаг в нужном направлении. Я бы не стала отсылать тебя, если бы не была совершенно уверена в правильности этого шага. Я лучше понимаю Его планы, и тебе следует мне доверять. Существуют причины, по которым ты должна сейчас оставить монастырь и возвратиться домой.

Оливия слушала ее и ничего не понимала. Доверять? Чему она должна доверять? Причины? Какие? Что за план?

— Мой брат знает? — спросила она тусклым голосом.

— Нет, твоему брату еще не сообщили. Завтра мы пошлем эконома оповестить его, а послезавтра ты поедешь.

Оливия все еще с трудом осознавала, что происходит.

— А как же мое вышивание, преподобная матушка?

— Ты хорошо обучила младших девочек, а я выучила тебя всему, что знаю сама, Оливия. Девочки смогут продолжать ту работу, которую делают сейчас.

Во второй раз за этот день, который начался так тепло и солнечно, мир, в котором жила Оливия, стал холодным и темным. Она получила свое благословение, стоя перед настоятельницей с опущенной головой.

Когда дверь за Оливией закрылась, настоятельница еще некоторое время постояла в раздумье. Ее взгляд скользнул по желтым полям пижмы, а потом выше, туда, где вдалеке были видны люди, миряне, выпускавшие овец из загонов. Овцы белым потоком стекали вниз по холму и постепенно разбредались по склонам, словно лепестки яблоневого цвета по саду.

— Вот и тебе пришло время улететь, маленький цветочек, — проговорила она и любовно провела рукой по свертку золотых ниток, который ей принес сегодняшний гость. Она улыбнулась и направилась к молитвенной скамеечке.

По звону железных подков на каменном мосту обитатели дома Джиллерсов поняли, что те, кого они ждали, приехали, и едва Оливия и сопровождавшие ее монахини, мать Лаура и сестра Роза, подъехали к дому, как тяжелая дубовая дверь распахнулась. На пороге появилась молодая женщина, на ходу снимая фартук и протягивая его служанке. Она была ниже ростом, чем Оливия, с пышной грудью и широкими бедрами. На вид ей было лет двадцать пять. Живое, умное лицо обрамляли белоснежная головная повязка и вуаль. Взгляд голубых глаз остановился на Оливии, подтвердив то, что женщина слышала о ее красоте. Учтиво улыбаясь, она сделала реверанс и поприветствовала гостей, обратившись к самой важной из них.

— Матушка, какая честь для нас! Надеюсь, что путешествие тебя не слишком утомило. И вы, сестры, добро пожаловать в наш дом!

«Наш дом», — подумала Оливия. Что она имеет в виду?

— Заходи, Оливия! Ты выглядишь такой усталой!

Приветствуя Оливию, она протянула к ней руки. Руки сильные и теплые, подумала девушка, а глаза холодные.

Тут вышел и Генрих. В последний раз они виделись на Пасхальной неделе, а теперь он отрастил бороду и выглядел постаревшим и озабоченным.

— Простите, что я не вышел первым, чтобы приветствовать вас. Я был во дворе. Позвольте представить мою жену, Кэтрин.

Он учтиво поклонился, и Кэтрин присела в поклоне еще раз. Генрих подошел к сестре в последнюю очередь.

— Олли, добро пожаловать.

Он крепко обнял ее за плечи, но его поцелуй показался Оливии не более чем формальностью.

О том, что Генрих женился, Оливия узнала от монахинь, и ее обидело, что он даже не подумал написать о своей женитьбе. Она узнала также, что монастырь переживал тяжелые времена, с тех пор как прошла чума и унесла с собой так много жизней сестер и работавших в монастыре братьев-мирян, и что после смерти родителей, всегда щедро оплачивавших ее содержание в монастыре, Генрих не внес за нее ни фартинга. Тем не менее, она решила ничего не говорить по поводу его женитьбы и вести себя так, будто ничего не произошло.

— Спасибо, Генрих. Я рада, что вернулась домой.

За обедом, приготовленным и поданным по всем правилам формального приема, Оливия была задумчива. Пользуясь тем, что сотрапезники были заняты беседой, она попыталась оценить свое положение. Роль незамужней сестры при брате, который испытывал финансовые трудности, была незавидной. Бедное приданое не очень-то ей поможет. Ее воображение отказывалось прийти ей на помощь и нарисовать картину будущей жизни.

Приданое! Не из-за него ли брат женился на этой женщине? В прошлом году он часто наезжал в поместье Голдманов, чтобы повидаться с их восемнадцатилетней дочерью Гвендолен. Что там произошло? Может, сэр Бенедикт решил, что Генрих — недостаточно хорошая партия для его дочери, теперь, когда после чумы у него в поместье осталось так мало людей и некому поддерживать в должном порядке его владения? Кэтрин производила впечатление человека, способного безо всякой помощи справиться с ведением хозяйства. Но принесла ли она ему большое приданое?

Кэтрин и Генрих спорили, стоя на лестнице, но, увидев Оливию, тут же замолчали.

— Ты, должно быть, хочешь, чтобы я показала тебе твою комнату, Оливия, — сказала Кэтрин так, как будто та впервые приехала в этот дом.

— Спасибо, Кэтрин, мне кажется, я еще помню, где она. Отнесли ли наверх мои вещи?

— Э-э, мы тут кое-что поменяли, знаешь ли, — ответила Кэтрин и, пока Оливия не успела возразить, добавила: — Ты теперь будешь жить на самом верху в маленькой комнате.

Конурка, которую отвели Оливии, находилась рядом с большой светлой комнатой, выходящей в холл и на фасад. Ее старые апартаменты были вторыми по величине в доме, но теперь она была рада остаться одна в любом помещении, чтобы только никто не отвлекал ее от мыслей, мечущихся в голове.

Оливия огляделась вокруг. Раньше эта комната служила бельевой. Она отворила дверцу большого дубового шкафа. Это и сейчас была бельевая! В шкафу аккуратными стопками были сложены полотенца, простыни, вышитые покрывала, накидки на подушки и другие вещи. Некоторые из них были ей знакомы. Закрыв шкаф, она взглянула на узенькую кроватку и небольшой сундук для одежды, которые были поставлены здесь специально для нее. Больше ничего в этом маленьком чуланчике и не поместилось бы. Чтобы открыть створки неширокого окошка, ей пришлось взобраться на сундук. Вид запущенного двора подтверждал, что дела брата и впрямь пришли в упадок.

Спустившись вниз, Оливия увидела, что в холле царит деловое оживление. Кэтрин вновь надела фартук и теперь командовала слугами, покрывавшими пол свежим камышовым настилом, и распоряжалась, чтобы в тяжелые чугунные подсвечники, подвешенные к стропилам, вставили свечи и в массивном каменном камине разложили свежие ветки вечнозеленых растений. Она сразу же увидела Оливию.

— Конечно, я обычно сама этим не занимаюсь, но у нас не хватает рук, а Генрих сейчас никого не может прислать мне в помощь. Ему тоже туго приходится.

— Ты ожидаешь кого-то? — спросила Оливия, удивляясь, зачем такие приготовления теперь, когда монахини уже уехали.

— Да, ожидаю. Сэр Миддлвей объезжает свои владения, и сегодня мы ждем его к ужину. — Она прервалась, чтобы разбранить нерадивого мальчишку-слугу и надавать ему оплеух. — Он останется здесь ночевать. Если бы ты не приехала, мы могли бы отвести ему бель… — Она запнулась, но остановилась вовремя и закончила фразу —…твою комнату.

Так вот о чем они спорили! Леди Генрих Джиллерс хотела отобрать у меня комнату еще до того, как я ее получила! В ответ на замешательство хозяйки Оливия изобразила сладчайшую улыбку. Кэтрин, как бы оправдываясь, продолжала:

— Генрих только что сообщил, что вчера приезжал эконом из монастыря, чтобы оповестить о приезде сэра Миддлвея. Он вспомнил об этом только тогда, когда увидел монахинь! У меня иногда возникают сомнения в том, все ли у твоего брата в порядке с головой!

И она постучала пальцем по виску с выражением отчаяния на лице.

— А как об этом узнал монастырский эконом? Ведь монастырь не относится к владениям Миддлвея, он принадлежит ордену цистерцианцев.

— Понятия не имею, — с раздражением ответила Кэтрин. — Важно другое. Сэр Миддлвей будет недоволен, когда увидит, в каком состоянии пребывают его земли и собственность. Будет чудом, если он нас всех не вышвырнет отсюда и не передаст все это кому-нибудь, у кого хватит денег, чтобы поднять хозяйство.

Она устремилась на кухню, и вуаль развевалась за ее спиной как сигнал бедствия.

Оливия прикрыла глаза, чтобы не видеть царившей вокруг нее суеты, и думала о том, что ей сказала Кэтрин. Та явно понимала, в каком печальном положении находилось поместье, и значит, знала об этом и тогда, когда выходила замуж за Генриха. Что же заставило ее решиться на этот шаг? Может, она отчаялась найти мужа, учитывая солидный возраст? А теперь сэр Миддлвей сам увидит, насколько серьезны проблемы. Но он, наверное, не слишком удивится, потому что чума скосила множество людей, и простых, и высокородных, поэтому рабочей силы везде не хватало. Последствия чумы переживали и в замке, и в монастыре, и в усадьбе, и в хижине.

Оливия вспомнила, как много лет назад сэр Миддлвей уже приезжал сюда. Она тогда была маленькой девочкой, ведь это случилось еще до того, как ее отвезли в монастырь. Он был пожилым джентльменом, седым и строгим, но с мелодичным голосом, который поразил девочку, привыкшую к северному диалекту. Должно быть, он теперь совсем старый и, наверно, очень усталый после всех поездок по владениям.

Оливию не заботило, что надеть на торжественный ужин по случаю приезда сэра Миддлвея, но она с наслаждением вымылась и расчесывала волосы до тех пор, пока они не заблестели как светлая медь. Монахини изо всех сил пытались искоренить у девочек мысли о телесных радостях, но старались напрасно, поскольку эти радости были все равно недоступны для обитателей монастыря.

Оливия отложила гребень из слоновой кости и заплела волосы в две косы. Затем уложила их петлями по бокам головы и подумала о том, как хорошо было бы, если бы Кэтрин прислала ненадолго свою горничную, чтобы та сделала ей более сложную прическу. Но сейчас единственным украшением станет узкий золотой обруч, подаренный ей на десятилетие. Оливия укрепила его в волосах так, что он спускался на лоб, и надеялась, что не будет выглядеть чересчур просто в глазах знатного гостя. Надев поверх рубашки свое выгоревшую голубую тунику, она достала из сундука длинный пояс голубого цвета из плетеной кожи и несколько раз обернула его вокруг талии. Быстрый взгляд на свое отражение в крошечном поцарапанном зеркальце подтвердил, что она вполне готова спуститься вниз к ужину.

Звуки голосов, доносившиеся из открытого окна, замерли, и топот лошадей слышался теперь у конюшен позади дома. Выглянув из окна, Оливия увидела всю процессию и подумала, что Генрих и Кэтрин не зря так хлопотали. Судя по всему, лошади гостей должны были занять всю конюшню.

Конюх, одетый в черную с зеленым ливрею, провел огромного черного жеребца, за которым следовали лошади, навьюченные поклажей свиты сэра Миддлвея. Одежда, провизия, вино, фураж — все, что могло понадобиться во время путешествия по отдаленным владениям, длившегося целый месяц. Несмотря на долгий путь, гости отнюдь не выглядели толпой бродяг. Вся свита была одета в одинаковые ливреи с золотыми гербами, вышитыми на груди и на спине, на всех лошадях были одинаково украшенные богатые сбруи, попоны с зелено-золотой каймой и монограммой Миддлвея в каждом углу. Да, этот человек путешествовал с большим размахом!

Оливия отодвинулась от окошка с насмешливым выражением на прелестном личике. Раз уж его конюхи и слуги одеты лучше, чем она, то хозяин, конечно, выглядит как павлин, и на него не может произвести ровно никакого впечатления серенькая деревенская мышка.

Они стояли в дальнем конце холла и разговаривали — Кэтрин в желтом, Генрих, которому очень шла его туника цвета тусклого золота, и высокий, элегантный мужчина, черноволосый и поразительно красивый.

Оливия ухватилась за перила. Нет, это невозможно, подумала она. Перехватив удивленный взгляд Генриха, гость повернулся и увидел ее. И тут Оливия окончательно убедилась, что это и впрямь тот мужчина, которого она видела у калитки гербариума — гость настоятельницы Антонии. Она медленно подошла к ним, в голове билась одна-единственная мысль: произошла какая-то ошибка, которую она не может понять.

Оливия успела отметить, что он был одет в коричневое с черным, но теперь это было дорожное платье — короткая коричневая туника подчеркивала его могучую грудь и узкие бедра, шерстяной плащ с капюшоном был наброшен на одно плечо, и в складках плаща запутались завитки его густых черных волос. Длинные сильные ноги в узких черных штанах были обуты в высокие сапоги мягкой кожи. Все вместе производило впечатление силы и власти.

Генрих заговорил.

— Сэр Лоуренс, позволь представить тебе мою сестру Оливию.

— Большая честь для меня, мадмуазель. Я не заслуживаю того, чтобы меня за такое короткое время представили сразу двум прекрасным дамам.

Он улыбнулся, сверкнув ровными зубами, которые казались особенно белыми на фоне бронзового загара и черной бороды. Его глаза светились лукавым блеском.

Оливия сделала реверанс, и когда выпрямлялась, он подал ей руку, и ее глаза встретили острый, пытливый взгляд.

— Добро пожаловать, сэр. Но разве твой отец не должен был приехать? Он, что — не здоров? — Ее голос слегка дрожал.

— Я — Лоуренс Миддлвей. И представляю здесь род Миддлвеев. Разве этого не достаточно?

Она отняла свою руку и отошла в сторону. Хотя сердце уже не колотилось так отчаянно, она почувствовала, что руки и ноги словно отнялись. Сэр Лоуренс не упомянул об их встрече в монастыре, и Оливия гадала, нужно ли сохранить это в секрете от остальных. Ей хотелось, чтобы никто не узнал, при каких обстоятельствах они встретились.

Но ведь это смешно, подумала она. Неопытность в общении с мужчинами, конечно, ставила ее в уязвимое положение, однако нельзя же так бурно реагировать на любого гостя, появившегося в доме. Но этот взгляд был слишком уж проницательным, тело — слишком самонадеянным и грациозным, руки — слишком сильными и властными. И опять ее охватило то чувство родства с дикой птицей, которую сокольничий подманивает на свое запястье. Пока он здесь, не стоит попадаться ему на глаза. Разумеется, вечером она проявит должную учтивость, но после этого придумает себе какое-нибудь важное, неотложное дело. Жаль, что здесь нет ее вышивания. Вот было бы идеальное противоядие от этого человека.

Кэтрин показала себя прекрасной хозяйкой и организовала великолепный ужин, хотя ее и не предупредили заранее, да и слуг было недостаточно. Все прошло на удивление гладко. Оливия надеялась избежать участия в общей беседе, однако ей это не удалось. Сэр Лоуренс то и дело пытался вовлечь ее в разговор. Когда он наклонялся к ней, его близость беспокоила Оливию, и аппетит, обычно вполне здоровый, куда-то пропал.

— Мадмуазель, ты совсем не ешь?

— Нет, сэр. Я больше нуждаюсь в покое, чем в пище. У меня сегодня был такой трудный день.

— Да, мне это известно. — Его серые глаза уловили вопрос в ее взгляде.

— И ты совсем не удивился, увидев меня здесь?

— Я ни в малой степени не удивлен. — Его губы дрогнули, и Оливия вдруг разозлилась на то, что он явно забавлялся возможностью поговорить о смущавших ее обстоятельствах их первой встречи.

— Ты ничего не знаешь, сэр, уверяю тебя, — отпарировала она таким ледяным тоном, на который только была способна.

Его лицо было совсем близко, но она не собиралась отодвигаться и тем самым показать ему свою слабость. Знает ли он о ее тайном посещении стригалей? Может, догадался по клочку шерсти, запутавшемуся в ее волосах? Пытаясь найти слова, которые смогут положить конец опасной теме, она постоянно чувствовала на себе его взгляд. Наконец, повернувшись к нему, Оливия с самым невинным выражением и самой сладкой улыбкой, на которые была способна, произнесла:

— Трудно судить о чем-либо, не зная, как все было на самом деле. А этого никто и не может знать, кроме тех людей, кого это действительно касается.

Он откинулся назад в своем почетном кресле, украшенном резьбой, и весело рассмеялся, блестя белыми зубами. Затем еще раз наклонился к ней и сказал:

— В таком случае, я приложу все усилия, чтобы это узнать!

Оливия была раздосадована, и это не укрылось от сэра Лоуренса.

— Ты всегда оставляешь за собой последнее слово, сэр?

— Да, всегда.

Оливия отвернулась, потянувшись к яблоку, лежавшему на блюде. Рассерженная, она с громким хрустом надкусила плод, чувствуя, что сэр Лоуренс с улыбкой смотрит на нее.

После ужина сэр Лоуренс, Генрих, Кэтрин и Оливия остались, чтобы обсудить дела в поместье.

— Вы, может быть, этого не знаете, — сказал сэр Лоуренс Генриху, — но арендаторы двух моих поместий умерли, не оставив никого, кто мог бы за ними следить. Поскольку ты — ближайший из всех моих арендаторов, оставшихся в живых, то обязанность наблюдать за этими поместьями, как и за своим собственным, ложится на тебя, пока я не найду замену. Их больше нельзя оставлять без присмотра, иначе в один прекрасный день я могу обнаружить, что их заняли шотландцы, а это действительно будет серьезной проблемой.

Генрих искоса взглянул на Кэтрин.

— Сэр Лоуренс, при нормальных обстоятельствах я был бы только счастлив содержать еще два поместья, но я с трудом управляюсь со своим.

— Я знаю. Ты задолжал мне арендную плату за два года.

В его голосе не было сочувствия.

— Ты совершенно прав, сэр. Вместо того чтобы поправляться, наши дела идут все хуже и хуже. Купцы не пожелали дать мне кредит под шерсть будущего года. Они говорят, что сейчас это слишком ненадежно. Я действительно не представляю, где достать денег, и это чистая правда.

Сэр Лоуренс откинулся на спинку кресла и провел своими длинными пальцами вверх и вниз по ножке кубка.

— Могу я спросить, как тебе удавалось оплачивать пребывание Оливии в монастыре?

Воцарилась тишина. Все ждали ответа, прекрасно зная, каков он будет. Генрих только покачал головой, не поднимая глаз от стола. Кэтрин накрыла своей рукой его руку, а сэр Лоуренс вопросительно посмотрел на нее.

— Я принесла приданое, сэр Лоуренс, но оно было в основном привязано к земле. Сейчас же осталось так мало работников, способных обрабатывать землю, что мы два года не могли ни убрать урожай кукурузы, ни посеять новую.

— И еще мы потеряли и управляющего, и эконома, сразу обоих. А теперь у нас еще ртов прибавилось, — вставил Генрих и почти осуждающе посмотрел на Оливию.

Та отодвинула свой стул от стола, чувствуя себя страшно оскорбленной. Она больше не станет слушать и смотреть, как ее брат корчится перед каменным лицом этого человека. Но прежде чем она смогла удалиться, железная рука сдавила ее запястье и придавила к столу. Оливия попыталась вырваться и даже охнула от такого неожиданного посягательства на ее свободу.

— Пожалуйста, останься. Этот разговор касается и тебя как члена этой семьи.

Сэр Лоуренс не смотрел на нее, но его лицо было мрачным и не допускало никаких возражений.

Оливия перестала сопротивляться, и он убрал руку. Ее рука почему-то осталась лежать на столе, и белые следы от его пальцев постепенно краснели.

— А Оливия? — тем же железным тоном спросил сэр Лоуренс. — Что умеет делать Оливия?

И опять ответом ему было молчание. Наглость этого человека зашла слишком далеко, подумала она. Почему все должны отчитываться перед ним? Оливия искоса поглядела на сэра Лоуренса. Его лицо вызвало необъяснимое чувство протеста и страха. Она сделала быстрый, нетерпеливый жест, противясь даже мысли о том, чтобы оправдываться перед ним.

В этот момент сэр Лоуренс повернул голову и встретился с ней глазами, в которых ясно читалось, что ей нельзя уходить. Она ответила гневным сверкающим взглядом, взвешивая, насколько далеко можно пойти в своем протесте.

— Я могу вышивать, — произнесла она с нажимом, заранее злорадствуя, что это ее мастерство он сумеет оценить менее всего.

— И все? — вопрос был задан достаточно мягко.

— Нет. Не все. Но остальное, что я умею делать, столь бесполезно, что даже не имеет смысла упоминать.

— Понятно.

— Да уж, в этом-то я не сомневаюсь! — отрезала она с яростным выражением глаз.

Сэр Лоуренс посмотрел на нее, а потом на Генриха.

— А что насчет ее приданого? Разве отец не распорядился насчет приданого для Оливии?

Генрих схватил кувшин с вином и налил в кубок, расплескав его на белую скатерть. Он сделал большой глоток и поставил кубок на стол, вцепившись в него дрожащими руками. Его глубоко запавшие, печальные глаза посмотрели на Оливию.

— Да, на это были отложены деньги. Но год назад мне пришлось их истратить.

Оливия посмотрела на свои руки, сцепленные на столе, а потом расслабилась и опустила плечи.

— Что же, не хватит даже заплатить за то, чтобы Оливия стала послушницей в монастыре? — Сэр Лоуренс задал свой вопрос мягко, так, как будто эта мысль только что пришла ему в голову.

— Это уж слишком! — выпалила Оливия, вскочив на ноги. — Кто вам позволил так распоряжаться моей судьбой?! Я не собираюсь становиться монахиней и никогда не собиралась!

К ее удивлению, он улыбнулся, посмотрел на нее с одобрением и слегка кивнул, глядя ей в глаза.

— Конечно, я в этом и не сомневался, — сказал он мягко.

Обед удался на славу. Кэтрин держалась раскованно и словно светилась изнутри в своем мягком розовом шерстяном платье, и Генрих не раз поглядел на нее с одобрением. Он выглядел более жизнерадостно, чем накануне, и вел себя как радушный и гостеприимный хозяин. Кэтрин следила за ним и не давала забывать о своих обязанностях.

Сэр Лоуренс опять постоянно обращался к Оливии, как будто хотел загладить вчерашнюю обиду. Его длинный камзол был сшит из узорчатой парчи с вышитой золотом каймой, грудь украшала золотая монограмма, а бедра обвивал золотой пояс, усыпанный драгоценными камнями. На щеках играл румянец, черные волосы были зачесаны назад. Оливия подумала, что он выглядит просто великолепно, и ей никак не удавалось принять безразличный вид, в чем она только что упорно практиковалась в своей комнате.

Взгляд девушки остановился на его золотой монограмме.

— Это вышила твоя родственница или, может быть, подруга, сэр Лоуренс?

— Я так и думал, что ты должна была заметить это, — ответил он с улыбкой. — Моя тетушка вышила это для меня много лет назад.

— Это очень хорошая работа. Я бы так не смогла.

— Судя по тому, что я слышал, ты слишком строга к себе, Оливия. Мне говорили, что ты лучшая золотошвейка в этой части страны.

Зорко, словно ястреб, он следил за ее реакцией. Оливия не хотела быть пойманной на эту приманку, но любопытство взяло верх.

— Тебе сказала это преподобная матушка? — спросила она тихо, чтобы не услышали Кэтрин и Генрих.

Он кивнул.

— Преподобная матушка очень проницательная дама. Она всегда распознает редкостный талант, если встретится с ним.

Возражение застыло на кончике ее языка: «Почему же тогда она так поспешно избавилась от меня? Разве Генрих был единственным, кто не вносил плату?» У нее была еще масса вопросов, но она изо всех сил сдерживала себя, глядя в свою серебряную тарелку. И все-таки задала один-единственный, вертевшийся на языке:

— Если ты знал, что я хорошая вышивальщица, зачем вчера спрашивал, что я умею делать?

— Мне было интересно узнать, что ты согласна делать, чтобы помочь своему брату. Ведь если хочешь помочь кому-то, сначала нужно узнать, на что ты способен. Мне было интересно, как ты оцениваешь собственное мастерство вышивальщицы.

Она видела, что он пытается ее смутить из-за того, что она вчера не сказала ему всей правды. Но ведь это естественно для человека, не приемлющего хвастовства. И он, конечно, все понимал, но специально ставил ее в неловкое положение.

Сэр Лоуренс, в свою очередь, прекрасно понимал причину сердитой складки, появившейся между ее тонкими бровями. Он бы многое отдал за то, чтобы иметь возможность сказать ей больше, чем сказал. Но почва была чересчур ненадежной, и ему необходимо продумывать свои шаги с большой осторожностью, если он хочет приманить птичку, да так, чтобы она при этом не растеряла слишком много перышек. Птичка уже и так нахохлилась оттого, что он никак не мог удержаться, чтобы ее не дразнить. Ему доставляло несказанное удовольствие видеть, как она вспыхивала, и ее глаза гневно сверкали. Однако нужны терпение и твердая рука, если он хочет приручить эту пташку. И если ему удастся то, что он задумал, то награда будет стоить того, чтобы приложить все усилия. С этими мыслями он повернулся к Кэтрин, которая протягивала ему блюдо с засахаренными фруктами, и поблагодарил ее за чудесный обед.

Когда столы были убраны, обсуждение проблем семьи Джиллерсов возобновилось. На этот раз Оливия и Кэтрин сидели рядом, а мужчины — напротив. Генрих поглядел на свою жену и протянул руку, чтобы ласковым прикосновением успокоить ее, а сэр Лоуренс смотрел на Оливию поверх кубка с вином и думал о том, что тридцать один год, как он живет на этом свете, но не видел ничего прекраснее. Он знал, его следующий шаг будет решающим. Но что потом? Даже он не мог с уверенностью сказать, в какую сторону полетит эта птичка.

— И что же, неужели все так плохо, как ты ожидал, сэр Лоуренс? — спросила Кэтрин.

Он осторожно поставил на стол свой кубок и открыто посмотрел на нее.

— Да, именно так, госпожа Джиллерс, но я думаю, что можно многое предпринять, чтобы изменить ситуацию к лучшему. Кое-что можно сделать сразу, кое-что потребует времени, но боюсь, всем нам будет нелегко до тех пор, пока не начнут появляться реальные результаты.

— Что ты имеешь в виду, сэр Лоуренс? — спросил Генрих, стараясь, чтобы его голос звучал бодро и деловито, хотя он совершенно не представлял себе, что можно сделать без колоссальных затрат.

— Для начала давайте обсудим, что под силу вам самим, без моего участия. Ваши крепостные не смогут работать как следует ни на вас, ни на себя, если вы не создадите для них лучших условий. Они живут как животные. У них почти нет быков, чтобы пахать, и земля на их наделах недостаточно хороша, а то и просто непригодна для дела. А вся хорошая земля — ваша, но на ней некому сеять. Так что тут есть о чем подумать.

Оливия была зачарована тем, как он говорил, как при этом жестикулировал своими сильными, выразительными руками.

Он продолжал:

— Множество хижин брошено после чумы, приусадебные участки тоже пропадают без ухода. Позвольте людям занять их и выращивать себе пищу. Пусть они вспашут землю по опушкам леса…

— И ничего не платят?

— Бог ты мой, конечно же, ничего! Они сейчас не могут вам заплатить, но отплатят хотя бы тем, что останутся живы. И еще — отдавайте им за работу на ваших землях деньгами, а не натурой. И когда они трудятся на сборе урожая — пусть тоже получают деньги. Тогда они смогут купить то, что им нужно.

Генрих слушал очень внимательно.

— Да, ты это верно говоришь, но где я возьму деньги, чтобы все это оплачивать, когда их так мало?

— Мы к этому еще вернемся, но пока можно сделать еще кое-что. Позволь им пользоваться твоим лесом, чтобы они могли строить и ремонтировать свои дома. Леса предостаточно, и бедняги не смогут нанести ему большой урон, взяв то, что им необходимо. Пусть они и хворост себе собирают, все равно надо расчистить лес. И еще разрешите им охотиться на мелкую дичь. Они так же нуждаются в мясе и шкурах, как и мы.

Все внимание Оливии было приковано к его речам. Да, сэр Лоуренс зря времени не терял, объезжая владения.

— Но мы потеряли управляющего, — сказал Генрих, — а чтобы сделать то, о чем ты говорил, необходим надсмотрщик.

— Если вы примете все мои предложения, то я одолжу вам моего управляющего, пока не найдете ему замену. — Сэр Лоуренс со значением посмотрел на Генриха. — Но это будет зависеть от вашего согласия. Так вот, мое предложение заключается в следующем: как мы видели, оставшиеся в поместье люди не могут справиться со вспашкой, севом, уборкой, починкой для себя и работой, которую они должны выполнять для вас, поэтому все и идет наперекосяк, так что имеет смысл поставить дело как у братьев-францисканцев в Честерфилде.

— Овцы! — Слово вылетело изо рта Оливии, словно испуганная птица из гнезда. Сэр Лоуренс с легкой усмешкой посмотрел на нее, и Оливия густо покраснела.

Привычка просыпаться с первыми лучами солнца еще не оставила Оливию. Этим ярким летним утром она чувствовала, что в ней зазвенели новые струны, и что за тот короткий промежуток времени от вчерашнего рассвета до заката переменилось все в ее жизни. Она села в своей узкой постельке, и вдруг на нее нахлынули воспоминания о событиях и ощущениях вчерашнего вечера, в которых боль была неотделима от сладости. Она упивалась этими живыми картинами — вот он склоняется к ней, вот она ощущает его руку на своей шее. Ее рука украдкой потянулась к этому месту, оживляя воспоминания боли и наслаждения, и бедра вдруг обдало жарким огнем. Она притянула колени к подбородку, перебирая в уме вчерашние волнующие образы, вновь и вновь разглядывая их в своем воображении, как строки любимых баллад.

Но постепенно к этой игре начала примешиваться какая-то тревога. Сегодня она должна принять решение! Утром ты дашь мне ответ… Этого было достаточно, чтобы она вскочила с постели, подобравшаяся и готовая к бою.

— Зря ты так во всем уверен, — бормотала она, срывая с себя вчерашнюю одежду, — напрасно думаешь, что я безропотно впишусь в твои так хорошо разработанные планы. У меня есть свои! И ты о них узнаешь!

Что именно она подразумевает под «своими планами», Оливия еще не знала, но это ее не остановило. А почему, собственно, это должно ее останавливать? Без сомнения, она что-нибудь придумает!

Крышка ее сундука скрипнула, когда она полезла за чистой рубашкой, и у нее невольно возникла мысль о том, что очень богатые мужья могут обеспечить своих жен неограниченным количеством чистой одежды на каждый день. Натягивая последнюю свежую рубашку, она поняла, что ей пора заняться своей одеждой. Мягкое шерстяное платье кремового цвета было последним, что у нее оставалось. Она поискала глазами золотой обруч для волос, но его нигде не было видно. Тут к своей досаде она вспомнила, что он, наверное, валяется в парке, выпал из ее руки, когда… Будь проклят этот человек! Обувшись и оставив волосы распущенными, она тихонько выскользнула из комнаты.

Кошка, живущая при кухне, лежала у нее на руках, как младенец, хватая лапками ее кудри, когда Оливия шла в парк. Девушка засмеялась над ее забавными ужимками.

— Вот так-то лучше.

Оливия вздрогнула. Кошка извернулась и выпрыгнула из рук. Сэр Лоуренс стоял, прислонившись к той же сливе, у которой они встретились вчера вечером, сложив руки на груди. Он был уже в дорожной одежде, и она не могла не заметить, какие у него длинные мускулистые ноги, обтянутые узкими коричневыми штанами и обутые в сапоги мягкой кожи.

— Ты здесь! — воскликнула она.

— Так же, как и ты. Ты пришла сюда дать мне ответ?

Эта мысль показалась ей глупой. Неужели он действительно мог подумать, что она пришла за этим? Ее глаза широко раскрылись от удивления.

— Нет, сэр, вовсе не за этим! Я только искала… — Он держал ее золотой обруч в руке, и на его красивом лице, каком-то призрачном в тени раннего утра, блестела озорная улыбка. — Так ты знал, зачем я пришла! — сердито воскликнула она.

Он наклонил голову набок, с интересом наблюдая за ней.

— Не могу решить, что мне нравится больше — твой смех или гнев. Но я не должен сердить тебя так рано, правда? А то вдруг ты передумаешь.

— Ты ошибаешься, сэр. Я даже и не начинала обдумывать этот вопрос.

Она неподвижно стояла в мокрой от росы траве, чувствуя себя совершенно незащищенной перед ним. Ее лицо освещали лучи восходящего солнца, его же оставалось в тени. Нет, она не станет подходить к нему за обручем. Но… если она уйдет ни с чем, то его это только позабавит.

— А что, это такой важный вопрос, Оливия? — спросил он, вертя в руках ее ободок.

— Я должна поговорить с Генрихом и Кэтрин, — сказала она и повернулась, чтобы уйти, совершенно не представляя, как ей себя вести в сложившихся обстоятельствах. Почему он всегда берет надо мной верх, думала она, злясь на себя за свою неспособность быть такой же спокойной и уравновешенной в его присутствии, каким был он.

— Твой обруч. Ты позволишь надеть его на тебя?

Она ничего не ответила, но и не сдвинулась с места, а стояла неподвижно вполоборота к нему и ждала. Он подошел к ней, очень осторожно приподнял пальцем ее подбородок так, что она была вынуждена взглянуть на него, и надел обруч на ее густые блестящие волосы, спереди приспустив их на лоб.

— Вот так, — мягко сказал он, отойдя на шаг, чтобы полюбоваться эффектом, — тончайшая работа английских ювелиров. Ты все еще сердишься, Оливия? — Он смотрел ей в глаза и молча ждал, пока она сможет придумать ответ.

Она вздохнула и посмотрела на холмы вдалеке, все еще покрытые утренним туманом.

— Я совсем не знаю себя. Вижу только, что меня переправляют с места на место, и я просто не успеваю перевести дух. Другие люди начали распоряжаться моей жизнью, даже не дав возможности попробовать самой ею распорядиться. — Она не отводила задумчивого взгляда от холмов, которые восходящее солнце уже начало покрывать золотом, и слова ее звучали так, словно она говорила сама с собой. — Я люблю этот дом. Я была бы счастлива, если бы мне было позволено провести здесь свое детство, но выбор был сделан за меня. Наверное, мне многое дано взамен, но не уверена, что это так уж хорошо — изолировать человека от мира на долгие годы, а потом взять и бросить его обратно в этот мир, ожидая от него, что он будет хорошо во всем разбираться — в людях, в разных вещах…

— В каких вещах, Оливия?

Она слегка повернулась и встретилась с его взглядом. И тут же вновь опустила глаза и отвернулась, смущенная тем, что он так легко прочитал ее мысли, в то же время, испытывая облегчение от того, что ей не надо проговаривать их вслух.

— У тебя есть преимущества, которых нет у многих других людей, Оливия. Ты умна и сможешь легко всему научиться. Ты обладаешь смелостью и крепким здоровьем… — он не упомянул ее красоту, чувствуя, что в данный момент это не покажется ей таким уж большим преимуществом, — и быстро приспособишься к новой жизни. Ты же все равно собиралась начать новую жизнь, когда появился я со своими предложениями. Просто придется перескочить через одну ступеньку. Не относись к переменам в жизни как к препятствиям, Оливия. На самом деле они скорее похожи на камни, по которым можно перейти бурный поток.

Камни, положенные для перехода через реку? Оливия вспомнила ручей, бегущий вдоль монастырского поля. Вода журчала, закручиваясь в воронки возле больших камней, пунктиром перечертивших поток. По этим камням она бежала через поток… потом вошла в калитку и там… там был он. Да, он был там, по другую сторону ручья.

Оливия повернула голову в сторону монастыря, ее тело слегка напряглось, она как будто присматривалась к стоявшему перед ней мысленному образу, примеривала его к сегодняшнему дню. Затаив дыхание, она осмысливала только что услышанное. Камни, по которым можно перейти бурный поток, а не препятствия. Вот в чем заключался ответ, который нужен был ей тогда у ручья, а она этого не поняла.

Сэр Лоуренс молча ждал, понимая, что в ней происходит борьба, и что она может через мгновение улететь прочь, как дикая птица. Он не был уверен в том, что победил. Наконец она повернулась и посмотрела ему прямо в глаза. Он понял, что кризис миновал, что теперь она должна принять решение. Это означало, что пора вернуться к главной теме их разговора.

— Несомненно, что любой, с кем ты общаешься, ограничивает твою свободу, а если ты им позволяешь, то и распоряжается твоей жизнью. Но если боишься перемен, то оставайся одна среди холмов в своей тесной норке.

По ее резкой реакции он убедился в том, что попал в цель.

— А ты, сэр? Ты бы стал управлять моей жизнью, если бы я позволила тебе?

В его голосе неожиданно зазвенела сталь, и в глазах появился опасный блеск.

— Я буду управлять твоей жизнью, позволишь ты мне это или нет!

Волна возбуждения, смешанного со страхом, окатила ее, ноги стали ватными, когда она вспомнила силу его поцелуя, его руки, то, как он поддерживал ее, когда вел через холл, такой независимый и безразличный к чужим взглядам. Куда-то исчезли все разумные мысли, а их место заняло нечто, совершенно не поддающееся объяснению. Она вглядывалась в его лицо в надежде увидеть хоть какой-то признак слабости, компромисса, но нет — это лицо оставалось безжалостным, властным лицом хозяина. Не было сомнения, что он использует все средства, чтобы распоряжаться ее жизнью.

Она не смогла бы объяснить, что заставило ее поступить так, как она поступила в тот момент. Как во сне она взяла его правую руку в свою и, сняв с головы свой золотой обруч, положила на его ладонь. Она увидела, как потемнели его серые глаза, встретив ее взгляд, и почувствовала, что он все понял.

В ответ он снял с пальца массивное золотое кольцо с топазом и надел ей на правую руку. Кольцо было так велико ей, что пришлось сжать пальцы в кулак, чтобы оно не слетело.

— Скажи, Оливия, — тихо сказал он.

— Я… я не знаю, что я должна сказать…

— Ты должна сказать: «Я, Оливия Джиллерс, даю обет взять тебя, Лоуренс Миддлвей…»

— Я, Оливия Джиллерс, даю обет взять тебя, Лоуренс Миддлвей…

— «…в мужья, когда придет время…»

— …в мужья, когда придет время…

— «…и сим скрепляю помолвку».

— …и сим скрепляю свой обет.

— А я, Лоуренс Миддлвей, даю обет взять тебя, Оливия Джиллерс, в жены, когда придет время, и сим скрепляю свой обет.

Он обнял ее, на этот раз нежно, и поцеловал долгим сладким поцелуем, от которого у нее закружилась голова. Когда он отпустил ее, она не смогла сразу открыть глаза.

— Я заставлю тебя заплатить за это, — прошептала она, — клянусь, что заставлю.

Его рука, обнимавшая ее тонкую талию, напряглась, и он хмыкнул.

— Уж ты постарайся, — насмешливым голосом проговорил он, касаясь губами ее волос, — показать мне, почем фунт лиха.

С этими словами он отпустил ее и спрятал золотой обруч на груди под своей туникой. Он взял ее за руку и повел в дом.

Ее брат и невестка завтракали в своей комнате.

— Я заходила к тебе, — сказала Кэтрин, обнимая Оливию.

— Я была в парке, искала свой обруч.

— Нашла?

— Нашла, но… потом снова потеряла!

— Садись, поешь с нами. Как прошел вчера твой разговор с сэром Лоуренсом?

— Так ты знаешь, что он говорил со мной?

— Олли, я сам хотел вчера поговорить с тобой, — начал Генрих, — чтобы извиниться за все. Все это так… — Он замолчал, не в силах найти слова, чтобы описать свои чувства, — он слишком остро переживал собственную беспомощность. — Но сэр Лоуренс остановил меня. Он посчитал, что лучше, если ты не будешь думать об этом слишком долго… — Он в растерянности замолчал, заметив нахмуренный взгляд своей жены.

Кэтрин быстро заговорила:

— Ты не должна думать, будто мы хотим, чтобы ты уехала с ним. Если тебе так не по душе выходить за него замуж, мы постараемся что-нибудь придумать… — Она говорила ласково, но в ее голосе не было убежденности.

— Пожалуйста, Кэтрин, не стоит больше ничего говорить.

Оливия разжала правую руку, которую до этого прятала под столом, и показала им кольцо, блестевшее в свете раннего утра. Она перевернула его так, чтобы камень был обращен к тыльной стороне ладони, и прошептала:

— Оно мне слишком велико, но сэр Лоуренс сказал, что он закажет для меня кольцо, которое будет мне впору.

Генрих и Кэтрин потеряли дар речи.

Кэтрин ласково положила ладонь на руку Оливии, как бы приглашая ее к разговору. Та как будто ждала этого.

— Что я наделала, Кэт! Что я наделала!

— Хочешь рассказать мне все, родная?

— Мне вдруг показалось, что я должна это сделать. Но клянусь Господом, не знаю почему. — Она покачала головой, вопросительно глядя на Кэтрин. — Он сказал мне про камни, по которым можно перейти бурный поток…

— Камни?..

— Да, камни, но те, по которым можно пройти, а не препятствия… Он сравнил их с переменами в жизни… Понимаешь?

Кэтрин кивнула головой.

— Ну вот, а потом я точно не помню, о чем был разговор, но я бросила ему вызов, а он принял его. Я должна была знать, что он примет. Он был таким яростным… и все же таким сильным и надежным. И мне вдруг показалось, что я должна подчиниться ему. — Она беспомощно взглянула на Кэтрин и развела руками. — И тогда я сняла с головы обруч и вложила ему в руку. У меня не было кольца, но он все понял. И тут же надел мне на палец свой перстень. Я видела, что он был поражен, Кэт, он тоже не был готов к этому. И тогда мы соединили руки и сказали слова обета.

— И вы поцеловались?

— Да. Разве это так важно? — И тут ей показалось, что это действительно очень важно.

— Да, важно, Олли. Вы заключили договор о том, что вы через некоторое время поженитесь. Вы оба, если захотите, можете расторгнуть этот договор, если только не…

— Если только — что?

Кэтрин неуверенно погладила пальцы Оливии.

— Если только вы не доведете до конца свои обеты. В ином случае ваш договор станет окончательным и бесповоротным.

Довести до конца? Окончательно и бесповоротно? Эти слова свинцовым маятником закачались в мыслях Оливии. Она отняла руки и схватилась за край стола.

— Довести до конца, Кэтрин? Ты имеешь в виду, что?..

Кэтрин посмотрела на ее растерянное и смущенное лицо и поняла, что эта молодая женщина знает о мужчинах даже меньше, чем она полагала.

— Олли, не надо пугаться. Да, я имею в виду именно это. Вы вместе ляжете в постель. Генрих и я тоже так поступили еще до того, как поженились, и потому, наверное, он и забыл сообщить тебе о свадьбе. Понимаешь, после обручения и… завершения свадьба уже не играет такой важной роли. Это только как затягивание узла, который и без того уже завязан. Некоторые совсем не придают этому значения и пренебрегают церковным обрядом. Но завершение играет важнейшую роль, в том числе и формальную. Ты должна это знать.

— Значит, в таком случае он захочет… Ах, Кэтрин, я совсем ничего не знаю! У меня ведь не было случая узнать, — в ее голосе уже звучали панические нотки.

— Послушай меня, голубка. Это совсем не страшно. Когда ты любишь человека, это просто прекрасно… Вот некстати, черт побери!

Раздался стук в дверь и в комнату заглянул Генрих, широко улыбаясь.

— Можно нам войти?

Дамы поднялись из-за стола навстречу мужчинам, сожалея, что продолжить разговор им не удастся.

— Мы должны ехать через час, Оливия, — объявил сэр Лоуренс.

Оливия не знала, как долго она просидела на холодных ступеньках каменной лестницы, погруженная в свои мысли. Словно что-то все еще удерживало ее, не позволяло уехать из дома. Появился Генрих и объявил, что все готово, ее вещи упакованы, ее гнедая кобыла оседлана, и сэр Лоуренс ожидает ее. Оливия поблагодарила и обещала сейчас прийти. Однако когда он ушел, она не двинулась с места. Сумрак, тишина и прохлада окружали ее — лестница была тихим убежищем, куда не достигали шум и суета приготовлений к ее новой жизни.

Темная фигура заслонила свет внизу, и ее сердце заныло. В голове мелькнула мысль: бежать, бежать, пока есть возможность, но она понимала, что было уже слишком поздно, и что его длинные ноги с легкостью догонят ее, куда бы она ни подалась.

Он заговорил с ней очень тихо, почти шепотом.

— Оливия, пойдем!

— Я не могу, — прошептала она, — не могу!

— Ты прячешься в норку, Оливия. А ведь ты говорила мне, что не хочешь этого, и что у тебя хватит смелости изменить свою жизнь. — Он говорил очень мягко, приближаясь к ней медленно, словно к испуганному животному. — Ты боишься?

Она не хотела признаваться ему в этом, но он и без слов понимал, что ей не по себе.

— Я тебя совсем не знаю. Ты хочешь, чтобы я одним махом упаковала свои вещи и поехала с тобой и с целой толпой чужих людей, — Оливия махнула рукой в сторону холма, — неизвестно куда. И все это только потому, что вы с Генрихом считаете, что так надо. Но я-то не считаю, что так надо. Уходи! Ты… ты нарушаешь мой покой!

Она увидела, как блеснули его зубы в улыбке. Он вплотную приблизился к ней, и бежать было некуда — за спиной только каменная стена. Она вытянула руки, желая оттолкнуть его, но он поймал ее запястья и завел за спину. Затем медленно, но твердо поднял ее на ноги и прижал к стене. Его глаза, в которых играл смех, смотрели прямо в ее глаза.

— Я нарушаю твой покой? Прекрасно. Тогда если я позволю себе еще больше побеспокоить тебя, то, может быть, мы наконец отправимся в дорогу?

Она пыталась сопротивляться, но он крепко держал ее и отпустил только в тот момент, когда его губы соединились с ее губами в поцелуе. От его поцелуя все мысли о сопротивлении куда-то улетучились. Сэр Лоуренс словно впрыснул в ее кровь старое вино. Она почувствовала вкус поражения и подчинения. Он разрушил ее волю, ее сомнения, непримиримость.

Наконец поцелуй закончился, но он не отпускал ее, глядя девушке прямо в глаза, словно гипнотизируя взглядом.

— Ну что, Оливия, ты готова ехать со мной?

Покорившись судьбе, она кивнула.

В пути сэр Лоуренс, видя, что она озабочена, был все время с ней и показывал то стада оленей на полянах по склонам холмов, то падающий в расщелину небольшой водопад, похожий на тонкую серебряную нить. Время от времени зайцы перебегали по полям; высоко в небе, высматривая добычу, парили хищные птицы — соколы, ястребы и изредка — орел.

— Ты хорошая наездница, Оливия. Давно у тебя эта гнедая кобыла?

— Около четырех лет, сэр, — ответила Оливия, поглаживая шею лошади. — Я могу оставить ее у себя?

— Конечно, можешь. Моему Негру она уже понравилась.

Оливия успела заметить, что их лошади явно обратили внимание друг на друга, и что только сильные руки и ноги Лоуренса удерживали вороного жеребца от того, чтобы он не кусал шею ее кобылы. Она засмеялась и, взглянув на огромное черное животное, подумала о том, как масть ее кобылы и его жеребца подходит под цвет волос их наездников. Как они похожи, думала она, эти два зверя темной масти, как оба горды и бесстрашны. Оливия выпрямилась в седле и потрогала золотой крестик на шее, подаренный настоятельницей на прощание. Совершенно не к месту она вдруг подумала о том, как же ей исполнить клятву, данную после их обручения. Впрочем, у нее теперь было много времени, чтобы решить все проблемы.

Да, времени у нее много. Вот она здесь, верхом на своей кобыле, обе не прочь поскакать галопом, и перед ними расстилается открытая равнина. Что может быть проще? Ей эта местность знакома лучше, чем сэру Лоуренсу и его людям. К полудню они должны подъехать к лесу, и тогда она сможет попроситься по нужде и отъехать подальше от любопытных глаз. А уж там… Она улыбнулась, представив себя летящей на гнедой кобыле через торфяные болота. Одна, свободна от досадных чужаков!

Ее улыбка не осталась незамеченной, потому что, несмотря на ее беззаботный вид, сэр Лоуренс прекрасно понимал, что она способна придумать какой-нибудь способ, чтобы улизнуть. Ему следует как можно скорее скрепить их помолвку так, как велит обычай; ей должны были рассказать о нем, и все же… Он искоса поглядел на нее. И все же она была девушкой, нежной и чувствительной, несмотря на свой огненный характер. Не в его правилах было действовать жестко в тех случаях, когда мягкостью можно было добиться значительно большего. Птичку нельзя приручить, действуя грубой силой.

Наконец они остановились на привал.

— Прошу, — сказал сэр Лоуренс, спешившись и протягивая ей руки. Вынув ноги из стремян, она позволила ему опустить себя на землю.

Ее кобылу увели.

— Сядь сюда. — Он постелил для нее овечью шкуру у большого камня, и Оливия послушно села в ожидании удобной возможности воплотить свой план, осматриваясь вокруг, пока он разговаривал со своими людьми. Для того, что она задумала, это место было идеальным. Надо только дождаться, когда все будут отдыхать, а потом вскочить на лошадь и быть таковой.

Однако ее планам не суждено было сбыться: и после сытного обеда люди сэра Лоуренса были начеку. Но тут она увидела, что сам он ест, и решила — пора! Она встала и отряхнула крошки со своего платья.

— Я думаю, ты позволишь мне отлучиться на минуту, сэр.

Она повернулась, уже собираясь уйти, но к ее досаде сэр Лоуренс немедленно поднялся и последовал за нею. Она остановилась.

— О нет, сэр, мне надо… — Оливия кивнула в сторону леса. Все пропало, подумала она. Я даже не смогу приблизиться к своей кобыле, если он пойдет за мной. Но, может быть, он ее не понял? — Мне надо остаться одной, сэр!

К ее удивлению, Лоуренс взял ее за руку и повел под деревья. Уже через несколько шагов она поняла, что он разгадал ее намерения, и разозлилась. Черт бы побрал его сообразительность и ее беспомощность! Да будь он проклят! Она хотела вырваться, но Лоуренс сжал ее в своих железных объятьях как в тисках и произнес:

— Нет, Оливия!

Она решила притвориться, будто не понимает, в чем дело.

— Ты имеешь в виду, что я не могу остаться одна? Нигде и никогда?

— Я имею в виду, что сейчас твоя кобыла тебе не понадобится, и что я буду всегда рядом с тобой, чтобы охранять тебя. Надеюсь, ты меня поняла?

Она была в ярости.

— Мне не нужна твоя защита, сэр!

Теперь была его очередь сделать вид, что он не понимает, о чем она говорит.

— В таком случае я пошлю кого-нибудь из них охранять тебя, — сказал он и повернулся к слугам. Она схватила его за рукав.

— Нет, не надо!

И повернулась лицом к лесу, крутя в руках свой пояс.

— Иди, делай, что тебе требуется. Я не смотрю.

Назад Оливия шла с наигранно безразличным выражением лица, наклонившись по дороге, чтобы сорвать изящный белый цветок ветреницы — лесного анемона. Сэр Лоуренс взял его у нее из рук и закрепил на шнуровке своей рубашки.

— Благодарю, мадмуазель, я сохраню этот цветок, — произнес он с улыбкой.

Сэр Лоуренс понимал, что храбрость и свободолюбие Оливии заставят ее повторить попытку к бегству, пока на это еще есть время. Для чего — в этом он не был уверен: для того ли, чтобы досадить ему, сдержать свою нелепую детскую клятву или чтобы на самом деле освободиться от навязанного ей замужества. Независимо от причин, по которым она попытается убежать, он позволит ей напоследок немного полетать на свободе, чтобы разрядить накопившуюся в ней энергию. Ну а потом, если уж четырнадцать мужчин не смогут поймать ее, то… Он улыбнулся и пошел к ней. Пора отправляться в путь.

Выехав из густого, тенистого леса, всадники вздохнули с облегчением. Яркий солнечный свет и широкие просторы радовали взгляд. Оливия увидела, как сэр Лоуренс поскакал к голове кавалькады, чтобы отдать какие-то распоряжения, и едва не задрожала от радостного возбуждения в предвкушении свободы. Она сильно сжала коленями бока кобылы и поскакала прочь от тропы в заросли вереска. Пригнув голову, сжав поводья, она подбадривала ее голосом и ударами пятками.

— Давай же, давай! Скорее!

Она не слышала криков тревоги на тропе, оставшейся позади, только ветер свистел в ее ушах. Сэр Лоуренс приказал своим людям продолжать путь, как ни в чем не бывало, а сам поскакал за ней, держась на расстоянии. Он улыбался, глядя на фигурку, мчавшуюся далеко впереди. Ну что ж, мы же хотели посмотреть, как она это сделает, правда, Негр? Мы позволим ей полетать, а потом поймаем ее. Спокойно, мальчик! Еще не время. Пусть еще немного порадуется!

Оливия летела по склону, ни о чем не думая, ничего не страшась, ничего не ожидая. Она наслаждалась ветром и скоростью. Ее волосы выбились из-под головной повязки, и копна медных кудрей развевалась по ветру. Даже ее волосы были свободны! Теперь она скакала вверх по склону. Узловатые ветки боярышника жались к огромным камням, а впереди Оливия увидела скопление серых, вертикально стоящих скал, похожих на группу о чем-то совещающихся людей. Она поехала медленнее в сторону каменного хоровода и, бросив поводья, откинулась в седле назад, запрокинула голову и раскинула руки в стороны, как птица, расправившая крылья перед полетом.

Вскоре кобыла, почувствовав, что ею никто не управляет, остановилась. Оливия выпрямилась и увидела справа от себя фигуру сэра Лоуренса верхом на черном жеребце. Он неторопливо, словно на прогулке, приближался к ней. Надеясь на то, что он мог ее не заметить, она направила свою лошадь так, чтобы между нею и сэром Лоуренсом оказался один из огромных камней. Ее сердце отчаянно билось, но он смотрел в сторону, как будто собирался проехать мимо. Низко пригнувшись, она медленно двигалась, прячась за камнями. Надо пропустить его вперед, а потом поехать самой — но в какую сторону? Она ждала. Ей показалось, что прошла целая вечность, но вдруг кобыла, почуяв что-то, всхрапнула, и Оливия с ужасом увидела сэра Лоуренса. Он спокойно ждал прямо за ее спиной. Как же?..

— Убирайся! — закричала она в бессильной ярости. — Неужели ты не понимаешь, что я — свободный человек! Я — свободна и никуда с тобой не поеду.

Он не ответил ей, но довольно улыбнулся. Негр медленно приближался к ее кобыле, но Оливия схватила поводья, готовая ускакать прочь. Она повернула лошадь и ударила пятками по ее бокам, заставив одним прыжком перескочить через булыжник прочь из каменного круга. Она не видела, как сэр Лоуренс в ответ на ее блистательный маневр улыбнулся одобрительной улыбкой. Он был доволен еще и тем, что ему удалось заставить ее поскакать именно туда, куда ему было нужно.

Расстояние между ними стремительно сокращалось. Она изо всех сил пыталась оторваться, но сэр Лоуренс и его конь много лет охотились вместе и прекрасно знали правила погони за добычей. Они мгновенно реагировали на каждое ее движение, меняли направление одновременно с ней, и вскоре крошечные фигурки движущейся кавалькады показались вдали. Оливия рванула в сторону, надеясь, что ей удастся проскочить мимо преследователя, но его конь одним прыжком покрыл разделявшее из расстояние, и сэр Лоуренс наклонился со своего седла и схватил поводья ее лошади. Ей пришлось остановиться, и она закричала от бессильного гнева и стыда:

— Нет, нет! Оставь меня! Отпусти меня! Как ты смеешь не пускать меня?! Как ты смеешь? — Она попыталась спрыгнуть с лошади, но он наклонился и сжал ее руку железной хваткой.

— Как я смею, девчонка? Похоже, тебе вскоре придется узнать, что я еще посмею, если ты немедленно не укротишь свой норов! Как только ты попробуешь еще раз удрать, я тебя поймаю и хорошенько отлуплю прямо здесь, на виду у этих людей. Ну что, хочешь этого?

Весь его устрашающий вид говорил о том, что он так и сделает, и она побоялась рисковать.

— Желаешь, чтобы я вел твою лошадь за поводья, или приведешь в порядок свои волосы и поедешь сама?

Оливия изо всех сил стискивала зубы, чтобы не разрыдаться. Сэр Лоуренс молча ждал, пока она успокоится, а потом заговорил уже мягче:

— Пойдем, маленькая птичка! Ты сегодня уже достаточно полетала. Ты улетела от меня, а я тебя вновь поймал. Так что мы оба победили, правда?

Напряжение наконец отпустило ее, и, не отвечая ему прямо, она заново повязала свою льняную повязку, заправив под нее растрепавшиеся кудри. Он продолжал держать ее поводья, любуясь ее тонкой талией и грациозной линией спины и вспоминая, какая она прекрасная наездница. Приведя себя в порядок, она протянула руку за поводьями. Одно долгое мгновение они скрестили взгляды, словно шпаги — все еще пылающий негодованием взгляд Оливии и стальной, неумолимый, требующий покорности взгляд сэра Лоуренса. Наконец она опустила голову, признав свое поражение.

— Хорошо, — сказал он с одобрением.

Перемены, думала она, камни, положенные для перехода через реку! Ерунда. Она предпочла бы мост, а также право свободного выбора — переходить или нет, а если переходить, то — когда! Но она заставит его заплатить за все.

— Ты бывала в Кемберлендском аббатстве, Оливия?

Его вопрос прозвучал как раз вовремя, потому что в эту минуту она думала о том, где они остановятся на ночь. Словно он читал ее мысли.

— Нет, сэр, я раньше не бывала так далеко от нашего поместья. Эти места мне не знакомы.

Он повернулся к ней и посмотрел на нее.

— Аббат, отец Даниэль, — необыкновенно милый человек, он был близко знаком с моим отцом. Он также знаком с настоятельницей Антонией. — Он помолчал, ожидая от нее реакции при упоминании имени их общей знакомой.

— Это мне известно.

— Известно? — К ее молчаливому удовольствию, на этот раз удивился он, а не она. Оливия постаралась, чтобы ее голос звучал небрежно, изо всех сил пытаясь спрятать улыбку.

— Да, мне известно, что он и настоятельница Антония знакомы.

— Он приезжал в ваш монастырь, Оливия?

— Только однажды. — Ей так хотелось заставить его выспрашивать у нее все, и было любопытно, почему ему так важно знать, насколько близко они знакомы.

— Недавно?

Его интерес к этому вопросу был так очевиден, что она больше не смогла сдерживаться и звонко рассмеялась. Ее смех был как переливы серебряных колокольчиков. До этого он только однажды видел, как она смеется, и теперь был совершенно заворожен ею. Ее красивые ровные зубки так лукаво поблескивали, глаза так искрились, что Лоуренс не мог не заразиться ее весельем.

— Скажи мне, Оливия, — с улыбкой спросил он, — зачем он мог приезжать к вам? Я никак не могу догадаться. Ага, подожди! — Он сделал предупреждающий жест рукой. — По-моему, я понял. Это имеет отношение к шитью золотом, не так ли? Вы выполняли работу для аббатства?

— Несколько лет назад, — отвечала Оливия, — отец Даниэль и его ризничий приезжали в наш монастырь. Я встречалась с ними, но они, конечно, меня не запомнили. Я показала им некоторые работы, которые мы выполняли в нашей мастерской. Им понравилась шелковая напрестольная пелена с нарядной каймой. Это у них было первое вышитое украшение, потому что братству цистерцианцев лишь недавно разрешили использовать их. Они в этом от нас сильно отстали, — снова рассмеялась она. — Потом мы вышили для них ризы и подарили им.

— Подарили? Ты хочешь сказать, настоятельница Антония подарила?

— Да. Я думала, что ты знаешь, что цистерцианцам запрещено заказывать кому-либо такие вещи — ну, то, что можно надеть на себя. Они могут только принимать дары.

— Не удивительно, что она с трудом сводит концы с концами, — пробормотал сэр Лоуренс и вновь обратился к ней. — И ты сама работала над этими вещами?

— Да, конечно. Мне тогда было лет тринадцать, и преподобная матушка назначила меня старшей. Я это хорошо помню. Моя подруга Маргарет тоже работала вместе со мной. Нам было так весело!

— Весело?

— Ну да, ведь раз мы были заняты таким важным делом, нам разрешалось пропускать службы.

— Ага. Значит, у вас оставалось лишнее время, чтобы работать над вышивками?

— Да, считалось, что так. Но на самом деле мы с Маргарет удирали… — Она замолчала, закусив губу, чтобы не рассмеяться.

— Ну-ка, давай, расскажи мне! Вы удирали…

— …Чтобы потихоньку поглазеть на братьев-мирян. Они нас, конечно, не видели!

Завидев кавалькаду Миддлвея, брат Бернард, веселый и румяный распорядитель дома для гостей аббатства, вышел навстречу гостям.

— Добро пожаловать, сэр Лоуренс. Мы ждали вас несколько дней назад, но у тебя, несомненно, было слишком много дел, — сказал он, радостно улыбаясь Оливии.

— Брат Бернард, позволь представить тебе мою нареченную, Оливию Джиллерс.

— Джиллерс? Так ты значит из бригхельмских Джиллерсов. Твой отец, сэр Генрих, не раз у нас останавливался. Мы вдвойне рады видеть тебя у нас, сестра!

Оливия уважительно присела перед ним в реверансе. Сэр Лоуренс взял ее за руку, и она успела заметить его одобрительный взгляд.

— Благодарю тебя, брат Бернард, ты очень добр.

— Наш аббат приглашает вас зайти к нему перед ужином, сэр Лоуренс. У него гостит отец Пит, аббат монастыря Честерфилд, и потому все наши комнаты для гостей заняты. Однако ваша комната, разумеется, свободна.

Он отпер дверь большим железным ключом из связки, висевшей у него на поясе, и Оливия увидела уютную комнату, из окон которой было видно аббатство. Она хотела спросить, где же ее комната, но что-то помешало ей.

«Просто следуй за мной и смотри, что я буду делать», — сказал ей Лоуренс, когда по дороге в аббатство Оливия, чувствуя испуг и неуверенность перед предстоящей новой жизнью, спросила у него, как ей себя вести. Так что теперь она только бросила быстрый взгляд на будущего мужа и убедилась в том, что не ошиблась, промолчав в этот раз.

— Благодарю, брат Бернард, это очень любезно с твоей стороны. Я знаю, нам здесь будет очень удобно.

Когда брат Бернард ушел, Оливия повернулась к сэру Лоуренсу. Хотя то, что нареченных разместили в одной комнате, было самым обычным делом, она не могла скрыть от него своего страха и досады. Его ничуть не удивило, когда она спросила о комнате для нее. Глядя в сузившиеся, сердитые глаза сжавшейся от страха Оливии, он понимал, что должно последовать, и почти жалел ее. После длинного, богатого событиями дня теперь еще и это… Что же странного в том, что она рассердилась?

— Вот твоя комната, Оливия, а также и моя. — Он сложил руки на груди и приготовился отражать атаку.

— Нет, я не могу быть с тобой в одной комнате! Я никогда не делила комнату с мужчиной… никогда… — Она показала рукой на кровать, глаза ее были широко раскрыты, и в них стоял ужас. — Здесь же только одна кровать… где ты будешь спать?

Он ответил ей, не произнеся ни слова, но и не оставляя у нее ни малейших сомнений в том, что ей предстоит. Его взгляд скользнул по Оливии. На губах его играла легкая улыбка.

— Это просто нелепо! Я пойду и поговорю с братом Бернардом. Пусть они найдут для меня еще одну комнату.

Она метнулась к двери, но он загораживал проход. Словно запертый в клетке зверь, подумал он, и хотя она очень нравилась ему такая — отчаянная и разъяренная, сэр Лоуренс понимал, что должен как можно быстрее утихомирить ее, пока не принесли вещи. Он отошел от двери, и Оливия, думая, что проход теперь свободен, рванулась вперед, но попала прямо в его железные объятья. Она попыталась вырваться, но он был слишком силен.

— Оливия, послушай! Послушай, маленькая птичка! Давай решать наши проблемы по очереди, что ты на это скажешь?

— Нет! Я хочу уйти отсюда… — Она не желала слушать его и как пойманная птица билась в его руках, но тщетно.

— Хорошо, успокойся! Мы поговорим с братом Бернардом после ужина. Но сейчас мы должны приготовиться к встрече с аббатами и другими гостями. Ты же не захочешь пойти на ужин в таком виде, правда?

Он поговорит с братом Бернардом? Он только что обещал ей это? Оливия наконец перестала биться, осознав его слова. Ей так хотелось, чтобы он успокоил ее, чтобы понял, как ей страшно. Но не обман ли это, чтобы остановить ее? Она подняла голову как раз в тот момент, когда он наклонился к ней. Его серо-стальные глаза глядели в упор. Он мягко положил ее руку себе на плечо. Послушно, словно во сне, она подчинилась этому и закрыла глаза, почувствовав на своих губах его губы — горячие, крепкие, опытные. Все привычные слова положенного протеста вылетели у нее из головы.

Его губы дразнили ее, заставляя отреагировать на поцелуй в то время, когда гнев еще кипел в ней, побуждая продолжить битву. И она клюнула на приманку этих губ. Разбуженные им гнев и страсть слились воедино, требуя разрядки, и эта могучая объединенная сила заставила ее полностью отдаться поцелую, покусывать его губу и отвечать на призывы его языка. Отчасти она осознавала, что в этом поцелуе выразилась неодолимая потребность ее тела. С тех пор как сэр Лоуренс впервые появился в ее жизни, ее едва осознаваемые чувства взорвались подобно извергающемуся вулкану, и хотя этот новый опыт слишком смущал ее, чтобы примириться с ним, его воздействие нельзя было ни подавить, ни игнорировать. Она вложила в поцелуи всю жажду своей души, тело напрягалось и дрожало в его объятиях, пальцы впивались в кожаную тунику, словно она силой удерживала его рядом с собой.

Понимая, что она попалась на уловку, он позволил ей остаться в заблуждении насчет свободы выбора и прочей женской чепухи, наслаждаясь ее возбуждением, которое она принимала за гнев. Немного погодя он вновь взял ситуацию в свои руки — у них было слишком мало времени. Его поцелуи стали такими же яростными, как и ее, и как он и ожидал, она вскоре оторвалась от его губ, дрожа и хватая воздух ртом, прильнув к нему, чтобы не упасть, Ее тело расслабилось в его объятиях и стало послушным; она открыла глаза и увидела его восхищенный взгляд.

— Молодец, маленькая птичка! Я буду с нетерпением ждать продолжения, но сейчас мы должны…

Послышался стук в дверь, и Оливия немедленно отпрянула, и не только из нежелания быть увиденной в его объятиях посторонними, но и оскорбленная его насмешливыми словами. Однако Лоуренс не выпустил ее из кольца своих рук.

— Куда ты? Это всего только принесли вещи.

— Пожалуйста, отпусти меня! — умоляла она.

— Нет! Войдите! — крикнул он тем, кто стоял за дверью.

Он отдавал распоряжения, куда класть вещи, и при этом продолжал удерживать ее возле себя, прижимая к себе железной рукой, что выглядело со стороны как жест нежной заботы. Наконец, отдав несколько распоряжений слугам, он отпустил их, и только когда дверь за ними закрылась, наконец выпустил ее.

От поцелуев у Оливии кружилась голова, и в глубине души она была рада опереться на него, пока не перестанут подкашиваться ноги. Она была все так же смущена и расстроена, но к этим чувствам прибавилась нотка физической страсти, какой она в себе и не подозревала. И это пугало еще больше: приходилось признать, что за всю свою жизнь она никогда так не наслаждалась, как в прошедшие мгновения. И похоже, что Лоуренс тоже наслаждался ими! Она повернулась к нему:

— Почему ты…

— Потому что тебе была нужна поддержка, не так ли? — ответил он, улыбаясь. Этого вопроса он ждал. Оливия повернулась к нему спиной, понимая, что он прав, и все же ища едкие слова, которые поставили бы его на место. Слова эти, однако, не находились, и ей пришлось негодовать молча.

— Так или нет? — переспросил он, тихонько приблизившись к ней сзади и положив руки ей на плечи. — Все нормально, маленькая птичка, люди целуются по самым разным причинам, и сердитые поцелуи порой так же хороши, как и любые другие.

— Но я не хотела, чтобы они были хороши для меня! — воскликнула она с позабавившей его непосредственностью.

— Я знаю, — рассмеялся он, сжав ее плечи, — я знаю, что ты не хотела, но мне понравилось! И тебе тоже, не так ли?

Он притянул ее к себе, ожидая ответа. Но она молчала, и он не настаивал.

— Ну что же, теперь наши вещи здесь, и нам следует поторопиться, а то брат Бернард придет за нами, когда мы еще не будем готовы. Наши территориальные проблемы мы решим позже, а сейчас надо переодеться. Пойдем, я покажу тебе, где.

Он взял ее за руку и отвел в маленькую гардеробную, в которой был занавешенный угол, предназначавшийся для вещей, и стоял стол для умывания. Все ссоры были временно позабыты, и следующие несколько минут они помогали друг другу отыскать нужные вещи. Лоуренс специально разделся при ней до пояса. Чем скорее она привыкнет к нему, тем проще будет потом, подумал он и улыбнулся про себя, заметив, как она искоса бросала на него любопытные взгляды.

Оливия же разделась и вымылась, плотно прикрыв за собой дверь гардеробной. Она наслаждалась горячей водой, чистыми полотенцами сурового полотна, а потом и новым платьем, подаренным ей на прощание Кэтрин. Потом, вернувшись в большую комнату, она наклонилась над своей сумкой, порылась в ней и вытащила синий кожаный пояс, чтобы подвязать им платье, которое сидело на ней слишком свободно. Выпрямившись, она увидела, что Лоуренс стоит рядом с ней и держит ее золотой обруч, ожидая, пока она выпрямится.

— Ты можешь одолжить его у меня, но только на сегодняшний вечер.

— Благодарю тебя. Ты так уверен, что хочешь получить его обратно?

— Я ни в чем никогда не был более уверен, Оливия. Позволь мне привязать тебе кольцо на руку.

Она протянула руку, с которой свисали длинные концы ленты, и не отрываясь смотрела, как он завязал бант на ее запястье. Он был так близко, что ее дразнил и будоражил этот запах мужчины. Его близость и прикосновение пальцев к запястью вновь заставили ее потерять способность мыслить здраво и превратили колени в дрожащий кисель. Неужели он знает, думала она, как сильно все это на меня действует?

В дверь вновь постучали, и они поняли, что пора идти.

Возвращаясь из аббатства на закате солнца, Лоуренс и Оливия мирно беседовали. Он был рад рассказать ей об ожидавшем их будущем и о своих делах, но боялся, что все будет воспринято неправильно. Ее неверное понимание мотивов его поступков и резкое неприятие той торопливости, с которой он устраивал их брак, были вполне понятны. И все же под этой бурей возмущения чувствовался жар разожженного им огня. Ее сопротивление происходило не от отвращения, а от страха перед неведомым, который, как он знал, можно со временем победить, если быть терпеливым. Его невеста была очень смелая девочка, но ему стойло огромных усилий воздерживаться от искушения испытать ее смелость. Он озабоченно взглянул на быстро темнеющее небо, раздумывая о том, удастся ли развеять эти страхи еще до того, как они вернутся в их комнату.

Оливия первой заговорила об их будущем.

— Кэтрин сказала, что я буду жить у твоей сестры до того, как…

— До того как мы поженимся, — договорил он за нее. — Да, Элизабет живет совсем недалеко от меня. Тебе будет хорошо у нее. Она и ее муж Арчибальд — очень добрые люди. Они тебе понравятся, я уверен.

Тяжелые капли начали падать с неба, и Лоуренс схватил ее за руку и повлек к дому для гостей.

В комнате было тепло, в камине горел огонь, отбрасывая теплые отблески на беленые каменные стены. На каминной полке был укреплен небольшой факел, там же лежали свечное сало и фитиль. У стены стояла корзина с дровами. Оливия заметила, что их вещи убраны, и все следы их торопливых сборов исчезли, как по волшебству. Она сняла мокрую обувь, тряхнула влажными волосами и опустилась на колени у камина, грея руки. Пальцы были как ледышки и тряслись. Когда ударил гром и разразилась гроза, она задрожала всем телом, страшась не только бури, что бушевала за окном, но и той невидимой бури, что была в ее душе.

Она обернулась и увидела, что Лоуренс снимает свою тунику. Сверкнувшая в этот момент молния осветила его фигуру пугающим бело-голубым светом. Одновременно со страшным ударом грома, эхо от которого прокатилось по долине, Оливия вскочила на ноги и бросилась к двери — все, что угодно, только бы убежать от него, от его близости. Следующий оглушительный удар грома сотряс стены их дома, и она невольно вскрикнула, замерев от леденящего душу страха.

В это мгновение он подхватил ее на руки и понес. Она открыла рот, чтобы закричать, но не успела издать ни единого звука, как почувствовала, что ее осторожно кладут на кровать, закутывая в покрывало так, что ее ноги и руки оказались скованными, как крылья бабочки в коконе. Лоуренс передвинул ее на середину кровати, и в этот момент новая вспышка молнии осветила комнату. Она увидела своего будущего мужа, склонившегося над ней с бледным в этом призрачном освещении лицом, а потом снова все погрузилось во тьму. И в этой темноте она почувствовала тяжесть его тела и губы, покрывавшие поцелуями ее лицо, услышала нежные, успокаивающие слова.

— Тише, маленькая моя птичка, успокойся. Ну что ты, птичка, тише!.. — Его низкий голос продолжал уговаривать ее, словно у нее действительно были крылья, чтобы улететь. — Ну же, это всего только гроза! Успокойся, моя маленькая птичка, успокойся, моя голубка.

Его руки нежно гладили ее виски, теплые губы касались щек и подбородка. За окнами грохотал гром и лил дождь, а он продолжал согревать ее, успокаивать дрожь в ее теле и бурю в ее душе ласковыми прикосновениями рук и нежными словами. И постепенно ей стало необыкновенно приятно лежать так, чувствуя его рядом, ощущая прикосновение ласковых губ к лицу, горячее дыхание, мягкое щекотание бороды. Каждое его движение бросало в сладкую дрожь и посылало теплые волны, расслабляющие ее. Постепенно она совсем успокоилась, гроза ушла куда-то в сторону, и его голос упал до шепота. Они еще долго лежали, не двигаясь, слушая шум дождя и ветра.

Наконец он встал и со словами «пора укладываться», к полному ужасу Оливии стал раздеваться. Покончив с этим, он подошел к кровати и, потянув за конец покрывала, выдернул ее из кокона. Она лежала у стенки с широко раскрытыми глазами и не шевелилась. Он ждал, пристально глядя на нее. Наконец Оливия не выдержала.

— Я не могу раздеваться при тебе!

— Я думаю, ты сможешь, если постараешься. Давай! — Он стащил ее с кровати и поставил перед собой.

— Ну-ка, повернись!

Она покорно повернулась, и он помог ей снять с себя все, кроме сорочки. Тут она заупрямилась.

— Я не могу снять сорочку. Не могу. Правда, Лоуренс. Пожалуйста, не настаивай.

Он помедлил.

— Ложись в постель, птичка.

Она нырнула под теплое одеяло, размышляя над тем, где же он собирается лечь, а он налил в кружку немного эля из кувшина, оставленного на подносе, и подал ей.

— Пей!

Она подчинилась и отпила немного, а затем протянула кружку ему, заворожено глядя на его горло, когда он допивал эль. Поставив кружку и не говоря ни слова, он приподнял одеяло и улегся в постель рядом с ней. Она так и вскинулась.

— Нет, сэр! Только не в мою постель! Нет… Его сильная рука вернула ее на место, и она упала на подушку.

— Да, Оливия! Это не твоя постель, а моя.

— Я не могу спать с тобой в одной постели, Лоуренс! Я не привыкла…

Он закрыл ее рот поцелуем, и от ее гнева и страха ничего не осталось, только возбуждающие прикосновения его губ и ощущение сильных рук на теле. Вот о чем говорила Кэтрин, мелькнула у нее мысль. Теперь она будет спать с ним, и пути назад уже не будет. Она вскрикнула, но тут же опять полились нежные слова.

— Тише, моя маленькая птичка! Успокойся, тебе нечего бояться. Сегодня ночью мы будем спать с тобой в одной постели, только и всего. Лежи тихо, как раньше, и слушай шум дождя и ветра. Подумай о том, как хорошо быть в безопасности.

В безопасности? Она была в безопасности? Он смотрел на нее сверху вниз, приподнявшись на локте. Она застенчиво дотронулась до него, провела ладонью по его могучим широким плечам, мускулистым рукам. В свете догорающего огня она рассматривала его мощную шею, поросшую волосами грудь, бороду, опушенные темными ресницами глаза. Она почувствовала, как его бедра всей тяжестью опустились на ее, и по ее груди пробежала дрожь, оставив после себя странную боль.

Хорошо, что у них есть эта ночь, думал он, что у нее есть возможность рассмотреть его, привыкнуть к нему немного. Он улыбнулся ей, припомнив все события прошедшего дня, все ее тщетные попытки ускользнуть от него. Потом еще раз крепко обнял и поцеловал ее и сказал:

— А теперь ты будешь спать, голубка, а то я забуду, что обещал тебе сегодня больше ничего не рассказывать.

С этими словами он повернул ее к себе спиной и обнял. При этом ее грудь оказалась в его руке, и у Оливии перехватило дыхание от ощущения всепожирающего огня, разгоревшегося где-то между бедрами. Она попыталась оттолкнуть его руку, но он крепко держал ее, прошептав ей в ухо:

— Все, птичка, тихо. Спать!

Он чувствовал, как под рукой заколотилось ее сердце, ведь эту бедную маленькую пташку впервые так обнимал мужчина. Как бы сильно ему ни хотелось продолжения, он понимал, что следует на этом остановиться, и что теперь ей нужен покой.

Оливия лежала, прислушиваясь к его ровному дыханию и чувствуя спиной, как бьется его сердце. Она наслаждалась его запахом и теплом его руки, лежащей у нее на груди. Засыпая, она успела подумать о том, что ей совсем не хочется ему мстить.

Вскоре после рассвета кавалькада Миддлвея вновь собралась в путь. Когда Лоуренс и Оливия прощались с аббатом, братом Бернардом и другими, их лошади уже стояли оседланные и били копытами. Гнедая кобыла Оливии была ухожена до совершенства, ее хвост и грива были заплетены по-новому, иначе, чем вчера. Оливия взглянула на молодого конюха, державшего ее лошадь под уздцы.

— Это твоя работа? — спросила она.

— Да, госпожа, — ответил парень, почтительно взглянув на сэра Лоуренса.

— Это очень красиво. Спасибо тебе.

Ее теплая улыбка была ему наградой за труды, и он ответил ей почтительным поклоном, полный восхищения прекрасной молодой дамой. Лоуренс одобрительно кивнул ему и посадил Оливию на седло.

— Если ты будешь на этот раз придерживаться дороги, а не скакать по болотам, то эта красота может продержаться до самого Корнуэлла. Ты не согласна? — сказал он ей с ласковой усмешкой.

— Я подумаю над этим, сэр, — ответила она.

Спустившись в долину, всадники проехали мимо грязных, покосившихся лачуг, многие из которых были явно заброшены. Везде царило запустение. Крыши поросли травой, стаи ворон с шумом слетали с них при приближении всадников. Поросшие вереском торфяники сменились распаханными полями, на лугах паслись коровы. У кромки леса под дубами рылись свиньи, и над деревьями вился дымок. Угольщик, наверное, подумала Оливия, и в ее памяти всплыли рисунки для вышивок. Не отсюда ли поступал уголь, которым она набрасывала контуры на ткани, — или, может быть, здесь его используют для плавки руды?

Вскоре Лоуренс указал рукой на горизонт. Там в бледных лучах утреннего солнца уже виднелись белые каменные стены. Они подъехали к заставе, где путешественники покупали жетоны для въезда в город. Смотритель заставы сразу узнал свиту сэра Лоуренса и махнул им, чтобы они проезжали.

Белые стены, окружавшие город Корнуэлл, являли собой внушительное зрелище. Оливия радовалась, глядя на них, и это было немедленно замечено сэром Лоуренсом.

— Мы сейчас на Серкл Роуд, — подсказал он ей, — а впереди перед нами Альтергейтская застава, там мы и въедем в город, — он указал на массивные башни над воротами, через которые люди проходили, протягивая страже свои жетоны, — сейчас застава открыта, но на закате ее закрывают. Нравится?

Оливия улыбнулась и кивнула. Она наслаждалась новыми для нее красками: яркими одеждами зажиточных горожан и купцов, раскрашенными статуями и вывесками пивных и лавок, белым известняком стен и красной черепицей, блестящими коваными решетками. Блеклые тона рабочей одежды и грязные улицы с лужами нечистот не вызывали в ней отвращения — Оливия смотрела на них глазами художника, и они лишь служили пищей ее воображению. Какие удивительные контрасты, какие переходы света и тени! Она вертелась в седле, пытаясь рассмотреть сразу все и не желая пропустить ни малейшей детали. Кавалькада медленно продвигалась по запруженным толпой улицам, часто останавливаясь, пока наконец не добралась до площади у кафедрального собора, где было немного спокойнее. Лоуренс заметил, как загорелись ее глаза при виде ажурных окон и богато украшенных западных врат.

— Ты еще успеешь все рассмотреть, — с улыбкой сказал он Оливии, — потом я покажу тебе, где венчались король Эдвард и королева Филиппа.

Оливия не знала, что король и королева венчались в Корнуэлле, и теперь преисполнилась гордости, что находится в таком важном городе. И еще она подумала, как все-таки приятно ехать рядом с этим внушительным человеком, на которого люди смотрят с таким уважением. На их пути то и дело попадались знакомые, которых он встречал приветственным жестом и улыбкой, полной спокойного достоинства.

Они свернули на боковую дорогу, а затем на узкую мощеную улочку, расположенную позади западных врат собора. Неожиданно стало очень тихо, словно за ними захлопнулась дверь, и перед ними открылся просторный двор, окаймленный зелеными лужайками, деревьями и декоративным кустарником. На противоположной стороне двора стоял красивый двухэтажный дом, сложенный из камня и дерева. К резной двери вели внушительные каменные ступени.

— Здесь живет моя сестра Элизабет со своим мужем, — сказал Лоуренс.

В отличие от ее первой встречи с Кэтрин, Оливия не испытывала никакого предубеждения против Элизабет. Лоуренс сказал ей, что им будут рады, и оказался прав. Хотя Элизабет и не могла скрыть своего удивления, увидев брата с молодой леди со всем багажом и прочей поклажей, она совершенно не огорчилась, а напротив, радостно заулыбалась и протянула к ним руки. Она была на шесть лет моложе брата и весьма привлекательна — маленькая и изящная, очень хорошенькая, с черными волосами и блестящими серыми глазами. На ней был модный жакет из переливчатого шелка розовато-лилового цвета, а ее волосы были заплетены и уложены по бокам головы и покрыты сеткой из золотой проволоки.

— Вы обручились? Это же замечательно! Поздравляю вас обоих. Боже, какая красивая пара! — И она радостно засмеялась, показав ровные белые зубки, красиво выделявшиеся на фоне ее смуглой кожи. Она была счастлива приютить Оливию в своем доме. Арчибальд, ее муж, был в отъезде по делам, закупая товар в Венеции и Генуе, и должен был вернуться только завтра.

— Прекрасно! — воскликнул Лоуренс. — Будем надеяться, что он заключит выгодные сделки.

Элизабет вышла отдать распоряжения относительно комнаты для Оливии, оставив ее и брата попрощаться друг с другом наедине.

— Что мастер Арчибальд должен купить в Италии? — спросила она.

— Несколько поколений его предков торговали шелком и бархатом. Арчибальд Хартфорд знает о тканях буквально все. Его лавка не здесь, а в городе. — Он вдруг стал серьезным и, повернув ее лицом к себе, заглянул ей в глаза и спросил: — Оливия, ты ведь не будешь пытаться убежать, правда?

Она окинула взглядом богатое убранство комнаты, резные панели и столы, драгоценные гобелены. Внезапно она ощутила себя замарашкой в королевском дворце.

— Я чувствую себя здесь такой чужой! Посмотри на меня… — Она потянула за подол своего блеклого серо-голубого платья, которое было на ней накануне вечером, ожидая, что он разделит ее ужас. Но вместо этого он ласково успокоил ее.

— Я понимаю, как ты себя чувствуешь, моя маленькая птичка, и я знаю, что ты не поверишь мне, если я скажу, что твои одежды не имеют ровно никакого значения. Однако раз это так тебя волнует, могу тебя успокоить: ты не могла найти лучшего места, чтобы помочь своему «горю». У Хартфордов столько разных тканей, что трудно даже себе представить. Более того, Элизабет с детства обожает наряжаться и наряжать других. Могу поспорить, что она начнет с того, что оденет тебя с ног до головы. Уверен, что вы обе прекрасно проведете время.

В знак того, что она вняла его словам, Оливия положила руку ему на грудь. Он накрыл ее маленькую ручку своей, и она почувствовала, как сильно и ровно бьется его сердце, а под туникой ощутила твердый край своего золотого ободка. А он продолжал успокаивать ее:

— Не волнуйся, что у тебя пока нет многих необходимых вещей. Мы с Генрихом обо всем договорились. — Он увидел, как ее лицо померкло и на нем появилось выражение боли. — Нет, Оливия, послушай меня! Ты должна узнать все, что тебя касается. Да, мы обсуждали с Генрихом финансовые проблемы и согласились на том, что я буду полностью тебя обеспечивать…

— Иного от Генриха нельзя было ожидать, так ведь? Он мне не оставил ничего своего, даже мою комнату у меня забрали! У меня теперь есть только моя лошадка… Как ты думаешь, почему мне вчера было так радостно скакать по торфянику? — Она уже вся кипела гневом, ее раненая гордость была готова снова излить на него поток горьких обвинений. — Так я скажу тебе! Потому что эта кобыла и это тряпье, что на мне, и этот вереск — это все, что я могу назвать своим. Он даже попрекнул меня едой! А тут еще ты со своим предложением! Конечно, оно было принято, как он мог его не принять? Особенно когда ты…

— Довольно, Оливия, хватит! — Он потряс ее за плечи и крепко прижал к своей груди. Его нежные поцелуи растопили ее горечь, сердце смягчилось, хотя горькие слова еще продолжали течь тонкой струйкой, как последние капли ливня.

— …И тут приехал ты и все испортил, — пробормотала она в его тунику, словно не замечая, как он нежно провел пальцем по ее щеке, — и погнал меня куда-то, словно глупую овцу!

Он мягко отстранился и приподнял пальцем ее подбородок.

— Как овцу? О нет, Оливия, ты ошибаешься! Мы с Негром не гоняем овец. Мы иногда охотимся на ланей, но уверяю тебя, что вчера у нас была соколиная охота! И я никогда не позволяю своим самым ценным птицам улетать слишком далеко, особенно когда они еще молодые и…

Тут Оливия не выдержала. Природное чувство юмора оказалось сильнее, чем жалость к самой себе, и она засмеялась, нежно прижав его руку к своей щеке.

— Все, не говори больше ни слова, а то мне придется тебе поверить!

Она отошла к окну и посмотрела на залитый солнцем сад.

— Лоуренс, ты хочешь оставить меня жить здесь некоторое время?

— Нет, моя маленькая птичка. Но мне необходимо кое-что предпринять. И я все еще жду, чтобы ты дала мне честное слово, что не попытаешься убежать.

Она была рада, что стояла спиной к нему, потому что не смогла сразу дать нужный ответ. Было очевидно, что для его спокойствия необходимо это обещание, хотя она и не понимала зачем. Ведь обстоятельства были таковы, что ей не было никакого смысла возвращаться, если только не случится чего-нибудь из ряда вон выходящего.

— Обещаю тебе, что не стану убегать, — твердо сказала Оливия, глядя на стены собора, видневшиеся за деревьями. Потом повернулась к нему лицом. — Это было бы неучтиво по отношению к Элизабет.

Оставшись одна в отведенной для нее комнате, Оливия огляделась вокруг. Это была уютная комната, стены покрывали гобелены прекрасной работы, на которых были изображены крестьяне, ставившие силки на кроликов и спускавшие застывших в прыжке собак на оленей, а также дамы в богато украшенных платьях и открытых с боков жакетах с вышитыми на груди эмблемами, которые с кокетливым обожанием взирали на своих кавалеров. Оливия невольно улыбнулась. Ее взгляд перешел на деревянные панели, украшенные богатой резьбой и яркими рисунками, от которых комната казалась веселой и нарядной, на широкую кровать, покрытую белым покрывалом с шитой золотом каймой, на отполированное стальное зеркало, висевшее на стене. Да, это не шло ни в какое сравнение с ее отчим домом. В комнате было несколько стульев и кресел, а также стол резного дуба, на котором стояла чаша с высушенными цветами, лепестками и листьями.

Оливия наклонилась над ней и с удовольствием вдохнула чудесный запах роз с примесью каких-то специальных трав. Лаванда, определила она, и немного кориандра. Ей припомнился столь любимый ею монастырский огород, где она впервые увидела высокого темноволосого гостя матери-настоятельницы, с усмешкой глядевшего на нее. Ее глаза закрылись сами собой, и она, как уже много раз за сегодняшний день, вновь ощутила такую волнующую тяжесть его тела и почувствовала его поцелуи под раскаты грома и шум дождя.

Такой и увидела ее Элизабет, тихонько войдя в комнату. Она остановилась, зачарованная этим совершенным, похожим на эльфа созданием с запрокинутой назад головой и закрытыми глазами, стройным телом и медными волосами. Элизабет уже представляла себе, какое удовольствие она получит, наряжая ее и показывая ей разные красивые вещи, хотя Лоуренс и сказал ей, что времени на это у нее совсем немного. Если эти двое и влюблены друг в друга, подумала она, они это не стремятся афишировать. И все же трудно было поверить в то, что это не так. Ее красивому брату до сих пор удавалось сохранить свою холостяцкую свободу, хотя, сколько она помнила, у него никогда не было недостатка в барышнях, желавших его заполучить. Они будут такой красивой парой!

— Оливия?

— Ах! — Оливия, вздрогнув, вернулась к действительности. — Прости меня, госпожа Хартфорд. Я задумалась. Эта чаша с лепестками, эти запахи… — Взгляд Оливии упал на зеркало, и она в ужасе воскликнула: — Боже, ну и вид у меня!

— По-моему, ты просто не можешь плохо выглядеть, Оливия, — искренне сказала ей Элизабет. — Даже если…

Она вовремя остановила себя, чуть не сказав: «даже если будешь одета в лохмотья», и договорила:

— …даже если проедешь тысячу миль!

— У меня такое чувство, будто я именно столько и проехала! — С этими словами Оливия с размаху опустилась в кресло с мягкими подушками.

— Конечно. И тебе надо освежиться. Ну-ка, давай…

Оливия из своего кресла наблюдала, как ей приготовили ванну с горячей водой, принесли чаши с ароматизированным щелочным мылом и чистые, приятно пахнущие полотенца, а также целые кипы свежего белья, нижних рубашек, юбок, платьев и жакетов. Она не могла глаз оторвать от всего этого великолепия, разложенного везде, где только возможно — на столе, на стульях, на ее кровати. Она легла в горячую ванну, пахнущую травами, и ее намылили ароматной пеной. Осторожные руки вышколенной прислуги тщательно вымыли ее с головы до кончиков пальцев ног. Элизабет залюбовалась прекрасным, сияющим чистотой телом Оливии — ее стройной и гибкой спиной, длинной шеей и ногами, струящимися медными волосами. Не может быть, чтобы Лоуренс не был в нее по уши влюблен! Похоже, он нашел именно то, что ему нужно, думала она, но все равно непонятно, отчего такая спешка.

Превращение Оливии в светскую даму происходило постепенно. На нее надели облегающую тунику, юбку из бледно-зеленого шелка и свободный жакет из зеленого бархата с каймой из золотого шитья, в широких боковых проймах которого был виден золотой пояс, надетый поверх туники. Ее волосы были расчесаны, заплетены и искусно уложены на затылке в золотую сетку, на голову ей надели тюрбан с шелковым покрывалом — с этой модой Оливия еще не была знакома.

— Посмотрись теперь в зеркало.

Оливия увидела свое отражение — элегантную, прекрасную женщину. Она была потрясена добротой и щедростью Элизабет. Девушка порывисто обняла ее, не в силах найти слов, чтобы выразить все свои чувства.

— На тебе все это выглядит гораздо лучше, чем на мне, — сказала Элизабет, тронутая искренним порывом Оливии и удовлетворенная результатами своих трудов. — Хорошо, что у нас с тобой один и тот же размер.

— Ах, госпожа, подожди еще немного, — засмеялась одна из горничных, красноречивым жестом выпятив живот и обхватив его снизу руками, — и скоро тебе понадобится новый гардероб!

— Тише вы! — со смехом сказала Элизабет. — Уберите-ка здесь. Оливия может это носить, пока ей самой тоже не понадобится новый гардероб.

— А ты и вправду ожидаешь?.. — спросила Оливия, покраснев от смущения.

— Да. Но если бы эти две сороки не проболтались, еще несколько недель никто бы ни о чем и не догадался.

Хихикая, горничные убежали, захватив с собой вороха одежды, а Оливия осталась стоять у зеркала, глядя на свое отражение и без слов вопрошая, что ему известно о деторождении. Однако ответ ей был известен наперед — ровным счетом ничего. «Правда заключаете в том, — ответила она сама себе, когда вновь осталась одна, — что я совершенно не представляю, что при этом происходит».

Она постояла у окна, глядя на сад, а потом присела на край мягкой кровати. Ее рука бездумно разглаживала складки белого покрывала, а глаза мысленно рисовали на поверхности темный абрис лица Лоуренса, когда он лежал на ней той грозовой ночью. Он тогда сказал: «Будет еще очень и очень многое…» А что именно? Она вспомнила, как он держал ее, одетую в одну нижнюю рубашку, в объятиях, и ее рука медленно поползла вверх, пока не коснулась груди, на которой лежала тогда рука Лоуренса. И ничего — ничего похожего на то обжигающее ощущение, которое она тогда почувствовала. Почему же прикосновение его руки вызвало такую бурю чувств?

Ей доводилось видеть и быков, покрывавших коров, и собак; и из того, как обитательницы монастыря при виде этого поспешно отводили глаза, она заключила, что это — некое таинственное, но низкое, скотское действо, которое вызывается животным инстинктом. Оливия думала, что если бы ее мать не ушла из жизни так рано, она бы нашла возможность хоть как-то приоткрыть перед дочерью завесу над тайной деторождения. Но тогда никто не думал, что может нагрянуть эта ужасная болезнь и унести так много жизней по всей стране. Даже Лоуренс и Элизабет потеряли тогда отца. Монахини не обсуждали со своими ученицами вопросы, связанные с появлением детей, и никто никогда не посмел бы спросить их об этом. Генрих, прощаясь, сказал ей: «Лучше, если ты не будешь слишком долго об этом раздумывать». Раздумывать о том, чтобы выйти замуж? О том, чтобы уехать с совершенно чужим человеком? О чем же?

Ей случалось видеть, как кошка рожала котят, как корова рожала телят, а овца — ягнят. Но женщин — никогда. Так что же при этом происходит? Или это так ужасно, что об этом никогда не говорят? Однажды ее монастырская подруга Маргарет сказала ей, что «это» происходит в постели по ночам. Что именно, Маргарет не знала, и они обе оставались в неведении. И в то же время воспоминание о ночи, проведенной с Лоуренсом в одной постели, заставляло ее почувствовать приятную слабость в животе и дрожь в коленях. Он сказал тогда, что будет счастлив все объяснить ей в другой раз, так что ей придется подождать этого другого раза. Как жаль, что их разговору с Кэтрин тогда помешали! Та наверняка все бы ей объяснила.

На следующий день Элизабет сказала, что прежде всего следует позаботиться о тканях и заказать новые платья, которые были бы достойны леди Оливии Миддлвей. Оливия на мгновение застыла, впервые услышав свой новый титул, и Элизабет поняла, что она и не думала о своем предстоящем замужестве с этой точки зрения. Значит, дело не в титуле и положении Лоуренса.

Однако выбор необходимых тканей был делом, близким сердцу Оливии, и когда Элизабет в одной из комнат наверху открыла сундук, полный рулонов чудесных материй, глаза девушки загорелись. Ага, подумала Элизабет, вот что нам нравится! Она смотрела, как Оливия перебирала рулоны, называя многие ткани.

— Парча, камка, подкладочный шелк, переливчатый шелк, бархаты, тафта с муаровой отделкой, полушелк… Ах, Элизабет, я не могу в это поверить! Так значит, за этим мастер Хартфорд ездит в Италию?

— За этим и за многим другим. Остальное в лавке в городе. А это для нашего собственного употребления. Но откуда тебе известны все эти ткани? Твоя семья тоже занимается ими?

— Нет, вовсе нет. В монастыре меня обучили вышиванию церковного облачения, так что многие из этих тканей мне знакомы, но многие я вижу в первый раз.

Значит, она вышивальщица? Ах вот оно что! Да еще и из монастыря. Так почему же, интересно, Лоуренс не велел говорить ей про мастерскую?

Оливия получила огромное удовольствие, проведя остаток утра в обществе двух горничных и семейного портного, отмеряя, рассчитывая, прикладывая блестящую материю к телу, чтобы посмотреть, как лягут складки. Мягкие легкие льняные ткани для нижних рубашек, более плотные — для ночных рубашек, узорчатый бархат для жакета, отороченного мехом куницы, шелк на подкладку для рукавов — все это тысячу раз отвергалось и вновь принималось, пока у нее не закружилась голова.

— Но цена, Элизабет! Сколько же все это может стоить!

— Мне было сказано, что цена нас совершенно не должна волновать.

— Ты хочешь сказать, что это действительно не важно, сколько все это будет стоить?

— Действительно, это не имеет никакого значения. — Элизабет увидела недоверчивое выражение на лице Оливии и мягко добавила: — Лоуренс хочет, чтобы у тебя было все, что ты пожелаешь. Нет, он не сказал «все, что необходимо», он сказал «все, что ты пожелаешь».

И тогда Оливия перестала чувствовать себя виноватой, думая о том, во что ее новые туалеты обойдутся ее нареченному, и уговорила сама себя, что ей просто необходим такой гардероб, от которого ее подруга Маргарет позеленела бы от зависти.

— Следующее, что тебе потребуется, это горничная, — продолжала Элизабет, — твоя личная горничная. У меня как раз есть девушка на примете. Это Карина, сестра моей Бетти.

Оливия снова поразилась ее доброте и задумалась о том, что она могла бы сделать для Элизабет. Та удивилась, когда Оливия спросила ее, какими травами она располагает. Узнав, что хотела, девушка вышла в кладовую, но вскоре возвратилась к Элизабет, помешивая в кубке настой из толченых розовых лепестков, розмарина и дикой земляники на меду.

— Пожалуйста, отдохни немного и выпей это, — сказала она.

— А для чего это?

— Для предотвращения выкидыша, — серьезно ответила Оливия. Она нашла этот рецепт в старинной книге своей матери. — Пока это все, чем я могу отплатить за твою доброту.

— Мне думается, что Лоуренсу очень повезло. Надеюсь, что Он понимает, какое сокровище ему досталось, — сказала Элизабет, с наслаждением вдыхая аромат настоя.

— Я думаю, что он не преминет воспользоваться всем, что я только смогу ему предложить, — ответила Оливия, и Элизабет уловила печальные нотки в ее голосе.

— То, что ты сказала, очень странно, Оливия. Что-нибудь не так?

Та не отвечала, и Элизабет подумала, что манера Лоуренса вести дела, даже сердечные, несомненно, должна показаться чересчур резкой такой юной, неискушенной девочке, только что вышедшей из монастыря. Она подошла к Оливии и обняла ее.

— Сходим в город к сапожнику. И еще нам надо будет купить пояса и кошельки. И я покажу тебе нашу лавку, идет?

Оливия кивнула.

— И ты не должна обращать внимания на манеры моего брата. Мужчины, которые знают, чего хотят, намного предпочтительнее тех, кто этого не знает.

— Даже если они хотят этого за счет других людей? — не смогла удержаться Оливия, хотя и не думала, что Элизабет поймет, что она имела в виду. Сестра Лоуренса, так же как и ее брат, была проницательна и хорошо разбиралась в людях, потому ей было ясно, что именно подразумевала Оливия. Но она постаралась тонко сгладить остроту поставленного вопроса.

— Он очень многого ожидает от людей. Но его волнуют только те люди, которые, как ему кажется, достойны его внимания. И ты входишь в число этих людей, милая, потому что я просто не могу себе представить, чтобы он женился на ком-нибудь, кто его не интересовал. Ведь он много лет избегал даже мамаш, у которых были дочери-невесты.

Мысль о том, что кто-то мог относиться к Лоуренсу как к добыче, а не как к охотнику, показалась Оливии столь нелепой, что она рассмеялась.

— Это чистая правда! — запротестовала Элизабет, в то же время, заражаясь ее весельем.

— Да, конечно. Но я смеюсь не над тем, что это будто бы невозможно, я просто как бы увидела Лоуренса, убегающего от полчищ вопящих мамаш с дочками. — Они обе неудержимо расхохотались, представив эту картину. Наконец Элизабет кончила смеяться и промокнула платком глаза.

— Ну, так давай составим список того, что нам нужно.

И переодевшись в простые шерстяные платья и кожаные башмаки, они отправились в город в окружении нескольких слуг и своих горничных. Чем больше народу, тем меньше опасность, что тебя ограбят, пояснила Элизабет. Сначала они зашли в элегантную и живописную лавку Хартфордов. Вдоль стен были расставлены рулоны дорогой материи, ткани свисали и с вешалок, прикрепленных к потолку. Оливия залюбовалась разнообразием ярких красок и фактур. В задней комнате Хартфорды продавали зеркала, нитки, иголки и булавки — словом, все для шитья и даже кое-что для вышивания.

— Как ты думаешь, Элизабет, я могу купить ниток и небольшой кусок холста для вышивания? Я не держала в руках иголки уже больше недели и с удовольствием теперь что-нибудь вышила бы. И еще мне понадобятся пяльцы небольшого размера.

Так как Элизабет обещала Лоуренсу ничего не говорить Оливии про мастерскую, ей ничего не оставалось, как согласиться на совершенно естественную просьбу девушки, хотя у Лоуренса имелось в достатке все то, что нужно было Оливии. После того как драгоценные покупки были завернуты, Элизабет, казалось, уже больше ни о чем другом не могла думать, но тут они свернули на Блэк Роуд, и кое-что привлекло ее внимание.

— Смотри, Оливия, вон там большой дом за воротами. Ты видишь?

Внушительный каменный дом, возвышавшийся за крепкими деревянными воротами, целиком занимал угол Винд-Роуд и Виндгейт и был больше, чем все дома, какие Оливия когда-либо видела в своей жизни.

— Какой великолепный дом! Здесь, верно, живет лорд-мэр Корнуэлла?

— Пока еще нет, — улыбнулась Элизабет. — Здесь живет Лоуренс. — И с удовольствием увидела, как золотисто-карие глаза Оливии широко раскрылись от удивления.

— Ты шутишь, Элизабет? — спросила она, нахмурившись.

— Нет, Оливия, я не шучу. Это дом Лоуренса, и ты тоже будешь жить здесь, когда выйдешь за него замуж. Пойдем! Нам сейчас некогда заходить сюда, да и он, наверное, занят своими делами. Мы не должны ему мешать.

— Какими делами, Элизабет? — спросила Оливия, но внимание той было приковано к мужчинам, которые подходили к ним, глубоко погруженные в беседу. Заметив Элизабет, они резко повернулись и торопливо зашагали по Винд-Роуд.

— Странно, — произнесла Элизабет. — Интересно, что он здесь делает?

— А кто это?

— Одного я вижу впервые, а второй — мастер Толланд. Не скажу, что относится к близким нам людям. Но он не очень-то обрадовался, увидев нас. Его лавка в другой части города, поэтому меня и удивило, что он здесь. Не важно! — заключила она, беря Оливию под руку. — Пойдем к сапожнику, хорошо? И еще нам надо зайти в витражную мастерскую на Уайт-стрит.

По дороге Оливия с удовольствием разглядывала выставленный перед лавками разнообразный товар, слушала щебет певчих птиц в клетках, вдыхала аромат свежеиспеченных пирожков. Мимо них прошла женщина, неся в корзине рыбу.

— Кстати, Лоуренс будет ужинать у нас сегодня. Сегодня ведь пятница? А я чуть не забыла про его любимые устрицы…

Лоуренс будет ужинать с нами сегодня! Эти слова музыкой прозвучали в ушах Оливии.

Новость, что Лоуренс прибудет к ним на ужин, заставила ее сердце забиться от радости. Несмотря на тщательно демонстрируемое ею безразличие, мысль о том, что она вскоре увидит его, вновь разбудила все страхи и счастливое волнение, которые немного отошли на второй план в общении с Элизабет. Но теперь от этого безразличия вдруг не осталось и следа, и она ужасно волновалась, выбирая себе, туалет на этот вечер из платьев, что ей одолжила Элизабет. Карина, молоденькая горничная, подумала, что если ее новая госпожа будет всегда такой же требовательной, как сегодня, жизнь будет нелегка.

— Нет, Карина, это не то! Как ты думаешь, может, мне померить вон то, красновато-коричневое?

— А вы думаете, госпожа, что оно вам больше подойдет, чем это, зеленое?

— Ах, Карина, я не знаю! Но я должна что-то решить. Ладно, пусть будет красновато-коричневое. Унеси, пожалуйста, остальные! Чтобы я их не видела…

Карина унесла ворох платьев, а затем зашнуровала, приладила, причесала и уложила все, что потребовалось, к полному, хотя и несколько нервическому удовлетворению Оливии. Как он отнесется к ее стоившей таких трудов элегантности? Понравится ли ее прическа из заплетенных и уложенных в сетку волос безо всякого покрывала, закрывающего шею? Одобрит ли он все это?

Она отступила назад, чтобы увидеть в зеркале отражение новой Оливии во весь рост. На ней было красновато-коричневое платье, перетянутое кожаным поясом, а жакет из темно-коричневого бархата прекрасно гармонировал с медным оттенком ее волос. Она кивнула своему отражению в зеркале. Что ж, дорогая моя, внешняя оболочка, может быть, и изменилась, но как насчет того, что внутри?

Мысль о том, что и внутри она тоже стала другой, уже не раз приходила ей в голову, но она отмахивалась от нее, как от докучливой мухи. Ей не хотелось меняться. Удивительно, как все-таки одежда влияет на человека! Ее новый облик придал ей уверенности в себе. Хорошо, что она больше не выглядит как деревенская девочка-простушка. Уж теперь-то она…

Стук в дверь прервал ее размышления, заставив вздрогнуть и прижать руку к груди, чтобы успокоить заколотившееся сердце. И куда же девалась вся ее уверенность, о которой она только что думала? Значит, достаточно ему постучать в дверь, чтобы она…

Он был одет в мягкую синюю тунику, цвет которой выгодно оттенял его серые глаза. Широкие полосы вышивки серебром окаймляли вырез, подол и широкие рукава, позволявшие видеть узкие рукава нижней рубашки того же оттенка, что и блестящие черные волосы, а его бедра обвивал серебряный пояс. Оливия заметила, что на нем был искусно выгравирован прихотливый узор. Она перевела взгляд на его лицо и увидела, что он улыбался ей радостной и обезоруживающей улыбкой. Счастье расцвело в ней как весенние цветы, и, забыв про свое элегантное хладнокровие, она заулыбалась. Будь сдержанней, сделала она замечание самой себе, если не можешь казаться спокойной и невозмутимой.

— Оливия… — произнес он низким хрипловатым голосом, и в его устах ее имя прозвучало как ласка. Он протянул руки, и она шагнула к нему навстречу, не обращая внимания на то, что ей продолжал говорить строгий внутренний голос. — Оливия, похоже, что ты рада меня видеть. Я прав?

— Нет, сэр, ты ошибаешься… — И она оказалась в его объятиях. — Я совсем не рада… тебя видеть…

Ее руки скользнули вверх по его плечам и сомкнулись на шее. Когда он обнял ее несколько более горячо, чем позволяли приличия, она запустила пальцы в его волосы и притянула голову к себе. Перед тем как закрыть глаза, она успела увидеть, как его взгляд из слегка удивленного стал счастливым. Но ее тело уже изогнулось, приникнув к нему, и губы сказали все, что он хотел знать, и даже больше. Внутренний голос замолк, поняв, что проиграл это сражение.

Спустя некоторое время голова ее упала ему на плечо, и она обвела пальцами контуры его лица, остановилась на губах и игриво оттолкнула их. Она глубоко, прерывисто вздохнула. Ее вдох прозвучал как стон, и она спрятала лицо в сгибе его руки. Прижимаясь к мягкой ткани, она одним глазом подсматривала в зеркало напротив. Там отражался прекрасный в своем совершенстве образ двух влюбленных, слившихся в одно. Почувствовав, куда она смотрит, Лоуренс повернул голову и тоже увидел отражение.

— Кто эта женщина, Оливия? — спросил он шепотом, словно более громкий звук мог заставить прекрасное видение исчезнуть.

Оливия задумчиво посмотрела на образ в зеркале — изящное, желанное, томное от страсти создание с алыми губами, прижавшееся к своему черноволосому кавалеру.

— Мы не очень близко знакомы с нею, сэр.

— Чего нельзя сказать обо мне. Я ее хорошо знаю и… люблю. А сейчас хочу кое-что вручить ей.

С этими словами он развязал ленту, которой подаренное им кольцо крепилось к ее руке, и надел ей на палец другое, на этот раз точно по мерке.

— Какое красивое, — прошептала Оливия, разглядывая топаз, укрепленный между двумя крошечными золотыми руками. — И прямо по руке. Спасибо, Лоуренс.

— Завтра я надену его тебе на другую руку, Оливия.

Она любовалась кольцом и поэтому не сразу вникла в смысл его слов. Поняв, наконец, что они означают, она с надеждой посмотрела в его глаза, ища признаки того, что это просто шутка, и к своему ужасу поняла, что он говорил серьезно. Весь ее былой гнев снова мгновенно вскипел в ней. Она яростно затрясла головой, сжав ладони в кулаки.

— Нет, сэр. Это невозможно!

За кого же он ее держит, если даже день своей свадьбы она не может выбрать сама?

— Оливия, все уже назначено на завтра. Арчибальд только что вернулся из Италии, и они с Элизабет будут нашими свидетелями. — Его голос смягчился. — Тебе не уйти от этого, маленькая птичка. Мы ведь с тобой обо всем договорились.

Она с умоляющим лицом повернулась к нему, протянув руки в бессильной мольбе.

— Прошу тебя, Лоуренс, давай повременим немного! Лоуренс, пожалуйста… Я не готова… Я не могу так, сразу…

Мне нужно время. Ты все еще чужой для меня. Я боюсь — эти непроизнесенные вслух слова замерли в ее груди. Бесполезно! Он не поймет…

— Оливия, послушай меня, маленькая птичка! — словно услышав ее мольбы, начал он утешать ее нежным голосом, хотя про себя не мог не усмехнуться тому, что это испуганное существо было той же самой женщиной, что с такой страстью встретила его всего несколько минут назад. — Послушай! Перестань биться и послушай.

Она замерла, дрожа и спрятав лицо у него на груди. Он взял в руки ее запястья и свел у нее за спиной, лишив возможности сопротивляться.

— Ты знаешь, чем дольше мы будем откладывать свадьбу, тем дольше Генриху и Кэтрин придется ждать помощи. Ты ведь не могла об этом забыть.

Но она не желала слушать о них. Не ее вина, что так получилось. Разве она просила, чтобы на нее возложили эту ответственность? Я буду управлять твоей жизнью, Оливия, хочешь ты этого или нет. Таковы были его слова, и она их тогда приняла как неизбежность. И вот снова приходится признавать его власть над собой, отныне и навсегда. Ей необходимо через это пройти. Она подняла голову и бросила на него взгляд, полный гнева и негодования. Самоуверенный. Безжалостный. Неуправляемый. Но — мы еще посмотрим!

Он наклонил к ней голову и, почувствовав, что она немного успокоилась и расслабилась, отпустил ее руки. Взяв в свои ладони ее лицо, он поправил выбившиеся из прически локоны и разгладил пальцем нахмуренные брови.

— Что случилось с леди Миддлвей? — мягко спросил он.

Оливия покачала головой.

— Я никого не знаю с таким именем, сэр, — тихо ответила она, стараясь не глядеть на него.

Он улыбнулся и нежно поцеловал ее в губы.

— Пойдем, моя птичка, мы опаздываем к ужину. Арчибальд с нетерпением ожидает, чтобы я познакомил его с тобой.

Присутствие Арчибальда, давнего друга Лоуренса, только что возвратившегося из Италии, помогло разрядить обстановку и снять напряжение, возникшее после разговора. Из взаимного добродушного подшучивания приятелей Оливия поняла, что именно Лоуренс познакомил Арчибальда со своей сестрой. За исключением того, что оба были высокого роста, в остальном они очень отличались друг от друга. На первый взгляд Арчибальд был эдаким светловолосым простодушно-веселым увальнем, однако за его мягкой и доброжелательной манерой поведения скрывались острый ум и цепкая практичность делового человека. Его приятное лицо и то, как он открыто выражал радость по поводу встречи с ней, заставили Оливию на время позабыть о своих огорчениях.

Она не могла не почувствовать теплого отношения этих прекрасных людей, не втянуться в их интересный разговор. За прошедшие годы ей редко удавалось услышать такую занимательную беседу. Арчибальд рассказывал о своих путешествиях, он и Лоуренс обменивались впечатлениями, и Оливия впервые поняла, как много ее будущий муж повидал, и какой он образованный и начитанный человек. Слушая, как эти развитые, остроумные люди обмениваются репликами, то забавными и галантными, то вполне серьезными, она вдруг поймала себя на мысли, что хотела бы всю свою жизнь наслаждаться теплом и естественностью этого маленького теплого кружка. Арчибальд и Элизабет незаметно втянули ее в общий разговор, пожелав побольше узнать о ее познаниях в области целебных трав. Оливия так уверенно и увлекательно рассказывала о действии различных настоев и о способах их приготовления, что ее слушатели застыли в изумлении.

— Нет, ты слишком хороша, чтобы достаться такому тирану! — смеясь, сказал Арчибальд, кивнув на Лоуренса. Тот, скрывая улыбку, с озабоченным видом подался вперед и положил свою руку на руку Оливии.

— Недобрую службу ты мне сослужишь, дорогой зятек! Держи свои мнения при себе, пока я не заполучил ее окончательно.

Элизабет с одобрением отметила, с каким вкусом была в тот вечер одета Оливия, а та показала ей свое новое кольцо.

— Так значит, это произойдет завтра, Оливия.

Это был не вопрос, а утверждение. Оливия посмотрела на свою новую подругу, которая была так добра к ней эти два дня.

— Я не думала, что это должно произойти так скоро, Элизабет, но Лоуренс настаивает…

Элизабет уловила в ее голосе тревогу.

— Арчи и я тоже будем с вами. Хочешь, чтобы Карина помогала тебе?

— Я бы очень этого хотела, Элизабет. Как ты думаешь, не могли бы две твои горничные, которые тогда участвовали в моем превращении, тоже помочь?

— Разумеется. Я знаю, они будут только рады. И о каком это превращении ты говоришь? Ты так мила в любом наряде, что Арчибальд тобой просто очарован.

Выходя из-за стола, Элизабет искоса взглянула на свою юную гостью. А может быть, она?.. Нет, Лоуренс не попался бы так легко, это немыслимо. Но почему же все-таки понадобилась такая неуместная спешка? Бедняжке даже не успеют сшить новые платья! Озадаченная, Элизабет покачала головой.

— Супруга сказала мне, что ты еще и искусная вышивальщица, — заметил Арчибальд. Оливия посмотрела на него, пытаясь понять, чем продиктованы его слова — вежливостью или действительным интересом.

— Не думаю, что меня можно назвать искусной, но я действительно много лет провела под опекой матери-настоятельницы Антонии в Гринхилле. Вы слышали о ней? Вот она и впрямь знаменита своим искусством.

— Да, разумеется, я слышал о ней. Я знаю о ее славе. Если она научила тебя, то тогда Элизабет права — ты, несомненно, искусная вышивальщица. Лоуренс рассказал мне, что ты вышила облачения для Кемберлендского аббатства. Собираешься ли ты возобновить это занятие после того, как выйдешь замуж?

— Это было бы моим самым заветным желанием, сэр. К сожалению, работу такого рода можно выполнять только в условиях специально оборудованной мастерской. Но у меня нет ни малейшего желания всю жизнь вышивать лошадиные попоны и монограммы на платье.

На этом следовало остановиться. Она и так сказала чересчур много, но искушение выговориться в условиях полной безнаказанности было слишком сильным, чтобы устоять против него. Лоуренс покачал головой.

— В таком случае я, похоже, должен отвезти тебя обратно в Гринхилл, Оливия. Ты бы этого хотела?

Он вновь ее обезоружил, и они оба это поняли. Несмотря на смех, прозвучавший в этих словах, его взгляд давал понять: что бы она ни делала, что бы ни говорила — она принадлежит ему. И вновь Оливия послушалась своего внутреннего порыва. Она взяла Лоуренса за руку и взглянула ему в лицо, увидев, как смягчился его взгляд, и вызов в его глазах сменился замешательством и даже растерянностью.

— Нет, Лоуренс, — мягко ответила она, словно Арчибальда не было с ними, — я не хочу возвращаться в Гринхилл. Я предпочту остаться здесь с тобой.

— Ты, наверное, не осознаешь этого, Оливия, — прервал Арчибальд воцарившееся вслед за ее словами красноречивое молчание. — Но может быть, это был тот единственный раз, когда Лоуренс позволил, чтобы последнее слово осталось не за ним!

— Я пропустила что-то интересное? — спросила Элизабет, которая в этот момент возвратилась в комнату и услышала их громкий смех.

Лоуренс галантно поцеловал ей руку.

— Дорогая, я должен поблагодарить тебя за мои любимые устрицы. Ты не забыла!

— Кстати, об устрицах. Бен и Остин только что сказали мне, что встретили мастера Толланда у рыбного причала, куда я их посылала за устрицами.

— Да-а, похоже, я вовремя вернулся! — сказал Арчибальд. — Кажется, ты несколько выпустил дела из-под контроля. Элиза, бесценная моя, расскажи мне, что делал там мастер Толланд?

— Это не тот, кого мы встретили в городе? — вставила Оливия.

— Тот самый.

— Так вы его сегодня видели дважды? — удивленно спросил Лоуренс.

— Нет, мы видели его только один раз. Дважды его встретили Бен и Остин, потому они мне об этом и сказали.

Лоуренс и Арчибальд с озабоченными лицами смотрели друг на друга.

— Скажи, родная, где были вы и где был он, когда вы его увидели?

— Он и другой человек шли нам навстречу в начале Винд Роуд. Как только они нас увидели, то быстро повернулись и пошли в обратную сторону.

— А кто был тот, другой? Ты его не знаешь?

— Понятия не имею. По его виду можно было бы сказать, что он моряк, вернее капитан, хотя…

— Ты хочешь сказать, похож на чужеземца? Он с бородой? Опиши его точнее.

— Лоуренс, я не могу. Я его видела всего одно мгновение. Он высокий, это я запомнила. Выше, чем Толланд, и — да, у него действительно была черная борода. Больше, чем у тебя.

— Я думала, что он и есть мастер Толланд, о котором вы говорите, — сказала Оливия, удивленная неожиданно серьезным поворотом их приятной застольной беседы.

— Раз появился мастер Толланд, значит, жди неприятностей. Стало быть, его выпустили из тюрьмы. Нам следует остерегаться.

— Он был в тюрьме? За что?

— Ему повезло, что его выпустили, но я думаю, что он дал взятку. Его посадили за то, что он без лицензии, контрабандой вывозил шерстяные ткани. Кажется, он должен был просидеть в тюрьме два года, так, Лоуренс?

— Да. Он тоже торговец бархатом и шелком, и мы с Арчи узнали про его грязные делишки и предупредили королевских офицеров на таможне. Его поймали. Но раз он опять болтается вокруг Портроупа около иностранных кораблей, значит, он ищет кого-нибудь, с кем можно договориться. Хорошо бы знать, как выглядел тот высокий человек.

— У него крупный нос, похожий на клюв, и очень глубоко посаженные темные глаза, кустистые брови и черная борода, заостряющаяся к концу. Он держал голову склоненной, чтобы лучше слышать то, что ему говорил тот, другой, и я видела, что его волосы причесаны на пробор… — Оливия помедлила, — …с левой стороны. — Слова ее продолжали течь ровным потоком, глаза были устремлены в пространство, а трое ее сотрапезников, опешив, смотрели на нее в совершенном изумлении. — У него на шее был большой капюшон, он почти закрывал его уши, по краю капюшона — кайма с квадратным рисунком, вышитым серебром. Цвет темного золота… да, с темным рисунком. Кайма вышита и по краю подола туники. Туника хорошо сшита, с серебряными пуговицами, нашитыми спереди в ряд до самого низа, — ее руки выразительно двигались, жестами повторяя то, что говорил ее голос. Незнакомец был описан от макушки до модных остроносых туфель. — Это вам поможет? — спросила она, взглянув на потрясенного Лоуренса.

— Поможет ли это нам? Ты хочешь сказать, что успела все это заметить за то мгновение, что вы видели их?

— Да, — кивнула она. — Сказать тебе, что было надето на его спутнике?

— Ну, давай!

И она столь же подробно описала своим потрясенным слушателям, как выглядел мастер Толланд.

— Да, и еще я думаю, что он — левша, — рассеянно произнесла она.

— Левша? Кто — Толланд?

— Нет, другой. Иначе, зачем бы он стал делать пробор с этой стороны?

— Ты удивительна! Ты это хоть понимаешь?

— А что, вы узнали описание?

— Нет, а ты, Арчи?

— Нет, но я никогда в жизни не слышал столь блестящего описания! Теперь, если мы его встретим, то непременно узнаем.

В полудреме Оливия слышала, как по комнате мягко ступала Карина. Окончательно проснувшись и еще нежась в постели, она смотрела, как та встряхнула и сложила одежду, принесла воды для умывания и выложила утреннее платье. Оливия думала о том, что уготовлено ей в будущем. Возможно, ли влюбиться в человека, которого так ненавидела всего лишь неделю назад? Кэтрин тогда сказала, что я влюблена, но что это такое на самом деле — быть влюбленной? Она вскочила с постели. Какой смысл задаваться вопросами, сказала она самой себе, когда тебе все равно никто не ответит?

— Госпожа, ты решила, что наденешь на брачную церемонию?

— Да, Карина. Госпожа Хартфорд и я вчера вечером нашли кое-что в ее комнате. Подожди, я сама схожу к ней и посмотрю, что еще нужно сделать.

А заодно и поболтаю с Элизабет, подумала она. Босиком она прошла вдоль коридора. Дверь комнаты Элизабет была широко открыта, и Оливия услышала голоса. Не желая мешать разговору, она помедлила и повернулась, чтобы идти к себе. Однако Арчибальд и Элизабет говорили довольно громко, и поневоле приходилось слушать обрывки разговора: «…мастерская… потеряли двух лучших вышивальщиц… нужна новая… с ее-то опытом… Антония?.. разве она?..»

Они говорят обо мне, подумала она. Антония?

Вышивальщицы? Что тут происходит? Грудь ее словно стянуло железным обручем. Она на цыпочках вернулась в свою комнату и тяжело опустилась на кровать. Но вопросы продолжали роиться в голове, и некоторое время она просидела, нахмурив брови и понимая, что у нее нет времени, чтобы что-нибудь выяснить наверняка. Пора было готовиться к торжественной церемонии, и ее молчание и рассеянный вид удивляли молоденькую горничную, которая не могла понять, как можно не сиять от счастья при одной только мысли о том, что выходишь замуж за сэра Лоуренса.

Для Лоуренса формальная церемония значила гораздо больше, чем для Генриха. Он понимал, что пока обряд не будет совершен, остается возможность, что Оливия откажется. Конечно, если бы он не пожалел ее, он мог бы обручиться с ней известным безотказным способом еще тогда, в гостевом доме Кемберлендского аббатства. Но ведь всему есть предел! Вполне естественно, что она обижена на него из-за спешки, причины которой она не знает и которая кажется ей неуместной. У него нет времени для пышных приготовлений, и он не будет приглашать множество гостей — только членов семьи, чего вполне достаточно. Жалко только, что с ними не будет семьи Оливии. И вот еще, он запретит положенную церемонию публичной первой брачной ночи, при которой должны присутствовать свидетели. Уж без этого-то они с Оливией обойдутся. Теперь же, готовясь к предстоящему событию, он молился, чтобы его пылкая, порывистая леди не передумала.

Его молитвы были услышаны. Она прибыла в сопровождении сестры и зятя к порталу маленькой деревянной церкви святого Михаила, прятавшейся в тени большого собора, немедленно вслед за ним.

Сэр Лоуренс протянул Оливии руку, и она явственно увидела восхищение в его глазах. На самом деле у него дух захватило от ее красоты — ее распущенные медные волосы венчал простой венок из розовых роз, шелковая кремовая туника и жакет из розовой узорной парчи прекрасно оттеняли темно-розовое платье, которое она выбрала для этого дня. Она застенчиво улыбнулась ему, хотя опасения отчетливо читались на ее лице — ведь ей так и не удалось получить ответа ни на один важный вопрос. В ее голове, словно церковный колокол, звучали одни и те же слова: «слишком поздно, слишком поздно…»

Несмотря на то, что Оливия ощущала себя и окружающих, словно во сне, она не упустила ни одной мелочи из всего происходящего. Ее несколько умиротворил его мужественно-элегантный вид. Он был в торжественном наряде, со шпагой, висевшей на усыпанном драгоценными камнями ремне, обвивавшем узкие бедра, и в алом бархатном плаще, небрежно накинутом на одно плечо. Услышав восхищенный шепот окружающих, Оливия гордо улыбнулась и не могла не согласиться с ними, что Лоуренс действительно великолепен.

— Ты такая красивая, моя маленькая птичка, — шепнул он ей на ухо, сжав ее руку и почувствовав, как она дрожит, несмотря на тепло майского дня.

Хотя ей и было жаль, что здесь нет Кэтрин и Генриха, но было приятно присутствие Элизабет и Арчибальда. Они оба были так ласковы и внимательны к ней в это утро, чувствуя ее беспокойство.

Вскоре церемония окончилась, обеты были произнесены, кольца надеты, благословение дано, и, наконец настало время поцелуя. Оливия была почти бесчувственна, когда он обнял ее, и ей пришлось ухватиться за него, чтобы не упасть. Его объятия были крепкими, а поцелуй — нежным. Краткая обедня, отслуженная перед высоким алтарем, еще больше усилила ощущение, что все происходящее — часть какого-то странного сна, который исчезнет так же внезапно, как возник.

Потом Арчибальд и Элизабет обнимали, целовали и поздравляли ее, а маленькие девочки осыпали их зернами пшеницы, застревавшими в волосах, словно зерна речного жемчуга. Смеясь, они отряхивались и отряхивали друг друга, а Лоуренс положил несколько зерен в рот себе и Оливии, когда они шли рука об руку по дорожке к дому.

Элизабет накануне показала ей дом Лоуренса, и Оливия впервые вступила за порог Виндроудхауза, который находился прямо напротив церкви, где их только что обвенчали. Он занимал большое пространство и был построен из камня. Крыша, отделанная каменной плиткой, вызывала зависть других, не таких богатых купцов, чьи крыши были покрыты соломой. Лоуренсу была приятна реакция Оливии, ее возгласы восхищения при виде больших окон с цветными стеклами и панелей из светлого дуба, покрывавших стены коридоров. Ее восторги, думал он, — это добрый знак. Он легонько подергал ее за руку, чтобы привлечь внимание.

— Ну что, леди Оливия Миддлвей? Подходит ли тебе этот дом?

Оливия улыбнулась.

— Сэр Лоуренс, надо иметь поистине зловредный характер, чтобы такой прекрасный дом мог не подойти.

— Он стал прекрасным только теперь, когда ты вошла в него хозяйкой. — И он отвесил ей галантный поклон, поднеся ее руку к своим губам.

Несмотря на теплую атмосферу, царившую во время обеда, смех и всеобщую доброжелательность, мысли Оливии пребывали далеко отсюда. Когда Арчибальду и Элизабет пришла пора, уходить, Оливия почувствовала одновременно облегчение и напряжение. После прощания, при котором было пролито немало слез, Оливия, наконец удалилась в свою комнату. Лоуренс сам показал ей комоды и сундуки, где она могла хранить свою одежду, уютные приоконные скамеечки, сидя на которых можно было любоваться прекрасными садами, шкаф, в котором были припасены напитки и сладости на вечер, а затем деликатно удалился, оставив ее с Кариной. Госпожа и служанка принялись изучать новые владения Оливии, заглядывая в каждый уголок и восхищаясь яркими гобеленами на стенах, белоснежным пологом над постелью и розовым покрывалом.

Рассмотрев всю обстановку, обе женщины сошлись во мнении, что эта комната с окнами, выходящими на север и на запад, так прекрасна, как только можно себе представить. Оливия стояла у большого эркерного окна, выходившего в сад, и волны умиротворения медленно накатывали на нее. Ближайшая к дому высокая каменная стена была вся розовая от лучей низкого вечернего солнца. За этой стеной должен быть сад, подумала Оливия. Да, если там кухня, то неподалеку должны выращивать травы. Она открыла дверь в углу комнаты и скользнула вниз по ступенькам каменной лестницы, которая вела в крытый проход, тянувшийся вдоль северной стороны большого зала. Как она и предполагала, тяжелая дубовая дверь вела в сад.

В саду, где росли ее любимые травы, Оливия, наконец обрела покой, о котором мечтала весь день.

Из каменного фонтана в центре сада била высокая струя, падавшая в раковину, которую держал в руках голенький каменный младенец. Вокруг фонтана были посажены ноготки и лаванда. Оливия с наслаждением вдохнула их запах и пошла дальше. Центральная дорожка привела ее к арке в каменной стене, за которой находился огород. Оливия оказалась посреди моря салата, капусты и лука. У дальней стены огорода шел проход с каменными колоннами, поддерживающими крытую соломой крышу. Оливия решила, что этот проход должен вести в кухни или, может быть, в кладовые. В стене было окно, а рядом дверь, и думая, что она приведет ее к внутренним покоям, Оливия дернула за ручку. Перед ней открылась темная прихожая, а затем еще одна дверь. Оливия не почувствовала кухонных запахов и шумов, и ее любопытство было этим возбуждено. Она вошла и, пораженная, остановилась на пороге.

Перед ней была просторная комната, хорошо освещенная солнечным светом, падавшим из северного окна, выходившего в сад, а также из застекленных панелей в крыше. Даже в этот вечерний час выбеленные стены отражали свет, освещая массивные деревянные рамы для вышивания, накрытые белой тканью, а также рамы меньшего размера, расставленные по столам. Ее сердце отчаянно забилось, и, дрожа от возбуждения, она приподняла ткань, закрывавшую ближайшую к ней раму. Оливия безошибочно узнала полукруглую форму епископской ризы, на которой был вышит рисунок, сходный с тем, что она вышивала в монастыре — медальоны и арки, святые и короли, библейские сцены, вышитые золотом и ярким цветным шелком.

На другой раме бок о бок были натянуты передняя и задняя стороны митры. Рядом Оливия увидела епитрахиль, вышитую особым способом, при котором золотые нити проглядывают из-под цветных шелковых. Толстые золотые нити лежали здесь же, ожидая, когда работа будет возобновлена. Оливия медленно двигалась вдоль рядов рам, с трудом сдерживая дрожь. Всю заднюю стену от пола до потолка закрывала белая занавеска. Оливия отдернула ее, и ее глаза раскрылись еще шире при виде рядов полок, на которых были сложены материи для вышивания, нитки и рулоны разнообразных тканей, многие из которых она видела впервые. Полотно, холст, мягкая подбивка, атласы, шелка, бархатные ткани, роскошная итальянская парча… В аккуратных ящичках чего только не было: нитки, иглы, шнурки, жемчуг, галуны, блестки, шила… Покачав головой, не веря своим глазам, Оливия уронила занавеску.

Теперь комнату заливал розовый предзакатный свет. Оливия присела на стул и еще раз оглядела комнату. Что же это значит?! В ней медленно закипал гнев. Он начался где-то в животе и поднимался выше, сжимая горло.

— Я знаю, что это значит, — произнесла она вслух сквозь зубы, — я знаю!

Это значит, что услышанное сегодня утром — чистая правда! У него действительно есть мастерская, и я понадобилась ему для того, чтобы кого-то заменить. Судя по виду всего этого, ему нужна искусная мастерица, и как можно быстрее. Если я не ошибаюсь, все это предназначено для одного заказчика и, должно быть, приурочено к какому-то определенному сроку. А теперь он, очевидно, рассчитывает, что раз я его жена, то значит должна буду здесь работать. Мне придется продолжить с того места, где моя предшественница оставила работу. Семейное дело! Вот что он сказал тогда в огороде. Все останется в семье. Вот что он имел в виду! Очень хитро! Ну что ж, посмотрим! Дрожа от ярости, она выбежала из мастерской.

Освещенная последними лучами солнца, Оливия стояла в одной сорочке посреди вороха разбросанной одежды, роясь в сундуке в поисках своего старого кремового пальто. Ей от них ничего не нужно! Они могут забирать все обратно! В ее горле стоял комок, слезы застилали глаза. Пусть ей придется идти всю дорогу пешком, но она уж как-нибудь доберется. Будь он проклят! «Ее искусство» ему понадобилось…

Венок валялся на полу, волосы были растрепаны, от гнева и унижения ее трясло, в ушах стучало. Потому она и не услышала, как Лоуренс отворил дверь, вошел в комнату и застыл в недоумении, пытаясь понять, что происходит.

— Оливия, да что случилось?

— Случилось? Ты имеешь наглость спрашивать меня, что случилось? И это когда ты скрывал от меня, что я тебе нужна только для того, чтобы заменить двух твоих работниц? Ты… купил меня! Вот что случилось!

— Ну-ка, будь так любезна, объясни мне, о чем ты толкуешь? Заменить работниц? Каких работниц?

— В мастерской! — выкрикнула она, показывая рукой в сторону эркерного окна и сада, простиравшегося за ним. — Там. Попробуй только отрицать, что все это придумано специально, чтобы заставить меня работать на тебя. Ты использовал Гринхиллское поместье как уловку, чтобы затащить меня сюда!

Лоуренс двинулся к ней, на лице его было изумленное выражение, но в то же время его забавлял этот детский гнев.

— А, так ты нашла мастерскую. Жаль, а я хотел завтра показать ее тебе в качестве сюрприза… — Прежде чем он успел сделать следующий шаг, в него полетело платье, выхваченное ею из сундука. Он поймал его одной рукой и отбросил в сторону. — Оливия, будь любезна, уймись на минуту и послушай, я тебе все сейчас объясню…

— Объяснишь? — Она попятилась от него, глаза ее сверкали от гнева и слез, голос был сдавленным и хриплым. — Сюрприз… Ты лживая жаба! Не желаю тебя слушать… Я видела все своими глазами!

В него полетела рубашка, но он успел уклониться. Он стоял теперь неподвижно и смотрел на нее, его глаза сузились в одну черную линию, губы были упрямо сжаты.

— Ох уж мне это твое «открытие»! Ты уверена, что именно оно — причина твоей вспышки? Сдается мне, что твой гнев порожден страхом.

Она схватила подушку с кровати и двумя руками швырнула, целясь ему в голову, но он поймал и ее.

— Я ухожу! Я здесь не останусь. Вы тут все заодно! А ты думал, что я такая дура, и не узнаю, почему ты на самом деле… — Волосы упали ей на лицо, грудь вздымалась от рыданий. — Меня не купишь! И не продашь. Я свободна!

Вместо ответа Лоуренс повернулся к двери, спокойно запер ее и положил ключ на высокий шкаф. Затем, не произнося ни единого слова, он начал снимать с себя одежду, не сводя при этом глаз с Оливии. Она смотрела на него с выражением изумления, переходящего в ужас. В конце концов, на нем остались только короткие исподние штаны из белого полотна.

— Что ты делаешь?.. — прошептала она, отчаянно покраснев и замирая от страха.

— Думаю, что пришла пора подрезать тебе крылышки, моя прекрасная птичка.

Она съежилась на кровати, вцепилась в полог. Ее ноги вдруг совершенно отказались ей служить. Стоя спиной к окну, он смотрел на нее взглядом охотника, расслабленный и абсолютно неподвижный. Он был такой огромный! Черные волосы покрывали всю его грудь, сходясь в узкую дорожку на животе. Его ноги были длинными и мускулистыми, она увидела, как рельефные мускулы переливались под кожей на его бедрах, когда он медленно подходил к постели.

Я должна вскочить и убежать, мелькнуло в голове. Слепой страх заполнил ее грудь и заставил рвануться с постели, но он мгновенно перехватил ее и прижал к своему почти обнаженному телу. Колотя руками куда попало, отчаянно вертя головой, она пыталась вырваться. Рядом с ее ртом оказалось его предплечье, и она изо всех сил вцепилась в него зубами. Его руку пронзила резкая боль, и он на мгновение ослабил свои объятия. Воспользовавшись этим, она оттолкнула его и вырвалась.

— Нет, — всхлипнула она, — уходи отсюда! Убирайся! Я ничего не хочу знать!

Он мягко засмеялся и блеснул глазами. Прижав локти к бокам, он был готов мгновенно отреагировать на ее следующее движение.

— Тише, маленькая птичка, тебе все равно придется когда-нибудь все узнать. Так почему не сейчас? Твой гнев — это ведь просто паника, правда?

Оливия застыла на месте, в самом деле, похожая на птичку под гипнотизирующим взглядом удава, а он вновь двинулся к ней. Взвыв от слепой ярости, она буквально бросилась на него. В это мгновение ей почему-то показалось, что следует сделать именно так. Он рассмеялся глубоким, выразительным смехом, приняв грудью удар ее легкого, мягкого тела. Она заколотила кулаками по его груди, и он прижал ее руки, заглядывая ей в глаза и пытаясь угадать, что она будет делать теперь. Она поняла, что он играет с ней, что ей самой придется преодолеть свой страх и что рано или поздно ее силы иссякнут.

Сорочка, прикрывавшая ее наготу, сползла с одного плеча, и ее подол попал ей под ноги. Когда она повернулась, чтобы его высвободить, он молниеносно выбросил руки и разорвал сорочку сверху донизу. Вскрикнув, она отступила назад, споткнулась о подушку, валявшуюся на полу, и упала. Он мгновенно сорвал с нее остатки сорочки и пригвоздил ее к полу своим телом так, что ей осталось только беспомощно извиваться под ним. Она хотела закричать, но у нее пропал голос. Погрузившаяся в полумрак комната завертелась над ней, и она почувствовала, как он развел ее руки и прижал к полу за ее головой.

— Нет, нет, пожалуйста, — всхлипнула она, но он только неподвижно возвышался над ней, сидя на ее бедрах так, чтобы не сделать ей больно. Его взгляд медленно двигался по ее телу, не упуская ни малейшей черточки нежных округлостей и порозовевшей от усилий кожи. Она сжала зубы, дрожа под его взглядом и тяжело дыша. Наконец Лоуренс удовлетворенно кивнул и улыбнулся так, словно она доставила ему огромное удовольствие, а затем свел ее руки за спиной и поднял ее с пола.

— Пойдем, моя красавица. Здесь не самое уютное место.

Оливия почувствовала боль в запястьях, когда он понес ее к кровати. Она попробовала лягнуть его, но тут же оказалась на постели под ним, и рот ее был закрыт поцелуем. Попытки оттолкнуть его ни к чему не привели, и вскоре она перестала сопротивляться и только жалобно постанывала. Он лежал на ней, но теперь их тела не разделяла даже тонкая ткань ее рубашки, как это было в аббатстве, и она кожей чувствовала его живое, теплое, трепещущее тело, его сильные мышцы. Сопротивление пришлось прекратить. Остались только дрожь и тяжелое, прерывистое дыхание. Остался этот ласковый, успокаивающий шепот:

— Перестань биться, маленькая птичка. Не надо сопротивляться. Лежи спокойно. Расслабься.

Он развязал шнурок и стянул с себя последний остававшийся на нем предмет одежды, а затем вновь схватил ее за запястья, когда она попыталась его оттолкнуть. Руки ее тут же были прижаты к подушке, и он впился в ее губы долгим поцелуем, от которого по жилам пробежал огонь, растопивший остатки сопротивления, закруживший в тумане сладких ощущений. Но все же нагота была слишком новой для нее и пугала. Она не могла более бороться и только стонала.

— Лоуренс, перестань. Я не хочу знать, я не хочу…

Но он не слушал ее и вновь поцелуем остановил бессвязную речь, словно закрыв дверь перед всеми мыслями, оставив в ней только одни ощущения. Сильная и ласковая рука лежала на ее обнаженном плече, она гладила, ласкала, призывала, а потом спустилась ниже, к груди, и Оливия вся изогнулась и снова забилась, почувствовав, как шершавые пальцы прикоснулись к нежным соскам. Она вскрикнула, и в этом звуке страх смешался с наслаждением.

Ласки и поцелуи продолжались, и, наконец она расслабилась, почувствовав сладкую, необъяснимую боль в области бедер и живота. Сопротивление ее было сломлено, и Лоуренс смог полностью отдаться страсти, не беспокоясь ни о чем ином. В неверном освещении она, как в тумане, видела, как двигаются его руки, как сильные пальцы изучают ее всю, гладят, дразнят, заставляют почувствовать реакции собственного тела, его удивительную отзывчивость. Ощущения были почти невыносимы. Вновь открыв глаза, она увидела, как его голова опускается ниже, и в следующий момент губы обхватили ее затвердевший сосок. Лоуренс начал посасывать, покусывать, поддразнивать его губами и зубами, и это произвело на нее сильнейшее действие. Вскрикнув, она дотянулась до его плеча и слегка прихватила его зубками.

— Так-то лучше, маленькая птичка. В эту игру мы можем играть вдвоем, правда? — с хриплым, низким смешком сказал он, не отпуская ее груди. Оливия вновь почувствовала страх.

— Лоуренс, больше не надо… прошу тебя…

— Нет, Оливия.

— Пожалуйста, хватит. Больше ведь ничего не будет, правда?

Она понимала, что будет еще многое, ибо она уже почувствовала, как что-то твердое прижалось к ее животу, и в ней самой жарким огнем разгоралось желание, потребность отдаться ему до конца. Она знала, что будет что-то еще.

— Не сопротивляйся, Оливия. Я не сделаю тебе больно. Я обещаю, что не сделаю тебе больно. Доверься мне…

— Нет, Лоуренс, нет…

Она задрожала под ним, но властные губы снова заставили ее замолчать, и вскоре руки уже ласкали внутреннюю сторону ее бедер. Она и представить себе не могла, что ощущения, которые рождали эти прикосновения, могут быть такими сильными и сладостными. Дотрагиваясь до самых сокровенных мест, он заставлял ее вздрагивать и стонать от непонятного, но страстного желания, и наконец она почувствовала, как его рука и колено мягко разводят ее бедра, и горячая, твердая плоть входит в нее. Внутри что-то взорвалось, и они стали одним целым. Оливия вскрикнула, и он замер, а затем снова начал двигаться. Веки ее полуоткрытых глаз затрепетали, а тело содрогнулось от наслаждения. Губы раскрылись, и она застонала. Их тела двигались теперь вместе, медленно, в едином ритме, ее ощущения разгорались как огонь, нарастали как лавина, чудесное, великолепное возбуждение волнами накатывало на нее, поднимая на гребне все выше и выше. А Лоуренс двигался все быстрее, все глубже погружаясь в нее, наполняя ее сладостной покорностью, полностью подчиняя себе. Быстрее, быстрее… Жар в ее теле превратился в ревущий огненный смерч, и тут она почувствовала, как его плоть вздрагивает в ней, и услышала его хриплый стон. Ослабевшая, все еще дрожащая от новых переживаний, она лежала под ним, купаясь в море сладкой истомы и лениво пытаясь припомнить, чего же это она так боялась. Но это ей не удалось.

— Ты больше не будешь плакать, моя маленькая птичка?

— Лоуренс… я не знала…

— Да, конечно, ты не знала.

— Ты про это говорил, что будешь, счастлив показать?

— Да, моя радость. Про это.

— И что, тебе было?..

— Было ли мне хорошо? Я никогда не был так счастлив в своей жизни, моя маленькая птичка. Это правда. А теперь тебе надо отдохнуть.

Завернувшись в остатки сорочки, Оливия стояла у окна, глядя, как над горизонтом появляются первые лучи света. В руках она держала увядший розовый венок, который вчера украшал ее волосы, а теперь своим видом напоминал, что время прошло и многое изменилось, в том числе и сама Оливия. То, что произошло этой ночью, было самым волнующим переживанием за все семнадцать лет ее жизни. Лоуренс сдержал слово. Он не причинил ей боли, и когда взял ее во второй раз, она уже не испытывала никакого страха, только наслаждение. «Обрезав ей крылышки», Лоуренс накрепко привязал ее к себе, и эта привязь была сильнее, чем самые крепкие путы на ногах сокола.

Лоуренс не спал. Он видел, как она молча ходила по комнате, как бросила взгляд на шкаф, на котором лежал ключ от спальни, и как рассеянно пощипывала свой венок, и понимал, в каком направление текли ее мысли. Ее вспышка ярости действительно была вызвана глубоко спрятанным страхом, поэтому, открыв ей мир телесных радостей, он дал ей возможность переоценить свое положение. Он не собирался так набрасываться на нее в эту ночь, но в тот момент следовало немедленно, что-то предпринять. Наверное, у нее останутся синяки.

— Иди сюда, маленькая птичка.

От звука его голоса Оливия вздрогнула. Руки инстинктивно плотнее запахнули на груди полы разорванной рубашки, хотя она и продолжала стоять к нему спиной.

— Послушай меня, Оливия, — повторил он мягко, но настойчиво.

Медленно и словно неохотно она подошла к кровати и остановилась. Он приподнялся и притянул ее к себе, сбросив с ее плеч сорочку. Прикосновение его пальцев к груди пронзило ее огнем, и Оливия схватилась за покрывало, чтобы спрятать свою наготу от дневного света. Но он удержал ее руку, мягко посмеиваясь над ее смущением.

— Нет, Лоуренс, пожалуйста, не надо… уже светает…

— Оливия, некоторыми вещами можно заниматься в любое время суток, и любовь входит в число таких вещей, Я хочу, чтобы ты все видела. Это очень красиво!

— Лоуренс, отпусти меня. Позволь мне одеться. Мне холодно…

— Тогда я тебя согрею вот так. — И с этими словами он опустил ее к себе на колени, вынуждая смотреть, как его опытные, уверенные руки гладят и ласкают ее тело. Она увидела, как он вошел в нее, как склонялось над ней его красивое лицо с пронзительными серыми глазами, как он смотрел на нее взглядом собственника, и поняла, что для любви не существует различий между днем и ночью.

Наутро он повел ее в мастерскую. За завтраком Лоуренс рассказал Оливии, которая считала его богатым землевладельцем, что он уже много лет владеет процветающей золотошвейной мастерской, в которой вышивают церковное облачение. Она знала, что на работу такого рода существовал огромный спрос, потому что умелых мастеров всегда недоставало, и что ни одна страна так не славилась своими вышивками, как Англия. Работы, выполненные ею в монастыре, часто оказывались в церквях Италии, Франции, Испании и Нидерландов благодаря богатым дарителям, которые надеялись таким образом купить себе место в раю, когда придет их черед. Кроме того, многочисленные новые церкви, соборы и монастыри так повысили спрос на роскошное облачение, что трудно было справляться со все растущим потоком заказов.

Единственной причиной, сдерживающей работу в монастырской мастерской, была трудность достать дорогие нитки и материалы в таком удаленном от основных торговых путей месте, как Гринхилл. Но здесь совсем другое дело. Арчибальд имел возможность приобретать редчайшие дорогие материалы, от которых всецело зависело ремесло, и благодаря которым мастерская Лоуренса процветала. Оливия узнала, что и Элизабет тоже была вышивальщицей, управляла мастерской и надзирала за работой мастеров и мастериц. Именно Элизабет выбирала ткани, узоры и рисунки. Но сейчас дела пошли хуже. После того как чума унесла двух лучших мастериц, а Элизабет объявила о своей беременности, стало ясно, что последний заказ не может быть выполнен в срок. Они только взяли молодого подмастерья, но пока еще было неясно, выйдет ли из него толк.

— И ты, значит, приезжал на прошлой неделе в монастырь по делам своей мастерской? — спросила она с полным ртом.

Лоуренс рассмеялся, глядя на нее.

— После сегодняшней ночи у тебя проснулся могучий аппетит, моя маленькая птичка, — сказал он, не обращая внимания на ее испепеляющий взгляд. — А с настоятельницей нас связывает давняя дружба. Когда я собирался в поездку по дальним владениям, то специально захватил для нее ниток.

— И ты, конечно, сказал ей, что тебе нужна еще одна работница. И она решила, что я могу тебе пригодиться, раз уж нет возможности меня содержать… — Оливия остановилась, заметив его строгий, предупреждающий взгляд.

— Оливия! Довольно! Я не желаю больше вести с тобой эти бессмысленные разговоры. Никто не собирается заставлять тебя работать в мастерской, если только ты сама этого не захочешь, но я как раз решил туда сходить и, если пожелаешь, буду рад все показать тебе, как почетной гостье.

— Я буду рада посетить твою мастерскую, сэр, — важно, в тон ему ответила Оливия, невольно улыбнувшись его хитрости, прозрачной, как хрустальный кубок в ее руке. Он засмеялся, и ей стало ясно, что он опять заставил ее поступить именно так, как ему хотелось.

Несмотря на воскресенье, в мастерской кипела работа. Покрывала были сняты, и три пары рук трудились над вышивками. Когда сэр Лоуренс и его молодая жена вошли в комнату, две мастерицы и молодой подмастерье почтительно встали. Они с любопытством разглядывали Оливию, ожидая, когда их ей представят, И Анет Петерсон, и Тоня Маглер работали в мастерской со дня ее основания девять лет назад и были умелыми и опытными мастерицами. В отличие от них, восемнадцатилетний Джордж Элвуд, красивый, сильный парень с кудрявыми каштановыми волосами и синими глазами, не проработал еще и двух месяцев. Женщины трудились над ризой и митрой, а Джордж толок в ступе французский мел для приготовления угольного порошка, которым на полотно наносили узор для вышивания.

— Все это входит в один комплект, Тоня? — спросила Оливия, чувствуя себя в своей стихии.

— Да, миледи, а другую ризу и ленту к ней мы уже закончили.

Увидев, что Оливия прекрасно разбирается в их ремесле, мастерицы принялись оживленно обсуждать с ней работу. Лоуренс молча любовался ею, восхищенный ее знаниями и умением мгновенно найти общий язык с работницами. Если он не будет давить на нее, а позволит делам идти своим чередом, то она, несомненно, примет участие в работе мастерской. Он этого, искренне желал, и прежде всего для нее.

Оливия обрадовалась, когда к ним вскоре присоединились Арчибальд и Элизабет, и тепло обняла их обоих.

— Значит, ты впервые в «Корнуэллских вышивальщицах»? — спросил Арчибальд, выпуская ее из своих медвежьих объятий.

Оливия обменялась с Лоуренсом понимающими взглядами, и пока Элизабет показывала ей в мастерской то, что она еще не видела, — образцы рисунков, ткани и уже готовые вещи, — Лоуренс и Арчибальд просматривали рулоны новых итальянских материалов, привезенные из последней поездки и сложенные в дальнем конце большой комнаты.

— Подойди сюда, юный Джордж, и помоги нам проверить этот список, — позвал Арчибальд. Джордж, широко улыбаясь, принялся за дело. За время их посещения он успел разглядеть Оливию и вволю полюбоваться ею. Она показалась ему еще красивее, чем вчера вечером, когда он увидел ее в саду.

В ожидании, пока мужчины закончат свои дела, Оливия решила прояснить для себя еще одну загадку.

— Скажи, Элизабет, почему ты скрыла от меня, что и ты, и Лоуренс, и Арчибальд связаны с золотошвейным ремеслом?

— Нам было велено не говорить тебе ни слова, — улыбнулась Элизабет, — а идти наперекор моему брату никто не посмеет, даже я.

— Но почему он не хотел, чтобы я узнала?

Ответом ей были только приподнятая бровь и загадочная улыбка Элизабет. Тот же вопрос она позже задала Лоуренсу.

— Да потому, девчонка, что я хотел сделать тебе сюрприз! Нет, совсем не тот, что ты подумала! — И он строгим взглядом остановил резкие слова, готовые сорваться с ее уст. — Я просто хотел тебя обрадовать, доставить удовольствие.

Оливия почувствовала раскаяние. Было видно, что он действительно искренне хотел ее порадовать, хотя многое все еще оставалось для нее неясным.

— А я испортила тебе сюрприз, увидев мастерскую вчера вечером! Прости меня, Лоуренс. — Она накрыла его руку ладонью, и он взял ее и легонько поцеловал.

— Ничего страшного. Ты же видела ее только снаружи.

— Нет, Лоуренс, внутрь я тоже заходила.

— А как же ты нашла ключи?

— Они мне не понадобились. Я гуляла по саду, где растут травы, и вышла на дорожку, ведущую к дому. Я увидела дверь и решила, что через эту дверь смогу попасть обратно. И зашла.

Лоуренс нахмурился.

— А ключи были в двери?

— Не знаю. Я была так рассержена, когда выходила вон… И ничего не заметила. Но ты хочешь сказать, что дверь должна была быть заперта?

Лоуренс помолчал, о чем-то задумавшись.

— Я сам запер ее, перед тем как пойти в церковь…

— Тогда кто же?..

— Наверняка все объясняется очень просто. Я дознаюсь. Не беспокойся об этом, моя маленькая птичка, — улыбнулся он. — Пора осмотреть твой новый дом и представить слуг. Ты должна, как следует познакомиться со своим гнездышком.

Вскоре не осталось ни малейших сомнений в том, что Оливия сумела завоевать сердца всех обитателей Виндроудхауза. Но завоевала ли она сердце Лоуренса, спрашивала она себя. Проходили дни и ночи, но о любви не было сказано ни слова. Оливия не могла дольше обманываться в отношении собственных чувств к нему. Ее постоянное, непреходящее желание видеть и слышать его, было, несомненно, не что иное, как любовь. И все же он, хотя и всегда был рад ее обществу, ни разу не сказал, что любит, и ей оставалось только прийти к выводу, что она нужна ему разве что в мастерской и в постели. Он же говорил — его интересует ее искусство! Но желание ощущать его прикосновения, его поцелуи и объятия не пропадало, хотя она и притворялась, что принимает их неохотно. Она надеялась убедить его в том, что любит его еще меньше, чем он ее. И так каждый вечер они сходились в постели, и каждый пытался взять верх над другим, далеко не уверенные в исходе схватки их воль.

Иногда Оливия проливала сердитые слезы из-за того, что ей никак не удавалось заставить Лоуренса поступать так, как хотелось бы, отчасти оттого, что он действительно был сильнее, но также и потому, что собственное тело перестало ей повиноваться и слушалось только его рук. Она начала всерьез задумываться над тем, как долго могут двое жить вместе и заниматься любовью при том, что одному из них приходится все время притворяться и таить тяжесть, лежащую на душе. Как признаться в своей любви и сказать, что ее гордость побеждена, если ему не очень-то нужны эта любовь вне постели и эта победа над гордостью человека, к которому он равнодушен?

Как-то раз Лоуренс повел ее к большому собору Корнуэлла. Они вошли через западные врата. Оливия подумала, что она никогда в жизни не видела такого огромного здания. Лоуренс, не отводивший глаз от ее лица; увидел, как ее золотисто-карие глаза широко раскрылись от изумления.

Соединенные в одной точке наверху совершенными в своей симметричности арками, группы белых колонн, словно собранные в букеты стебли дудника, шли вдоль центрального нефа по всей его длине. Над арками располагались окна, через которые все заливало ярким светом.

У Оливии от восхищения захватило дух. Лавируя в толпе пилигримов, строителей и зевак, заполнявших собор, Лоуренс провел ее к дверям и показал вверх. Оливия охнула, увидев прекрасные витражи над дверями. Тонкий, изящный узор ажурной работы в верхней части стрельчатых окон был словно тончайшее кружево.

— Видишь, какой формы узор в центре рисунка?

— Да, это сердце, — улыбнулась она.

Вдоль по нефу еще были расставлены строительные леса, а в центре валялись груды каменных плит и резных деревянных украшений для крыши, мотки канатов, блоки и шкивы. Посетители торопливо обходили их, спеша скорее пройти к покрову святого Уильяма.

— Я хотел, чтобы ты увидела все это, — сказал Лоуренс, — потому что предметы облачения, которые ты видела в нашей мастерской, предназначаются именно для этого собора. Через два года Лестер Гормэн станет новым архиепископом. Эти вещи специально заказаны для его возведения на престол. Я думал, что тебе следовало увидеть собор, может быть, возникнут какие-нибудь новые идеи. Я был прав?

Оливия кивнула, глаза ее зажглись воодушевлением.

— Конечно, всегда полезно знать, где будут носиться эти вещи, какие там цвета, какое освещение. Вообще, какого размера будет помещение. Но это гораздо больше, чем я могла себе представить. Знаешь, Анет следует нашить побольше блесток на митру, раз ее должны будут видеть с такого расстояния. И еще цвета… Ну-ка, интересно… Нам надо принести материалы сюда. — Она покачала головой. — Нет, слишком бледно. — По ее лицу было видно, что у нее в голове идет напряженная работа, и она пытается представить себе, как будут выглядеть наполовину готовые вещи в этом огромном соборе. Она схватила его за руку. — Мне надо посмотреть еще кое-что, пойдем скорее!

Она повлекла его за собой к поперечному нефу собора, шедшему с севера на юг. Наконец они остановились под невысокой, широкой в основании башней. Ее глаза вновь загорелись при виде мягких серо-зеленых тонов витражей в пяти стрельчатых окнах башни. Она потянула Лоуренса за руку.

— Гляди, Лоуренс! Смотри туда. Нет, надо, чтобы глаза были полузакрыты. Теперь видишь очертания вон тех округлых узоров, идущих до самого низа? С красными сердцевинами?

— Да, теперь вижу. Они в каждом окне разные.

— Совершенно верно! А что, если повторить эти узоры в вышивке облачения? Взять за основу зеленый и красный, как здесь, но только сделать цвета намного ярче, так, чтобы они играли. Тогда их будет видно отовсюду, правда?

— Миледи, — улыбаясь, сказал Лоуренс. — Я думаю, что это ты должна была выбирать рисунки. Где же ты была?

Она улыбнулась печальной улыбкой и покачала головой.

— Прямо дух захватывает от всего этого. Но на вещах, которые я видела в мастерской, совсем другие узоры. А мы должны создать вещи специально на конкретного человека и для места, где он будет их носить.

— Но у нас в запасе всего два года. Нам хватит этого времени, чтобы сделать все заново?

Она лихорадочно соображала, не замечая, что и он, и она говорят «мы», а не «я» или «ты». Она отлично понимала, что если сейчас присоединится к работе, то времени им хватит. А если бы можно было еще пригласить ее монастырскую подругу Маргарет, а может, и еще кого-нибудь, то они закончат еще раньше! Но эти вопросы нельзя решать прямо здесь.

— Дай мне подумать, — сказала она.

А я ведь клялась отплатить ему за все, напомнила самой себе Оливия, глядя в зеркало на то, как искусные руки Карины заплетают и укладывают ее волосы в золотые сетки по бокам головы. Как я переменилась… Ее отражение открывало все признаки расцвета женственности, нового знания, полноты жизни. Перед ней была красивая женщина с гордо посаженной головой, одетая в новое платье из фиолетового с розовым отливом шелка и парчовый фиолетовый с золотом жакет. Спереди были нашиты золотые пуговицы, гармонировавшие с сетками и золотой выделкой ее мягких кожаных туфель. Да, все очень изменилось.

Но он? Он заманил меня в свою мастерскую, зная, что и мне этого хотелось больше всего на свете. И точно так же он заманил меня в свое сердце, зная, что я и сама этого хотела. Я пытаюсь сопротивляться, но уже не понимаю, зачем… Сдаваться ему так легко. Почему же он всегда одерживает верх надо мной? Ну да, вспомнила! Я же клялась, что заставлю его заплатить за то, что он лишил меня права выбора!

Но так ли это? Разве я не сама все решила? Оливия дотронулась до золотого обода, пересекавшего ее лоб, вспоминая тот необъяснимый, странный момент в саду, когда она сама выбрала свою судьбу. Руки дамы в зеркале дотронулись до груди, как бы напоминая о его победе над ней. Любит ли он ее так же сильно, как она? Или это любовь… к победе? Мое тело принадлежит ему, и он, конечно, догадывается, что моя любовь — тоже. Теперь ему еще нужно, чтобы я работала в мастерской. Но если во всем уступать, то чем же отплачивать? И нужно ли мне это на самом деле? Не сделаю ли я хуже только себе? Она поглядела в глаза своему отражению, прекрасно зная ответы на все свои вопросы.

За спиной дамы в зеркале появилось лицо мужчины, и в первое мгновение ей показалось, что это — часть ее грез наяву. Но прикосновение рук Лоуренса убедило Оливию в реальности происходящего. Словно ее кожа была оперением птицы, сидящей у него на руке, его пальцы продолжали гладить ее, а глаза смотрели прямо в глаза. Лишенная воли, не в состоянии уйти от этой ласки, она смотрела, как эти руки опустились под платье, обхватили груди, и глаза закрылись сами собой, когда он склонился к нежной шее. О Боже…

В обществе Элизабет и Арчибальда ужин продлился дольше, чем всегда. Ужинали в большой общей комнате, а не в главном холле, как обычно. Не многие дома могли похвастаться комнатой, специально отведенной для проведения времени всей семьей, но Лоуренс хотел следовать недавно появившейся моде собираться в более интимной обстановке с близкими или с деловыми гостями. Так что теперь все четверо могли спокойно поговорить, с удовольствием поглощая рыбные биточки, куски жареного цыпленка, облитые медом и посыпанные толчеными травами, и тушеные устрицы. Лоуренс рассказал Арчибальду и Элизабет об идее Оливии сделать вышивки, повторяющие рисунки на витражах.

— Но разве нам хватит времени, чтобы начать все сначала? — спросил Арчибальд, раскрывая устрицу ножом. — Тоня и Анет за два года не успеют. И у нас даже еще нет рисунков. Давайте подумаем. Может, мы кого-нибудь вспомним, кто мог бы работать с нами? Из тех, кто хорошо владеет мастерством.

— Все крупные мастерские, которые я знаю, находятся в Лондоне, — откликнулся Лоуренс, — и я полагаю, что и у них, как и у нас, недостает рабочих рук после чумы. Я слышал, что им уже приходится помногу раз повторять одни и те же рисунки, чтобы сэкономить время и деньги.

— Постойте! — воскликнула Оливия, вертя в руках обсахаренное печенье в форме звездочки. — Когда я ехала из монастыря с матерью Лаурой… — ее глаза встретились с глазами Лоуренса, — …она сказала мне, что некоторые из девушек тоже скоро уедут оттуда… — Оливия осторожно подбирала слова, не уверенная в том, что Арчибальд и Элизабет вполне осведомлены о ее обстоятельствах. — Они все искусные вышивальщицы, а отнюдь не подмастерья, и к тому же весьма опытные. Я бы им доверила любую работу, начиная с митры и кончая ризой!

— Ах, это ученицы тети… настоятельницы Антонии? — Элизабет опасливо взглянула на Лоуренса, надеясь, что ее оговорка прошла незамеченной, но мысли Оливии уже унеслись далеко вперед.

— Моя подруга Маргарет — очень искусная вышивальщица, и, кроме того, некоторые из наших девушек живут в Корнуэлле. А что, если… — Она опять искоса взглянула на Лоуренса и увидела, что он тыльной стороной поглаживает высокую ножку своего бокала, точно так же, как он недавно гладил ее шею. Их глаза встретились, и они мгновенно поняли мысли друг друга. Смутившись, Оливия отвернулась. — Прошу меня извинить, я вскоре к вам опять присоединюсь, — сказала она, встала из-за стола и с покрасневшим лицом выскользнула из комнаты.

Она не пошла к себе, ноги сами собой привели ее к крытому проходу, который вел в мастерскую. Ключей опять почему-то не было на обычном месте, но Оливия решила, что Лоуренс просто не запер комнату, хотя это и было необычным для столь позднего времени. Взглянув на полную луну, сиявшую на почерневшем небе, она подумала, что и при таком свете найдет рулон основы и уголь, чтобы набросать рисунки. Странно все-таки, подумала она, толкнув двери мастерской, что Лоуренс оставил ее незапертой, особенно если вспомнить, как он обеспокоился, когда это случилось в прошлый раз.

Стоя посреди комнаты, озаренной лунным светом, и глядя на призрачные, покрытые тканью рамы, она вспомнила, какие тяжелые чувства они вызвали в ней, когда предстали ее глазам в первый раз. Теперь же она ощущала себя в мастерской как в надежном убежище, где можно воплотить свою потребность к творчеству. Она уже любила это место.

Внезапно какое-то внутреннее чувство подсказало ей, что что-то не в порядке. Тело покрылось мурашками, и она затаила дыхание, принюхиваясь к слабому чужому запаху. Оливия огляделась. Занавеска, закрывавшая полки, где должны были лежать ткани, привезенные из Италии, была отдернута, а ткани исчезли. В первое мгновение она не могла понять, что происходит. Затем поняла.

Услышав тихий, шуршащий звук у своего плеча, она вздрогнула и повернулась, раскрыв рот от ужаса, заполнившего грудь. Ноги стали ватными. Неясная, но неотвратимая опасность тянула к ней свои скрюченные пальцы, и спасаться было слишком поздно. Ее тело среагировало раньше, чем разум, она рванулась, но тут же почувствовала, как проваливается в черноту и падает назад, ударившись спиной обо что-то твердое. Кто-то грубо схватил ее. Она начала панически вырываться и лягаться с удесятерившейся силой, ничего не видя в кромешной тьме мастерской и почти не чувствуя, как ее хватают и тащат куда-то.

— Тварь! Джордж! Ради Бога, придержи ее!

— Господи! Я же это и делаю…

— Вот, на, держи!

Ее висок пронзила острая боль, и она потеряла сознание.

— Что мы сказали такого, что заставило ее убежать? — недоуменно спросила Элизабет, когда Оливия выскочила из-за стола. Потом она взглянула на своего брата: — Ты ее не дразнил, Лоуренс? Сам знаешь, ты иногда заходишь слишком далеко.

Лоуренс молча смотрел на нее. Она сказала именно то, о чем он и сам уже подумал, хотя и пытался делать вид, что его это не трогает. Он не отводил невидящего взгляда от Элизабет. Перед ним стояло лицо Оливии, смотревшей на его палец, поглаживавший ножку бокала: он как бы вновь видел ее смущение и то, как она стыдливо отвела глаза, О Боже, что с ней? — подумал он, замирая от страха. В этот раз я перешел все границы. Грубое животное! О Боже, до чего же я бесчувственная скотина! Он вскочил из-за стола.

— Извините меня. Пожалуйста, не уходите. Я сейчас вернусь.

Он взбежал по лестнице, шагая через три ступеньки, но ее комната была пуста. Добежав до прохода в мастерскую, он заметил, что ключей на стене нет. Значит, она там, в мастерской. Двери были не заперты и свободно раскачивались на вечернем ветру. При лунном свете он увидел беспорядок в мастерской, сваленные на пол рамы и покровы, спутанные шелковые нитки и разбросанные там и сям блестки, опустевшие полки. Но Оливии не было и здесь.

Он побежал в огород, а затем в сад. Она любит бывать там. Он метался по дорожкам, вглядываясь в серебрившуюся в лунном свете листву, словно оттенявшую мрачную черноту в душе. Сердце отчаянно колотилось. Никогда раньше он не испытывал таких чувств и хотел бы, о Боже, никогда не испытать их вновь! Оказавшись у внешней калитки сада, он увидел, что она приоткрыта. Замок был разбит, словно по нему ударили молотом. И никаких других признаков, кроме примятой по краям дорожки травы. Над садом висела глухая тишина.

Его возвращение в дом в тот вечер надолго запомнилось слугам, и долгие годы повторялось в рассказах. Белое лицо хозяина поразило домочадцев еще до того, как он заговорил, и они уже все были на ногах, когда он скомандовал:

— Джон, Питер, Остин, Кент! Лошадей, быстро! Оседлайте Негра и еще одного коня для мастера Хартфорда, да чтобы был порезвей! Все на двор, быстро! Дик, захвати веревки. Тимоти, подай две шпаги, кинжалы. Ты с нами тоже поедешь.

На другом конце холла появился Арчибальд, встревоженный криками, и, только взглянув на белое лицо Лоуренса, на котором застыло ужасное выражение, бросился к нему.

— Что случилось?

— Ты мне нужен, Арчи. Ты поедешь со мной? — Он повернулся и отправился вон из холла, продолжая говорить на ходу: — Они захватили ее, Арчи. Эта свинья захватила ее!

— Конечно, я еду с тобой! Но объясни же мне, Лоуренс, что произошло?

Лоуренс остановился у самой двери и повернулся к мужу своей сестры и своему другу. Арчибальд никогда не видел такой муки на его лице.

— Эти мерзавцы! Негодяи! Она, должно быть, пошла в мастерскую, Арчи. Это все из-за меня… Боже, ну и дурак же я! — Он смотрел на Арчибальда, сжав в отчаянии кулаки. — Она, наверное, зашла в тот самый момент, когда они забирали…

— Толланд!

— Да, думаю, он. Я уверен, что за всем этим стоит именно он! — Лоуренс прицепил шпагу, поданную ему Тимоти, знаком предложив Арчибальду сделать то же самое.

— Ты знаешь, где ее искать?

— Все, что я сейчас знаю, это то, что она в беде, и я верну ее! — В его голосе прозвучали ледяные, убийственные ноты.

Когда они садились на коней, Арчибальд подумал, что не хотел бы оказаться сейчас на месте их противников.

Оливия повернула голову, почувствовав что-то жесткое под своей щекой, и удивилась, почему это простыни такие грубые и противно пахнут. Надо спросить у слуг… Какие-то тени, словно в тумане, двигались вокруг нее, из тумана возникали лица и снова пропадали в темноте. Ее настойчиво потрясли за плечо. Господи, ну почему Лоуренс так груб с ней?

Она открыла глаза, что причинило ей страшную боль в висках. Оказалось, что ее тряс не Лоуренс, а Джордж — молодой подмастерье из их мастерской. Что он делает в ее комнате?

— Очнись, миледи! Ну, давай же, приходи в себя! — Он продолжал ее трясти, пока она окончательно не пришла в себя.

— Джордж?

— Ну! Это я. Не кричи только.

Она наконец смогла разглядеть темную, грязную комнатку, и тут к ней начала возвращаться память: мастерская… пустые полки… она пытается бороться… темнота… Что с ней было и… откуда этот отвратительный запах?

— Джордж? — только и смогла повторить она.

— Ну-ка, давай, сядь. — Он взял ее за плечи и прислонил к стене. Ее тошнило, и каждое движение отдавалось в голове страшной болью. Она хотела потереть виски в надежде, что это как-то успокоит боль, но обнаружила, что ее руки связаны за спиной. Джордж исчез из поля зрения, и она услышала его шаги по деревянной лестнице. Откуда-то снизу раздались голоса, потом снова шаги — на этот раз они приближались, и она услышала неприятный, пронзительный мужской голос.

— Ну, миледи! Вот так приятная неожиданность!

Со своего места на полу она увидела человека, одетого в серое платье, среди мятых складок которого проглядывала алая подкладка. Вновь пахнуло тяжелым запахом немытого тела, и она невольно отвернулась, но он, грубо схватив ее за подбородок, повернул ее лицо к себе. Она сморщилась от этого прикосновения, этого отвратительного вида и запаха. У него были бесцветные, выпученные глаза, чуть не выскакивавшие из-под опухших век, обрюзгшие щеки, влажный рот и короткий толстый нос. От такого зрелища ее чуть не вытошнило.

— Леди Оливия Миддлвей! Знаменитая красавица, о которой мне так много рассказывали! Ну-ка, ну-ка! Посмотрим, что ты за штучка, миледи. — Он визгливо рассмеялся, вялые, бесцветные складки кожи, находившиеся на месте губ, раздвинулись, обнажив желтые зубы.

Она попыталась отвернуться от него, стряхнуть его жирные пальцы со своего подбородка, но он крепко держал ее, причиняя боль и поворачивая ее лицо то в одну, то в другую сторону, чтобы получше разглядеть.

— Ну что же, теперь я это вижу своими глазами. Ну и навар же нам попался, а, парни?

Наконец он встал и повернулся к Джорджу, рядом с которым стоял еще один, не знакомый ей парень примерно того же возраста и сложения.

— И товар добыли, и миледи прихватили. Недурно! Очень недурно! Теперь им будет, о чем подумать. — Он захихикал. — Давайте-ка посмотрим, что вы принесли. Показывайте!

Они двигались по комнате, а у Оливии наконец-то начало проясняться в голове, хотя пульсирующая боль в висках и мешала ей сосредоточиться. Но она должна была заставить себя думать. Этот человек, несомненно, — мастер Толланд, которого они с Элизабет встретили в городе. На нем было то же облезлое платье. Однако он тогда, скорее всего, заметил только Элизабет: Оливия в тот момент стояла, окруженная группой горничных и слуг. Значит, он не знает, что Оливии известно, кто он. Может быть, это и поможет, подумала она.

Бледный рассвет уже начинался за окном, в которое вместо стекла была вставлена матовая серо-желтая пластинка из рога. В этом тусклом свете она смогла разглядеть комнату. Свет с открытой лестницы отбрасывал отблески на низкие деревянные стропила, едва не касавшиеся голов троих мужчин, которые склонились над тюками, сваленными на столе у окна. С одной стороны стола лежали рулоны материи, штук двадцать или около того, и переливающиеся мотки ниток. Но, к удивлению Оливии, они смотрели не на ткани. Их внимание поглощал большой полотняный тюк, который Джордж положил на стол и не торопясь, развернул перед ними.

— Я не принес епитрахиль, — говорил Джордж. — Если бы вы подождали денька два, как я вам говорил, то ее бы успели доделать…

— Я сказал, что мне все нужно сегодня! — рявкнул Толланд. — Мы специально ждали этого праздника, чтобы вокруг были толпы народа, и на нас никто бы не обратил внимания. И ты это знаешь!

— Да, конечно, — продолжал Джордж, — и я думал, что, может, она тоже к этому приложит руку, но она почему-то не захотела…

— Ты что, хочешь сказать, что она тоже это умеет? — спросил мастер Толланд, поворачиваясь к Оливии, и та быстро прикрыла глаза.

— Ну, она ведь не только его жена. Она еще и одна из его золотошвей. Ему и мастеру Хортфорду нужно было, чтобы она на них работала.

Значит, даже молокосос Джордж успел понять, что к чему. Теперь к боли в висках прибавилась еще и душевная боль, но тут она увидела то, что заставило ее забыть о своих переживаниях и широко раскрыть глаза от ужаса. В руках Толланда была митра, расшитые детали которой Анет только что кончила сшивать. Яркие краски митры сверкали даже при скудном освещении комнаты. Оливия охнула.

— Вы не смеете это брать! — воскликнула она, и боль вновь прожгла ее виски, однако никто из троих мужчин не обратил на ее слова ни малейшего внимания.

Они продолжали разворачивать другие предметы из того же набора епископского облачения — манипул и большую парадную ризу. Оливия была в ужасе, но Толланд захихикал от радости, а его маленькие жирные ручки крутили и мяли драгоценные вещи.

— Это, конечно, неполный набор, но и за это мы сможем выручить большие деньги!

Он надел митру на свою плешивую голову, при этом пряди его немытых, жирных волос торчали из-под нее, словно старая солома. Оливия застонала, подумав о том, что бы сказали Анет и Тоня при виде того, как этот непристойный шут обращается с плодами их многомесячного труда.

Джордж повернулся к ней и посмотрел на нее украдкой. Он не присоединился к общему ржанию, и ей показалось, что она уловила в его взгляде участие.

— Жаль, что ты не принес другую ризу, — сказал Толланд, снимая митру и ставя ее на стол, — но зато мы заполучили мадам и можем немножко ею попользоваться, перед тем как заключить сделку. Что думаете, а, парни?

Его гнусное хихиканье на этот раз прозвучало зловеще, и ее охватил липкий страх, заставивший задрожать с ног до головы. И снова Джордж повернулся к ней, на этот раз в его взгляде явно читались сочувствие и озабоченность, но тут заговорил второй молодой парень:

— Эй, это ведь я придумал взять ее с нами, помнишь? Так что первая очередь — моя!

Мастер Толланд схватил парня за шиворот.

— Цыц, ты, сопляк! Она моя, пока я не распоряжусь иначе. Понял?

— Тихо, — прошипел Джордж, вглядываясь в окно, — тише вы! Слушайте. Что там за шум?

Спор немедленно прекратился, и оба спорщика вытянули шеи, прислушиваясь к тому, что происходило на улице. Их разговор вверг Оливию в панику, ее грудь теснил тяжелый, удушающий комок страха. Она лежала и думала о том, что с нею теперь будет. Лоуренс, конечно, ее уже хватился. Наверное, он не захочет потерять ее так скоро, еще до того, как успел попользоваться всеми ее талантами. Пресвятая Богородица, молилась она, помоги мне выбраться отсюда, прежде чем… Она не могла даже думать об этом.

— Я думаю, это повозки для представления мистерий. Они выехали с Даун-стрит сразу после рассвета. — Толланд приоткрыл скрипучее окно и выглянул на улицу. В комнату ворвались звуки — голоса, цоканье копыт, скрип колес. — Да, это повозки. Они сейчас будут переезжать через мост.

Оливия наконец поняла, о чем они говорят. Это те же повозки, которые она видела несколько дней назад. Их еще только готовили к представлению. А Лоуренс тогда очень рассердился на нее за то, что она вышла из дома одна, без сопровождающих. Вспомнив, как он беспокоился о ее безопасности, она с теплым чувством облегчения подумала, что муж, наверное, уже ищет ее.

Ну конечно, сегодня же праздник Тела Христова — день, когда по всему городу ездят громоздкие телеги, с которых члены всех торговых и ремесленных гильдий показывают мистерии. Процессия из сорока восьми повозок будет по очереди останавливаться на двенадцати площадках вокруг центра города, и с каждой из них на каждой площадке будут представлять свою пьесу — начиная от Истории сотворения Мира и кончая Страшным Судом. Как ей рассказывала Карина, последнее представление могут давать чуть ли не в полночь. Значит, вот что имел в виду Толланд, говоря, что все должно было свершиться именно сегодня! Ее надежды рассеялись как дым. Как Лоуренс сможет найти ее, когда весь город будет запружен праздничными толпами, а улицы будут перегорожены импровизированными сценами?

— Что-нибудь еще ты принес?

— Да. Я хотел взять это еще в прошлый раз, когда миледи заходила в мастерскую, и мне тогда пришлось схорониться. Я-то думал, что она приведет хозяина из-за того, что двери были не заперты. — Она увидела, как Джордж вытащил из тюка рулон пергамента. — Кажется, это то, что ты просил.

— Рисунки! Молодец, парень! Я знаю кое-кого, кто отдаст за это свою правую руку. А Миддлвей без них ничего не сможет! — И Толланд визгливо захохотал, радуясь тому, как ему повезло. — Давайте-ка, парни, заверните все это обратно. Сколько тут рулонов? Двадцать? И прямо из Флоренции? Уж мы на этом руки-то нагреем!

— Что ты собираешься делать с ней? — спросил второй парень, когда Толланд проходил мимо сжавшейся на полу Оливии. Все трое посмотрели на нее, оценивая грациозную фигурку и прекрасное бледное лицо с синяком на лбу.

— М-м, — улыбнулся Толланд. — Сначала, пожалуй, можно немножко поразвлечься. Ну а потом я знаю кое-кого, кто заплатит за нее хорошую цену. Да она к тому же еще и золотошвейка! — Он погладил руками свой круглый живот. — Оставьте ее пока здесь, а мне нужно кое-что разузнать. Торопиться некуда. Пойдемте!

— Прошу вас… — Умоляющий голос Оливии заставил его остановиться. — Пожалуйста, развяжите мне руки. Мне нужно воспользоваться ведром, а я не смогу это сделать с завязанными руками. Пожалуйста!

— Я это сделаю! — Джордж быстро шагнул вперед, опередив остальных. — Я ее потом опять свяжу. Не бойся, — засмеялся он, увидев озабоченное выражение на лице Таиланда, — я ее не трону.

Когда Толланд и второй парень сошли вниз по лестнице, Джордж помог ей подняться на ноги.

— Повернись, миледи, — прошептал он.

— Джордж, прошу тебя, помоги мне, — взмолилась она, — не позволяй им…

— Стой спокойно. Ну вот, все. — Он развязал путы, стягивающие ее запястья. — Теперь послушай меня, госпожа. Мне очень жаль, но они скоро вернутся, если я не поспешу к ним. Быстро делай свое дело и слушай.

Она понимала, что сейчас действительно не время демонстрировать свою благовоспитанность. С дрожащими коленями и ватными ногами она скрючилась над грязным ведром, стоящим в углу. От страшной вони ее чуть не вырвало, но другого выхода не было. В то же время Джордж шептал ей, отводя от нее глаза.

— Поверь, я не хотел, чтобы так получилось. Не хотел, чтобы ты пострадала. Это Питер, он ударил тебя по голове, и я не успел вмешаться. Я сделаю все, что смогу, но если они что-то заподозрят, то я… Скорее!

Снизу послышался пронзительный голос Толланда:

— Спускайся, мерзавец! Что ты там задумал?

— Иду, сэр. Только свяжу ее как следует.

— Нет, Джордж! Прошу тебя…

— Не беспокойся, я не стану. Только сделаю вид. И ты тоже притворись, что связана, миледи. — Сказав это, он свободно обмотал ее руки полоской ткани и затопал вниз по лестнице.

Оливия снова прислонилась к стене, сердце ее колотилось так сильно, что казалось, оно сейчас разорвется. Значит, Джордж на ее стороне. Пресвятая Богородица, снова взмолилась она, благодарю тебя! Хоть один из них не желает мне зла. Ее голова все еще раскалывается от боли, Оливия тяжело дышала, хватая ртом отравленный вонью воздух, пытаясь сосредоточиться. Черные мысли вновь нахлынули на нее, и она прикусила губу, чтобы не расплакаться. Из того, что мастер Толланд говорил, она поняла, что дом, где ее держат, находится где-то в городе и выходит окнами на Бретонский мост, по которому сейчас двигалась внушительная процессия повозок. По городу плыл колокольный звон.

Джордж принес ей кусок темного хлеба и кружку эля. По крайней мере, умереть от голода ей не дадут. Джордж не мог задерживаться, он только успел прошептать ей:

— Держись!

Вскоре что-то заслонило свет, падавший с лестницы, и Оливия с замирающим сердцем поняла, что один из них идет к ней. Показалась голова мастера Толланда. Она с усилием поднялась на ноги и отскочила к столу. Он гнусно ухмылялся в предвкушении удовольствия, оправляя жирными маленькими ручками складки нечистого платья.

— Ну-ка, красотка, нам с тобой надо поговорить.

Ах, если бы она смогла заставить его именно говорить, то, может быть, и отвлекла бы от того, ради чего он пришел. Все, что угодно, только не…

— Ты сказал, что знаешь кого-то, кому нужна золотошвейка, сир?

Это Толланду понравилось. Она назвала его «сир», как если бы он был очень важной персоной. Да, это ему определенно понравилось. Он подошел к ней поближе.

— У меня, дорогуша, повсюду есть связи с вышивальщиками, — сказал он с важным видом. — Это ремесло в наши дни в большом ходу.

— Я это знаю, сир. А знаком ли ты с лондонскими мастерскими?

Он уже стоял рядом с ней, и ей некуда было от него спрятаться. От него волнами исходил ужасный, нездоровый запах, его лицо, усыпанное каплями пота, придвинулось уже совсем близко, так что ей были видны красные прожилки в его выпученных глазах. Он обхватил ее талию, засунув руки в низкие проймы ее платья. Она подумала, что ее сейчас стошнит, но сумела побороть себя, вспомнив слова Джорджа. Вот что ей надо сейчас делать — притворяться.

— Лондонскими? Да и с лондонскими тоже. Но для тебя у меня есть кое-что другое. Может, Фландрия или Рейнские земли. А может, и Италия. — Его голос звучал почти ласкающе, а руки потянулись к ее груди. — Но покамест я должен хорошенько узнать, что за товар я предлагаю покупателям, не так ли, дорогуша? Ну-ка, миледи, давай-ка посмотрим, что у тебя там… — И он больно сжал ее грудь своими маленькими, но сильными руками, так что она даже вскрикнула от боли. Однако вместо того, чтобы отклониться назад, она собрала всю свою смелость, упала вперед и тяжело повисла на нем, закрыв глаза и подогнув колени. Потеряв равновесие, он отнял свои руки и шагнул назад, а она рухнула на пол со вполне убедительным грохотом. Ее голову при этом опять пронзила жуткая боль, и она почти потеряла сознание.

— Что за?.. Черт побери! Мерзкая дура!

Оливия почувствовала сильный пинок ногой в спину, затем он снова ухватил ее за подбородок, а потом злобно отбросил назад. Она неподвижно лежала на полу, притворяясь бесчувственной, и он молча ушел. Внизу послышался его сердитый пронзительный голос, поднявшийся почти до визга, так что она даже могла разобрать отдельные слова.

— Питер… делайте с ней, что хотите… оставайся тут!

Внизу хлопнула дверь. Она медленно села и оперлась о ножку стула, дрожа от ужаса и боли. Лоуренс, о, Лоуренс, молча звала она, мой дорогой, мой любимый! Из глаз ее покатились слезы, и она прикусила губу, чтобы унять дрожь.

— Услышь меня, Лоуренс. Пожалуйста, услышь меня, — прошептала она.

Голоса затихли, и где-то на другой половине дома хлопнула дверь. Неужели ушли? Оливия с усилием поднялась и пошла к лестнице, и в этот момент снизу появилась чья-то макушка. Это был Питер, второй парень, и он шел к ней! Охваченная волной ужаса, она бросилась к столу. Он появился в комнате, в руках у него была кружка с элем.

— Ну-ну, что-то не похоже, что тебя надо приводить в чувство, миледи.

Последние слова были произнесены с таким выражением, что у нее не осталось ни малейших сомнений относительно его намерений. Поставив кружку с элем на пол, он медленно двинулся к ней. Джордж! — молча взывала она. — Джордж, Бога ради, помоги мне!

— Ну, иди ко мне, — произнес он, глядя в ее полные ужаса глаза.

Он был молод и полон сил, он ударил ее в мастерской, и еще ударит, если понадобится. Это она хорошо понимала.

— Давай, я могу быть с тобой грубым или мягким, как захочешь. Но только долго не раздумывай…

Он протянул к ней руку и схватил ее, всем телом прижав к столу, и, ослепленная паникой, она закричала:

— Джордж, Джордж! Помоги!

Позднее Оливия поняла, что в тот момент Джордж уже был здесь, потому что хватка парня немедленно ослабла. Джордж схватил его сзади и с силой повернул к себе. Цепляясь за стол, чтобы не упасть, Оливия увидела, как Джордж нанес ему страшный удар в челюсть, швырнувший его через всю комнату.

Парень с грохотом ударился об стенку и рухнул на пол.

— А теперь убирайся вон! Убирайся! Она моя, я тебе сказал!

Парень, прижав руку к своему окровавленному рту, злобно посмотрел на Джорджа, а потом на Оливию.

— Ты лжешь, — проговорил он, морщась от боли, — грязный, вонючий лжец! Ты к ней не прикоснешься. Она ведь жена твоего хозяина. Не посмеешь!

— Убирайся, пока я дух из тебя не вышиб! — ответил Джордж, и парень проковылял вниз по лестнице, держась за стенку. Джордж подождал немного, а потом вернулся к Оливии.

— Кричи! — одними губами проговорил он. Оливия с удивленным видом смотрела на него…

— Кричи, — прошипел он и подтолкнул ее назад к куче мешков.

— Джордж, что ты! Не надо!

— Громче, миледи! О Господи…

Он обхватил ее и повалил на мешки. Прежде чем она смогла понять, в чем дело, он просунул руку под ее платье, и она отчаянно закричала. Ее крики наполнили комнату, смешиваясь с веселым шумом на улице. Она дралась и царапалась, словно демон, вырвавшийся из ада. Джордж пытался справиться с ней, но не в силах остановить ее крик иным способом, закрыл ей рот поцелуем. Его поцелуй возымел желанный эффект, и она обмякла под ним, слабая, испуганная и измученная.

— Тише, тише, миледи. Я не причиню тебе зла. Со мной ты в безопасности, обещаю тебе, — прошептал он. — Я не собираюсь тебя насиловать. Мы просто притворяемся.

Смысл его слов, наконец, начал доходить до ее измученного сознания, и она расслабилась, слушая, как он шепчет ей прямо в ухо. Что он имеет в виду? Притворяемся? Жаркая волна облегчения накатила на нее, горячие слезы хлынули из ее глаз, и из груди вырвались рыдания. Она плакала, выла как ребенок, из-за всего, что случилось и что не случилось, плакала по всему, о чем мечтала и чего, как она считала, у нее уже не будет никогда, по тому, кого она любила, и чьи руки не обнимали ее сейчас. Наконец ее рыдания смолкли и она затихла.

Джордж отвел волосы с ее лба и вытер последние слезинки, оставившие следы на ее раскрасневшихся щеках. Он посмотрел поверх ее головы на лестницу, а потом улыбнулся ей с выражением восхищения и участия.

— Джордж? — прошептала она.

— Все в порядке. Лежи тихо, — прошептал он ей в ухо. — Не забудь, что мы притворяемся. Все должно выглядеть так, будто мы… ну, ты знаешь!

— Что будет дальше, Джордж?

— Говори тише, миледи, или так, чтобы твой голос звучал сердито или умоляюще. Я не знаю, что будет, кроме того, что он пошел искать своего дружка — капитана итальянского корабля. Ему-то и нужны вышивки. Но Толланду понадобится некоторое время, чтобы пробраться через толпу, и потом он вообще может его не найти.

— Но ты сильно рискуешь, да, Джордж?

— Теперь — да. Если бы этот дурак не назвал меня по имени тогда, в мастерской, ты бы никогда и не узнала, что я в этом замешан, правда?

Она кивнула. Ей бы и в голову не пришло заподозрить этого приятного юношу, который всегда был таким вежливым и услужливым.

— Ну а когда ты узнала, что это был я, нам пришлось захватить тебя с нами. Но я не хотел, чтобы с тобой случилось что-нибудь плохое. Господи, как все теперь запуталось!

— Тебе теперь придется бежать, да, Джордж? Уехать из Корнуэлла?

— Да. Но сначала надо придумать, как вытащить тебя отсюда. Я еще не знаю как, но помни — я на твоей стороне. Просто подыгрывай мне, будь сейчас безутешной — ему это понравится, грязной свинье. Ах, черт! — воскликнул он, напрягшись при звуке отпираемой двери. — Это он!

— Спускайся, Элвуд, с тебя хватит!

На лестнице раздались шаги, и Джордж вдруг задрал ей юбку и положил руку на обнаженное бедро. Инстинктивно сопротивляясь, она разрывалась между притворством и реальностью, с одной стороны, понимая необходимость продолжать игру, а с другой — страшась, куда может завести Джорджа эта игра. Когда над уровнем пола появилась голова Толланда, Джордж подмигнул ему и с усмешкой сказал:

— Сейчас приду, сэр! Дай мне еще одну минуту, сэр! Это все, что мне нужно.

Толланд засмеялся и повернул обратно, бросив Джорджу через плечо:

— И это все, чего ты добился? Да того времени, что ты с ней провел, хватило бы десяти мужикам! Ах ты, молокосос! Поторопись. Ты мне нужен.

Шаги стихли.

— Да, сэр.

Оливия лежала, не в силах унять дрожь. Глаза ее были широко открыты и потемнели от усталости, в них застыло выражение полной беззащитности перед парнем, который пообещал не причинять ей зла. Может ли она доверять ему? А есть ли выбор? Но у нее не было времени подумать, потому что рука, лежавшая на бедре, потянулась выше, и он добился того, чего ждал — ее пронзительный крик разнесся по всему дому, и те двое внизу тоже должны были его услышать.

Через мгновение крик был остановлен тем же способом, что и раньше, но на этот раз Джордж поцеловал ее по-настоящему. Это награда за то, что я спасу ее, подумал он. Неважно, что с ним будет потом, пусть он ее больше никогда не увидит, но у него останется память о прекрасном мгновении на всю жизнь. Только один поцелуй, и больше ничего. По тому, какими нежными были его губы, она поняла, о чем он думал, и хотя не ответила на его поцелуй, но и не сопротивлялась ему. Но когда его рука коснулась ее живота, она вырвалась и закричала так громко, как только могла:

— Джордж, нет! Пожалуйста, не надо больше! Джордж!

В ее голосе явственно звучали панические ноты. И они услышали их. Все трое.

С печальной, словно прощальной улыбкой он встал, поцеловал кончик своего пальца и дотронулся им до ее носа. Он продолжал улыбаться, спускаясь по лестнице, приглаживая свои кудрявые волосы и делая вид, что затягивает шнурки у пояса штанов.

— Уж ты не торопился, да, парень? — сказал Толланд.

Второй сидел молча, с распухшей губой и синяком на скуле. Это тебе за то, что ты ударил мою леди, подумал Джордж, не глядя на него.

Вечерний звон колоколов большого собора и маленьких церквей плыл над городом Корнуэллом, но ни он, ни возня Толланда и его помощников с тюками, не могли разбудить измученную Оливию, забывшуюся тяжелым сном. После возвращения мастера Толланда парни были заняты тем, что перетаскивали тюки и заворачивали в тряпки, не бросающиеся в глаза, рулоны драгоценной материи. Ткани они разносили по лавкам, находящимся в разных концах города, в обмен на звонкие монеты богатых купцов, которые не интересовались происхождением товара. И только когда на столе перед мастером Толландом начала расти кучка денет, он наконец почувствовал, что почти расквитался с одним из тех, кто засадил его в тюрьму. С другим он намеревался посчитаться вскоре после наступления темноты, как только придет капитан.

— Лоуренс, дорогой, — воскликнула Элизабет. Он вбежал в холл, когда зазвонили вечерние колокола, молча прошел мимо притихших слуг, которые хотя и были заняты своими делами, но также с нетерпением ожидали новостей. — Лоуренс, ты что-нибудь узнал?

Его лицо было осунувшимся, губы сжаты в одну линию. Он был напряженным и очень несчастным. Элизабет заметила, как задергались мышцы на его скулах, когда он попытался справиться с собой, чтобы ответить ей спокойно и без эмоций.

— Один из моих людей дважды видел Джорджа, нашего подмастерья, и оба раза на Бретонском мосту. Он явно скрывался. В руках у него был сверток.

— Это существенно?

— Да, существенно, но один из моих людей пришел сюда, чтобы сказать мне об этом, а другому было приказано оставаться на своем посту, так что мы не знаем, куда он пошел. Я сейчас больше ни о чем не могу думать, кроме как о том, что… если Оливия… — Он помедлил, чтобы справиться с душившим его волнением. — Если Оливия там же, где и украденные вещи, то она может быть в той части города. Это наша единственная нить, а ведь мы уже ищем ее целый день. Ах, Элиза! Боже мой! Я не знал, что могу испытывать такие чувства. Я должен ее найти! В ней вся моя жизнь.

Никогда раньше Элизабет не слышала от него таких речей.

— Теперь я пойду. Не будь этой чертовой толпы, мы бы давно уже ее нашли. Этот мерзавец все хорошо продумал. Если он обидел ее, я…

Когда Джордж разбудил Оливию, уже совсем стемнело. Проходя мимо рынка, он купил для нее пирожок и пронес его под своей курткой. Освеженная сном, она с аппетитом съела пирожок и заплела в косу свои растрепавшиеся волосы. В комнате теперь было совсем темно, лишь в окне были заметны слабые отблески света. Оливия подошла к окну и осторожно приоткрыла его, так, чтобы не заскрипели ржавые петли. Вытянув шею, она вглядывалась в полумрак. Ей была видна река, в которой отражались огни многочисленных факелов и жаровен, горевших на берегу. По Бретонскому мосту шла процессия с факелами, освещенные повозки выезжали из города бесконечной чередой. Значит, все еще идут представления, подумала Оливия. Она с удовольствием вдыхала чистый воздух, думая о том, где сейчас может быть Лоуренс. Увы, не приходилось ожидать, что Джордж пошлет ему весточку, потому что он так же опасался разоблачения, как и мастер Толланд.

Воздух на улице был прохладным и свежим, но, вслушиваясь в шум толпы, она почувствовала, что потянуло сквозняком, и поняла, что кто-то вошел с улицы. Она отпрянула от окна, тихонько прикрыла его и на цыпочках подошла к лестнице. Снизу раздавался голос, низкий и, по-видимому, принадлежащий иностранцу. Значит, итальянский капитан пришел за вышивками. Может, ей удастся воспользоваться его приходом и убежать из этого ужасного дома?

— Конечно, синьор, — говорил в это время мастер Толланд. — Сейчас Джордж их принесет сверху. Девушка тоже там.

Значит, капитан и вправду хотел на нее посмотреть. Она понимала, что наступает критический момент: чего ей удастся добиться, то и будет. Если она начнет кричать и брыкаться, то ее будут охранять еще строже или куда-нибудь запрячут. Поэтому, видимо, следует быть покорной и немного надутой. Тогда они, может быть, станут следить за ней не слишком внимательно, и ей удастся воспользоваться какой-нибудь возможностью.

Она спускалась по лестнице, идя впереди Джорджа, который нес тюки с вышитым облачением. Глаза ее все еще были покрасневшими, а грязные от пыли щеки прорезали дорожки от пролитых слез. Хотя голова ее была опущена, она успела разглядеть маленькую комнату, освещенную фонарем, мастера Толланда и высокого иностранца, который вынужден был пригибаться, чтобы не удариться о массивные деревянные стропила на потолке. Несмотря на длинный темный плащ, Оливия тут же узнала его. Это был спутник мастера Толланда, которого она видела во время прогулки с Элизабет.

Капитан учтиво протянул руку, глаза его с одобрением окинули всю ее фигурку. Она вложила свою руку в его, желая дать ему понять, что оценила его галантность, но при этом, не забыв придать глазам выражение печали.

— Ах, синьора! — Он заметил кольцо на ее руке и провел пальцем по дорожке от слезы на щеке. — Кто тебя обидел, могу я спросить?

В его голосе ей послышались сочувственные нотки. Он посмотрел на Джорджа, а потом на сердитое лицо второго парня.

— Да, понимаю. Соперники. Я не удивлен! Ты очень красива, синьора.

Оливия ничего не ответила и молча вытерпела пристальный осмотр с ног до головы. Как корова на рынке, сердито подумала она. Наконец капитан отпустил ее руку и, повернувшись к мастеру Толланду, обменялся с ним понимающей улыбкой. Тот кивнул Джорджу. Джордж подошел к двери прислонился к ней, сложив руки на груди.

— Синьор, а как же облачение? Ты посмотришь вещи?

Мастер Толланд развернул их, и Оливия, внимательно следившая за реакцией капитана, увидела, как тот с восхищением на лице взял в руки митру, поворачивая ее в руках, чтобы золотая вышивка заиграла в мягком свете фонаря.

— Прекрасно, — бормотал он себе в бороду. — Да, восхитительно! — Наконец он заглянул в глаза Толланду и кивнул ему с удовлетворенным видом: — Да. Они хороши. Значит, мы договорились.

Лицо Толланда собралось в складки.

— Да, синьор. А как насчет этой девушки?

Капитан повернулся к Оливии с таким выражением лица, словно приглашал разделить с ним тайную шутку, в его взгляде явственно читалось такое же, как у нее, презрение к этому свиноподобному человечку.

— Этой дамы, сэр, если позволишь!

— Ну конечно. Дамы. — Толланд насупился, уязвленный замечанием капитана. — Это искусная мастерица, синьор. Я уверен, она тебе пригодится.

Капитан не ответил, но снова посмотрел на Оливию, на ее смятое фиолетовое платье, ссадину на лбу, волосы цвета светлой меди и огромные золотисто-карие глаза на личике эльфа. Да, она ему пригодится. Ее искусство золотошвейки и эти чудесные волосы стоят хороших денег, намного больше тех, что будут заплачены этой свинье. Он не станет спрашивать, откуда она. В таких случаях лучше этого не знать.

В свою очередь, Толланд прекрасно понимал, что ему следует как можно быстрее избавиться от Оливии. Но хотя ее и было опасно держать в городе, он все же не собирался упускать возможность выручить за нее деньги и вдобавок вонзить поглубже кинжал в рану, нанесенную злейшему врагу.

— Ты сегодня отплываешь, синьор? — спросил он, угодливо улыбаясь, и подал знак своему второму помощнику, чтобы тот завернул облачение.

— Да, с отливом. А теперь, сэр, позволь мне взять твой плащ для леди.

Сердце Оливии заколотилось от волнения. Вот ее шанс! Но перед ней стоял крупный и явно очень сильный мужчина. Как же убежать от него? А если ее будут тщательно охранять? Пойдет ли с нею Джордж? Если на улицах все еще много народа, даже в этот поздний час можно затеряться в толпе. Судя по тому, что было видно из окошка, пройдет еще некоторое время, прежде чем последняя повозка с актерами доберется до конечного места назначения на Даун-стрит. Да, это шанс. «Держись!» — сказал ей тогда Джордж.

Когда мастер Толланд передавал капитану свой старый серый плащ, она успела украдкой взглянуть на Джорджа и увидела, как он едва заметно подмигнул ей. Ее закутали в этот дурно пахнущий плащ, накинув на голову капюшон. На стол легли два тяжелых кошелька, которые были немедленно схвачены жадными маленькими ручками. Глаза мастера Толланда чуть не вылезли из орбит от радости, когда он взвесил кошельки в руках. Оливия быстро взглянула на капитана, и увидела, что он смотрит на Толланда с насмешкой и презрением.

— Одолжишь ли ты мне кого-нибудь из твоих молодых помощников? Или мне самому придется тащить и вещи, и леди?

Толланд с трудом отвлекся от созерцания своего новообретенного богатства.

— О! Конечно, синьор, я как раз собирался тебе это предложить. Джордж, ты пойдешь с ними.

Выйдя на улицу, Оливия с жадностью вдохнула холодный свежий воздух, который после душной, наполненной отвратительными запахами комнаты показался ей слаще меда. Ей пришлось сдерживаться изо всех сил, чтобы немедленно не броситься вверх по улице, но она понимала, что сейчас ее легко догонят и вернут. Кроме того, Джордж крепко обнимал ее за талию, а с другой стороны шел капитан, прятавший под плащом драгоценный сверток. На голову его был натянут капюшон, почти закрывавший лицо. Он боялся, что его заметят, тем более с красивой женщиной.

Они уже почти дошли до угла, где улица сворачивала к Гринлайн, а потом к мосту, но тут им пришлось остановиться из-за толпы, суетившейся около громоздкой повозки, которая при слишком резком повороте воткнулась в стену. И актеры, и зеваки не очень-то усердно пытались ее развернуть, потому что позади был длинный день, и им хотелось отдохнуть, посмеяться и почесать языки.

— Это же повозка гильдии торговцев шелками и бархатом, — сказал Джордж. — Они представляют Страшный Суд. Их пьеса — последняя и самая длинная. Смотри — вон Черный Дьявол!

Толпа расступилась, смеясь, визжа и в притворном страхе увертываясь от развеселившихся актеров, которым пришлось сойти с накренившегося помоста, возведенного на повозке. Некоторые из актеров изображали Скелеты — на их туниках были нарисованы кости. Со всех сторон повозки висел длинный занавес, закрывавший колеса. Занавес приоткрылся, и из-под помоста выскочил ярко-красный Дьявол, хохоча и выкрикивая непристойности в вопящую от восторга толпу.

Оливия почувствовала, как рука Джорджа напряглась на ее талии, и украдкой взглянула на него. Он едва заметно кивнул на раздвинутый занавес. Двое Дьяволов начали бороться друг с другом к полному восторгу зрителей, но капитан заторопился к мосту и сделал знак Джорджу, чтобы тот скорее провел Оливию мимо толпы зрителей. Однако в этот момент Дьяволы заметили высокую, закутанную в черное фигуру капитана, и с радостными воплями ухватились за него. Он попытался сопротивляться, капюшон соскользнул с головы, открыв на всеобщее обозрение черные волосы, загнутый как клюв нос и остроконечную черную бороду. Это было как раз то, что нужно! Еще один Дьявол! Вопя, они подхватили его и потащили к толпе, в этот момент его плащ распахнулся и под ним показался сверток. Джордж мгновенно подскочил и выхватил его.

— Он у меня, сэр. Я его сохраню!

Незадачливый капитан был теперь со всех сторон зажат толпой и, несмотря на немалую силу, вынужден был выпустить из рук драгоценный сверток, чтобы его содержимое не повредили во всеобщей суматохе. Джордж повернулся к Оливии.

— Скорее, миледи!

Она едва могла расслышать его из-за визга и смеха, царивших вокруг нее, но поняла, что от нее требуется. В одно мгновение Джордж и Оливия, никем не замеченные, оказались на повозке за занавесом. Внутри было очень темно, но Джордж уже сообразил, что им делать.

— Послушай, миледи. Здесь у них ящик для костюмов, закрепленный под осью. Туда я засовываю сверток… все, — прошептал он. — Теперь ты выходи с другой стороны повозки и беги через мост так быстро, как только сможешь. Беги! Нет, подожди… — Он схватил ее в объятия и крепко поцеловал в губы. — А теперь — беги!

— Джордж, я никогда не забуду тебя!

— О, миледи! Я буду помнить эти слова и тебя всю жизнь!

Она приподняла занавес с задней стороны повозки и выглянула наружу. Потом выскочила и побежала, как сумасшедшая, не разбирая дороги. Ее охватила паника. Она боялась, что сейчас ноги перестанут ее слушаться. Но все же она была наконец свободна. По одну сторону улицы, по которой бежала Оливия, протекала река, а с другой — на фоне темно-синего неба чернел шпиль церкви. Церковь! Ни о чем больше не думая, она подобрала юбки и побежала туда. В темноте она с трудом нашла низкую дверь и трясущимися руками толкнула ее. Дверь подалась, и Оливия проскользнула внутрь, осторожно закрыла за собой дверь и, чуть не упав на трех каменных ступеньках, устремилась в безопасную темноту.

Молодой грум, одетый в ливрею цветов Миддлвеев, едва мог поверить своим глазам. Как только он подъехал на своем коне к толпе около застрявшей повозки, чтобы посмотреть, что случилось, перед ним мелькнуло испуганное лицо, выглянувшее из-за занавески с задней стороны фургона. В следующее мгновение закутанная в плащ фигурка выскочила на дорогу и исчезла в темноте. Не приснилось ли ему все? Он мог поклясться, что это была леди Оливия. Но прежде чем он смог как-то отреагировать на это видение, из-за занавеса появилась вторая фигура. Но на этот раз грум пришпорил свою лошадь и быстро догнал Джорджа, прежде чем тот успел скрыться.

— Джордж! Джордж Элвуд! Подожди!

Тот остановился и, увидев знакомого ему молодого грума, подозвал его жестом в тень дома.

— Джордж Элвуд! — Грум спешился и крепко схватил Джорджа. Но тот раздраженно стряхнул его руку и сказал:

— Нет! Послушай меня. Нельзя терять ни минуты. Леди Оливия…

— Да, я видел, как она вылезла из повозки. Это ведь была она?

— Да, она! Поезжай и скажи хозяину. Ты видел, куда она направилась? Она должна была перебежать через мост.

— Нет, не через мост. Вверх по той улице… — Он показал рукой в сторону Норт-стрит, шедшей вдоль реки.

— О Боже! — застонал Джордж. — Она же должна была пройти по мосту, и тогда ваши люди увидели бы ее. Я ведь говорил ей… О, дьявол! Что же теперь делать?

— Что произошло? С ней все в порядке?

— Нет, не все. Но она на свободе, хотя надолго ли — одному Богу ведомо. Поторопись и расскажи ему… Она где-то здесь. Я не могу с тобой поехать. У меня неприятности. И вот еще что. Скажи ему что это все мастер Толланд, и что его можно найти в четырнадцатом доме вниз вон по той улице… — Он показал рукой на улицу куда направлялась повозка до того, как застряла. — Скажи, что наверху он найдет все улики и парня по имени Питер, который помогает Толланду. Поспеши же!

Молодой грум вскочил на лошадь и ускакал, а Джордж устремился в темноту. Толпа уже поредела, но грум еще нескоро нашел сэра Лоуренса и мастера Хартфорда с группой всадников, совещавшихся около Портроуда. Они видели, как отплыл итальянский корабль под названием «Сильвия», и как капитан взошел на него один, с сердитым видом и пустыми руками. Несмотря на все усилия, они были не ближе к спасению Оливии, чем прошлой ночью, и даже не представляли, в какую сторону направить поиски, по крайней мере, до тех пор, пока не появился молодой грум, до смерти обрадованный тем, что наконец-то нашел своего хозяина.

В церкви было прохладно, в воздухе стоял аромат ладана, все освещение составляли только несколько свечей, укрепленных на железном ободе. Оливия остановилась, прислушиваясь к тишине и всматриваясь в полумрак. Сердце ее еще продолжало колотиться, руки и ноги дрожали. Равномерное мерцание свечей успокаивало, звало к себе, сулило покой и утешение. Она взяла свечу из стопки, лежащей рядом с горящими свечами, и зажгла ее.

— Пресвятая Богородица, — молилась она, преклонив колена на холодный каменный пол, — прошу тебя, помоги! До сих пор ты помогала мне, пожалуйста, помоги еще раз! Не забирай его от меня. Я люблю его. Я так отчаянно люблю его. — Слезы катились по ее лицу и падали на ее сложенные в молитве руки. Больше она ничего не смогла сказать, кроме: «Спасибо тебе за то, что ты меня охраняешь».

Успокоившись, она подошла к алтарю и, опершись о стену, встала рядом с крошечной лампадкой, висевшей в воздухе, словно путеводная звезда. После всего, что произошло, было трудно поверить, что она наконец-то в безопасности. Демоны страха не оставляли ее, продолжая терзать, не проходили опасения, что капитан должен броситься на поиски, что он предупредит мастера Толланда, и что вместе они непременно найдут ее и заставят сказать, где спрятанные вещи.

Она опустилась на ступени алтаря. Я все равно больше ничего не могу сделать до утра, устало подумала она, поплотнее завернулась в грубый плащ, слишком измученная, чтобы обращать внимание на его дурной запах, и легла на ступеньки. Ей никак не удавалось заснуть, сон то налетал, разворачивая перед ней калейдоскоп лиц и бессмысленностей, то грубо возвращал ее в холодную темноту ночи, заставляя дрожать от страха. Время остановилось, и мир исчез.

Внезапно она вздрогнула и села. Был ли на самом деле этот звук, или ей послышалось? Прислонившись к холодной каменной стене, она напряженно ждала. Нет, ей не послышалось! Это был стук копыт. Значит, уже рассвело? Нет, не рассвело. Она посмотрела наверх, но не увидела в окне полосы света, только слабые отблески факелов танцевали на стенах. Напрягшись всем телом, она прислушивалась. Звучали мужские голоса и цоканье копыт на вымощенном плитами церковном дворе. Это погоня! Они пришли за ней и за вещами. Мастер Толланд или капитан, или… или все-таки это — Лоуренс? Может ли это быть?

Звуки приближались, и она еще сильнее вжалась в стену, надеясь, что серый цвет плаща сделает ее невидимой для преследователей, и что они не услышат, как гулко бьется ее сердце. Раздался звук открываемой двери, затем послышались голоса, и все вокруг осветилось факелами. Оливия замерла, едва дыша, стуча зубами от страха, холода и боли в разбитом теле. Голоса все ближе, все громче, топот ног слышался теперь со всех сторон. Факелоносец подошел к ступеням алтаря и медленно повел факелом из стороны в сторону. Оливия увидела блеск золотой монограммы на его груди, а потом в глаза ей бросилось зеленое и золотое. Она охнула, и факелоносец замер.

— Ш-ш-ш! Тихо!

Шум прекратился, и человек поднес к ней свой факел, осветивший ее сжавшееся в комочек тело и расширенные от ужаса глаза, взгляд которых был прикован к стене.

— Сэр! Сюда!

Она услышала топот бегущих ног, потом голос с надрывом выкрикнул ее имя, и наконец появилась знакомая родная фигура, освещенная факелом. Это был он, его голос, его руки! Она не помнила, как оказалась в его объятиях. Лоуренс прижимал ее к груди и качал, словно младенца, из горла его рвались рыдания, и он целовал ее торопливо и жадно. Она слышала рыдания и не знала, чьи это слезы — его или ее, потому что они слились в такой мучительной гармонии, что факелоносец отвернулся, жестом останавливая людей, которые рвались к ним.

— Лоуренс… — прошептала она.

— Моя любимая. Моя единственная. Моя маленькая птичка… Теперь все будет хорошо, ты в безопасности. Они сделали тебе очень больно?

— Нет, не очень. Лоуренс, родной мой. Это, правда, ты? Ты мне не снишься?

— Любимая моя… Я люблю тебя. Я так люблю тебя! Это не сон. — Его губы зарывались в ее волосы, он покрывал поцелуями ее щеки, губы, постанывая от счастья. — Пойдем, родная. Мы едем домой.

Домой… Оливии казалось, что ее сердце сейчас разорвется от счастья. Его нежность, слова любви, его радость, оттого что нашел ее, его сильные руки — все мучения стоили одного этого мгновения! Он поднял ее на руки и, крепко прижимая к груди, понес мимо расступившихся слуг. Они вышли из церкви. На востоке уже появились первые лучи света.

В этот момент к ним подъехал Арчибальд и радостно заключил Оливию и Лоуренса в свои медвежьи объятья. Он обменялся с Лоуренсом несколькими словами, из которых Оливия уловила одно только слово — «облачение» — напомнившее ей о главной причине, из-за которой все и случилось. Оглушенная страшными переживаниями последних суток, счастливым избавлением и встречей с обожаемым супругом, она совершенно забыла об этой причине.

— Лоуренс! Послушай. Облачение…

— Не думай об этом, любимая. Это все не важно.

— Лоуренс, я знаю, где вещи!

Мужчины с недоверчивым изумлением посмотрели на нее. Не бредит ли она?

— Ты знаешь?

— Да, — улыбнулась она. — Ты бы ни за что не догадался. Они в ящике для костюмов под передней осью повозки, с которой гильдия торговцев шелками и бархатом представляла свою мистерию.

Нет, она точно бредит. Нахмурившись, Лоуренс и Арчибальд посмотрели друг на друга.

— Милая…

— Да нет же, они там! Арчибальд, посмотри под повозкой вашей гильдии, той, что застряла на углу у моста. В ящике для костюмов ты найдешь большой сверток. Там все вещи.

— Хорошо, — ответил Арчибальд уже совсем другим тоном. — Мы отправимся сейчас же, нам надо успеть до того, как они все разберут. За мной!

Арчибальд и еще несколько человек исчезли в предрассветных сумерках, а Лоуренс остался с ней, все еще терзаемый множеством вопросов. Оливия решила, что сейчас не время вдаваться в подробности, и что она все объяснит позже.

А сейчас они ехали домой. Она сидела перед Лоуренсом на луке седла, укутанная в теплый плащ, и он крепко прижимал ее к своей груди. Она чувствовала под собой движение могучего Негра, по телу разливались тепло и сладостное ощущение безопасности. Это и есть счастье, подумала она. Сидеть вот так, в кольце его сильных рук, прижавшись к его телу… И он сказал, что любит ее. Да, это и есть счастье.

Лоуренс опустил глаза и угрюмо взглянул на жену, так сильно прижав ее к себе, что она даже поморщилась.

— Они не обидели тебя, родная? Если этот мерзавец что-нибудь тебе сделал, я убью его!

Его взгляд был таким суровым, что Оливия ни на минуту не усомнилась, что так и будет. Она предпочла не углубляться в эту тему, и весь оставшийся путь по городу наслаждалась тем, что полулежала в его руках, чувствуя прикосновение его бороды к своему лбу. Пусть это будет началом ее новой жизни.

Посланные впереди слуги уже сообщили об их прибытии. Элизабет и Карина, плача от счастья, встретили их в холле, как раз в тот момент, когда Лоуренс появился со своей драгоценной ношей. Сияя счастливой улыбкой, он пронес ее в их комнату под восторженные возгласы слуг.

Там Лоуренс осторожно положил ее на кровать и сел рядом. Теперь было уже совсем светло, и он мог разглядеть синяк на ее лбу, темные круги вокруг глаз, следы слез на щеках. Он медленно покачал головой, сжал губы, в его глазах цвета стали зажегся гнев. Он дотронулся до синяка, потом до ее щек, и едва слышно произнес с тихой яростью:

— Я убью мерзавца, который это сделал.

— Лоуренс, Лоуренс, подожди. Дай я сначала все тебе расскажу. Это не то, что ты думаешь…

— Голубка моя, как я мог допустить, чтобы это случилось с тобой! Какой же я дурак!

Она протянула к нему руки и, прижав его голову к своей груди, стала гладить гриву густых черных волос. Теперь пришел ее черед успокаивать его.

— Нет, нет, любимый. Успокойся. Не говори так. Я люблю тебя. Я очень люблю тебя. А все остальное не имеет значения.

И вот уже Элизабет, Карина и несколько горничных хлопочут над ее измученным телом. Ее искупали, вымыли волосы и смазали лечебным бальзамом синяки. Теперь она была в чистой белой рубашке льняного полотна, надушенной розами и лавандой, и к ней вернулось ощущение благополучия, которого так не хватало ей все это время. Хотя Элизабет и жаждала поскорее узнать все, что произошло, она понимала, что сперва следует позаботиться о телесных потребностях Оливии. Однако ей трудно было скрыть радость и облегчение, особенно когда Элизабет убедилась, что Оливию не покинуло присущее ей чувство юмора и, более того, она не требовала к себе внимания, а, наоборот, словно извинялась за причиненные хлопоты и волнения.

— Ты совсем не спала, Элиза?

— Мы не могли, родная. Мы были уверены, что как только мы ляжем, тут-то Лоуренс тебя и привезет, а нам совсем не хотелось пропускать этот момент. Да я и не смогла бы заснуть.

— Мне так жаль, Элиза! Вы из-за меня столько намучились. Если бы я тогда не убежала в мастерскую…

— Это из-за того, что мы тогда сказали?

— Нет, вы ничего плохого не сказали. Наоборот, были так добры ко мне! Причиной был всего только один взгляд.

— Мой?

— Нет, дорогая. Лоуренса.

Элизабет не хотела, чтобы Оливия сейчас что-то объясняла. Она думала, что со временем все узнает, а сейчас время отдыхать и утешаться. Но Оливия, поднося ко рту очередную ложку горячей овсяной каши с медом и сливками, продолжала говорить.

— Ты знаешь, Элиза, как Лоуренс умеет смотреть?

— Да, я знаю, — ответила та с понимающей улыбкой.

— Ну вот, и тот его взгляд за столом говорил: «Ага, моя дорогая, еще один шаг, и ты попалась!»

Отсмеявшись, Элизабет спросила:

— Но разве ты и так не попалась? Что ты имеешь в виду, говоря «еще один шаг»?

Оливия откинулась на мягкие подушки, не отпуская руки Элизабет, и рассказала ей, как все произошло — почему она не желала принимать участия в работе мастерской Лоуренса, хотя ей и хотелось этого больше всего на свете. Она рассказала о странных, обидных для нее обстоятельствах их помолвки, о том, как мучилась из-за сомнений в мотивах женитьбы Лоуренса. О том, как ей больше нечем было отомстить, кроме как скрыть свою любовь и отказаться помочь ему в мастерской.

И все же он не мог не знать, не мог не видеть ее любовь. Элизабет согласилась с ней, потому что это и вправду было видно любому, несмотря на попытки Оливии скрыть от всех свое чувство. Ее деланое безразличие к мастерской, конечно, тоже не обмануло Лоуренса, и поэтому он повел ее в собор, и Оливия больше не могла таить своего интереса к работе. И после этого он коварно вовлек Элизабет и Арчибальда в обсуждение ее идей, зная, что Оливия будет разрываться между желанием принять участие в их беседе и притворяться безразличной, что означало навсегда упустить свой шанс.

— В тот момент я и увидела, как он наблюдает за мной, как ждет моего выбора. И тогда я убежала. Мне казалось, что лучше сбежать, чем сделать то, чего он от меня ожидал.

— Теперь все понятно. Я ничего этого не знала. Значит, поэтому он так торопился со свадьбой?

— Да, это был еще один его недостойный маневр…

— Понятно, почему ты обижалась. Я бы тоже обиделась на твоем месте. Когда он рассказал тебе про мастерскую? Только после свадьбы?

— Он мне не рассказал… Я сама ее нашла. В день нашей свадьбы. — Она жалобно посмотрела на удивленную Элизабет.

— И?..

— И пришла в ярость. Я решила, что это доказывает то, что ему просто нужна лишняя пара умелых рук… и еще, может быть… — Она не могла договорить то, о чем подумала, но в этом и не было нужды — Элизабет поняла ее без слов.

— Ах, Оливия! Как ты додумалась до этого? Лоуренс не стал бы в спешке жениться, если бы ему было нужно только это, дурочка! Он отчаянно влюблен в тебя. Как ты могла в этом сомневаться?

— Наверно, потому, что я так мало знаю мужчин. А еще потому, что он никогда мне об этом не говорил. До сих пор.

Элизабет решила, что их беседу пора прервать — давно уже было ясно, что Оливии пора отдохнуть. А все загадки, связанные с ее похищением, могут еще немного подождать.

— Она спит?

— Нет, дорогой! Думаю, она ждет тебя.

Лоуренс подошел к кровати. Он чувствовал себя очень утомленным. Не говоря ни слова, они обняли друг друга и заснули.

Через несколько часов Оливия открыла глаза. Лучи полуденного солнца заливали комнату. Лоуренс спал рядом с ней, обняв ее одной рукой. Голова его покоилась у нее на груди, черные волосы были в беспорядке. Любовь к нему затопила ее потоком эмоций. Больше не будет мести, не будет горечи и обид — все это в прошлом. У нее есть любовь Лоуренса, у Лоуренса — ее любовь. А больше ничего и не надо.

Она погладила его лицо, провела рукой по лбу, по плечам, по руке, что лежала на ее груди. Она вспомнила, какой сильной могла быть эта рука, и какой нежной, когда он сжимал ее в своих объятьях. Как она могла быть такой несговорчивой, такой упрямой? И хотя еще оставалось очень много неразрешенных вопросов и старых обид, ответы на эти вопросы следовало получить лишь для того, чтобы удовлетворить ее любопытство.

Лоуренс также сгорал от желания узнать подробности ее похищения. Элизабет рассказала о синяках на ее теле, наполнив его сердце яростью при мысли о том, что они могли сделать с ней. Теперь, когда они лежали вдвоем, расслабленные, в широкой мягкой постели, она могла поведать ему все, что с нею случилось. Она не видела, как изменилось его лицо, когда она рассказывала о том, как притворилась, что упала в обморок, чтобы избежать объятий мастера Толланда. Однако когда он убедился, что ничего страшного с ней не случилось, ей удалось перевести разговор на более приятную тему.

Она провела рукой по его широкой груди и прошептала ему в ухо:

— Наверное, это должно было случиться, чтобы мы перестали скрывать нашу любовь. Скажи, мне снится, что ты любишь меня, или это все на самом деле?

Он взял ее руку, поднес к губам и поцеловал ладонь.

— Я полюбил тебя с самого первого мгновения, когда увидел, моя красавица.

Оливия резко села в кровати, и ее волосы упали на него золотым водопадом. Она изумленно смотрела на него.

— Ты хочешь сказать — тогда, в монастыре!? Не может быть!

— Да, моя дорогая, — ответил он, целуя ее в кончик носа. — Именно там я увидел эту прекрасную дикую птицу, летящую вниз по холму, и почувствовал… м-м-м… некоторую пустоту… на своем запястье!

Он вытянул вперед сильную загорелую руку со сжатым кулаком, словно готовясь принять сокола. Оливия увидела, как сверкнули в улыбке его глаза и белые зубы. Радостное возбуждение поднялось в ней, и она улыбнулась ему в ответ.

— И тогда?..

— И тогда, маленькая птичка, я отправился за ней и нашел ее. И у нее был очень печальный вид. И я ее немного подразнил, чтобы посмотреть, есть ли у нее характер. — Он посмотрел на нее с лукавой усмешкой.

— Животное! Как тебе не стыдно!

Он резко притянул ее к себе и крепко поцеловал. Но она хотела слушать дальше.

— А потом?

— А потом я сказал хозяину этой птички, что она мне нужна. Немедленно. И ей сказал, что не могу ждать. А потом позволил ей улететь от меня, чтобы самому поймать ее еще раз!

Она хохотала так, что некоторое время не могла говорить. Очарованный, он смотрел на нее.

— Лоуренс Миддлвей, должна ли я верить тому, что ты угрожал матери-настоятельнице, и что ты все это подстроил… все эти дела с поместьем… только для того, чтобы?..

По его виду никак нельзя было сказать, что он в этом раскаивается. Его красивое лицо лучилось радостью, оттого что она теперь все знает.

— Но ты знал, что я влюбилась в тебя?

— Да, я это знал.

— И все же до сих пор не говорил мне, что любишь меня!

— Нет.

Его глаза потемнели от желания.

— Почему, Лоуренс?

Он вгляделся в ее лицо и увидел во взгляде доверие, которого раньше не было. Были боль и гнев, но сейчас он не замечал их, зато там появилось нечто новое — тепло и очарование.

— Ну, во-первых, тебе не нужна была моя любовь. Ты бы мне не поверила. Ты была такой обиженной и неуверенной в себе, что предпочитала думать, что все против тебя. Все, кого ты знала, и все, кого ты не знала. Ты так защищалась, правда?

Она молчала. Гарри. Настоятельница Антония. Генрих и Кэтрин. Сам Лоуренс. Да, она была уверена, что все эти люди — ее враги. Он все понял правильно.

— А во-вторых?

— Помнишь, что ты сказала мне, когда мы обменялись обручальными клятвами?

Оливия помнила. Она провела пальцем по его щеке и заглянула в глаза, не желая повторять вслух те слова и как бы прося принять ее молчание за ответ. Но это его не остановило.

— Так что же?

— Я поклялась, что заставлю тебя заплатить за все, — прошептала она.

— А я себе поклялся, что ты признаешь меня хозяином и захочешь моей любви еще до того, как я скажу тебе о своей.

— Но?..

— Но когда я тебя потерял, а потом нашел, я больше не мог скрывать от тебя свою любовь. Не хотел допустить даже мысли о том, что могу потерять тебя навсегда… — Последние слова он проговорил, уткнувшись лицом в ее волосы и крепко прижав ее к себе.

— О, Лоуренс! Какими мы оба были глупыми!

Когда некоторое время спустя он снова отпустил ее и растянулся на постели, она наклонилась над ним, обвив руками его шею.

— Что, моя птичка?

— Ты ведь знаешь, что я уже отреклась от своей клятвы? — Он молчал, взвешивая ее слова. — Ты сказал, что я сама не верю в то, что говорю.

Он отодвинул ее от себя и с таким глубоким пониманием посмотрел в ее глаза, что у нее по спине побежали мурашки. Она попыталась спрятать лицо у него на шее, но он удержал ее.

— Ты не верила в это даже тогда, когда это говорила!

— Откуда ты знаешь?

— Откуда я знаю? Потому что ты набрасывалась на все и вся. Сердилась на меня, на себя, на всех. И еще потому, что тогда это было все, что ты могла сделать. Пообещать отомстить мне. Как пойманный сокол, который бьет крыльями и кричит.

— Значит, ты не принял меня всерьез?

— Что ты! Конечно, принял. Сокол может серьезно ранить, если его не принимать всерьез.

— А я поранила тебя?

— Тебе бы хотелось думать, что — да, правда ведь, девчонка? — сказал он, заключив ее в объятия, извивающуюся, но совершенно беспомощную в его сильных руках. — Но, видишь ли, я люблю соколиную охоту и знаю повадки сокола. Поэтому заранее надел свою кожаную перчатку. — И с этими словами, смеясь, он опустил ее на кровать.

Она уже было хотела сердито ответить ему, но он закрыл ей рот поцелуем и всей тяжестью тела придавил к постели. Наконец он поднял голову и сказал:

— Ну а теперь, моя маленькая птичка, ты можешь мне доказать, насколько ты была серьезна, сказав мне, что отреклась от своей клятвы. Покажи.

— Нет!

Он ждал, ощущая под собой движение ее бедер, глядя, как темнеют глаза любимой. Он улыбнулся, понимая, что это — последние отзвуки отгремевших гроз. Но следующий шаг она должна сделать сама. Он согласится только на признание полного поражения.

— Лоуренс, — прошептала она, — пожалуйста…

— Что? — пророкотал он ей на ухо. — Скажи это!

— Возьми меня, Лоуренс. Я люблю тебя. Я хочу тебя. Пожалуйста… пожалуйста, возьми меня…

Он по-рыцарски галантно принял ее поражение и обращался с ней нежно и бесконечно бережно, в равной мере получая и отдавая. Отбросив все надуманные обиды и сомнения, Оливия улетела вместе с ним к новым высотам восторга, словно птица, выпущенная из темноты на яркий свет. Поражение обернулось для нее свободой. Отдав ему себя, она получила взамен все. Отрекшись от одной клятвы, она исполнила другую.

— Скажи, Оливия, каким образом украденные вещи оказались под фургоном гильдии торговцев шелком и бархатом? Кто их туда положил?

— Подмастерье Джордж положил их туда, когда помогал мне убежать от них.

Оливия понимала, что для того, чтобы определить вину мастера Толланда и наказать его, им необходимо точно знать, как все произошло. В том числе и то, какую роль сыграл во всей этой истории Джордж — как он участвовал в краже, как охранял ее в логове Толланда и как помог убежать. Теперь, подумала Оливия, Джордж, наверное, уже далеко, и они о нем больше никогда не услышат.

— Лоуренс. Ты ведь не будешь разыскивать его? Если бы не он, я бы сейчас плыла на том итальянском корабле где-нибудь посреди океана, и облачение было бы для нас утеряно.

Лоуренс вопросительно посмотрел на Арчибальда и Элизабет. Они улыбнулись и согласно покачали головами.

— Хорошо, милая, мы не станем разыскивать его. Мы ведь уже нашли то, что искали. — Он поднес ее руки к своим губам и поцеловал нежные пальцы. — Я думаю, теперь он будет держаться от нас подальше, и с нашей стороны было бы не вполне справедливо сурово наказывать его, после того как он охранял тебя. Мастера Толланда до суда посадили в тюрьму, и я не думаю, что он когда-нибудь еще побеспокоит нас. А ты знала, Оливия, что Джордж оставил наверху манипул, как доказательство его преступления?

— Там было всего три вещи — риза, митра и манипул. Ты хочешь сказать, что он спрятал одну из них, и этот ужасный человек ничего не заметил? — Она расхохоталась над слепой жадностью Толланда и хитростью Джорджа.

— Он еще оставил там рулон ткани и список не только всего украденного, но и всех мест, где они должны были в течение дня получить свою долю. Так что мы теперь знаем даже, где все похищенное.

Карине пришлось немало потрудиться, прежде чем Оливия осталась довольна своим внешним видом. Ожидался семейный прием у Арчибальда и Элизабет, и несмотря на все попытки Оливии выспросить у Лоуренса, кого ожидают к обеду, он не проговорился. И теперь она готовилась так, словно ожидался приезд особ королевской крови.

Когда, наконец, Оливия увидела таинственную гостью, ее удивлению не было предела.

— Преподобная матушка!

Белые одежды и прямую осанку преподобной Антонии нельзя было спутать ни с чем, хотя она стояла спиной к окну, выходящему в сад, и ее лицо оставалось в тени. Рядом с ней была еще одна женщина, и при взгляде на нее Оливии пришлось еще раз удивиться.

— Маргарет!

Последовали объятия и слезы, и только некоторое время спустя к Оливии вернулся дар речи.

— Как я рада, — смогла она выговорить, вытирая глаза, — но как же это? Элиза, ты ведь говорила про семейный прием?

— Да, милая. Тетя Антония и есть наша семья.

— Тетя Антония? Ты хочешь сказать, что?.. — Оливия переводила взгляд с одного улыбающегося лица на другое, но ответа не получала. Наконец она не выдержала: — Арчибальд, будь так любезен, объясни мне, наконец, что происходит? Похоже, что я чего-то не знаю?

Арчибальд добродушно рассмеялся над ее раздраженным тоном и обнял за плечи.

— Тетя Антония, Оливия, это старшая сестра сэра Майкла Миддлвея, отца Лоуренса и Элизабет. Их мать и тетя Антония вместе провели детские годы в одном монастыре, там они научились вышивать, так же, как и ты. А потом Антония стала монахиней, а Синтия Нейбарт вышла замуж за сэра Майкла. Элизабет научилась искусству вышивания от своей матери.

Теперь все понемногу начало становиться на свои места. Словно мутные воды озера внезапно прояснились, и стали видны водоросли и ракушки на дне. Точно так же и разрозненные фрагменты нескольких последних недель высветились совершенно по-новому, между ними проявилась связь, и они приобрели новое значение. Взгляд Оливии упал на золотую монограмму, украшающую грудь зеленой туники Лоуренса.

— Тетя Антония… преподобная матушка, это ты вышивала?

Настоятельница кивнула.

— Да, дитя мое, я.

Оливия посмотрела на Лоуренса, чьи глаза лучились смехом. Не дав ей заговорить, он притянул ее к себе и рассказал всем о том, как в Бригхельмской усадьбе монограмма привлекла внимание одной молодой воспитанницы монастыря и навела ее на мысль, что ей предназначено всю жизнь вышивать его одежду и попоны для лошадей.

— Бедное мое дитя! — воскликнула тетя Антония. — Я всегда знала, что он ужасный проказник и дразнила, но, похоже, что с возрастом он стал только хуже!

— Но и Маргарет здесь! Ты тоже вернулась домой? Насовсем?

Какое совпадение, подумала она, что Маргарет приехала как раз в тот момент, когда им больше всего нужны ее руки. Или не совпадение? Дождавшись паузы в разговоре, она намеренно громко спросила:

— Ты помнишь, Маргарет, как тогда, в спальне, я рассказывала тебе, что видела ужасного человека, который разговаривал с матерью-настоятельницей?

— Да, я хорошо это помню. — Маргарет поддержала ее игру. — Ты тогда очень разозлилась. Сказала, что он из тех, кто доставляет множество беспокойства окружающим.

— Правильно. И я все еще думаю, что мое первое впечатление было верным! А ты что думаешь?

Она хотела удержаться от смеха, но не смогла и присоединилась к общему хохоту.

Неразрешенные вопросы все еще продолжали волновать Оливию, и когда после обеда дамы прошли в комнату Элизабет, она спросила:

— Значит, Лоуренс в тот день приехал навестить тебя как родственницу, преподобная матушка?

— Да, моя дорогая. Он ведь поставлял для нас материалы. Причем денег не брал, а делал это в виде подарков. В тот день, когда ты с ним встретилась, он привез нам нитки.

Оливия вспомнила маленькую келью, знакомое любимое лицо, горькие слова, сказанные с явной неохотой, и блеск золотых ниток, выглядывавших из свертка, лежавшего на столе.

— Скажи, а ты уже освоилась в мастерской Лоуренса? Я подумала, что ты не могла в нее не влюбиться с первого взгляда.

Хотя она отвечала на вопрос матери-настоятельницы, Лоуренс понимал, что ее ответ главным образом предназначался ему.

— Да, преподобная матушка, Лоуренс и Элизабет предложили мне помогать им, и я с радостью согласилась. Мне бы хотелось вышивать и попоны для лошадей, — сказала она, искоса взглянув на Лоуренса, — но я никогда не смогла бы бросить то, чему ты меня научила.

Настоятельница велела Маргарет сопровождать себя в Корнуэлл, зная, как будет рада ей Оливия, и как руки Маргарет нужны в мастерской Лоуренса. Родители Маргарет жили здесь же, в нескольких минутах ходьбы от мастерской, и таким образом все устроилось бы наилучшим образом.

Когда небо окрасилось в огненный цвет заката, Оливия смогла, наконец, поговорить с матерью-настоятельницей наедине. Они прошли в сад, и мысли обеих вернулись к тому последнему разговору на рассвете в монастыре. Тогда Оливия была расстроена скорыми и неожиданными изменениями в ее жизни, которые, как ей казалось, угрожали спокойствию и безопасности. Она вспомнила чувство обиды и беспомощности, когда ее выставили из монастыря против желания. И все еще не понимала, почему понадобилась такая спешка. Не очень серьезные объяснения Лоуренса ее не слишком удовлетворили.

— Ты выглядишь более спокойной, Оливия, как будто ты в мире с самой собой. Права ли я?

— Теперь да, преподобная матушка. Но это только теперь. С той самой минуты, когда ты сказала мне, что я должна уехать из монастыря, мне не было покоя. Ты помнишь, как я огорчилась?

— Да, дитя мое. А ты помнишь, как я сказала тебе, что есть причины, по которым надо оставить монастырь и возвратиться домой? Что у Господа есть свои планы, и что все будет хорошо?

— Да. Но эти причины существовали на самом деле, или ты просто утешала меня? Ты не удивилась, когда увидела меня здесь с Лоуренсом, и он не удивился, когда сразу после того, как мы встретились в монастыре, он вновь увидел меня в доме моего брата. Как это могло быть?

— Не спеши, детка, — ласково рассмеялась настоятельница. Я тебе все расскажу. Не думаю, что Лоуренс будет против, если ты об этом узнаешь.

Они сели на каменную скамью у стены напротив фонтана, и настоятельница прикрыла глаза, чтобы собраться с мыслями.

— Когда Лоуренс в тот день приехал ко мне, я ему рассказала, какие мы испытываем трудности, как нам не хватает денег. Я сказала, что мне, может быть, придется удалиться от дел, даже закрыть монастырь и отослать девочек домой.

— Все так плохо, преподобная матушка?

— Да, Оливия. Все действительно так плохо, но не только в нашем монастыре. Маленьким монастырям всегда труднее, чем большим. — Она вспомнила о тяжелых последних годах — удаленности от больших поселений, постоянной угрозе набегов воинственных шотландцев, все уменьшающемся числе послушниц, платных гостей, платных учениц… о чуме.

— Так что, милая, — она сжала руку Оливии, — Лоуренс предложил дать работу некоторым девочкам из тех, кто, как Маргарет, живет в Корнуэлле.

— Ты и других девушек сюда пришлешь? — с надеждой спросила Оливия. Все складывалось даже лучше, чем она могла надеяться.

— Я согласилась, что это был бы лучший выход как для нас, так, возможно, и для них самих. Но это не делается сразу. Надо сначала получить разрешение. Поэтому я и приехала сюда, чтобы поговорить с некоторыми из родителей. А главным образом, чтобы повидаться с тобой. Я сказала Лоуренсу, что ему придется подождать несколько месяцев, пока все уладится.

— Но почему я должна была уехать немедленно?

— Погоди, дитя мое, не все сразу. Я рассказала Лоуренсу о моей лучшей вышивальщице по одной вполне определенной причине. И я устроила так, чтобы он увидел тебя… случайно!

— Случайно?

— Ну да, дитя мое. Я наблюдала, как ты бежишь вниз по холму прочь от того места, где Гарри стриг овец. Надо быть совсем несведущей в мирских делах, чтобы не понимать, что означает та или иная реакция мужчины на женщину. — Она помедлила. — И, кроме того, я понимала, что ты не останешься с нами и не станешь монахиней. Напротив.

Она замолчала, прислушиваясь к гудению пчел над цветами лаванды и чабреца, собирающих последние крохи меда перед заходом солнца. Да, Оливия, несомненно, обладает множеством замечательных качеств, но определенно не тех, которые необходимы, чтобы стать монахиней. Она продолжила:

— Я знаю Лоуренса всю жизнь и очень люблю его. И я посчитала, — сказала она, прижав руку к сердцу, — что он и еще одна особа, которую я очень люблю, могут вместе обрести счастье. Мне кажется, я была права!

Оливия даже представить себе не могла, что мать-настоятельница испытывает к ней такие глубокие чувства, и, повинуясь внезапному порыву, наклонилась к хрупкой старой даме и поцеловала ее в щеку. Настоятельница ласково улыбнулась и продолжала:

— Ну и, конечно, он немедленно среагировал так, как и я ожидала. Для него рисковать и отвечать на брошенный ему вызов все равно, что дышать. Он стал настаивать на том, что не может ждать несколько месяцев. Он хотел получить тебя сразу, Оливия. Теперь ты понимаешь, почему я должна была немедленно отправить тебя домой.

Значит, он сказал ей правду, кроме того, о чем не знал и сам, — что руку судьбы умело направил любящий их человек.

— Так случилось, что Бригхельмская усадьба принадлежит нашей семье, и он собирался навестить твоего брата, чтобы помочь ему. Он знал, что дела у Генриха идут плохо…

— Это ведь ты рассказала ему о том, что Генрих не платит за меня?..

— Да, Оливия. Думаю, что я упомянула этот факт. — Уголки ее губ слегка дрогнули. — Лоуренс тебя совсем замучил?

Последние лучи дневного света освещали фонтан, сверкая в каплях воды, падавшей с тихим плеском в небольшой бассейн. Все, о чем они говорили, сейчас было уже далеко, но не настолько, чтобы не вызывать воспоминаний. От этого места веяло безопасностью и спокойствием; ее окружали люди, которых она любила. Ее былые переживания приобрели слегка комический оттенок, словно часто рассказываемая страшная сказка с хорошим концом, которую было уже совсем не страшно слушать, зная, чем все кончится.

— Да, матушка. Совсем. Но я ему отплатила тем же!

И они обе засмеялись, как женщины, хорошо понимающие друг друга.

— Лоуренс?

— Да, миледи? — Он лежал на широкой постели, наблюдая, как она расплетает на ночь свои волосы цвета меди.

— Я сделала кое-что, чего обещала никогда не делать.

— Опять, любовь моя?

Она повернулась, сидя на табурете, и кинула в него мягкой туфлей, которую он, смеясь, поймал одной рукой.

— Я не скажу тебе…

— Скажи мне, маленькая птичка! Это что-то серьезное?

Взяв со стола пяльцы, прикрытые клубком ниток, она поднесла их к кровати и положила перед ним. На темно-зеленой ткани красовалась искусно вышитая шелком ветреница — лесной анемон. Казалось, что она только что сорвана и брошена на ткань. Лоуренс не мог отвести от нее глаз.

— Это тебе напоминание о том, что я сделала и чего никогда больше не буду делать. Я нашью это на грудь твоей зеленой туники. Я пообещала, что никогда не буду вышивать тебе одежду. Пообещала самой себе, но ты, наверное, меня услышал. Все материалы и пяльцы куплены в магазине Арчибальда накануне нашей свадьбы. Кто мог знать, что у тебя все это есть. Я не могла устоять, чтобы не купить это, когда Элизабет проболталась про мастерскую.

— Лесной анемон. Ты тогда в первый раз попыталась убежать от меня.

— И в последний.

— Моя дорогая, моя любимая маленькая птичка, — сказал он, сжимая ее в объятиях. — Это самая красивая работа, какую я видел в своей жизни. Это просто совершенство. Я буду, счастлив, носить это на сердце, и только мы с тобой будем знать, что означает этот цветок.

Его нежные, сладкие поцелуи были ей желанной наградой.

— А теперь я тебе кое-что покажу, — сказал он через некоторое время.

Он поднялся с постели и достал маленькую, обитую кожей шкатулочку с золотым замком. Открыв ее, он вынул сложенный вдвое кусок пергамента. Развернув его, Оливия увидела засушенный цветок лесного анемона, который он взял из ее рук в тот день, когда они ехали в Корнуэлл.

Теперь пришла ее очередь нежными ласками доказать ему свою благодарность. Но вот ласки кончились, и они взглянули друг на друга с любовью и верой. Что бы ни ждало их впереди, оба знали, что преодолеют это. Отныне маленькая птичка будет летать только на виду у своего хозяина. И счастье их было в том, что они оба хотели этого.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.