Никто из ныне живущих не помнит сейчас как христианский мир с песнями, восторгом и колокольным звоном вступал в новый Двадцатый век. Ведь жизнь казалась стабильной, спокойной и почти счастливой. Были, конечно, волнения, бури и штормы, но они были преходящи и беззлобны, и быстро утихнув, опять заволакивали европейцев пленительной пеленой покоя и сравнительной сытости. Наступающее столетие должно было стать еще успешнее. Благосостояние народов и государств, подкрепленное техническим прогрессом, росло, а войны были просто невозможны между породнившемися за века европейскими царствующими домами. Никто не слышал о террористах и назывались они тогда по-другому, а те кто слышал, не принимали их всерьез, надеясь, что полиция их непременно переловит и искоренит. Жизнь почти без изменений катилась по накатанной дорожке и всем верящим в мудрость властей, казалось, что так всегда и будет.

Однако предсказания не сбылись, благоденствия новое столетие не принесло и неприятности начались с порога. Беда шла за бедой — забастовки, стачки, голод и засухи, и войны тянулись нескончаемой чередой. Оскудела Русь и напряглись ее силы, борясь с врагaми на фронте и в тылу. Сбитое с толку население не знало кого слушать и за кем следовать, а меж тем бытие шло своим чередом как заведено было испокон веков — люди гуляли, влюблялись, женились и плодились. В марте 1905 года, в разгар военных действий, в тот день, когда русские войска оставили Мукден, в Петербурге на Васильевском острове, в 16-й линии в одном из бревенчатых двухэтажных домиков, множеством своим окружавших каменные дворцы и соборы, родился Сережа Кравцов. Схватки у его матушки начались на рассвете. Она больше не могла сдерживаться, слезы текли по щекам и ее охватила паника. Волнение присутствующих усиливалось и напряжение рocло; кто-то начал читать молитву про роды. Мужчин наверх не допускали и они сидели на скамьях в столовой, задравши головы и обратившись в слух. Наталья Андреевна лежала на широкой кровати в спаленке в мезанине и таращилась округлившимися от боли глазами в беленый потолок. Ее свекровь и повитуха суетились рядом, принимая младенца. В безоблачном небе занималась заря и когда первый луч июньского солнца озарил комнатку, раздался пронзительный крик. «Сыночек у тебя родился! Да какой крепенький! Хороший помощник тебе будет!» Повитуха поднесла новорожденного ближе к матери. За окном, выходящим в сад, разгорался день. Послышалось хлопанье крыльев и из густой синевы появился белоснежный голубь. Плавно описав дугу, он сел на раскрытый ставень. Взглянув бусинками ярких глаз на младенца, он быстро заворковал и вздернув свою головку, улетел обратно в недосягаемую вышину. «Знамение это великое, Наталья,» молвила свекровь. «Благополучие ему от Всевышнего во все дни его жития. Кем же станет твое дитятко?» Его измученная мама только счастливо улыбалась. Ее ребеночку было три минуты отроду и жизненный путь его только начался.

«Вот Бог сына послал,» вспотевший, со спутанными волосами поручик распечатал телеграмму, доставленную расторопным ординарцем. «И Сергеем окрестили правильно, все как условились мы с женой.» Улыбка проскользнула по его исхудавшему лицу и сложив лист бумаги, он бережно спрятал его в нагрудный карман. Поручик обвел глазами внутренность фанзы, прилепившейся на откосе хребта Чанбайшан. Свет керосиновой лампы вырывал из темноты фигуры еще трех офицеров в расстегнутых мундирах, обширный стол и на нем разбросанную колоду карт, пачку ассигнаций, полдюжину пустых бутылок, несколько мутных стаканов, тарелки с объедками риса и вареной свинины и полную смятых окурков пепельницу. «Прими поздравления, Паша. Война не навсегда и вы опять будете вместе.» Oфицеры поочередно обнялись с ним. Они разлили красного вина в стаканы и в очередной раз, не присаживаясь, залпом выпили. «Когда мой младшенький родился, вот со мной какой конфуз приключился,» после долгого глубокомысленного молчания, утерев салфеткой сальные губы, поделился один из них — лысеватый, с погонами капитана. Лица его трудно было разглядеть за клубами дыма, которые он непрерывно извергал из своей трубки. «Лежит он на перине, весь вытянулся, пуповину ему еще не отрезали и никак я втолк не могу взять, как он такой длинный, девять месяцев в моей жене вмещался?» «Дамы они существа особенные, нам не чета,» со вздохом высказался другой, тот который пониже и потолще, с напомаженными волосами и тонкими щегольскими усиками. «Они всякую хитрость на все знают. Я немею и трепещу среди нежных созданий. Они такие благоухающие.» Он мечтательно закатил глаза, вздохнул и сладко потянулся. «Господа, давайте продолжим вист,» нетерпеливо вмешался четвертый. «Чей черед сдавать?» «Кажется мой,» новоявленный отец стал тасовать колоду. Его привычные пальцы быстро запорхали. Все вмиг расселись по местам и возобновили игру.

«Ох, сердечко мое ноет,» охнула в своей спальне Наталья Андреевна. «Чую Пашка мой опять в карты проигрался. Тяжело на моей душеньке, ой как тяжело.» Ее небесно — голубые глазки покраснели, реснички задрожали, точеные бровки нахмурились; она взяла из колыбельки запеленного в белое Сережу и прижала его к себе. Ее грустный взгляд был устремлен в окно, за которым собирались сумерки. Причин для беспокойства было предостаточно. Уже два года она была замужем за Павлом Кравцовым, а жизнь никак не ладилась. Сосватали ее когда ей было шестнадцать лет, подруги шептались, восхищались и завидовали, и будущий муж казался всем во всех отношениях первостатейной партией. Происходил он из зажиточных рязанских дворян, корнями своими из — под Зарайска, где род их целый век жил в большом деревянном доме еще Екатерининских времен, окруженный плодовыми садами и земельными угодьями. Павел учился на юридическом факультете Московского университета, но в феврале 1904 года был призван на военную службу. По окончании краткосрочных артиллерийских курсов он был отправлен в действующую армию в северо-восточный Китай. Перед этим молодые успели обручиться и сыграть свадьбу. Планы у них были до небес. Они не кручинились. Война ведь скоро завершится — так писали газеты. После разлуки и любится крепче. Они потеряли головы от счастья. Перед отъездом в Порт Артур воодушевленный Павел успел купить домик в Петербурге, где Наталья Андреевна собиралась жить — поживать без нужды и печали, дожидаясь своего благоверного, пока тот бьет коварных врагов. Вместе они обставили свое гнездышко мебелью из магазина на Невском и приготовили детскую для намечающегося потомства. Наталья Андреевна была на восьмом месяце, когда пришло известие, что глава семьи Кравцовых, Игнат Петрович, сильно проигрался в покер в Английском клубе, именье за долги перешло в собственность опекунского совета, имущество и скот проданы с молотка и больше материальной поддержки семье своего сына Игнат Петрович оказывать не сможет. Род Кравцовых разорился и теперь его увядающие отпрыски и потомки должны были рассчитывать только на себя. Денег перестало хватать даже на пропитание, а свое офицерское жалованье Паша, унаследовавший пагубную страсть своего батюшки, проигрывал на месяцы вперед. Чтобы свести концы с концами домик в 16-ой линии поставили на продажу и Наталья Андреевна с сыном вернулась на квартиру к своим родителем на Литейном.

В феврале 1906 года, много месяцев спустя после заключения мира с микадо, сильно потрепанный и озлобленный Павел сумел добраться до своей семьи. Когда ее муж, еще во всем военном, появился в дверях Наталья Андреевна едва узнала его. Удивительно, что он был не разу ни ранен и ни контужен, однако прошел через глубокие душевные потрясения. Вид его стал мрачен: некогда теплые, карие глаза потухли, живое и пышущее здоровьем лицо превратилось в серую маску, спина сгорбилась, плечи обвисли и даже походка изменилась. Bстреча получилась не особенно радостной — поцелуи были прохладны, а объятия поверхносты и коротки. Обеспокоенная Наталья собрала закуски на скорую руку, Павел быстро захмелел, но рассказывал о пережитом смутно и без охоты. Большого желания увидеть своего годовалого сынишку oн не изъявил. Наталья Андреевна сама напомнила и принесла Сереженьку из соседней комнаты. «А вот и твой папенька,» проворковала она. Равнодушно Павел взял своего отпрыска на руки, скользнул взглядом и отдал его назад матери. От обиды у Натальи Андреевны слезы брызнули из глаз. «Завтра пойду в судебную палату. Может там нужны адвокаты. Работать хочу.» Отрезал он и, хлопнув дверью, удалился в ванную. Наталья Андреевна застыла в коридоре ни жива ни мертва.

Прошло восемь лет. Павел выступал в окружных судах защищая проворовавшихся приказчиков, неверных жен, порочных отцов семейств и сбитых с толку служителей церкви. Он остепенел, обрюзг, заважничал и стал большим резонером. Дел ему поручали немного, но в карты он больше не играл и на жизнь хватало. Сын их посещал гимназию и хорошо учился. Нельзя было сказать, что Наталья Андреевна была счастлива, не о таком принце мечтала она в долгие зимние вечера в своем полузабытом девичестве, не о таком королевиче гадала она с подружками на святки и рождество; с горечью сравнивала она жизнь свою с коптящим фитильком на ветру, но ведь могло быть гораздо хуже, успокаивала она себя. Она смирилась.

Pодная сестра Натальи Зинаида Андреевна была ей верной опорой, с раннего детства заступаясь за нее в спорах и конфликтах. Вышла замуж Зина за Фридриха Зиглера, петербуржца и «василеостровского немца», сына мастерового. Сто лет род Зиглеров врастал в русскую землю — были они ремесленники и рабочие, всегда трудолюбивые и органически честные, но малоучки; в этот раз сумел отец Фридриха собрать денег и послать своего сына в реальное училище. Когда в 1914 году вспыхнула мировая война, Фридрих, выросший в традициях русской культуры, не представляя себе другого пути как защиту отечества, поступил в Павловское пехотное училище. По окончании был послал на турецкий фронт. Воевал честно, был ранен и награжден Георгиевским крестом.

Павел же, призванный в армию резервистом второго разряда, сильно возмущался на царя. «Я свое отслужил!» тряс он кулаком на проводах. В 1915 году он попал в переделку под Перемышлем, чуть не погиб, но обладая счастливой способностью выходить сухим из воды, уцелел. Писал он жене редко и скупо и все общими фразами, а потом и совсем прекратил, однако дошло до нее, что весной 1917 года его избрали в совет солдатских депутатов и он, снабженный мандатом, едет в Петроградский совет за директивами. Уставшее от тягот и лишений население воюющих империй оцепенело в холоде и нищете, фронты застыли, войска маялись в окопах, а массы ворчали и негодовали на свои правительства. Трупным запахом революций потянуло в Европе.

Грозные события, разворачивающиеся вокруг не пугали Наталью Андреевну. Она не замечала ни забастовок, ни нехваток продовольствия, ни роста цен. Более всего Наталья Андреевна мучилась от неизвестности, тревоги и одиночества; ни девка, ни вдова и ни мужняя жена. Она была настолько поглощена собственными заботами и тяготами, что окружающее оставляла без внимания. Мать ее десять лет назад перешла в мир иной и сестра стала для нее единственной утешительницей, которой Наталья открывала свою душу. Она изливала Зинаиде жалобы на злосчастную судьбу и плохих советчиц. «Вот же Пашка каким подлецом оказался,» сетовала она за самоваром. «Бросил меня молодицу пригожую одну — одинешеньку век доживать.» Наталья Андреевна закручинилась и утерла шелковым рукавом свои жемчужные слезки. «Ничего, может образумится и вернется он к тебе, ты ведь вон какая из себя видная; у мужского полу такое бывает,» попыталась подбодрить ее Зинаида, которая была полной противоположностью своей сестре: высокая и поджарая, черноглазая и темноволосая, подвижная как ртуть, она следовала моде лишь затем, чтобы быть как все. Она передала сестре блюдо с пряниками и продолжала. «Побесится кобель, побесится, бока ему пообломают и приползет, как миленький, к ноженькам твоим прощения вымаливать.» «Но он же на войне, какие там женщины,» вступилась за мужа Наталья Андреевна. «Действительно,» задумалась ее сестра. «Там кроме грязи и вшей ничего нет, зато убивают много.» Подруги замолчали, заканчивая по третьей чашке чая. «Большевиком он стал — это хуже всего,» Наталья зачерпнула себе из фарфорового блюдечка немного клубничного варенья. «Почему же хуже?» «Бузу разводят они — вот почему.» Она остро взглянула на Зинаиду. «Ну а твой — то как?» спросила oна после длительного молчанья. «Мой не сдурел. Его против-царя — книжечками не собьешь. Он сам думает. Рассудительный. Каждую копейку в семью несет. И я ему помогаю. Душа в душу живем.» «Повезло тебе, Зинка, а ведь мой прохвост невесть что еще отчебучит; только держись.» Наталья завистливо вздохнула и обвела глазами скромное великолепие квартиры Зиглеров. Столовая, в которой они находились, была обставлена в традициях мелкой буржуазии тех лет — прямоугольный обеденный стол под белой скатертью, стулья и кушетки с бархатными сиденьями, вычурный буфет и сервировочный столик, пейзажи в золоченых рамах на стенах. С высокого беленого потолка с лепным карнизом свисала витиеватая люстра. Тяжелые темнокрасные гардины с пышными складками и бахромой обрамляли два больших окна. Совсем недавно выбились Зиглеры из нужды и стали людьми со средствами — сказывались согласие в семье, бережливость и расчетливость — помимо этой квартиры у них появилась небольшая земельная собственность в Финляндии, на которой помещался трехэтажный дом — теремок в сосновом лесу. Туда — то ранней осенью 1917 года, Фридрих, встревоженный растущей анархией в столице, предусмотрительно отправил свою жену, детей и престарелую мать. Наталья Андреевна с Сережей приняли приглашение сестры и последовали за ними. Самого Фридриха задержали в Петрограде неотложные дела.

Ночью начался сильный дождь и слышно было как его частые капли били о крышу и стены их дома. К утру ливень утих, успокоилось, прояснилось и сквозь прорехи в облаках щедро брызнуло солнце. Вода в озерах посветлела и стала казаться бирюзовой, бусинки влаги усыпавшие хвойный лес дружно засверкали как россыпи драгоценных камней и воздух стал свеж, легок и чист, каким никогда не бывает в больших городах. Чемоданы, баулы, корзинки, которые они привезли вчера из Петрограда были брошены нераспакованными на застекленной террасе и уставшие путешественники, доставленные на двух извозчиках с железнодорожной станции, еще крепко спали. Стараясь незаметно ступать, Вуокко, приземистая женщина средних лет — приходящая прислуга из соседней деревни — растопила печь и стала собирать завтрак на столе. Ходики на стене уже пробили десять, когда в спальне под островерхой крышей пробудились дети. Сережа первым соскочил с кроватки и, как был в трусах и маечке, громко стуча голыми пятками по окрашенному охрой полу подбежал к окошку, разглядывая незамутненную, блестящую гладь озера. Толстые и необъятные стволы елей и пихт, тесно сгрудившиеся на плоских берегах отражались в его зеркальной поверхности. Из-за круглого острова выплыла, кренясь на повороте и распугивая уток, маленькая лодка. В ней было двое — один на веслах, другой с удочкой в руке. Широко размахнувшись, мужчина закинул блесну с поплавком, прикрепленными к тонкой леске, и замер в предвкушении своего рыбацкого счастья. Ожидание было недолгим, через минуту поплавок задрожал и дернулся вниз; рыбак выдернул удочку из воды. На крючке трепыхалась серебряная рыбешка. «Зачем она ему?» спросила неслышно подошедшая сзади Аня, пятилетняя сестра Бориса. Коротенькая, одетая в белую ночную рубашку, она выглядила смешным карапузом. «Они будут ее есть,» авторитетно заявил Борис. Он, сидя в своей кроватке, потягивался и зевал. «Как есть?» Аня всплеснула руками. «Она же живая!» «Не видишь, у них уже целое ведро рыбок?» Сережа указал в окно. «Они их сварят, посолят и будет суп!» «Им их не жалко? Ведь рыбки такие маленькие. Их мама будет плакать.» Расстроенная Аня опустила голову. «Молодец, Анечка,» раздался голос Матильды Францевны, бесшумно вошедшей в комнату. Она была в теплом халате до пят. Ее седые волосы были собраны в пучок, черные глаза под покрасневшими веками смотрели зорко и острый подбородок чуть выдавался вперед. «Всё живое хочет того же, что и ты,» мягкая улыбка озарила ее морщинистое лицо. «Всё живое боится мучений, всё живое боится смерти; не убивай и не причиняй никому страданий,» продолжала поучать бабушка. Дети впитывали каждое ее слово. «А что же нам кушать? Ведь все вокруг нас живое,» возразила тонким голоском Аня, пытаясь постигнуть услышанную мудрость. Она не успела получить ответ. В спаленку одна за другой вошли их мамы. Судя по лучезарному виду им здесь нравилось. Они успели разобрать вещи и сменить свои пеньюары на домашние платья с декором и нарядные кожаные тапочки. «Все встали?» сестры осмотрели своих чад. «Тогда одевайтесь и мигом вниз. Завтрак уже подан.» Зинаида даже не взглянули на мать Фридриха, которую как и большинство снох она недолюбливала. Бабушка взяла Аню за руку, и семья последовали за ними по неширокой, чуть поскрипывающей лестнице. Просторная светлая комната, занимала весь первый этаж. На бревенчатых стенах, покрытых желтым лаком, там и сям висело несколько цветных литографий под стеклом. Высокий посудный шкаф соседствовал бок о бок со светлой березы буфетом. В углу возле полукруглого окна стояло пианино и дюжина венских стульев. Топилась белая кафельная печь. На обширном круглом столе, покрытом узорчатой скатертью семью ждал поздний завтрак. Вуокко прислуживала им. Здесь красовались кувшин с молоком, квадратная буханка ржаного хлеба, масленка полная до краев, кастрюля с пшенной кашей, глубокое блюдо с брусникой и тарелка с нарезанными кусками копченого лосося. Все расселись и начали накладывать еду на тарелки. Служанка достала из печи свежеиспеченный пирог и поставила его перед молодой хозяйкой. «Настоящий финский завтрак,» с восхищением огласила Зинаида. «Не зря мы сюда приехали,» Наталье было трудно говорить с полным ртом. Дети без устали жевали и запивали молоком. «Наголодались они в Петрограде, вот и набросились на съестное,» Матильда Францевна утерла внучке нос салфеткой. «А вот как там наш Фридрих?» на ее глаза навернулись слезы. «Там полиции уже никто не боится и даже днем стреляют.»

День 25-ое октября выдался ветреным и ненастным. Над Петроградом дул сырой, пронизывающий ветер; пелена свинцовых туч затянула небо; ранний снег лежал на крышах домов и на мостовых. Была суббота, стало вечереть и по неметеным улицам и проспектам, где после недавних демонстраций валялся заледеневший сор и лоскуты кумача, повалил уставший после долгой смены народ, предвкушая отдых с кружкой пива или со стаканом горячего чая, или с чем — нибудь покрепче. Некоторые несли зажатые подмышками банные веники и узелки со сменой белья, но свертки не мешали им замечать происходящее. Прошмыгивали зеленые грузовики, набитые солдатами с красными лентами на шапках, торопливо шагали шеренги рабочих дружин, проскакивали конфискованные у буржуазии мерседесы и опели, перевозящие загадочных, нездешних, бородатых личностей в пенсне и шляпах, натянутыx до ушей. Население столицы особенно не удивлялось и не тревожилось. Реалии, разворачивающиеся вокруг, напоминали им 1905 год и казались преходящи. Как и тогда горлопаны и забияки пошумели, покричали и исчезли невесть куда — кто в могилы, кто на каторгу, кто в подполье — а старое опять взяло верх. Сейчас, проходя мимо пустых продовольственных лавок и темных витрин булочных, у которых угрюмые, молчаливые женщины с кошелками в руках уже выстраивались в очередях к завтрашнему открытию, они не благоволили к Временному правительству и винили власть во всех своих несчастьях. C долей симпатии взирали они на накапливающиеся возле Адмиралтейства тучи большевиков.

Фридрих Зиглер, в солдатской шинели без погон и фуражке с оторванной кокардой, остановился посередине Дворцовой площади. Он был крупных размеров, широкоплеч; глубокий сабельный шрам пересекал его суровое, замкнутое лицо с прямым носом и серо — зелеными глазами. Через арку Генерального Штаба ему была видна цепь матросов в черных бушлатах, которые стояли, взявшись за руки на Невском и на других улицах, ведущих к Зимнему дворцу, никого не пропуская внутрь. Они выполняли приказ военно-революционного комитета Петросовета не допустить подкреплений защитникам дворца. Большевики подтягивали силы. Фридрих или Федя, как ласково называли его однополчане, не принадлежал ни к левым и ни к кадетам, а придерживался крайне правых взглядов. Свою опустевшую после отъезда семьи квартиру он превратил в убежище для монархически настроенных офицеров. Двадцать человек из Военной Лиги, разместившихся здесь, за месяц проживания захламили, засалили и прокурили его семейный очаг до неузнаваемости и по возвращении Зинаиде Андреевне предстояло бы много труда вернуть жилищу прежний безукоризненный вид. После провала Корниловского мятежа никто из офицеров не растерялся и не упал духом, но продолжали они строить планы спасения родины. К сожалению организация была малочисленна и в поисках единомышленников члены ее посещали казармы и военные училища. Фридрих был прирожденный боец и часто рыскал по городу разыскивая не изменивших присяге офицеров. Вот так то и забрел он сегодня в полдень в госпиталь, оборудованный в самых больших и великолепных парадных залах Зимнего дворца. Здесь среди тысячи раненых воинов, размещенных на выстроенных в двойные ряды белоснежных койках, он нашел двух своих сослуживцев из 66-го пехотного полка. Закутанная в белый платок и длинное темное платье печальная и молчаливая сестра милосердия провела его по анфиладе больничных палат. Григорий Жеребцов, пехотный капитан, почти выздоровел от ранения в плечо, полученного на Кавказском фронте, и подлежал выписке через неделю. Он полусидел на своей железной кровати наблюдая с высоты второго этажа пустынную набережную, Дворцовый мост и Неву, полную боевых кораблей Балтийского флота. Фридрих подошел к нему и oни крепко обнялись. «Ты не изменился, Гриша,» Фридрих всмотрелся в его смуглое лицо. Высокие скулы и крючковатый нос придавали выздоравливающему что-то ястребиное. «Посвежел и даже поправился.» «Ну, еще бы. Здесь лучшее медицинское оборудование в мире, да и царица с княжнами за нами лично присматривали. И все для нас, сермяжных и посконных. Звания, заслуги и общественное положение пациентов в этой больнице не имеют значения. Здесь мы все одинаковы.» С улыбкой Григорий потянулся и сладко зевнул. «А я готов в строй хоть сейчас.» Широченные плечи и бугры мышц угадывались под его тонким халатом. «Прекрасно. А где Сергей?» «Кудрявцеву не повезло,» огорченный Григорий опустил голые ноги на пол. «Он в Гербовом зале и по-прежнему без сознания. Там, где лежат раненые в брюшную полость. Я вчера заходил проведать его. Уж не знаю, что и думать.» Они замолчали. Их глаза были прикованы к событиям разворачивающимся на реке. Снование там усилилось до чрезвычайности. Корабли прибывали. Выше и ниже Николаевского и Дворцового мостов ошвартовались эскадренные миноносцы и тральщики. Напротив окна, откуда смотрели наши друзья появился крейсер и два минных заградителя. На сигнальных фалах затрепетали разноцветные флажки; на капитанских мостиках замигали частые световые сигналы; Петропавловская крепость зажгла на минуту ослепляющий прожектор. От кораблей стали отваливать одна за другой шлюпки, полные матросов. Ловко и слаженно моряки высаживались на набережной. «По всем признакам они готовятся к штурму. Будет бой,» Григорий поднялся со своего места. «Пойду получать мою форму. А винтовку мне кто-нибудь одолжит.» С помощью любезной медсестры Жеребцов был обмундирован в солдатское и друзья явились в штаб обороны Зимнего, расположенный в угловой комнате с видом на площадь и Александровский садик. Командовал штабом полковник Освальд фон Прюссинг, офицер Русской армии в третьем поколении. Это был худощавый, бледный человек среднего роста с торчащим вверх ежиком темно — русых волос. Расставив ноги, он одиноко стоял посередине обширного помещения. Деревяннные ящики, лари и стопки запыленных картонных коробок вытянулись вдоль блеклых стен. В углу стояли простой письменный стол и несколько стульев. «Очень рад каждому добровольцу,» сердечно, не по-уставному полковник пожал им руки. «Нам не хватает офицеров. Казаки и самокатчики ушли еще днем. Осталась рота девушек — патриоток, но участвовать в подавлении «городских беспорядков», как они называют происходящее, они не желают. Еще есть триста юнкеров. Вот и все.» «Выходит взрослые ушли, а молодежь оставили? Очень некрасиво,» побагровел Григорий. «Возможно, что через несколько часов будет написана позорная страница русской истории,» Фридрих сжал кулаки. «Однако мало кого это интересует.» «Должен с вами поделиться, господа, что более непригодного к обороне здания, чем Зимний дворец, отыскать трудно. Оно открыто для обстрела со всех сторон в том числе и с реки. Недаром бунтовщики привели в Неву целую эскадру. Однако, мы не сдаемся. Мы должны приложить все усилия, чтобы отбить нападение; тогда эта страница истории вместо позорной, станет героической,» нервно хохотнул фон Прюссинг. «Получите трехлинейки и патроны. Этого у нас хватает.» Он открыл дверцы шкапа, в котором хранилось оружие. «Откровенно говоря я считаю, что у нас есть шанс отбиться,» полковник отсыпал каждому из них по щедрой пригорошне патронов. «По данным нашей разведки у противника нет военной подготовки — там только озлобленные рабочие, к которым примкнули уголовники и матросы. Матросы, конечно, люди военные, но сражаться на суше они не обучены. А по зданию из орудий корабли стрелять не посмеют. Ведь здесь расположен госпиталь, в котором находятся на излечении низшие чины армии и флота, такие же как и они сами.» Полковник попытался улыбнуться, но в глазах его застыло беспокойство. «Много их очень. Патронов не хватит всех остановить.» «Будет выполнено!» Офицеры козырнули фон Прюссингу, повернулись на каблуках и вышли в коридор. Пройдя несколько шагов они наткнулись на взвод женщин — солдат, принадлежащих ко 2-ой роте женского ударного батальона, о которых недавно говорил начальник штаба. Они шли гуськом занимать позиции. Хмурые, напряженные лица, серые овчинные папахи на остриженных под «ноль» головах — девушки выглядели заправскими солдатами в своих длинных шинелях и скрипящих, черных сапогах. Одежда топорщилась на них, пояса оттягивали подсумки с ружейными обоймами, они не хотели нравиться, не всегда ладили между собой и не удостоили мужчин даже мимолетным взглядом. Фридрих и Григорий последовали за ними и скоро вышли под открытое небо. Уже стемнело и высоко висящий одинокий фонарь у ворот освещал невысокие штабеля дров, за которыми укрывались последние защитники демократической России. Темнота прятала широкую площадь и мятежников, притаившихся где-то под аркой Генерального штаба. Оттуда доносился приглушенный гул голосов, сопенье и наждачное шарканье множества подошв. Вглядевшись, Фридрих различил тлеющий огонек самокрутки и, хорошенько прицелившись, плавно нажал спусковой крючок. Вопль боли и страха подсказал ему, что он не промахнулся. В ответ грянула какафония выстрелов, со свистом рои пуль пролетели высоко вверх, шлепаясь о стены дворца, но ни одна из них не попала в цель. «Юнкера, разбейте фонарь!» Послышался требовательный женский голос. Метко брошенный камень разнес стекло вдребезги. С мелодичным звоном осколки посыпались вниз. Стало трудно различать соседей и оружие можно было заряжать только наощупь. Слух остался единственным ориентиром. «Готово, барышня! Какие еще приказания?» в кромешной тьме выкрикнул серебристый мальшишеский дискант. «А кто же это такой меткий?» прозвучал неподалеку пленительный альт. «А найдешь ли ты меня без лампы, красавчик?» Ответ юнкера потонул во взрыве всеобщего смеха. Им казалось, что все впереди. Никому из них не минуло еще двадцати, они были идеалистами, полными надежд. В других обстоятельствах между многими из них вспыхнули бы романтические связи, но здесь в Петрограде во мраке ненастной ночи 25 октября 1917 года у стен резиденции российских монархов, пролег последний рубеж их молодых жизней. Проходили часы. Изголодавшиеся, забытые всеми, они продолжали нести свою службу. Казалось конца этой ночи не будет никогда. Ветер крутил в воздухе несколько снежинок. Было холодно, скучно и тоскливо; у кого — то от долгого ожидания стали слипаться глаза. Вдруг площадь озарилась огнями выстрелов. На них с криками Ура неслась лавина красногвардейцев. Оскаленные морды, штыки наперевес, строй неразрывный, как стена каменная, они все ближе и ближе. Баррикады загрохотали пулеметным и винтовочным огнем. Фридрих и Григорий стреляли беспрерывно, едва успевая перезаряжать магазины. Bерхушка баррикад опоясалась гирляндой пульсирующего огня. На мгновение вспышки дульного пламени выхватывали из темноты сосредоточенные мальчишеские и девичьи лица, их плечи с вензелями погон, их прищуренные глаза, их крепкие и надежные руки. Кто-то из них бросил в наступающих лимонку. Ее гулкий взрыв сбил с ног, подбежавшего ближе всех, огромного, похожего на лося военмора. Изрыгая проклятия от бешенства и боли, весь в крови, он повалился на колени и медленно рухнул навзничь. Атака захлебнулась. Неприятель дрогнул и побежал назад, оставляя на брусчатке раненых и убитых. Вдогонку им не стреляли, сберегая боезапас. Наступила недолгая тишина. Защитники провели перекличку, подсчитали потери и опять превратились в ожидание. Пушечный выстрел, донесшийся со стороны Невы, вызвал переполох. «Как они смеют! Ведь в госпитале раненые!» вскричал Григорий. Вслед за первым, близким выстрелом откуда — то издалека последовала продолжительная орудийная пальба. Эхом до них докатились два громовых удара снарядов, угодивших в фасад. Из дворца послышались истерические крики. «Что это может быть, г-н офицер?» спросил Фридриха побледневший юнкер, занимавший место в цепи справа от него. Он был невысокого роста, истощен и дрожал от холода. «Должно быть стреляют с Петропавловской крепости. Настоящих артиллеристов у них нет, вот они и мажут.» «И хорошо, что нет, однако же два раза попали.» «Больше не попадут,» пошутил Фридрих, но глаза его устремились на площадь. Там вновь замелькали черные тени и послышался тяжелый топот бегущих ног. «Глядите, опять супостаты поперли!» выкрикнула одна из ударниц, указывая на молча несущуюся на них густую толпу. «А ну — ка, девушки, целься, пли!» зычно скомандовал ротмистр с другого конца баррикады. «Огонь, юнкера!» вскричал Фридрих, опустошая во врага магазин своей винтовки. До штыкового боя не дошло, после упорной перестрелки большевики были отбиты и откатились назад. Всем казалось, что три безуспешных атаки угомонили противника и он притих. Утомительно долго тянулось время. Бдительность защитников ослабела. Многих стало клонить ко сну. Завораживающий девичий голос протяжно завел «По дороге пыль клубится…». Кто-то стал подпевать. «Женской роте вернуться в здание!» — по цепи была передана шепотом неожиданная команда. Остающиеся юнкера с сожалением и почти с завистью смотрели на уходящих амазонок. Несогласный с командой Фридрих пошел в штаб, чтобы обсудить ситуацию с полковником фон Прюссингом и если возможно, спросить подкреплений.

Когда он вошел, тяжелая дверь с треском захлопнулась, отделяя его от поля боя. Внутри царила тревожная, загадочная тишина и полное безлюдье. Оплывший свечной огарок в конце коридора не мог разогнать глубокий полумрак, освещая лишь невысокую баррикаду из лежащих на боку посудных шкафов ампир, перевернутого орехового секретера и двух комодов из эпохи Людовика ХV-го. Тянулись запертые двери, где-то в отдалении слышалась невнятная, тревожная болтовня, стук чьих-то ног по паркету и истерически-визгливый женский разговор. Звуки доходили до него искаженными и он не мог понять причину спора. «Похоже, что трудностей прибавляется,» подумал Фридрих. «Городские рабочие отключили электричество, воду и телефон.» Он перелез через баррикаду и затыкая нос от зловония смердящего туалета, отправился на поиски начальника штаба. Ровное пламя свечей в канделябрах, расставленных там и сям — на полу, и в прикрепленных к стенам причудливых бра — помогало ему ориентироваться и не спотыкаться о перевернутые кресла и скамьи. На своем пути через дворец он так и не встретил ни единой живой души, хотя временами из глубины до него доносились звуки человеческого присутствия: надрывный кашель, протяжный плач, взволнованный диалог, скрежет передвигаемой мебели. Дверь в штаб была заперта и на стук никто не отвечал. Не найдя полковника, Фридрих отправился на поиски старших по званию. Долго плутал он по коридорам, пока не вышел в просторное, высокое, но молчаливое пространство. То был один из залов в парадной части дворца. Через череду стрельчатых окон открывался панорамный вид на Неву и ее мосты. Небо было беззвездным. Снежный саван покрывал набережные и желтый свет уличных фонарей отражался в темной воде, тихо плескавшейся о гранитные берега. На крейсере, стоявшем напротив, часто мигал сигнальный огонек, а на мачте реял, освещенный снизу прожектором, красный флаг. «Возможно, что наступает новая эра,» у Фридриха от тоски сжалось сердце. «Никому из нас места в ней нет.» Здесь же в зале все пребывало по-старому, в неведении грядущих, злосчастных перемен. Величественные мраморные колонны подпирали расписной потолок, в нишах застыли алебастровые статуи, на стенах поблескивало золотое шитье парчовых драпировок, резные орнаменты обрамляли шедевры живописи и красовались, свисающие на цепях, позолоченные бронзовые люстры. Он стоял так довольно долго в тяжелом раздумье, неподвижный, молчаливый, опустив голову и уронив руки по бокам. «Бунтовщики одолевают. Не сомневаюсь, мы их победим.» Он коснулся ладонью лба. Неожиданный звук заставил его вздрогнуть. В кабинете императрицы часы мелодично пробили полночь. Он очнулся и вспомнил о своей миссии. «Там где — то наверху заседает правительство России. Пойду-ка и познакомлюсь c ними. Может они скажут, что делать?» мелькнула у Фридриха в голове озорная мысль. Однако голод напомнил ему о себе. У него засосало под ложечкой. «Сперва следует найти кухню и принести провианта товарищам и себе,» решил oн. Чугунная винтовая лестница, ведущая вниз, оказалась за полукруглой, разукрашенной бронзовыми завитушками панелью.

Стук его сапог отдавался гулким эхом в замкнутом пространстве. Спускаться пришлось долго и наощупь, держась за перила, пока он не очутился перед распахнутой настежь дверью. Оттуда брезжил неверный свет, доносились негромкие мужские голоса и звяканье посуды. Фридрих нерешительно вошел. В огромном, сводчатом помещении, Людской Кухне, как указывала надпись на створках, за непокрытым скатертью длинным столом сидело трое мужчин разного возраста и типа телосложения, но все в безупречных английских костюмах, накрахмаленных сорочках и строгих галстуках. Перед ними стояли открытые жестяные банки, содержимое которых они накладывали себе на тарелки. Мерцание десятка красных, рождественских свечей установленных в массивных серебряных подсвечниках тускло освещало их лица и искрилось в хрустальных фужерах и зеленом стекле бутылок с цветистыми наклейками. Задолго услышав его шаги, двое из них нацелили свои револьверы на вошедшего. Увидев, что неожиданный гость один и невооружен, мужчины с облегчением вздохнули. «Имею честь представиться — Фридрих Иоганнович Зиглер, капитан 66-го пехотного полка Русской императорской армии. Обороняем задний вход в Зимний дворец. Ищу полковника фон Прюссинга на предмет подкрепления наличного состава,» козырнул он и застыл, ожидая ответа. «А мы члены правительства, которое вы защищаете. Это Гвоздев, министр труда, а это государственный контролер Смирнов, а я Салазкин, министр народного просвещения; прошу любить и жаловать.» Все трое встали и пожали Фридриху руку. «Указать вам местонахождение фон Прюссинга мы затрудняемся,» Гвоздев с озабоченным видом пожал плечами. «Может вы знаете, Сергей Алексеевич?» обратился он к Смирнову. «Так он еще в десятом часу депешу из Смольного получил и тут же от нас ушел,» Смирнов в сердцах махнул рукой. «Все перепуталось. Двоевластие. Подчиненные не знают кого слушать.» Лицо Смирнова покраснело и на нем появилась гримаса отвращения. «Вы голодны,» Салазкин заметил взгляд Фридриха, который тот не мог отвести от съестного. «Угощайтесь. Конечно, изобилия, которое было во дворце при Николае, вы уже не найдете, за полгода после отречения многое растащили слуги его верные,» тонкие губы Салазкина сарастически изогнулись в подобие улыбки, «но простая, незатейливая пища осталась. Она там,» он указал на дверь в соседнюю комнату, «в Собственном Буфете Их Величеств.» «Мне надобно накормить роту юнкеров,» у Фридриха на глаза навернулись слезы, «они целую ночь на холоде и под пулями.» «В чем же дело? Я видел там ящики сардин в оливковом масле, концентрированной гречневой каши и ржаной хлеб. Хлеб, правда, зачерствел, но при желании есть можно. Берите мешки и коробки, укладывайте, я вам дам казачка, он поможет донести.» Салазкин сунул ему в руку зажженную свечу и повел кo входу в буфет. «На верхней полке осталась дюжина литровых банок с курами тушеными в собственном соку. Объеденье! Идите, капитан, запасайтесь, кормите своих юнкеров.» Салазкин благодушно улыбнулся, «Не можем мы накормить всю страну, хотя бы накормим ваших героев. Сколько их там?» Вспышка яркого света ударила как хлыстом. От боли глаза всех присутствующих сощурились и наполнились влагой. Их зрачки не смогли мгновенно адаптироваться после долгой полутьмы к беспощадному сиянию электрических ламп. Неожиданный свет лился с потолка и отражался в кирпичных беленых сводах. Полуослепшие, они могли полагаться только на слух. «Электростанция подключила нас,» привстал со стула обеспокоенный Гвоздев. «К чему бы это?» Он подошел к мойке и повернул кран, ответивший ему сильной струей воды. «И водопровод работает…» Ошарашенные, они напряженно вслушивались в тишину. Тем временем машинально глаза их скользили по внутренности кухни: по покрытой изразцами объемистой русской печи, по гигантской железной плите с длинными рядами конфорок, по толстым чугунным трубам и эмалированным мойкам, груде медных сковородок, кастрюль и самоваров, сваленных на мраморных столах и на череду полок, нагруженных банками со всевозможными специями и приправами.

Лязг железной боковой двери заставил их вздрогнуть. Тихо ступая, с винтовками наперевес, в помещение вошел взвод егерей, обмундированных в безупречную форму Русской императорской армии. Вид их был дореволюционный: сытый, довольный и бравый, а командовал ими усатый и румяный поручик, напоминающий заправского гусара старых времен. Похоже, что они осматривали комнату за комнатой в здании Зимнего. «Всем стоять! Смирно! Оружие есть?!» зычно крикнул их командир. Молча выстроившийся в вдоль стены строй ощетинился винтовками. Министры и Фридрих неодумевающе взирали на их действия. Один из егерей ощупал карманы задержанных и выложил на стол два револьвера. «Дворец находится под контролем реввоенсовета. Это теперь народная собственность. А вы возвращайтесь по домам,» обьявил поручик задержанным и заторопился уходить. Так же внезапно, как они появились, мягко ступая один за другим, егеря ушли наверх по той самой лестнице, по которой недавно спустился сюда Фридрих. «Да кто вы такие?» крикнул им вслед Салазкин. Ответом был топот солдатских ног. «Чепуха какая — то! Это не левые, это не красные, это не либералы! Чей приказ они выполняют?!» возмущались министры. Они пришли в такое волнение, что лица их заблестели от пота; они расстегнули свои пиджаки и ослабили узлы галстуков. Потом успокоившись, Гвоздев вытянул из жилетного кармана толстые часы — луковицу на золотой цепочке. «Нам пора на заседание, господа.» И с оттенком гордости в голосе поделился с Фридрихом, «Мы очень заняты. Разрабатываем конституцию — Россия становится президентской буржуазной республикой с двухпалатным парламентом. Представим наш проект на Учредительном собрании через три месяца.» «Ну, а на этих,» Смирнов кивнул в сторону ушедшего взвода, «или на смутьянов, которые вокруг Зимнего толкутся, обращать внимание не стоит. Их там не так много. Против воли народа не пойдешь. За нами Россия. И Александр Федорович опять же завтра — послезавтра вернется из Гатчины с полком казаков. Уж они — то охальникам взбучку закатят. Только держись!» Приободренные и утешенные своими словами, министры стали прощаться с Фридрихом. «Родина никогда не забудет ваше геройство,» каждый из них обнял офицера. Его угрюмое лицо было непроницаемо спокойным. «Так вы не запамятовали, где провиант?» по — отечески обеспокоился Салазкин. «А если будете уходить, вот за тем проходом поверните налево. Там короткая дорога к заднему порталу. Как раз на площадь к своим юнкерам и выйдете.» Еще раз помахав ему, они исчезли за дверью. Фридрих остался один. Судя по его нахмуренным бровям и крепко сжатым губам мысли его были невеселы. Тяжело вздохнув, он прошел в соседнее помещение, о котором говорил ему Салазкин. Два электрических светильника на сводчатом потолке заливали ярким светом квадратную комнату с желтоватыми стенами и плиточным полом, хранящую следы поспешного обыска. Широкий буфет с распахнутыми створками не скрывал, что он давно был пуст, а из содержимого, которое он хранил, оставалась лишь горстка, кофейных зерен и щепотка колотого сахара, разбросанных по голым полкам. Невычищенная газовая плита, на которой когда-то варили какао и кофе для Августейшей семьи, была завалена медной кухонной посудой вперемежку с осколками фарфоровых чашек и блюдец. Ручка кофемолки на столике в углу была сломана, но не все продовольствие было вынесено. В сундуках с поднятыми коваными крышками лежали жестянки с сардинами, а в шкафу сохранилось несколько стеклянных банок с курятиной. В полированном комоде стиля барокко Фридрих разыскал пару сложенных вчетверо мешков, засунутыми между томами поваренных книг. Стрелки причудливых серебряных часов, висящих над комодом, показывали половину второго ночи. «Как-то там наши юнкера?» промелькнуло в его голове и он начал укладывать съестное в кули. «На всех не хватит, придется вернуться,» улыбнулся он. Мерный тик — так ходиков навевал дремоту. Фридрих зевнул и потянулся. Он чувствовал себя смертельно уставшим. Однако покоя не было.

Звук, сравнимый с грохотом разламывающейся дамбы, которая не в силах более сдерживать напор океана, потряс все его существо. В нем угадывался гвалт сорвавшегося с цепи зверинца; топот жирафов и слонов, бегущих на водопой; рев, ржание и дикий гогот взбесившихся человеческих существ. Они все ближе и ближе и вот они здесь. Взлохмаченные пьяные ряшки, перекошенные от алчности рыла, похотливые помыслы на гнусных мордах — от них несло блевотиной и спиртным, которым они только что угостились в винных погребах Его Величества. Многие из ворвавшихся, спотыкались и роняли серебряные сосуды, которые они нахапали в близлежащей кладовой. Интересно, что на Фридриха, неряшливо как и все они одетого, никто не обратил внимания; только один плешивый и сутулый пролетарий с узким лицом дружелюбно пролепетал, «Как ты сюда пролез наперед всех, зяма?» и заплетающимся языком предложил глотнуть из бутылки водки, которую он вынул из-за пазухи. Все смешалось в буфете. В мгновение ока остатки продовольствия были вычищены под метелку; консервы и хлеб частично съедены на месте, а недоеденное унесено в карманах. Буря понеслась крушить и ломать дальше. Затухающий шум ее — вой, треск и хряст — был какое — то время слышен в отдалении. Потом все стихло. В опустевшей комнате оставались лишь трое: готовящийся уходить Фридрих с кулями на плече, уснувшая в сундуке, сладко храпящая личность в засаленном армяке и пузатенький красногвардеец, с пышным кумачовым бантом на груди, только что забредший сюда. Красногвардеец, с порога нацелившийся на блестящие часы на стене, кряхтя взобрался на мраморную столешницу комода и, задрав обе руки, тянулся вверх. Завернут он был в черную как сажа кожанку и галифе, голову покрывал кожаный картуз и на боку в висел маузер. Подошвы его добротных хромовых сапог скользили и оставляли грязные отпечатки на узорчатой полированной поверхности камня. Что — то знакомое показалось Фридриху в нем. Профиль, поворот головы, манера держаться. «Да это же мой свояк!» внутренне ахнул он. Фридрих стал припоминать. Последний раз он встретил Павла Кравцова весной 1914 года на именинах его сына Сережи. Друзьями они с Павлом так и не стали. Сказывались разница в мировоззрениях и характерах. Зинаиде Андреевне пришлось приложить много усилий, чтобы уговорить мужа пойти к ее сестре на праздник. Когда они появились, квартира на Литейном, где проживали Кравцовы, была почти пуста. Павел не был особенно популярен и друзей у него почти не было. Зато сынишки их, Борис и Сережа, ладили превосходно и тут же стали показывать друг другу новые игрушки. За столом Павел был угрюм, пил мало и ругал самодержавие. «А что придет на смену, если будет по твоему?» спросил его тогда Фридрих. «Наступит всеобщее счастье,» последовал ответ. Это происходило три года назад. Тогда Фридрих не верил, что Павел говорил всерьез. «Что же могло превратить петроградского адвоката в большевика? Вот он сейчас стоит передо мной на комоде и стыда у него нет,» Фридрих продолжал буровить глазами спину свояка. Тем временем Павел отодрал ходики от стены и повернулся к Фридриху, намереваясь вместе с добычей спрыгнуть на пол. Их взгляды встретились. Выражение паники, страха и смущения перекосившее его физиономию через мгновение перешло в наглую надменность. «Что ты можешь мне сделать?» говорили его глаза. Наступило долгое молчание. Затаив дыхание Фридрих рассматривал сильно изменившиеся черты его когда-то аристократического лица. Идеология и порочные наклонности перевернули егo. Нахрапистость и зазнайство заменили прежнюю деликатность и раздумье. Враждебность и нетерпимость вытеснили последние остатки благожелательности. Коварство и жестокость переполнили его до краев. Подражая «товарищам» из ЦК, Павел отпустил бородку с хищно закрученными усами, а сросшиеся, густые брови, острые собачьи уши и кривая улыбочка на плотоядных губах придавали ему пугающий вид. Фридрих презирал его. Этот индивидуум был недостоин даже приветствия. «Не смей брать! Это не твое!» «А тебе что?» Павел говорил будничным голосом, как — будто они последний раз виделись вчера. «Это собственность русских царей,» прорычал в ярости Фридрих. В тусклых глазах Павла появилось насмешливое удивление. «Все кроме тебя знают, что император Николай отрекся от царствования еще в марте этого года и с тех пор охотников занять его престол нет,» поучал он, как если бы Фридрих был несмышленыш. «Тогда это собственность русского народа,» упрямился Фридрих, подходя ближе к комоду, на котором продолжал стоять широко расставив ноги Павел. Тому было неудобно и боязливо, и отчаянно хотелось слезть, но мешала гордость. «А что у тебя в мешках?» попытался перехватить инициативу Павел. «Это кормежка для моих юнкеров,» сквозь зубы, с ненавидящим лицом ответил Фридрих. «Ну и что? Все равно не положено. Разрешения на изъятие имущества из дворца тебе никто не давал.» «А у тебя откуда разрешение воровать?» Павел поморщился. «Язык у тебя, Фридрих, так и остался солдафонским. Посмотри на меня.» Он кокетливо повел плечами и задрал носик. «Я теперь новая власть. Ты должен величать меня товарищ Багровый. Это мой партийный псевдоним. Меня в Петросовете все знают. Ленин ручку жмет. Товарищ Зиновьев утвердил меня, как бывшего адвоката, обвинителем царского режима на политических процессах.» «Ну, до этого еще далеко. Мы вас через неделю из Смольного вышибем. Народ за вами не пойдет. Слышал я ваши байки об экспроприации собственности и обобществлении женщин.» «Почему народ не пойдет? Валом повалит; как вот сейчас. Эти идеи нравятся миллионам. А не пойдет, так заставим пойти.» Рука Павла скользнула к кобуре. «Население мечтает о спокойствии, безопасности и изобилии. Какой режим эти блага им предоставит: ваша обожаемая монархия, демократическая республика Керенского или наша большевисткая диктатура большинству наплевать. Народ как руда. Он слеп и бесчувственен. Он сам не знает, что ему лучше. Ему надо указывать; им надо руководить; ему надо объяснять. Мы пришли, чтобы выплавить из него сталь и отбросить в отвал шлак и пустую породу.» У Фридриха захватило дух. «Да кто же вам позволит?» «Нам не надо никого спрашивать. Те, кто пытался нас остановить, валяются дохлыми на морозе. Пойди посмотри на своих юнкеров,» с ехидной улыбкой завершил Павел и, присев на корточки, осторожно сполз с комода. Почувствовав себя на твердой почве, он приосанился и выпятил грудь. «Это не мы; так их отделали двести егерей генерала Черемисова. Ленин специально вызвал их из Финляндии. А когда с юнкерами было кончено, егеря oтворили народу двери во дворец.» Павел нетерпеливо взглянул на часы. «Третий час ночи. Заболтался я с тобой. Мне пора в Малахитовый зал. Министров — капиталистов снимать будем.» Уже в дверях он обернулся и добавил, «Если увидишь мою жену и ребенка, передай — пусть приезжают. Я в Смольном каждый день. Там им любой часовой скажет, где найти товарища Багрового. Запомнил?» Бросив оценивающий взгляд на Фридриха, он иронически прокричал, «А вообще, переходи к нам. Мы тебе хорошую должность найдем.» Фридрих поперхнулся и зашагал прочь.

Наружную дверь долго искать не пришлось. Она стояла непритворенной и через нее внутрь валил морозный пар, оседая инеем на стенах. На пороге лежало женское тело, которое мешало эту дверь закрыть. Баба, одетая в заплатанный кожух, была или мертва, или мертвецки пьяна, скорее всего последнее. Из — под ситцевой юбки выглядывали ноги в стоптанных баретках, а голова, закутанная в клетчатый платок, покоилась на тротуаре. Когда Фридрих переступал через ее короткое толстое тело, глаза ее приоткрылись и посиневшие губы промямлили, «А ты ничего… Сбегай за водкой, касатик.» Фридрих наклонился — к волосам ее тоже был приколот красный бант — втащил ее в коридор и плотно затворил за собой. Bзволнованный, oн вышел на Дворцовую площадь. До утра было недалеко, но мрак и хаос над городом не редели. Глаза его искали и не находили друзей и баррикаду, где он недавно сражался. Фонари на столбах были разбиты все до единого и только два ряда зажженных окон Зимнего бросали белый призрачный свет на запятнанную кровью, заиндевевшую мостовую и разбросанные трупы на ней. Откуда — то с Невского сюда доносилось звяканье трамвая, гуденье автомобильных клаксонов, женский смех и веселые голоса полуночных гуляк. Здесь же в безлюдной, могильной тишине в проломах разрушенных баррикад лежали мертвые тела юнкеров, а в кузове одинокого грузовика, замершего посередине площади угадывались руки и ноги брошенных внавалку убитых. Со слезами на глазах Фридрих осматривал тела, узнавая в погибших своих недавних знакомых. Выражение лиц у покойников было торжественно — одинаковым, как если бы они знали, что — то неизвестное ему. Все они после кончины от огнестрельных ран были из мести зверски исколоты штыками. «Откуда у людей столько злобы?» вслух спросил сам себя Фридрих. «Это классовая ненависть; она сильнее ненависти к иноземному врагу,» ответил ему знакомый голос. Фридрих вздрогнул всем телом и оглянулся. Перед ним стоял Григорий Жеребцов. Глубокие тени залегли под его провалившимися глазами, он похудел и побледнел, нос заострился, но был он жив, здоров и невредим.

«Как ты уцелел?» Фридрих был до крайности изумлен; он снял с плеча свою ношу и осторожно опустил ее на брусчатку. «Эти дъяволы появились в полночь, полчаса спустя после твоего ухода. Они подкрались к нам с тыла, зажгли прожекторы и приказали сложить оружие.» «Какие дъяволы?» «Егеря… Ты разве не видел их во дворце?» Фридрих утвердительно кивнул. «Их немного, но они замечательно тренированы. Это элитное воинское формирование нашей армии.» Брови Фридриха иронически взлетели вверх, но он продолжал слушать. «Вреда егеря нам никакого не причинили; заперли нас в подвальной комнате и мы сидели там несколько часов, пока один из нас не сумел протиснуться через окошко под потолком, обойти здание кругом и снаружи отпереть дверь. Так мы освободились. Однако Зимний уже полон красногвардейцев. Они бегают с этажа на этаж, разыскивают и подбирают все, что плохо лежит, а остальное — отрывают, крушат и ломают. Больше всего их набилось в винные погреба — там сейчас дым коромыслом, шутки, смех и веселье, и пьянка идет несусветная.» «А где же егеря?» «Их потом никто не видел. Просто исчезли. Говорят, что генерал их продался большевикам.» «То — то и оно. Всюду измена,» Фридрих сжал челюсти и задвигал желваками. «Мы должны найти вождя, сплотиться вокруг него и выступить как единая сила.» «Ими могут стать или Корнилов или Юденич.» «Я предпочитаю Юденича. Ты и я лично знаем его еще с Кавказского фронта.» Оба замолчали. Было ветрено и промозгло; начался моросящий дождь. «Почему здесь стоит грузовик?» Фридрих кивнул в сторону площади. «Похоронная команда, едва прослышав про дармовую водку, все бросила и побежала в погреба. Они оттуда не выйдут, пока все до капли не высосут.» «Значит — никогда. Царским вином можно заполнить море до краев.» Они усмехнулись. «Давай отвезем этих героев в морг. Негоже им здесь валяться. Родственники их утром там будут искать.» Тел было семь, они успели закоченеть и стать негнущимися. Бережно погрузив их в кузов, друзья отправились на Пискаревский проспект. Григорий осторожно вел машину по скользкому асфальту. Сдав в морге свой страшный груз, они повернули на Пять Углов, где находилась квартира Зиглеров. Стало заметно светать, когда они добрались до дома. Темные, безжизненные окна смотрели на них слепыми глазницами. Очертания города проступали в тусклом сероватом свете. Зыбкий туман заволакивал пустоту притихших улиц. Запарковав грузовик возле подъезда, они, промокшие и уставшие, поднялись в свою квартиру и завалились спать.

Недавно пережитое цепко держало Фридриха и, как только он закрыл глаза, вернулось к нему кошмарными сновидениями. Что — то бесовское навалилось на него и он оказался посередине мятущихся, злобных полчищ. Он видел, что они поглотили Петроград, вскоре поглотят Россию, а за нею весь остальной мир. Вражья сила будоражила его, толкала и щипала его и не давала ему уснуть.

Разбитый и усталый, как с перепоя, он пробудился в холодном поту. Его наручные часы показывали два пополудни. Мерные звуки городской жизни проникали сюда на третий этаж: цоканье лошадиных копыт, возгласы возниц, фырчанье проезжающего автомобиля и скрежет наждачного круга по лезвию ножа. Он нашел себя лежащим в собственной супружеской кровати и яркие воспоминания о любимой жене и о ее нежных объятиях нахлынули на него.

«Ничего, скоро я буду с ней,» дал он слово себе. «Вот только улажу счеты с большевиками.» В спальне царил полумрак. Свет пасмурного дня едва пробивался через задвинутые гардины, нo он разглядел Григория, спящего на ковре. Его голова покоилась на подушке и сапоги стояли рядом. Осторожно ступая, Фридрих вышел в коридор. Ему очень хотелось есть и он отправился на кухню.

Квартира была запущена и представляла собой бедлам и ноев ковчег, вместе взятые. Она хранила в себе следы обитания множества одиноких мужчин, месяцами лишенных благотворного влияния женщин. Мебель была сдвинута и перевернута, потеряв свое предназначение; на люстре в гостиной висела простыня; ковры испачканы уличной грязью и табачным пеплом; пепельницы, расставленные на полу, были набиты окурками; никогда не проветривыемые комнаты были полны сизого дыма; но не все было так плохо — чемоданы, саквояжи, узлы и баулы, рассунутые по углам, соседствовали с аккуратно сложенными стопками прокламаций и газет.

В данный момент в квартире присутствовали только два заговорщика — не считая наших героев — остальные бродили по городу, готовя большевикам реванш за свержение Временного правительства. Они были сегодня дежурными по кухне и пытались пожарить картофель на глубокой чугунной сковороде. Масло шипело и брызгалось, картофельные ломтики подгорали и прилипали ко дну и конфорки на газовой плите были заляпаны жиром.

«Накормить двадцать голодных бойцов это не шутка,» Фридрих со смехом похлопал по спине одного из бедолаг, майора Свистунова. «На всех хватит?»

Тот грустно смахнул пот со своего выпуклого, с залысинами лба.

«Только заморить червячка. Да и лука нет,» ответил другой, высокий и тонкий, которого звали лейтенант Пахомов.

Все они были без кителей. Нижние рубашки были заправлены в галифе. Сапоги они снимали только на ночь, а с револьверами не расставались никогда.

«Посмотрите, что я принес,» Фридрих вытащил из — под стола свои кули и предъявил их содержимое.

«Федя, ты герой!» ахнули оба. «Тут нам запас на неделю. Где достал?»

И Фридрих рассказал им о событиях прошлой ночи. Больше всего слушателей поразило появление егерей.

«Кто такие?» они переглянулись. «Почему не знаем?» Оба недоуменно разводили руками. «Но без их вмешательства эта шваль никогда бы Зимний не взяла. Ведь вы отбивали налеты красных четыре раза,» веско молвил лейтенант Пахомов, высыпая на тарелки аппетитно пахнущую жареную продукцию.

«Жертвы оказались напрасны и усилия бесплодны. Министры были арестованы и отправлены в Петропавловку,» подытожил майор Свистунов, стоя возле плиты в клубах пара. Новая порция сырой картошки громко шипела в кипящем масле. «У меня аппетит волчий, господа,» Григорий вошел в кухню. Как и у всех тогда в Петрограде, вид у него был помятый и несвежий. Фридрих представил его. После обмена дежурными любезностями типа — в каком полку служили и я прекрасно наслышан о ваших почтенных родственниках — Григорий показал газету, которую он подобрал в гостиной.

«Граждане! Вас подло и преступно обманули! Захват власти произведен одними большевиками,» громко прочитал он. «Они злоупотребили именем Петроградского Совета Рабочих и Солдатских Депутатов, потому что большевики скрывали свой план от других социалистических партий, входящих в Совет. Захват власти произведен за три недели до Учредительного Собрания, за один день до открытия всероссийского съезда Советов.» «Это наша листовка,» Свистунов перебил его. «Мы расклеиваем их по городу и раздаем в местах скопления людей,» oн наклонил голову, глубоко глядя в глаза собеседников. «Одними уговорами не обойдешься. Надо выступать.»

«Я так не думаю. Большевики не продержатся больше недели, максимум две,» с уверенностью сказал Пахомов. Его простодушно — доверчивое лицо искрилось радостным убеждением. «Они себя безнадежно скомпрометировали в глазах мировой общественности. Нам следует выжидать и сохранять силы.» Мизинцем левой руки он немного почесал свое ухо. «Ну что же мы стоим?» наконец осенило его. ««Действительно, милости просим, господа. Прошу к столу, если вам по зубам моя стряпня,» на лице Свистунова сложилось подобие улыбки и он сделал приглашающий жест рукой. Они уселись за стол и принялись за еду. Когда первый голод был утолен, Свистунов отвалился на спинку стула.

«Должен заявить вам, господа офицеры, что в нашей группе появились эсэры, а ведь недавно мы все были заядлыми монархистами,» сказал он глядя в потолок. «Неужели нам стала безразлична судьба государя — императора и его семьи?» Свистунов обвел глазами свою маленькую аудиторию. «Ведь cпасти их от гибели наша прямая обязанность.» «Сегодня ночью намечается антибольшевисткое выступление,» с сильным душевным чувством сообщил Пахомов. Его глаза покраснели. «К нам присоединяются юнкера из Владимирского училища. Если одолеем, судьба августейшей семьи может быть пересмотрена.»

«Это нереально, что совет, который сослал их, вдруг передумает и выпустит Николая и его семью из заточения. Ждать больше нельзя. Промедление смерти подобно. У нас уже есть взвод офицеров в Тобольске. Они установили контакт с императором и ждут команды. Однако, нам не хватает людей. Мы ищем добровольцев.» Свистунов хлопнул ладонью по столу и выразительно посмотрел на вновь прибывших.

«Если вы имеете в виду нас, то мы согласны,» переглянувшись, сказали в унисон Фридрих и Григорий. «Когда выезжать?»

«В скором времени. Вам сообщит полковник Сидоров. Он появится сегодня не позже полуночи.»

«Их шестнадцать человек. Они всегда голодны,» невпопад сообщил Пахомов, дергая коленкой. «Они могут быть неподалеку и зайти сюда в любую минуту. Вот им наша картошечка и пригодится,» исхудавшее лицо Пахомова приняло мечтательное выражение. «Отварная картошечка хорошо пойдет с сардинками в масле, которые вы изволили принести. Только укропчика на рынке не достать.» Свистунов с беспокойством взглянул на него, но ничего не сказал.

«Прекрасно.» Фридрих поднялся из-за стола и прошел в прихожую. Удивительно, что почта продолжала функционировать. На пристенном столике рядом с зеленого стекла фигурной лампой лежала пачка корреспонденции, накопившейся за его отсутствие. Его друзья — офицеры методично проверяли почтовый ящик. Среди вороха коммерческих объявлений и счетов он заметил белый конверт с почерком его жены. Сердце Фридриха сильно забилось, как будто он вновь увидел ее милый облик. В нетерпении он распечатал конверт и углубился в чтение.

Мы считаем неуместным нарушать тайну переписки и приводить на страницах этой повести красоты эпистолярного стиля Зинаиды Андреевны. Достаточно сказать, что письмо было эмоциональным, орошено слезами и почти отчаянным. Однако, было заметно, что к концу второй страницы Зинаида Андреевна совладала с собой и приложила несколько строчек, написанных рукой их сына. Борис писал, что ему нравится в Ювяскюля, здесь много лесов, где они гуляют со своим двоюродным братом Сережей и сестренкой Аней, и два раза они катались на лодке по озеру Пяйянне. Вместе с Сережей и Аней он учит финский и знает уже двадцать слов. «Папа, когда приедешь?» заканчивалось письмо.

Буря взыграла в его душе. С трудом подавил он сильнейший импульс все бросить и немедленно ехать к семье.

«Хорошо, что они не нуждаются,» успокаивал он себя. «Им необходимо мое присутствие, а я здесь подвергаю себя опасности во имя мифического общественного блага. Они могут остаться сиротами.»

Фридрих задумался. В памяти промелькнули судьбоносные события, в которых он участвовал. Чувство долга перед родиной одержало верх. На клочке бумаги он черкнул несколько строк. Они были сухими, прямолинейными и не содержали никаких деталей. Однако, он знал, что Зинаида поймет, что он ей верен, думает о ней и о детях, и так же, как она тяготится разлукой. «Передай Боре, Ане и Сереже, что когда я вернусь, то возьму их на рыбалку,» закончил он письмо и подписал «Твой Фридрих».

В ящике письменного стола он нашел чистый конверт с маркой, начертал адрес, накинул китель и шинель, и заперев дверь, спустился по лестнице. Грузовика, на котором он приехал сюда на рассвете, возле подъезда не оказалось, вероятно, его разыскали и изъяли хозяева; по этому поводу Фридрих не грустил; голова его была озабочена иными предметами. Он вышел на Невский. Уже стемнело. Трудно было поверить, но кругом шла обычная суета: торговали магазины, по улицам горели огни, и по тротуарам двигались взад и вперед толпы прохожих, обсуждая последние новости и продолжая всегдашние споры. Чужие разговоры лезли ему в уши и невозможно было от них оторваться.

«А вина у царя в подвалах море — разливанное,» слышал он сзади. «День и ночь сборище в миллион человек у дворца стоит и всем выпить хочется, а большевики их не пускают; толпа стучится, ломится и двери со стенами вышибает; так чтобы народ отогнать, приказано все вино в Неву выкачать; пока трубу привинчивали да прилаживали, много добра мимо пролилось; ручьи по мостовой текли и люди на четвереньках по лужам ползали и из них лакали.»

Фридрих ускорил шаг, но скоро вошел в зону слышимости другого рассказа. Три молодящиеся дамы в драповых пальто с меховыми воротниками обсуждали увиденное, «А на Исаакиевской площади вот что сегодня было. Броневик кругами ездит и из пулемета строчит; много прохожих покалечил, а потом хотел было уехать, да не вышло, в переулке застрял. Матросы вмиг набежали, на бок броневик повалили, а офицеров, которые из него повылезали, на штыки подняли. Они до сих пор, поколотые, там лежат.» Фридриху стало не по себе. «Уж не наши ли там?»

На углу набережной Фонтанки Фридрих сунул свое письмо в щель почтового ящика и повернул домой.

«Теперь я напичкан новостями,» усмехнулся он.

Однако, «сарафанное радио» продолжало работать и на обратном пути он услышал такие подробности, «Ты знаешь, Мотя, к нам в Обуховскую больницу только за сегодняшний день привезли шестьдесят трупов.» Две молодые, элегантно одетые дамы щебетали между собой. «И все юнкера. Они такие зелененькие. Как их жаль. Им по 15–16 лет. Говорят, они хотели отбить телефонную станцию.» Переведя дух, одна из них, та что повыше, в широкополой синей шляпке с розовым пером, продолжала. «Мой муж узнал из достоверных источников, что Царское уже в руках Керенского и казаки вошли в Пулково. Скоро установится порядок. Какое счастье! К утру они прибывают в Петроград. Мой муж удостоился чести быть членом комиссии по встрече Керенского на вокзале. Керенский такая милашка! Я его обожаю. Он непременно спасет всех нас!»

Темнело. Под серым небом дул холодный ветер, предвещая снег. Улицы стали быстро пустеть. Запоздавшие прохожие, опустив головы и засунув руки в карманы, спешили домой. Когда он подошел к своему парадному, то со стороны Витебского вокзала послышалась частая винтовочная стрельба.

Фридрих поднялся на третий этаж, постучал в дверь условным стуком и, немного подождав, отпер замок своим ключем. Внутри послышалась возня, быстрые шаги, заскрипев, хлопнула какая — то дверка. Фридрих толкнул входную дверь и вошел. В коридоре стоял корнет с маузером в руке. На его напряженном лице отразилось облегчение.

«Глеб Иванович!» быстро оглядевшись, крикнул он. «Все в порядке!» Oн сделал разрешающий жест рукой. Фридрих прошел вперед. В столовой кипел самовар, на столе под абажуром расставлены тарелки с картофелем, хлебом и селедкой. В комнате никого не было, хотя на столе дымились граненые стаканы с недопитым чаем. Из-за бордовой оконной шторы появился человек в полковничьей форме, а из кухни вышел другой человек, похожего на барина, переодетого рабочим. Свистунова и Пахомова видно не было, но их место в квартире заняли четверо боевиков с обветренными, решительными лицами. Погоны на их плечах были срезаны и звание определить былo невозможно. «Полковник Сидоров,» представился человек, хоронившийся за шторой. «Bы, как я понимаю хозяин этой квартиры.»

«Капитан Зиглер,» правая рука Фридрих описала неопределенную фигуру в воздухе. «О квартире не беспокойтесь. Она для общественных благ.»

«Мы это ценим. К сожалению, борьба поглощает огромные людские и материальные ресурсы,» полковник оценивающе смотрел на Фридриха. Глаза его на непримечательном, белобрысом лице были с легким прищуром как — будто, что — то высматривали в собеседнике, пытаясь его понять. Полковник был одного роста с ним, у него были широкие и прямые плечи, но он немного сутулился, отчего казался ниже, чем был на самом деле.

«В насущный момент у нас две задачи. Первое… «Заложив два пальца за борт своего кителя он размеренно начал ходить по комнате. «Насилие над правительством революционной России, совершенное большевиками в дни величайшей угрозы от Германской империи, является неслыханным преступлением против родины. Комитет спасения революции, который мы собираемся учредить, возьмет на себя инициативу воссоздания Временного правительства. Опираясь на силы демократии, мы доведем Россию до учредительного cобрания и тем самым спасем ее.»

«Глеб Иванович, помилуйте!» вмешался переодетый барин. «Капитан еле на ногах стоит. Дайте ему передохнуть.»

«Да — да, конечно,» хлопнул себя по лбу полковник. Совсем засосали заботы да тревоги. Да вы присаживайтесь,» он ласково обратился к Фридриху. «У нас тут колбаска копченая появилась. Угощайтесь. Это не вы принесли?»

«Нет,» Фридрих сел на придвинутый ему стул и налил себе чаю в один из чистых стаканов, стоявших на подносе.

«Это я принес!» улыбающийся Григорий вошел в столовую. «Пока капитан письмо на почту носил, я спроворился на рынок сбегать.» Григорий как всегда имел победный вид и заговорщицки подмигнул своему приятелю.

«Так на чем я остановился?» Полковник, схватившись рукой за подбородок, еще энергичнее, чем прежде возобновил свое круговое хождение по столовой, в то время как Фридрих и Григорий благоговейно внимали ему, прихлебывая чай. «Во исполнение первой задачи наши силы через неделю отобьют у большевиков почту, телеграф и телефон, а также всю Петропавловскую крепость включая городские вокзалы. Мое личное мнение таково: штурм Зимнего дворца нецелесообразен. Он сам падет в наши руки, как перезрелое яблочко.» Полковник на минутку прекратил свою беготню и обтер вспотевшее лицо носовым платком, который он упрятал обратно в брючный карман. «Второе,» он замер на секунду, прислушиваясь к поступи красногвардейцев внизу на улице. От эха множества ног вздрогнули и задребезжали оконные стекла. «Второе. Иноземные изверги захватили и мучают императора и его близких. Дело чести всей русской нации скорейшим образом освободить августейшую семью из полона. Пусть весь мир знает, что благодарный народ не забыл своего милостивого государя и спас его и всех его приближенных. Да будет вам известно, господа, что cорок пять душ, верных слуг государевых, добровольно последовали за ним в ссылку. Мне сообщили, что вы изъявили желание участвовать в операции по вызволению императора.» Он замер посередине комнаты, его глаза сузились и тяжелый взгляд уперся в лица сидящих. Наши друзья кивками подтвердили свое согласие. «Вы поступаете в распоряжение майора Гришатникова,» голос его зазвучал тихо, но жестко. «Он уже в Тобольске. Как нам известно в городе существует обширное монархическое подполье и тамошнее население очень сочувствует царю. Вы найдете майора на Соборной площади, в скобяной лавке купца Кузякина. Он там изображает приказчика. Посмотрите хорошенько, вот так Гришатников выглядит.» Полковник вынул из бумажника фотографию бравого офицера и показал ее Григорию и Фридриху. «Запомните накрепко пароль для опознания: «Почему гвоздики ваши ржавые и тупые?» Ответ: «Чтобы вам сподручней в зубах ковырять. Не нравится, заточите.» С этой целью Гришатников даст вам напильник. Берите его и молча уходите. Напильник не выбрасывайте. В ручке его спрятана инструкция, как найти остальных членов группы. Потянете?» Полковник подошел к ним ближе. «Блестящая конспирация,» Григорий промокнул бумажной салфеткой свои усы. «Врагам ни за что не догадаться,» солидно подтвердил Фридрих, положив ладони на стол. Было заметно, что Глеб Иванович польщен. Его щеки зардели и он попытался сдержать невольную улыбку. «Пароль придумал лейтенант Пахомов. Он у нас мастер сыска. В детстве в прятки лучше всех играл. Этот талант у него с тех времен. Он не подведет. А документами вас снабдит майор Свистунов. Очень серьезный и ответственный господин. Вы ведь с ними сегодня встречались. Он работает в Смольном и всегда в курсе последних постановлений и новостей.» «Вам следует изменить внешность,» прервал молчание переодетый барин и подошел поближе к столу, внимательно рассматривая наших друзей. «Любой чудак за три версты узнает в вас офицеров.» «Господа,» спохватился Глеб Иванович. «Прошу любить и жаловать — граф Васильев — Шиловский. Граф в молодые годы очень недурно играл Фауста в любительских спектаклях в Пензе и Самаре и не раз был отмечен похвальными рецензиями в губернских газетах.» «Ну, полно, полно,» шутливо раскланялся граф. «Не перехвалите. Знайте меру. Tо было юношеское увлечение; но это правда, что меня всегда тянуло к сцене. Критики пророчили мне большое будущее и даже величали вторым Щепкиным, но все же по совету маменьки пошел я по военной линии.» «И правильно сделали!» воскликнули Фридрих и Григорий. Они дожевывали по третьему бутерброду, запивая чаем. Их голод был неутолим. «Bам повезло,» Глеб Иванович рассмеялся, громко и раскатисто. «Граф вас переоденет и под таких чертей замаскирует, что вас хоть завтра в большевики запишут.»

Настеньке не спалось. Она лежала потная в ночной рубашке, сбившейся под поясницей в складки. Беспокойство снедало ее и она ворочалось с боку на бок. За заиндевевшим окном сыпал снег и свет яркого фонаря на сторожевой вахте проникал в комнату, оставляя белый квадрат на паркетном полу. Ей было жарко и душно. Матрос Нагорный с вечера так натопил печь, что было трудно дышать. «Это он не со зла,» думала Настенька, «он один из наших немногих верных друзей. Сколько их покинуло нас при первой опасности…» Она перебирала в памяти балы и маскарады в своем любимом Николаевском зале и молодых офицеров, этих графов, князей и баронов, с которыми было так ловко и весело танцевать. Они настойчиво ухаживали за ней, жадно ловили ее каждое слово и любой мимолетний взгляд. «Где они теперь? Мы им больше нужны.» Ее голова кружилась и слезы наворачивались на глаза. Она слегка повернулась, услышав приглушенные рыданья и всхлипывания своих сестер. Все четыре царевны были здесь — Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия — в этой угловой комнате на втором этаже губернаторского дома в Тобольске, куда их сослали семь месяцев назад. Сейчас лежа на железных солдатских койках и укрытые сиротскими одеялами, сестры вспоминали дни былой славы, блеска и величия, пышные церемонии, всеобщее восхищение и своих венценосных поклонников. «Суета сует, — все суета и томление плоти!» пытались примириться они с настоящим, находя утешение в Библии, но как это было нелегко. Bедь жизни их только начинались, и так внезапно были сломаны. Они молились, надеясь на Провидение. «Мы чувствуем себя забытыми всеми, предоставленными самим себе,» металась Настенька. «Возможно ли, что никто и пальцем не пошевелит, чтобы спасти нас? Где те, кто остался верен царю? Почему они медлят? А может их больше нет или они все убиты?» Она вспомнила злые лица солдат и нового комиссара, грозящегося всех их отправить на каторгу. Высокомерие красногвардейцев и их наглость по отношению к царственным узникам было невозможно переносить и только церковные песнопения, распеваемые семьей в присутствии недругов укрепляли их дух. Где — то за стеной назойливо скреблась мышь. Мир был погружен в тишину, мрак и невзгоды, и даже сестры ее притихли, забывшись во сне. Ей казалось, что она никогда не уснет в этом старом скрипучем доме. Она лежала с крепко зажмуренными глазами и время застыло вокруг нее.

Но серое, холодное утро пришло незаметно и ее разбудили голоса сестер. Они обсуждали потрясающую новость, услышанную от Mамы — есть патриоты, которые преданы им! Возбужденные, c трясущимися руками они передавали друг другу записку, написанную по — французски. Почерк был решительный, размашистый и твердый, а листок был вырван из блокнота скобяной лавки купца Кузякина, о чем свидетельствовала синеватая, овальная эмблема в его верхней части. Записка была адресована Александре Федоровне и в ней сообщалось о намерении группы лояльных офицеров русской императорской армии вызволить августейшую семью из плена окаянных срамников и отправить иx в безопасное место, возможно за границу. В случае согласия с планом, императрице предлагалось подойти сегодня ровно в полдень к окну своей опочивальни и взмахнуть платком. Это послужило бы знаком для заговорщиков, что семья согласна, подготовлена и будет ожидать побега следующей ночью. Александра Федоровна затянула потуже поясок своего пеньюара. Она умостилась на венском стуле втиснутом между платяным шкафом и обшарпанным трельяжем. Ей было не по себе, ее постоянно снедало беспокойство и дурные предчувствия. «За границу ни за что!» воскликнула она. «Я никогда не покину Россию. Я готова здесь умереть.» «Маман, нас никто не гонит на чужбину,» Мария, облаченная как и все по причине раннего утра в ночную сорочку, склонилась над нею, ласково положив руку на ее плечо. «В записке сказано, что отъезд заграницу не обязателен и станет только нашим решением.» «Ох, Машенька, сердце мое золотое, мы ведь должны спросить Папу. Я пойду ему все расскажу, а вы здесь сидите тихо и никому ни слова. Говорите только по-английски, вот как мы сейчас. Помимо нас английским владеет здесь только мистер Гиббс. Мы в безопасности.» Александра Федоровна приподнялась, мягкой грациозной походкой пересекла комнату и исчезла за дверью. Когда дверь закрылась, сестры разом ахнули — откуда появилось это письмо? «Его на рассвете доставил к маминому камердинеру матрос Нагорный,» объяснила Татьяна. «Мама позволила его впустить в спальню и приняла письмо нераспечатанным из его рук. Матрос рассказал, что письмо ему передали два московских большевика, которых прислали проверять работу местного совета. «Чудные они очень,» удивлялся Нагорный, «на улице были большевики как большевики — плевались, орали, ругались громче всех — а как в каморку, где я царевича нянчил, вошли, то сразу притихли, извинились, шапки сняли, долго ноги в сенях вытирали и очень вежливо попросили отдать письмецо царице и чтобы не болтать.» Вот, что Нагорный нам рассказал.» Ольга присела на краешек стула, где недавно сидела ее державная родительница и скрестив руки на груди, погрузилась в глубокие думы. Ее миловидное личико стало замкнутым и неприступным, тонкие брови нахмурились и губы плотно сжались. «Что будем делать?» она обвела глазами своих сестер. «Это офицеры!» приглушенным голосом воскликнула Татьяна. «Hаконец — то нас нашли!» «А вдруг это не по настоящему?» выразила сомнения Мария. «Какая разница?» Настенька схватилась ладонями за лицо. «Не могу здесь больше жить. Хоть бы случилось со мной что — нибудь — плохое или хорошее — мне все равно.» Ее голубые глаза покраснели от слез. «Не горюй, теперь у нас есть на что надеяться,» попыталась урезонить ее Ольга. Все замолчали, опустив головы. «А вот и они,» Мария, стоящая у окна, указала на двух ковыляющих к вахте незнакомцев. «Это и есть, новые комиссары Ленина, прошу любить и жаловать.» В молчании царевны сгрудились за ее спиной, наблюдая странное зрелище. Это выглядело нелепо и скорее пародией. Один из них хромал на осиновом протезе, вытесанном из пня, другой обнимал его за плечи. Оба, по обычаю высшего партийного руководства тех лет, были затянуты в устрашающие матово — черной кожи одежды, в петлицах которых красовались красные ленточки и ордена. На их заросших щетиной одноглазых харях застыла маска вражды и презрения ко всему непролетарскому, а из их пастей густо валил махорочный дым. Караульные у ворот вытянулись и отдали им честь и они проследовали вдоль по улице по направлению к зданию исполкома. Завидев их издали прохожие и бродячие собаки шарахались в стороны и жались к заборам. Сизый пепел клубился и взметался под их шагами. Усилия графа Васильева — Шиловского и его соратников не пропали даром.

Секретные и подпольные операции в той гражданской войне осуществлялись дилетантами, которые сражались против таких же как и они дилетантов. Жертвуя людьми, ресурсами и часто собою, эти самоучки со временем научились совершенствовать свои методы и добиваться успеха. Никаких профессиональных школ ни одна из борющихся сторон первоначально не имела, а пользовались они здравым смыслом, воображением и сведениями, почерпнутыми из сюжетов книг, прочитанных в детстве. Конспиративная деятельность требовала самообладания, находчивости, дисциплины и смекалки, и именно этими качествами обладали люди, собиравшиеся в избе, стоявшей на крутом берегу покрытого льдом Иртыша. Бледное солнце в студеном розовом небе садилось за угрюмую, бесконечно — зеленую чащу, обступившую одноэтажный город, где редкие каменные строения были наперечет. В безветренном воздухе дружно поднимались вверх серые дымки из печных труб, брехали собаки, хрустел снег под ногами пешеходов и звучно скрипели полозья саней. Благодатный перезвон церковных колоколов — их еще не успели запретить — разносился по округе. Мороз крепчал и на востоке в темной синеве зажглись первые звезды. Таясь и укрываясь, стараясь быть незаметными, пробирались заговорщики в избу деда Демида. Опасаясь осведомителей из соседних домов, большинство из них проскользнуло сюда уже в темноте. Дед Демид, бывший фельдфебель и кавалер двух георгиевских крестов еще с русско — турецкой войны 1877–1878 годов, был заядлым монархистом и готов умереть за своего императора. Полгода назад майор Гришатников разыскал его и оборудовал явку в его жилище. Постепенно изба наполнялась, но совет начался только с приходом Фридриха и Григория. Присутствующие оживились, ожидая рассказа об их утренней рекогносцировке в генерал — губернаторском доме. Когда они вошли, отстегнули свою маскировку и сели на скамьи, Гришатников, толстый и лысеющий мужчина в поддевке и серых штанах, заправленных в валенки, дал им слово. Первым заговорил Григорий. Его окоченевшие губы с трудом разлеплялись, еле выталкивая слова, «Записку передали дядьке царевича. Никто этого не видел. Нагорный обязался передать записку батюшке — царю и побожился на святой иконе, что будет молчать. Наверх, в их покои подниматься не рискнули, вроде как незачем.» «Ну, а как Алексей Николаевич?» спросил его Зайцев, один из боевиков, крепкий розовощекий блондин с пухлым лицом и маленькими, тщательно закрученными вверх усами. Он, как и все присутствующие, был в обличье мастерового, пряча до решающего часа свое драгоценное офицерское обмундирование и винтовку с патронами. «Царевич лежал под одеялом, худенький и бледненький, как свечечка восковая. Ни слова не промолвил, пока мы там были, только головку приподнял, чтобы на нас взглянуть.» «И это хорошо.» Гришатников повернулся к Фридриху, который сидел с сосредоточенным видом. «Каковы ваши наблюдения, Фридрих Иоганнович?» Фридрих пошевелился, но ни накого не смотрел. «Охрана в здании незначительная, но большой контингент солдат размещен в соседнем доме. При малейшем шуме они туда прибегут и начнут стрелять.» «Это верно,» изрек Гришатников. «Августейшая семья находится в плену трех гвардейских полков. У нас всего тридцать человек. Но учитывая внезапность и растерянность неприятеля можно рискнуть.» «Получили ли мы подтверждение, что Августейшая семья принимает наш план?» Григорий беспокойно поерзал на жесткой скамье. «Да и нет», Гришатников взглянул на Зайцева. «Узники поступили не совсем так, как мы их просили,» начал объяснять Зайцев. «Наши дозорные, Пухов и Чулков, прогуливались по Благовещенской улице взад и вперед, незаметно поглядывая на царицыно окошко. Через него ничего нельзя было разглядеть из — за инея на стекле, но ровно в полдень кто — то отворил форточку и помахал платочком.» Наступило озадаченное молчание. «И это все?» буркнул кто — то из дальнего угла. «Что вы от них ожидаете?» Григорий схватился за свой подбородок и наморщил лоб. «Царица сделала то, о чем мы ее просили — она подала знак. Мы ведь не учли, что стекло из — за морозов стало непрозрачным.» «Записка могла быть перехвачена и мы попадем в засаду. Наши наблюдатели даже не разглядели женской фигуры за окном,» пробормотал тот же голос из дальнего угла. «Но руку — то они видели?» расстроенный Фридрих начал проявлять беспокойство. «Это ни о чем не говорит. Кто угодно и по любой причине мог махнуть платочком,» не унимался скептик из дальнего угла. «Мы видели правую руку и рукав синего женского платья,» оправдывался Зайцев. «Пленники ответили на наш призыв. Мы должны выступать,» Гришатников решительно рубанул ладонью воздух. «Сколько у нас взрывчатки?»

В ту ночь все шло по плану и предвещало успех. Боевики сидели в засаде, сжимая кинжалы, пачки динамитных шашек установлены в пробуренные для них дыры, а красноармейский караул, вышедший из казармы Инженерного ведомства на смену старому, был захвачен, уничтожен и заменен заговорщиками. Ничего не подозревающий начальник старого караула сдал свой пост в сторожке у ворот Григорию и его группе, козырнул, скомандовал своим орлам построиться и они отправились восвояси, предвкушая горячий ужин и отдых в тепле. Дом Свободы, иронически прозванный так после революции и с августа 1917 года служивший тюрьмой императорской семье, теперь был в руках конспираторов — монархистов. Фридрих, одетый в этот раз в полную форму красноармейца, быстро пересек двор, оставляя следы на хрустящем снегу. Двухэтажное белокаменное здание, построенное в начале XIX — го века, смотрело на него темными глазницами окон. Ночь была глухая и редкие звезды тускло мерцали в небе. Вдалеке жалобно скулила собака. Ни одна форточка не была открыта и ни звука, ни шороха не доносилось изнутри. Все замерло и остановилось до утра. Фридрих отпер парадную дверь взятым с вахты ключом и вошел в вестибюль. Свет фонаря у ворот проникал сюда через два боковых окна и позволял ему рассмотреть внутренность прихожей. Помещение было пусто. Пара изношенных галош валялась под вешалкой, на которой уместились овчинные тулупы, несколько модных женских пальто и две серых офицерских шинели. На потертой скамье валялись белые вязаные перчатки, а в стойке возле зеркала на стене стояло несколько зонтов с полукруглыми бамбуковыми ручками. «Где они?» дурное предчувствие сжало его сердце. «Они должны быть готовы и ждать нас.» По широкой пологой лестнице с витиевато закрученными перилами Фридрих, затая дыхание, поднимался на второй этаж. Обветшавшие ступени надрывно скрипели и стонали, и каждый шаг казался ему раскатом грома. Первая ступень, вторая, третья… считал Фридрих, нервы его были напряжены, пот заливал лицо, в правой руке сжат тяжелый браунинг. Прошла вечность, пока он взобрался на лестничную площадку. По прежнему ни звука. «Они не слышат меня или оцепенели от страха? Неужели так крепко спят?» Он осмотрелся. Свет из прихожей почти не проникал сюда. Слева от него угадывался проем коридора, с другой стороны глухая стена, а перед ним была высокая закрытая дверь с вычурной бронзовой ручкой. Легонько, костяшками пальцев он постучал и прислушался. Молчание в ответ. «Торопитесь, Ваше Величество, дорога каждая минута,» осмелился вымолвить Фридрих. «Да вы входите, голубчик, не стесняйтесь. Что там в потемках топчитесь?» раздался странно знакомый голос. «Мы вас битый час дожидаемся.» Изумленный Фридрих толкнул дверь и осторожно вошел в теплую темноту. Воздух был здесь другим — затхлым, тяжелым и спертым — как в больничной палате, и к его горлу подступила тошнота. Щелкнул выключатель, вспыхнула электрическая люстра на потолке, яркий, беспощадный свет озарил все кругом. Комната была полна смеющихся чекистов. Сзади на него набросились двое, вырвали пистолет, выкручивали руки. Они сгрудились вокруг него, крича и пиная, согнули вперед головой почти до пола, а потом вытащили на середину. «Как ты дошел до жизни такой? Не я ли тебе тогда советовал: идем с нами?» спросил Фридриха тот же голос и когда тот поднял взгляд, то узрел перед собой Павла Кравцова! Он ни чуточки не изменился с той поры, когда они столкнулись в подвале Зимнего дворца штормовой ночью 25 октября 1917 года, все та же надменная снисходительность и брезгливость, правда волосы поредели на его голове, заострились черты его конопатого лица и под глазами залегли тени. «Куда прикажете вести его, товарищ Багровый?» Мурластый и ражий красноармеец с почтением обратился к нему. «Сперва пленного обыщем, а потом поведем в подвал на допрос,» дал указание Павел. «Поставьте его туда,» рука Павла ткнула в сторону дубового платяного шкафа, стоявшего в углу. «Поставьте его лицом к стене и не спускайте глаз. Это матерый зверь!» Фридриха заволокли в проем и запретили поворачивать голову. Павел пришел в благодушное настроение. Заговор был раскрыт, попытка похищения заключенных предотвращена, через несколько минут арестованный начнет давать показания в пыточной камере и он получит повышение. «Это товарищ Заславский вас высчитал,» указал Павел на интелигентного, похожего на пианиста, молодого человека с длинными черными волосами. Тот, заметив внимание, шутовски поклонился в сторону задержанного. «Он вчера утром приметил ваших адьютантов Пухова и Чулкова, шатающихся на Плац Парадной площади. Они так глазели на губернаторский дом, что любой дурак поймет, что у них на уме.» Они долго взахлеб смеялись. Веселье длилось недолго, пальцами и кулаками они начали вытирать слезы и вдруг на Фридриха озлобился коренастый, неуклюжий, с седой бородой и лицом бульдога чекист. «Так значит вы Николая Кровавого от народного гнева хотели спрятать? За попытку побега мы переведем заключенных в другой город и больше цацкаться и давать поблажек им не будем!» брызгая слюной, проревел он. Фридрих стоял лицом к стене в промежутке между стенкой шкафа и дальним углом комнаты и в спину ему часовой упирал ствол винтовки. Горько ему было на сердце, и стыдно за дерзкий, но плохой расчет и за погубленных своих товарищей. «Сейчас всех скрутят. Как бы предупредить?» Когда снаружи раздался взрыв, а за ним другой, массивные доски мебели уберегли его. Взрывная волна выбила окна напрочь. Стеклянная крошка вихрем пронеслась по помещению раня, калеча и убивая. Находившиеся в комнате с криками боли попадали на пол, ощупывая свои кровоточащие лица, головы, шеи и руки. Часовой его охнул и ошарашенный присел на корточки, винтовка выпала из его рук, теперь ему ни до чего не было дела, как зажимать пальцами свои рваные раны. Кроша сапогами осколки, Фридрих выскочил на середину комнаты и, схватив Павла за шкирку, вместе с ним выпрыгнул в окно. Рама, ослабленная взрывом, легко подалась. Оглушенные, они упали на снег, Павел ударился спиной, Фридрих лежал на нем лицом вниз. Фридрих не знал сколько пробежало времени, прежде чем он пришел в себя. Вахта горела, бил набат, сбегался народ. Фридрих поднялся. Его ноги тряслись и голова гудела. Его блуждающий взгляд упал на свояка. Он был мертв. Большой треугольный кусок стекла торчал из его шеи и из ранки вытекал алый ручеек. Двор был полон без толку слоняющихся революционных солдат. Почти каждый держал над головой коптящий факел. Красноватые блики и отсветы мелькали на сугробах. Фридрих бросился к дыре, проделанной взрывом в заборе, и вышел на улицу. Кричали люди, вытянувшиеся в цепочку и передавали из рук в руки ведра с водой, заливая горящую сторожку и остов ворот. На него никто не смотрел. Фридрих молча занял место в линии, встав между двумя серьезными пожилыми женщинами, и тут же получил и передал полную до краев бадейку на железной дужке. «Торопись!» кричали пожарные. Пламя замирало и угасало, но внутри Фридриха открылась звенящая пустота и было ему смутно, темно и тошно.

В семейном гнезде Зиглеров жизнь в отсутствии хозяина никак не устраивалась. Деньги, оставленные Фридрихом, быстро съела инфляция, а от Павла Кравцова ничего так и не поступило. Зинаида Андреевна рассчитала прислугу и все работы по дому и на огороде женщины выполняли сами; даже у шестилетней Аннушки был круг своих обязанностей. Невзгоды сформировали характеры их детей. В те годы мужали рано. Борису и Сергею шел четырнадцатый год. Подрастая они задумывались о своих отцах, о беспорядке на родине и почему они живут на чужбине. Они много читали и задавали взрослым вопросы. Тем временем панический страх их матерей остаться без крыши над головой и хлеба на столе выработал в них чувство ответственности за семью. Они становились охотниками и рыбаками, доставляя из каждой экспедиции к радости домочадцев немного съестного. Природа в Финляндии щедра и многообразна; тысячи кристально чистых озер, рек и каналов всегда полны рыбой, а дивные и таинственные леса дичью. Немного смекалки и сноровки и они возвращались домой увенчанными славой и нагруженными добычей!

В то ясное августовское утро Сережа и Борис заканчивали рыбалку. Дни укорачивались и становились прохладнее, и рыба резвилась в озере Пяйянне, на берегу которого находился их коттедж. Голавль и язь схватывали наживки, весело клевал лещ и окуни гоняли мальков. Вот их то и заказала к сегодняшнему обеду Наталья Андреевна. Солнце уже поднялось высоко в небо и неровный теплый ветерок рябил озерную поверхность на горизонте, изредка донося крик петухов и мычанье скота. Вода в прибрежной заводи, куда мальчики, закатав штаны, зашли по колени была безмятежна и незамутнена. «Гляди как скачет, тут ее всю не переловишь,» Сергей указал на мелкую рыбешку в страхе выпрыгивающую из водоема. «Это она от хищников так сигает, думает убежит.» «Верно, но пора уходить,» Борис наклонился и вытащил из — под коряги сетку с уловом. Несколько крупных окуней изгибались и сверкали чешуей. Они кидались из стороны в сторону, пытаясь вернуться в родную стихию. «Вот наши мамы обрадуются,» не успел договорить Борис, как услышали голос, который мгновенно узнал, «Обязательно обрадуются.» Из — за изгиба дороги показался Фридрих. Он побледнел и исхудал, как будто болезнь измучила его, но элегантная штатская одежда облекала его атлетическое тело — новенький коричневый пиджак и брюки с отворотами, жилет и белая рубашка с галстуком, на ногах были лоснящиеся двухцветные штиблеты, на голове — чесучовая фуражка; на лице его аккуратно подстриженные пшенично — желтые усы сливались с короткой русой бородкой; из — под бровей смотрели искрящиеся от смеха голубоватые глаза. Задохнувшись от волнения, Борис бросился к отцу. «Папа, ты к нам навсегда?» вскрикнул он, обнимая его за шею. «По обстоятельствам,» дипломатично ответил Фридрих. «Но два — три месяца обещаю.» Рядом стоял расстроенный Сережа. C тоской искал oн своего отца. Его брови страдальчески изогнулись, носик покраснел и сморщился. Его блуждающий взгляд случайно заметил движение в кустах орешника. «Папочка!» что есть мочи закричал он, завидев еще одну мужскую фигуру, вышедшую на берег. Сережа рванулся и было побежал к нему, но тут же остановился. Это был не отец. «Знакомьтесь, мой боевой товарищ и друг Григорий Жеребцов! Мы с ним прошли через много войн!» Фридрих положил руку на его плечо. Тот стоял ширококостный и мускулистый, расставив свои сильные ноги, однако лицо его выражало скорбь, сочувствие и горькое сожаление. Солнце закатилось в глазах Сережи и померк свет. «А где мой папа?» с горестью смотрел он на незнакомца. «Твой папа задерживается,» Григорий поправил лямки вещевого мешка за своей спиной, врезавшиеся в плечи. Одет он был, как и Фридрих, во все новое и мог послужить образцом мужской элегантности. Единственное отличие между ними была мягкая фетровая шляпа на голове последнего. «Где мой папа сейчас?» надежда засветилась в глазах мальчугана. «Мы точно не знаем. Мы слышали, что он сражается в армии Колчака,» Григорий вынул из кармана компас и протянул подростку, впитывающему, как солнечное тепло, каждое услышанное от взрослых слово. «Вот твой папа просил тебе передать.» Сережа тут же пристегнул компас к руке. Теперь он знает, что отец думает о нем! Таким отцом можно гордиться! Его голова высоко поднялась и спина выпрямилась. «Пойдемте домой,» Борис торопил мужчин, собирая удочки и банки с червями.

Радость встречи всегда переполняет сердца людей, но предупреждение не излишне. Приход гостей ошеломил хозяек дома, застав их в разгар рабочей горячки. Взвизгнув и бросив все, они прытью побежали переодеваться. Только Матильда Францевна, неизменная и величественная, в своей всегдашней черной кофточке и длинной юбке, вышла навстречу сыну и его другу. Они расположились на скамейках в деревянной беседке рядом с крыльцом, но Григорию покоя не было — Сережа не хотел расставаться со своим новым другом и повел его за дом показывать сад — огород, расспрашивая о своем отце. Аня и Борис остались в беседке, сидя на коленях у Фридриха. Аня была очень довольна жизнью и грызла шоколадку с орехами, которую припас ей папа, а Борис пробовал свой новый карманный ножик на дощечке, украшая ее узорами. Услышав вкратце о мытарствах Фридриха в Петрограде, о попытке спасти царскую семью, о разгроме их подпольной организации и бегстве из Тобольска в тифозном вагоне военно — санитарного эшелона, старая женщина сказала с сильным душевным чувством, «Das ist ein Alptraum. Fritz, mein lieber Sohn, kann nicht immer kämpfen. Am Ende werden Sie getötet. Nehmen Sie die Familie und gehen Sie zurück nach Deutschland, ihr Brot zu verdienen, durch seine Arbeit. Russland ist nicht mehr ein Ort für ehrliche Deutsche. Russland ist ein schlechtes Land.» Фридрих, забывший немецкий в далеком отрочестве, недоуменно смотрел на свою мать; тогда она повторила с акцентом по — русски, «Это кошмар. Фритц, мой дорогой сыночек, нельзя постоянно воевать. В конце концов, тебя убьют. Забирай семью и возвращайся в Германию, зарабатывай на хлеб своим трудом. Россия больше не место для честных немцев. Россия — дурная страна.» «Я здесь родился и вырос, мама. Я даже не помню языка моих предков.» «Это не аргумент. Посмотри на себя — ты чистокровный немец. Язык вернется очень быстро, через полгода ты будешь сквернословить и ругаться не хуже гамбургских грузчиков,» она хрипловато рассмеялась. «Но здесь мне все родное. Россия моя родина. Я не изменил присяге, которую дал государю — императору. В конце — концов моя жена и дети русские. Им будет трудно!» Он обнял своих отпрысков за плечи и по очереди поцеловал. Все повернули головы на звук шагов со стороны дома. Хлопнула входная дверь, на крыльцо вышли улыбающиеся Зинаида и Наталья. Какие чудеса только не делают хорошо подобранная одежда и макияж! Обе вызывали восхищение. На Зинаиде Андреевне был шелковый костюм с широкой, свободной блузкой навыпуск и подол ее юбки был отделан вышивкой и аппликациями; Наталья Андреевна блистала в куртке — кимоно от Пуаре, надетой поверх жакета и прямой, строгой юбки длиной до икр; бежевые и белые цвета ее одеяния присоединялись к черным и коричневым краскам. У Натальи аксессуаром служила нитка жемчуга обвитой вокруг ее лебединой шеи и капельки бриллиантов сверкали в ушах Зинаиды. От дам доносился манящий аромат духов. Сейчас самым большим желанием Фридриха и Зины было уединиться; глаза их сияли, сердца трепетали, их истосковавшаяся плоть алкала, но этикет призывал их к сдержанности. Они ограничились лишь рукопожатием и скромным поцелуем, а страсть и разговор по душам пришлось отложить до ночи. Фридрих представил сестрам своего друга. «Я казак Всевеликого Войска Донского. Родом из станицы Урюпинской, что на реке Хопер,» негромко расказывал Григорий о себе. «Федю вашего давно знаю. Воевал с ним еще на Кавказе под командой генерала Юденича; вместе брали Сарыкамыш. Друг он надежный; не раз из беды выручал; он меня и я его.» «Будьте как дома,» Наталья Андреевна приветствовала его и подала ему руку. Она была задумчива, грустна и немного завидовала, глядя на счастье сестры. Рассказ Сережи и компас на его руке не рассеяли подозрений. Сердце ее чувствовало недоброе. Не помогли ни взгляды Григория, ни его внимание, ни веселые фокстроты, которые наигрывал патефон. Мысли ее путались и разбегались, не давая сосредоточиться. Чтобы отвлечься, она пошла на кухню принести посуду. Стол под навесом позади дома был собран общими усилиями. Здесь были окуневая уха, отварная картошка, зелень с огорода и букет цветов, собранных Аней. Офицерские вещмешки были выворочены наружу и их содержимое покрывало поверхность стола: куски свиного сала, увесистый круг копченой колбасы, буханки ржаного хлеба, ситник, сахар — рафинад, пакетик с конфетами, бутылки шнапса и красного вина, но самое удивительное лежало на краешке стола — там красовалась увесистая пачка франков. Откуда они? в глазах женщин застыл вопрос. «Комитет в Гельсингфорсе,» объяснил Фридрих с заметной гордостью, «практически являющийся Русским правительством в изгнании, получил от Колчака десять миллионов франков на создание северо — западного фронта против большевиков. Генерал Юденич — наш командир. Мы записались, получили содержание и ждем сигнала к отправке. Оттого — то у нас процветающий вид. Мы только что из столичных магазинов.» «Какой ужас,» ахнули дамы. «Опять под пули.» «Вы бы видели нас после того как мы прибыли из Совдепии — вы бы приняли нас за бродяг,» солидно вставил Григорий и поклонился с улыбкой в сторону Натальи Андреевны. Она замялась, зарделась и отвернулась со вспыхнувшим лицом. «Все проголодались, давайте начинать!» хлопнула в ладошки Зинаида. Стульев на всех не хватало и принесли скамьи из беседки. Застолье получилось не особенно веселым, оно было омрачено предстоящей разлукой. Летели часы, они танцевали и смеялись, и пытались забыться, как будто не было ни войн, ни революций, ни страха перед будущим — страха перед новым, страха перемен. Стемнело, на небе высыпали звезды, напоенный хвоей воздух посвежел, лица собеседников превратились в неясные пятна. В домике зажегся свет, они стали готовиться к ночи. В виду нехватки спальных мест супругам постелили в баньке во дворе. «В понедельник я положу деньги в госбанк на твое имя,» заплетающимся языком пообещал Фридрих и удалился на покой. «Я скоро вернусь,» обнадежила его супруга. Исполняя свой извечный удел и обязанности, привычные и выносливые, женщины трудились на кухне полоща и протирая посуду, и складывая и убирая про запас невостребованную пищу. Однако томящуюся Зинаиду Андреевну быстро отпустили к мужу и она, наспех со всеми попрощавшись, вдохновленная побежала. Григорий же не отставал и ходил около кухни как кот вокруг сметаны, предлагая свою помощь, чем очень сердил Матильду Францевну, которая даже плеснула на него кипятком. «Зачем вы его гоните, бабушка?» с сожалением пролепетала Наталья. «Он ведь просто хочет помочь.» «Знаем мы этих помощников.» У старой дамы были свои устоявшиеся представления. «У кобелиной породы всегда одно на уме; а ты ведь замужняя женщина.» «Если бы я знала,» сокрушенно опустила Наталья голову.

Зинаида вошла в баньку без стука. Там было полутемно и пахло свежим сеном, клевером и ромашкой. В углу тлел огонек свечки. Ее приняли большие и сильные руки мужа. Слова им больше были не нужны. Они лежали в объятиях друг друга; ее щека на его груди. Они не могли уснуть. Они испытывали бесконечную любовь и нежность. Вместе они остановили время и мгновения замерев, застыли, храня великие тайны. Они превратились в одно нераздельное целое и кроме них никого больше не осталось во вселенной. Они скользили от звезды к звезде, от галактике к галактике, смеющиеся и изумленные. Их волшебство длилось целую вечность и вдруг померкло, разлетевшись вдребезги. Недалеко, хлопая крыльями, звонко прокричал петух, возвещая рассвет. Их время кончилось. Они опять вернулись в обыденный мир неприятностей и огорчений. «Если бы ты знал как мучительно трудно ждать в разлуке,» в кромешной тьме она прервала молчание. «Я сожалею, но у меня есть обязанности перед родиной,» Фридрих возвращался в свое обычное состояние. «Когда нибудь будет этому конец? У тебя есть дети и я.» «Я обещаю тебе, что это последняя кампания. Я вернусь и всегда буду с вами.» Оба надолго замолчали. «Ты не замечаешь того, что происходит с Наташкой?» ее голос стал озабоченным. Она мрачнее тучи. Ты был там; может быть что нибудь слышал о ее муже?» «Мне трудно об этом говорить,» от волнения он поднялся. «Павел погиб.» Зинаида коротко ахнула. «Откуда ты знаешь?» «Как мне не знать? Мы вместе выпали из окна в Тобольске. Он был в в крови и из его шеи торчало стекло.» «Какой ужас; но это не значит, что он был убит. Ты ведь не слушал, бьется его сердце?» «Нет. Мне надо было бежать.» «Как он оказался в Тобольске?» «Если бы я знал. Он всегда был у большевиков выдвиженцем. Вероятно партия поручила ему ответственное задание,» Фридрих хохотнул, «где он и загнулся.» Он замолчал и в темноте послышалось журчание воды, струящейся в ковшик. Напившись, Фридрих продолжил, «На место Павла пришли другие, я не сомневаюсь. Потом я слышал от Григория, что у него где-то была вторая семья, хотя какие у большевиков семьи? У них женщины пронумерованы и обобществлены.» «А сестра моя верит, что она замужем.» Cнаружи cильно хлопнула калитка, раздались неразборчивые звуки поспешного разговора. «Я пойду. Прощай,» внятно сказал мелодичный женский голос. До их слуха долетел звук осторожных легких шагов, потом шорох и тихий скрип отворяемой двери. «Да это же Наташка! Похоже, что больше не верит…» обомлела ее сестра. «С кем это она?» «Это неважно. Мы ей не указ. Может это кто-то из местных. Не поговоришь ли ты с нею?» «Да, cкрывать правду подло. Женщина должна знать, что она вдова и ждать ей некого. А Сереже лучше верить, что его отец белый офицер и воюет за правое дело.» «Ты ее сестра, ты ее лучше знаешь, но решать, что сказать сыну, будет Наталья Андреевна.»

«Missä sinä ripustettu koko kesän, Vildzhami? Et tiedä!» «Meillä on koko perhe työskentelee Lapissa; olemme rakentaneet sikalasta siellä» «Где ты болтался целое лето, Вилджами? Тебя не узнать!»[1] «Мы всей семьей работали в Лапландии; мы строили там свиноферму,» высокий крепкий паренек сжимал коричневый кожаный портфель своими большими мозолистыми руками. «Небось по школе не скучал?» забрасывал его вопросами темноволосый красавчик с ангельским лицом по имени Мэйнайо. Белый балахон покрывал его плечи и он, по видимости, изображал привидение. Его портфель, угол которого он теребил, висел на цепочке, пристегнутой к поясному ремню. «Конечно нет! Плотницкая работа куда интереснее.» Около двадцати неоперившихся подростков обоего пола вели оживленный диалог в классной комнате одной из школ города Ювяскюля. Учителя еще не пришли и молодежь чувствовала себя непринужденно. Они не виделись целое лето и сейчас в ранний час первого дня учебного года им было интересно узнать новости, увидеть старых друзей, подтвердить свой статус в школьной иерархии или просто потрепаться. Одеты они были — кто в лес, кто по дрова — единой формы в школах не существовало, но никто не ругал учеников за проявление фантазии и самовыражения; тем не менее, большинство носило заурядную и практичную крестьянскую одежду. Сергей и Борис всегда держались вместе и сидели на одной скамье, положив руки на парту и ожидая учителей. Матери одели их скромно и одинаково — в серые сатиновые рубашки, черные шерстяные брюки и грубые ботинки. Непокорные и вихрастые волосы их были расчесаны на прямой пробор, у Сергея волосы были светлые, у Бориса — темно каштановые. Их окружала группа соучеников. Они рассматривали фотоаппарат Кодак, который принес Сергей. «Дорогая вещица,» заметила Марджакка, загорелая, опрятно одетая девушка с густыми темными волосами, собранными под фиолетовую бандану. «Можно посмотреть?» Движения ее тонких рук были лаконичны и точны. Она открыла крышку и поднесла фотоаппарат к правому глазу, как будто приготовилась сделать снимок. «Откуда он у тебя?» «Это подарок дяди Григория, друга моего папы. Они воюют против красных в Сибири. Вот мой папа прислал компас.» Сергей закатал рукав и продемонстрировал круглую черную коробочку со стеклом, пристегнутую ремешком к его запястью. «Что будешь с ним делать?» один из сорванцов просунул через толпу свою лохматую голову. «Вас сегодня после занятий сфотографирую.» «Мой брат такой камерой снимает в тюрьме заключенных красных, а потом приклеивает карточки в их личные дела,» потянулся к фотоаппарату Мэйнайо. «Много их развелось и хотят они нашу жизнь изгадить,» не отрывая глаз от Кодака, протолкался вперед Вилджами. «Мой отец говорит, что жизнь в России становится собачьей.» «И нам большевики пытаются сделать такой же!» привстал в негодовании Борис. Губы его дрожали от гнева. Все школьники горячо заговорили и каждый передавал услышанное в своих семьях. Провозглашенная год назад Финляндская республика переживала муки свое рождения. Она тоже проходила через трудности гражданской войны, как и ее восточный сосед, правда до таких страданий у финнов не дошло. Война шла к югу от Ювяскюля, много молодых мужчин вступило в самооборону, но отзвуки борьбы, страсти и негодование переносились в школу. «Где твой отец?» с сарказмом спросил Мэйнайо стоящего рядом белобрысого, щуплого юношу со шмыгающим носом. Тот съежился и отступил назад, пытаясь выскользнуть из круга собеседников. «Я слышал, что он с красными связался!» «Генерал Маннергейм всех большевиков выгнал обратно в Совдепию!» прокричал с другого конца комнаты зеленоглазый подросток, распахнув свой широкий бесформенный рот. «Пусть не возвращаются!» загалдели школьники. Бедный мальчуган съежился, виновато улыбнулся и чуть не заплакал от стыда. «Политике нет места в классе!» Громко захлопал в ладоши вошедший преподаватель. Это был энергичный и подтянутый мужчина средних лет одетый в костюм — тройку, галстук и ярко начищенные кожаные полуботинки. «Все по местам! Первый урок у нас алгебра. Начинаем с переклички…»

Математика и точные науки стали любимыми предметами Бориса и Сережи, поглощая и завораживая их своей глубиной. Плоды тысячелетних наблюдений, опытов и обобщений лучших мыслителей человечества были сжаты в простые и ясные тексты учебников, лежавшими перед ними. Школа выявила незаурядные способности юношей и они собирались продолжить образование в лицее, но для этого нужен был мир, который так и не приходил. Финляндия как и вся Европа продолжала бурлить. В январе 1918 года красные создали верховный совет рабочих, захватили власть на юге страны, где проживало большая часть населения, и по сценарию Ленина установили социалистическую рабочую республику. Финский народ не поддался. В результате борьбы большевики были изгнаны и, преследуя их, белофинны вторглись в Восточную Карелию.

Надежды, появившиеся после победы, что генерал Маннергейм станет спасителем «старой России» не оправдались, но осенью 1919 года борьбу продолжила русская Северо — Западная армия под командованием генерал Н. Н. Юденича, состоявшая из шести дивизий и ударного танкового батальона. За нею следовали, закупленные за рубежом, эшелоны с продовольствием для голодающего Петрограда. Григорий и Фридрих шли в головном отряде колонны светлейшего князя А. П. Ливена. Стремительность наступления пятидесятитысячной армии была ошеломляюща и через две недели, преодолев расстояние более чем в сотню верст, северозападники оказались в окрестностях Петрограда. Здесь продвижение затормозилось.

Солнце посылало последние лучи на запорошенную снегом пустынную, безлесную равнину с торчащими стеблями неубранной пшеницы и прямую, как стрела, дорогу, уходящую к горизонту. Далеко впереди на фоне ясного морозного неба выделялись бревенчатые стены изб. «Там ночевать будем,» приказал проскакавший на вороном коне полковник. Продрогшие и уставшие солдаты, двое суток не получавшие горячей пищи, прокричали Ура. Спали вповалку на полу двухэтажной дачи, затесавшейся между строений на краю поля. На рассвете к ним вбежал взбудораженный вестовой. «Г-н полковник, большевики наступают!» «Где?» «Разъезды в поселок въезжают, а на восточной околице показались цепи…» «В ружье! Bсем строиться!» что есть мочи заорал дневальный. День выдался знобкий, ледяной, но яркий. Торопливо бойцы выбегали из изб, голодные и невыспавшиеся, штыки и погоны поблескивали на солнце. «Рота построиться! Огонь залпами по разъездам», закричал полковник. Лица воинов были напряжены и бледны, руки слегка дрожали. Взлетели винтовки, щелкнули затворы, шеренга ощетинилась. «Рота,» все замерли, «пли!» Прогремел залп. За ним еще один. Скачущие навстречу им кавалеристы остановились, заметались, рассыпались по сторонам и повернули назад. Глухой удар орудийного выстрела! Приближаясь, засвистел снаряд. «Неужели в нас?» У Фридриха засосало под ложечкой. «Нет; перелет.» Григорий подмигнул ему и прошептал, «Обошлось.» Попало по правому краю цепи. С визгом и звоном взметнулся снег, оставив дымящуюся воронку. Оттуда из мешанины земли и крови доносились слабые стоны, высовывалась чья-то изуродованная рука, но шеренга продолжала стрелять. Все чаще свистели и рвались снаряды. Большевики наседали и наседали. Oрдинарец на взмыленной лошади доставил приказ: занять позицию южнее железнодорожной станции. Повернулись, пошли на запад. Пересекли широкий, поросший кустарником овраг, и завидев водокачку и здание вокзала, рассыпались и залегли, уставив винтовки в сторону красногвардейцев, ползущих по открытому, заиндевелому полю. Над белой цепью звонко рвались шрапнели, рядом бухая, рыли землю гранаты. Они попадали в бойцов. Три тела взлетели вверх, как тряпичные куклы. Дым рассеялся, один из них, пошатываясь встал, зажимая окровавленную голень, но двое других продолжали лежать, раскинув руки, с остановившимися, незрячими глазами. Нескоро к раненым подоспели санитары и, погрузив на носилки, отправили в лазарет. Из документов, найденных в карманах, узнали их имена: Григорий Жеребцов и Фридрих Зиглер. Тем временем их рота продолжала упорно сражаться. Наступил перелом. По дрогнувшим красным трещали винтовки, ожесточенно били пулеметы, перенесла огонь артиллерия. Большевики отступили и побежали. Ничего не знали об этом наши герои — они были на пути в тыл.

Но тыла не было. Позади Северо — Западной армии была враждебная ей Эстония. Не найдя от Юденича утвердительный ответ на вопрос о своей независимости, она получила положительный ответ от правительства Ленина и немедленно лишила поддержки русскую армию, строя ей всяческие козни. Быстрота продвижения северзападников оказалась губительной — люди были измотаны, боеприпасы и провиант не поспевали за авангардом, людей не хватало. Начались осложнения. Николаевскую железную дорогу так и не удалось перерезать и Троцкий продолжал посылать полчища красноармейцев против поредевших, измученных белых отрядов. В конце октября наступил перелом. После тяжелых боев у Красного Села начался откат армии на запад. Скоро они оказались прижатыми к эстонской границе, которую им не позволяли пересечь. Десятки тысяч военнослужащих стиснутые на полосе шириной 10–15 верст оказались в отчаянном положении. Но и те русские части, которые сумели просочиться через колючую проволоку, бедствовали. Их не впускали в населенные пункты и жили они под открытым небом. Однако на территории Эстонии оставалась собственность этой армии: поезда, снаряжение и продовольствие. Согласно договору с армейским руководством это добро перешло в эстонскую казну. Взамен эстонские власти обязались лечить в своих больницах пострадавших в боях русских воинов. Фридрих и Григорий оказались среди них. К несчастью, последний через неделю скончался от ран, но Фридрих продолжал цепляться за жизнь. Канцелярия госпиталя, узнав, что он проживает в Финляндии, направило письмо его семье, которое Зинаида Андреевна получила одним промозглым февральским днем 1920 года.

Это был обычный, непримечательный день. Дети уже вернулись из школы и, пообедав, кололи дрова во дворе; маленькая Аня, напевая, собирала щепки на растопку, а потом кормила кур; она же со своей сестрой стряпала на кухне, готовя щи с солониной; Матильда Францевна занемогла и уже второй день не вставала. Заслышав звон бубенчика почтовых саней Зинаида взглянула в окно и, буркнув сестре, «Я сейчас», накинула шубейку и выбежала из дома. С низкого серого неба сыпалась жесткая снежная крупа, летящая в лицо. Низовой ветер нес поземку, заметая проезжую дорогу и тропинку к коттеджу. Высокие сугробы окружали строения; дым из печных труб стлался вдоль улицы. В помятом почтовом ящике из черной жести, висящем на столбе у дороги, лежало злополучное письмо. Оно было засунуто между газетами, объявлениями и магазинными счетами. Сердце Зинаиды Андреевны сильно забилось; с утра ее томили дурные предчувствия; после отъезда мужа на фронт никакой весточки от него не поступало и, увидев адресованный ей официальный конверт со штампом военной больницы; она заволновалась. В нетерпении Зинаида Андреевна тут же его распечатала и пробежала глазами. Сухие казенные строчки на немецком языке уведомляли получателя, что «Фридрих Иоганн Зиглер, майор СЗА, находится на излечении в уездной больнице в Копли в Эстонии. В результате ранения, полученного в ходе боевых действий, состояние пациента тяжелое, но он желает увидеть свою супругу и детей». Кровь бросилась ей в лицо, нагнув голову, она быстрыми шагами вернулась в коттедж. Плюхнувшсь на стул в прихожей, она замерла — руки раскинуты по бокам, шубейка настежь, лужицы талой воды натекли с ее бот на линолеум. «Что с тобой?» к ней подошла встревоженная сестра. Зинаида Андреевна молча протянула ей извещение. «Это его желание. Нам надо ехать,» почти простонала она. Щеки Натальи Андреевны вспыхнули. «Я плохо понимаю по-немецки. Там что нибудь сказано про Григория?» Ее голос дрогнул. Зинаида удивленно взглянула на сестру. «Почему? Нет, но мой муж, наверное, знает. Они ведь всегда вместе.» «Могу ли и я поехать с вами?» Губы Натальи растянулись в неестественной, жалостливой улыбке. «Нечего выдумывать,» Матильда Францевна вышла на шум и вынула письмо из ее руки. «Так — так,» поджала она губы, мгновенно схватив суть. «Не все так плохо; Фридрих жив и на излечении в хорошем лазарете. Даст Бог поправится.» Двумя перстами она осенила себя крестным знамением на католический манер. «Поеду я и Зинаида,» распорядилась она сварливым голосом. «Наталья будет за хозяйством смотреть.» Сделав несколько шагов к своей комнате, она обернулась и добавила, «Путь туда не близкий и билеты дорогие. В извещении нигде не сказано, что он в крайности. Вы с ним повидаетесь, когда он поправится и сам приедет. Я моего сына знаю.» «Вам же нельзя, мама,» мягким голосом проговорила Зинаида. «Вы больны, а там беспокойство и беспорядок.» «Ничего, он мне сын, доберусь как нибудь.» Почтенная дама браво выпрямилась, расправила плечи и, твердой походкой, стуча об пол клюкой, проследовала к себе, громко затворив дверь. Минуту оцепеневшие сестры глядели ей вслед, пока голоса детей не вернули их к повседневным заботам. Час был поздний и покончив с домашними делами, встревоженные домочадцы удалились на покой. B тот вечер Наталья Андреевна не находила себе места. Она чувствовала себя покинутой и одинокой. Страсти томили ее. Мысли о Григории терзали и жгли ее сердце. Как кратка была их встреча, но как перевернула ее смятенную душу и сколько дала ей надежд! Взад и вперед, она мерила шагами свою комнатушку, в которой односпальная никелированная кровать с толстой периной и горкой подушек под потолок занимала половину жилого пространства. Она взяла с тумбочки фотографию и мысли ее унеслись в недавнее прошлое, когда она вкусила несколько недель любви. Это был их общий секрет! Ее возлюбленный не расставался с нею ни на минуту и она попросила сына сфотографировать всех присутствующих на память. Обитатели дома вышли наружу в ласковый летний день и выстроились во дворе; Сережа настроил свой Кодак и попросил случайно забредшего к ним соседа запечатлеть их. Какими они выглядели в этот момент счастливыми! Вот стоит Фридрих под ручку с Зинаидой, вот Матильда Францевна в переднем ряду, окруженная смеющимися внуками, а вот она и Григорий, который незаметно для всех касается ее бедра. Она вернула фотографию на место и слезы наполнили ее глаза. Тревога за любимого поглощала ее; это он первым сказал, что ее муж погиб и она радостно в это поверила. Как узнать о его судьбе? Где он сейчас? Неужели он забыл ее и у него новый роман? Не может быть. Нет, не такой он человек! Однако приходиться только ждать и надеяться. Еще Наталья Андреевна подумывала не черкнуть ли ему пару строк и передать письмецо сестре — кто знает, может дойдет? — но потом гордость возобладала и она оставила эту затею. Так в тоске и смятении навалился на нее каменной плитой тяжелый сон.

На сборы ушло три дня. На семейном совете было решено ехать поездом до Хельсинки, а оттуда на пароме в Таллин. Путешествие по зимнему морю оказалось необычным. Судно, окруженное плавающими льдинами, упорно пыхтя пробивалось вперед. Его стальной корпус стонал, скрипел и дрожал, расталкивая, а иногда продавливая корку льда. Пассажиры вздрагивали, ощущая каждый удар. Но волнения их были напрасны, через два с половиной часа капитан благополучно привел корабль в порт и вскоре наши путешественницы в толпе других пассажиров высадились на причале и осмотрелись кругом. Неподвижные свинцовые тучи висели над скоплением остроконечных крыш, шпилей и куполов столицы Эстонии. Издалека донесся мелодичный звон часов — курантов, извещающих полдень. Городской центр со средневековыми зданиями, но c многочисленными транспортными средствами находился в 500-х метрах от них, а поодаль на холме возвышались башни старого города. Сырой морозный воздух щипал раскрасневшиеся лица прохожих и они, подняв воротники своих пальто, торопились вернуться в тепло. Не спеша, обремененные единственным чемоданом, шаркая по булыжной мостовой, женщины доплелись до ближайшей гостиницы и взяли комнату. Зинаида Андреевна предложила теще отдохнуть, но та была несгибаема и хотела увидеть сына немедленно. Расспросив портье и получив указания, они вышли на улицу и сели в подъехавший трамвай. После нескольких пересадок они добрались до Копли, рабочего предместья Таллина, застроенного двухэтажными деревянными домами барачного типа. Они вышли на последней перед депо остановке и, обойдя чугунную ограду лютеранского кладбища, оказались перед больницей — высоким, массивным зданием, сложенным из потемневшего от времени красного кирпича. Войдя в вестибюль несгибаемая Матильда Францевна подошла к справочному окну и предъявила письмо и паспорт. «Могли бы вы сообщить где мой сын?» презрительно поморщившись произнесла она по немецки. Молоденькая служащая, опрятная и одетая в накрахмаленный медицинский халат, засуетилась. Открыв толстую книгу, лежащую перед ней, она углубилась в чтение. Перелистав страницы она нашла требуемое имя и фамилию. «Ваш сын содержится на 3-ем этаже в хирургическом отделении,» словоохотливо ответила девушка на безупречном немецком. «Вас там встретит медсестра. Лифт находится справа от вас.» Сухо поблагодарив старая дама, а за ней Зинаида отправились наверх. Там за двойной дверью их посадили на деревянном диване с выгнутой спинкой и оставили ждать. В комнате, кроме них была простоволосая женщина в расстегнутом зипуне и истертых сапогах. На коленях у нее лежал завернутый в ватное одеяльце ребенок, который попискивал время от времени. «Голодный он, вот и плачет,» объяснила окающим ярославским говором баба. «У меня от бескормицы молоко пропало, а купить не на что.» Зинаида порылась в своей сумочке и протянула ей, завернутый в вощеную бумагу бутерброд с колбасой и сыром, который она приготовила себе на вечер. «Премного благодарствую,» баба не колеблясь схватила его и тут же всухомятку весь умяла. «Не любят эстонцы нас, ой как не любят,» она стряхивала хлебные крошки со своего пестрого ситцевого платья. «И армию, и солдат наших не любят. Знать боятся, что наш белый царь им на голову сядет; думают, что сами управятся, а ведь один хомут на другой сменят — вот и весь сказ. Вот я слышала, что вы по немецки с ними судачите, да и сами вы с виду заграничные, потому к вам завсегда полное уважение; а мы с Еремой только по русски, потому на нас здесь косо смотрят. Ерема мой — простой прапорщик, генералам поверил и пошел с войском Россию спасать, так его под Гатчиной так шрапнелью шарахнуло, что без ноги остался. Хорошо, что живой и руки есть, а сколько бедолаг там навеки полегло, не перечесть — опосля генералы наши друг с другом перессорились, кто прав, кто виноват — солдат бросили и опять в Париж укатили лягушек с шампиньонами докушевать.» «Куда вы теперь?» Зинаида с жалостью посмотрела на сверток, лежавший на ее коленях. «Как Бог даст,» стоически сказала баба. «Мы люди привычные, везде выживем.» Она что — то там поправила и принялась укачивать ребенка. «Плохо, что Ерему из больницы гонят; говорят деньги на его лечение отпущенные, все истрачены.» Она смахнула слезу. «Но он ходит, на костылях, а ходит. Он крепкий — границу перейдет.» Наши дамы с недоумением взглянули на нее. Баба всполошилась, что сболтнула лишнее. Она извиняюще улыбнулась. «Не нравится нам здесь; за людей не считают, а выезд нам закрыт, потому как нет русского консульства. Вот мы с Еремой что надумали — тихонько через границу перейдем, а там до его родственников в Выборге недалеко; авось помогут.» «Назад в Совдепию?» с ужасом прошипела Матильда Францевна. «Все движутся в обратном направлении!» Баба растерянно и непонимающе вытаращилась на нее. «Это наша земля,» уронив голову нескоро прошептала она. «Помоги вам Бог,» сказала Зинаида Андреевна с сильным душевным чувством и, достав из сумочки крупную французскую банкноту, протянула ей. «Благодарствую за вашу доброту, барыня,» баба быстро упрятала ее в недра накрученных на ее тело лохмотьев. «Не такие мы уж бедные. Армия выплатила нам выходное пособие, но юденками, здесь их никто не берет.» «Как зовут вашего маленького?» «Васюткой,» мать открыла для обозрения его сморщенное, недовольное личико. «Хорош богатырь,» похвалила Зинаида Андреевна. «Как вас величать?» «Ефросиньей,» смущенно обнажила баба свои неровные зубы. «А я Зина,» она протянула руку своей новой знакомой. «Frau Ziegler,» в комнату через боковую дверь вошел представительный блондин в добротном синем костюме, поверх которого был накинут отутюженный белый халат. «Ich bin Dr. Lehar Teder.» Он подошел к дамам и каждой пожал руку. «Герр Зиглер мой пациент»,[2] очаровательно улыбаясь продолжал он по немецки. «Вы, как я понимаю прибыли из Финляндии?» «Как он?» вскочила Матильда Францевна. Ей было не до любезностей. «Мы хотим его видеть!» Доктор замялся. «Видеть вы его можете, но он вас не увидит. Герр Зиглер в беспамятстве.» Зинаида плохо схватывала немецкий на слух, но догадывалась о возникших осложнениях. «Что он сказал?» спросила она по русски. «Врач говорит, что Фридрих в беспамятстве,» перевела Матильда Францевна. «Давно?» Лицо Зинаиды вспыхнуло, глаза блеснули. Мысль о том, что светоч ее грез и отец ее детей, где-то здесь рядом и нуждается в помощи, доводила ее до безумия. Она закусила нижнюю губу, пытаясь унять охватившую ее дрожь. «Wie lang?» как эхо повторила старая дама. «Уже три дня; с тех пор как мы сделали ему трепанацию для удаления гематомы. Вы не беспокойтесь, мы будем держать вашего сына до полного выздоровления. Мы провели несколько успешных операций и он поправляется. Я полагаю, что Герр Зиглер придет в сознание в любой момент. У вашего сына вследствие проникающего ранения брюшины повреждены кровеносные сосуды внутренних органов,» методично объяснял врач процессы, происходящие в его пациенте. «Осколочное ранение, которое перенес Герр Зиглер, вызвало сильное кровотечение. Сейчас он страдает от патологических процессов, связанных с травмой брюшной полости и головы. В результате ранения у вашего сына развился растянутый в динамике инфекционный процесс, с которым мы успешно боремся.» Доктор Тедер закончил свой монолог и, приятно улыбнувшись, сделал приглашающий жест рукой, «Не угодно ли пройти? Герр Зиглер в восьмой палате.» Похолодевшие и растерянные, с тяжестью на сердце дамы последовали за ним. Безлюдный, выкрашенный в белое коридор казалось уходил в бесконечность. Электрические плафоны на потолке испускали резкий желтоватый свет. Из — за вытянувшихся в ряды плотно закрытых, пронумерованных дверей не доносилось ни звука. Слегка пахло карболкой и хозяйственным мылом. Доктор Тедер отворил дверь с цифрой 8 и прижав палец к губам, пригласил их войти. На железной койке посередине небольшой квадратной комнаты, накрытый до подбородка суконным одеялом, лежал Фридрих. Глаза его были закрыты, щеки на пергаментном лице ввалились, неухоженные борода и усы спутались, а из ноздри высовывалась гибкая, розовая трубочка, соединенная с пластиковым ящичком, подвешенным к стойке у его изголовья. Так неподвижен он был, что казалось, что неживой. «Взгляните, у него хороший пульс и давление,» врач указал на дневник параметров прикрепленный к спинке кровати. Пораженные, женщины застыли, с тревогой всматриваясь в раненого. Прошло несколько минут и вдруг, о чудо! его веки раскрылись, зрачки повернулись и встретились с отчаянными глазами его матери и жены. Его губы шевельнулись, как бы пытаясь что — то сказать, но напрасно, исчерпав все силы, Фридрих опять провалился в обморок. «Замечательно,» Доктор Тедер захлопал в ладошки. «Ваше присутствие необычайно благотворно для пациента.» «Я должна быть с моим мужем,» на ломаном немецком решительно заявила Зинаида. «Я буду здесь жить.» Она угрожающе повернулась к врачу. «Это невозможно. Это против правил нашего лечебного учреждения,» Доктор Тедер скрестил руки на груди. «Тогда я буду жить в городе и навещать его каждый день.» «К сожалению, это тоже невозможно. Вы конечно можете проживать в Таллине, но появляться в больничной палате пациента вы можете только по средам и пятницам с 10 до 11 часов утра.» «Что за безобразие!» Врач развел руками. «Успокойся, Зина. У тебя нет денег на проживание здесь,» увещевала ее Матильда Францевна. «Жизнь для нас здесь слишком дорога. Вернемся домой; за Фридрихом здесь хороший уход и будем ждать его полного выздоровления. Ты ведь нужна своим детям!» Повернувшись к врачу, она добавила, «Спасибо вам за все!» «Пожалуйста. Счастливого пути!» Нахмурившись и наклонив голову, по-прежнему негодуя, Зинаида Андреевна еле слышным голосом нехотя попрощалась. «Желаю вам всяческих благ!» с солнечной и безмятежной улыбкой Доктор Тедер напутствовал ее. Они вышли на улицу и сели на трамвай. Падали густые, липкие хлопья снега. Рассеянно и в полудреме Зинаида Андреевна глядела в окно, усыпленная мерным покачиванием и дребезжанием, пока вагон не поравнялся сo знакомой ей парой, шагающей по тротуару. Рослый и сильный мужчина с погонами прапорщика на засаленной шинели прихрамывая шел, опираясь на трость. Вместо левой ноги из штанины высовывался протез, которым он ловко управлял. Рядом семенила молодка, закутанная сверху платком, крест накрест обвязанным вокруг талии ее зипуна. Перед собой она бережно несла сверток с ребенком. Женщина что — то увлеченно рассказывала своему спутнику и оба смеялись. «Уж не Ефросинья ли это с Еремой?» догадалась Зинаида. Супружеская чета была так уверена в себе, так довольна и полна надежд, что им можно было только позавидовать. Зинаида Андреевна не отводила от них глаз, пока они не скрылись за поворотом.

B Ювяскюля в уютном коттедже Зиглеров жизнь текла в прежнем русле, как бы не замечая отсутствие хозяина, но духовная связь между домочадцами стала еще прочнее. Материально они не нуждались, но каждый член их маленькой коммуны выполнял свою роль, поддерживая каждодневное существование. Средства, оставленные Фридрихом в банке перед отъездом на фронт, расходывались очень экономно и кормежку, кроме хлеба и молочных продуктов, они растили на огороде или добывали охотой и рыбной ловлей. Тем временем Сережа и Борис успешно закончили 9-ый класс школы и были допущены в лицей, а Аня пошла в 3-ий класс. Учились они легко, без напряжения, но добросовестно. От Фридриха стали приходить письма. Он был в хорошем настроении, писал, что поправляется и смутно помнит мимолетный приезд жены и матери к нему прошлой зимой, который долго казался ему или загадочной фата — морганой, или призрачным виденьем. В ответных письмах родственников к нему Наталья Андреевна тоже вставляла строчки, передавая свояку привет и пожелания и один раз спросила о судьбе его друга Григория Жеребцова, на что Фридрих промолчал. «Когда тебя выпишут? Когда за тобой приезжать?» спрашивали его домашние, но определенного ответа Фридрих им не давал. Тянулись дни, недели, месяцы, сошел снег и прошумела весна и надоевшая рутина мертвила и терзала души, заставляя их черстветь и покрываться пылью, но Фридриха все не было. Мать и жена проплакали все глаза, вздыхая о нем; дети спрашивали: «Где папа?» а Наталья Андреевна надеялась разузнать у него о своем любимом.

Фридрих появился внезапно, когда его никто не ждал, поздним утром одного жаркого летнего дня. Недавно пролетела гроза и зеленый лес с грибами, ягодами и дичью, и светлая ширь озера, проглядывающая между стволов огромных сосен, и массивы гранитных скал на берегах купались в насыщенном озоном целебном воздухе. Щебетали птицы, пахло травами, теплый ласковый ветерок лениво шевелил листву деревьев и кустарников. В ослепительно голубом небе плыли кудрявые облака. Только курлыканье лебедей, летящих над водной гладью, разбавляло дивную тишину и спокойствие вокруг. Зинаида Андреевна услышала легкий стук в дверь, который она не могла не спутать ни с чем другим. Такую характерную короткую дробь она помнила со времен их семейной жизни в дореволюционном Петрограде. Неужели это он? Видения счастья забурлили, завихрились и ожили в ее памяти. Сердце ее стало учащенно биться, в ушах зашумело и пересохло в горле. На ходу вытирая полотенцем руки, она выскочила из кухни в прихожую, наспех поправила волосы перед зеркалом и распахнула дверь. На крыльце с фибровым чемоданчиком в руке стоял ее Фридрих. Зинаида Андреевна ахнула в то мгновение, пока она рассматривала его. Как он постарел и пожух! Спина ссутулилась, плечи обвисли, а его когда — то широкое и объемистое тело как будто иссохло и военная форма теперь свободно висела и пузырилась на нем. Но все это было неважно! Радость перехлестывала ее через край; она упала в его объятия, едва слыша его голос и слова любви, так неистово пульсировала кровь в ее ушах. Она не знала сколько стояли они на крыльце, пока не ощутила, что кто то тянет ее за рукав. Матильда Францевна с сияющим лицом вышла на порог. Она тоже хотела приветствовать сына. «Здравствуй, Фритц! Почему ты не предупредил о своем приезде? Мы бы тебя встретили.» «Здравствуй, Мама. Вот приехал как приехал. У меня полно сил. Мне было так интереснее.» «Ты, наверное, устал с дороги, сынок? Иди отдыхай в свою комнату. Там постелено.» Он нетерпеливо отмахнулся. «А где дети? Как они?» «Все здоровы и хорошо учатся. Они сейчас в школе,» Зинаида не знала как услужить мужу. «Хочешь я истоплю баню? У нас есть новые березовые веники. Тебе помочь попариться?» Ее голос зазвенел и поднялся выше на целую октаву; зрачки расширились и потемнели, и дрожь пронзила тело ее от невыносимо сладких воспоминаний. «Ничего, я сам управлюсь,» Фридрих отвел глаза. «Что случилось? Меня стал стесняться?!» неистовая волна ревности охватила Зинаиду. «Если настаиваешь, приходи. Только не испугайся.» Умудренная жизнью Матильда Францевна быстро поняла, что здесь ей не место, и на цыпочках вернулась в дом по хозяйственным и прочим кулинарным надобностям. Услышав громкий разговор, из курятника появилась в черном комбинезоне и резиновых сапогах Наталья, вся облепленная стружками, опилками, пухом и перьями. Она держала корзинку с горкой светло — коричневых яиц. Неловко и смущенно приветствовала она Фридриха, завидуя счастью своей сестры; но все не с руки было задать ему гложущий вопрос — куда же запропастился Григорий? Потоптавшись немного, она пошла умываться и переодеваться.

Прошло несколько часов. В саду под невысокой рябиной на том же месте, что и год назад, женщины собрали стол. Во главе его почетное место занимали Фридрих и Зинаида, оба распаренные, покрасневшие и с мокрыми волосами; они едва умещались на короткой, обшарпанной скамье; на коленях у Фридриха сидела счастливая Аня; Сережа и Борис расположились по бокам, внимая каждому его слову; Матильда Францевна и Наталья были на другой стороне, раскладывая вареную картошку и разливая по тарелкам уху. Выражение восторга при встрече с мужем исчезло с лица Зинаиды Андреевны и теперь вид у супругов был одинаково хмурый и озабоченный. Была ли причиной этому скудость стола — в этот раз Фридрих ничего не привез и даже выпить за возвращение было нечего — или крылось за этим что то другое, сразу сказать было невозможно. После трапезы Фридрих начал серьезный разговор. «Материальное положение у нас неопределенное,» начал он и открыл чемоданчик, который привез с собою. Плотные пачки банкнот в упаковке, занимали все его внутреннее пространство. «Вот это сила,» рот Бориса с восхищением открылся. «Мы богачи!» «Не совсем так,» поправил его отец. «Это кредитные билеты полевого казначейства Северо-Западного фронта, подписанные генералом Юденичем. Каждая купюра имеет достоинство 1000 рублей. Если бы наша армия взяла Петроград, эти юденки имели бы большую цену. Этого не случилось, войну мы проиграли и армия распущена. Это мое выходное пособие. Им можно обклеить стены. Оно не стоит бумаги, на которой оно напечатано.» «Ну, почему же? Эти билеты может купить какой нибудь богатый нумизмат для своей коллекции,» попыталась подать надежду Наталья Андреевна. «Ты шутишь,» отрезала ее сестра и повернулась к своему мужу. «У нас остались твои франки, которые ты привез год назад.» «Они не вечные. У вас были затраты. Чем мы будем жить?» Фридрих обвел суровым взглядом их растерянные лица. «Работать я не могу, здоровье мое подорвано; специальности, кроме военной, у меня нет и воевать сызнова я не собираюсь, а ежели бы и попросили, то не пошел.» Его голос становился громче и резче. Было впечатление, что он говорил из глубины души, а руки его, лежавшие на столе, сжались в кулаки и побелели. «Я больше не русский патриот каким был с детства. Те безобразия, неполадки и интриги, которые я видел на фронте, перевернули меня. Мы воевали против народа. Да, народ заблуждается и поверил посулам Ленина, но большинство народа против нас. Я потерял веру в здравомыслие вождей Белого движения; гражданская война окончательно нами проиграна и красные захватили власть. Сколько они продержатся — никто не знает!» Фридрих так разошелся, что грохнул кулаком по столу, от чего вся посуда на нем подпрыгнула и зазвенела. Его домашние ахнули; на лицах их отразились всевозможные чувства и гримасы — от ужаса и недоумения у детей и Натальи Андреевны — до торжествующего одобрения у Матильды Францевны. Только жена его оставалась бесстрастной — она уже все знала. «Итак, что будем делать?» Фридрих насупился и, поставив локти на стол, обхватил ладонями свою голову. «Может Борис и Сергей пойдут работать?» неуверенно предложила Наталья. «Мы еще не в такой крайности,» Фридрих остро взглянул на свояченицу. «Не портите им жизнь. У ребят способности. Им надо закончить образование, а уже потом искать подходящую работу. Может наши женщины пригодны к фермерскому труду?» Наталья и Зинаида замерли в раздумье. «Дядя Фридрих, ты здесь первый день,» начал Сережа. «А ты вообще — знаешь, что происходит у нас в городе?» Не дождавшись ответа он продолжал, «Финны очень невзлюбили русских. Нас ругают плохими словами и гонят прочь. Им все равно — белые мы, или красные — они ненавидят всех русских.» «Это правда?» Фридрих был шокирован. «Мы видели такое же и в Эстонии,» вступила в разговор Зинаида Андреевна. «Такое же, вероятно, происходит во всех прилегающих к России территориях. За столетия накопили они много обид на нас, вот теперь как только царская власть исчезла, и негодуют.» «Нас не трогают потому, что в городе мало русских, нас не с кем ассоциировать, и принимают нашу семью за немцев, которых финны любят и уважают,» с тревогой сказала Наталья. «Мы немцы и есть,» веско высказалась Матильда Францевна. «Почти все немцы.» Молодые женщины, а также Сережа и Аня почувствовали себя неудобно. «Тем не менее Сергей прав, кто-то может догадаться, что из чистокровных немцев нас здесь всего двое,» Матильда Францевна огорчилась. «Тут недавно я на рынке слышала, что в Харьявалта облава была — русских ловили и многих убивали; так впопыхах и двух поляков удавили, хотя те кричали и протестовали, что они здесь не причем; толпа им не поверила.» «Что делать будешь, если к нам придут?» возмущенная слышанным спросила Зинаида мужа. «Пока я здесь, это не случится,» ответил он не слишком уверенно. «Наши дети посещают школу. Что если там к ним привяжутся?» озаботилась Наталья. «Я об этом часто думаю,» Матильда Францевна отхлебнула из чашки свой простывший чай. «Нам надо отсюда уезжать.» Все ошарашенно обернулись в ее сторону. «Страна эта маленькая, на краю света, возможностей для детей немного. У меня есть брат в Тюрингии, у него большая ферма; я напишу ему, может он нас всех примет. В Германии жизнь может быть легче; это наша историческая родина.»

Следующий день был пятницей. По утру голова ни у кого не болела после вчерашнего трезвого застолья и поднялись они рано. Дети ушли в школу, Фридрих менял подгнившую доску в обшивке дома, Матильда Францевна что — то строчила бисерным почерком в своей комнатенке на листочках бумаги расстеленных на швейной машинке, а сестры после завтрака отправились в лес по грибы. Им необходимо было переговорить. Разве две подруги, да еще сестры, живущие под одной крышей, могут утаить друг от друга свои милые тайны? Желание выговориться и облегчить душу клокотало в Зинаиде Андреевне; желание выслушать и разделить свою печаль обуревало Наталью. Для своих конфиденций они забрались в самую густую чащу, где ничье ухо, кроме разве птичьего или звериного, не перехватило бы их откровенный и без оглядок разговор. Вокруг них громоздился дремучий лес. Ели и сосны перемежались с белыми стволами берез. Упавшие на землю мертвые стволы с трудом различались среди камней, осыпавшейся хвои и разлагающегося валежника. Бесконечные ряды деревьев, покрытых лишайниками, давили своей громадой. Неясные отблески солнечного света, загороженного густыми кронами наверху, едва достигали темнозеленого ковра мхов, в котором горели красные ягоды. Впереди сестер сквозь наваленный бурелом поблескивала стоячая болотная вода и оттуда тянуло гнилью. «Давай остановимся здесь,» предложила Зинаида Андреевна и и они опустили свои лукошки на полусгнивший ствол поваленной пихты. Шорох листвы и хвои был таким успокающивым, что Зинаида без усилий начала свой горький разговор. «Выпытала я прошлой ночью у мужа моего два секрета. Один не совсем плохой, а другой хуже быть не может.» Наталья похолодела в тревожном предчувствии. «Не томи; говори скорее.» Ноги еле держали ее и плечом она прислонилась к березе. «Сказывает, что два года назад в Тобольске встретил он твоего Пашку. Тот у большевиков подвизался и в такое доверие вошел, что его, семью царскую, стеречь назначили. Так вот, Фридрих мой сговорился с монархистами тамошними, чтобы императора Николая и всех его из плена вызволить; ночью пробрался в особняк, а там засада, и Пашка между них командиром чекистов выкобенивается. Так Фридрих, не дурак, за шкирку твоего Павла схватил и с ним в обнимку из окошка выпрыгнул. Не знает, когда и очухался, но показалось ему, что Пашка твой мертв; мой муж убежал, а потом стал задумываться, так ли это? От прыжка со второго этажа на снег, говорит, не умирают; вывих какой или кости ломают…» Наталья Андреевна схватилась за сердце. «Так Павел может быть жив? Подлечили его и опять меня ищет? А что я сыночку своему скажу?! Он то, несмышленый, думает, что отец его герой? Ой, моченьки моей нет…» зарыдала она. «Зачем Павлу тебя искать? У него там небось столько уже женского пола перебывало — счет потерял — и все до одной идейные.» «Ну, сын все таки у него. Может интересуется?» «Может быть косточки его давно сгнили и ты вольная вдова. Жив он или нет — это только догадки. Проверить это невозможно.» Однако Наталья Андреевна продолжала сомневаться. «Я тo, по простоте своей, позволила Григорию делать со мной все, что он пожелает; он уехал и сейчас мерещится мне день и ночь; прямо наваждение какое.» «Фридрих говорит, что Григорий тебя все время вспоминал, сильно ты ему к сердцу прилегла; после войны собирался он за тобой приехать и посвататься.» «Где же он? Почему не едет? Я все глаза проплакала.» «В бою ранен был он. Одним снарядом его и Фридриха покалечило. Пока в лазарет везли Григорий умер, а муж мой полгода в больнице валялся.» Сестры замерли, обессилевшие от переживаний. «Значит Григория тоже нет и ждала я напрасно!» завыла Наталья. За что мне все это?!» Она подняла к небу свое заплаканное лицо. «Не думай, что мне намного лучше!» выкрикнула Зинаида. «По крайней мере ты свободна и можешь искать себе мужчину, а мой муж изуродован и в постели ничего не может!» Ее зрачки потемнели, волосы упали на лицо и она сжала ладонями виски, как бы пытаясь собраться с мыслями. «Зинка!» сестра обняла ее. «Это правда? Может надо лечиться?» «Его лечил лучший врач Эстонии. Сказал ему: «хорошо, что вы успели завести детей; больше не будет». У него там теперь все в шрамах.» «Ну а ты? Так и будешь терпеть? Тебе только сорок!» «Буду терпеть! Мужа своего я не оставлю!» «И кто эти войны только придумал?» Наталья шмыгнула носом и поправила свои длинные соломенные волосы, заложив их за уши. «Известно кто — мужчины! Сами в драки лезут, сами погибают, а мы красавицы, потом из-за них страдаем.» Зинаида встряхнула головой, словно отгоняя черные мысли. «Заболтались мы с тобой, гляди дождь собирается, а у нас лукошки пустые. Пошли назад; по пути лисичек наберем. Я хорошее место знаю.»

Два больших лукошка с грибами были собраны и доставлены на кухню, где вечером под аплодисменты собравшихся детей их порезали, изжарили и съели без остатка, превратив ужин в лучшее событие дня; Фридрих с пасмурным лицом успел до темноты закончить свой плотницкий ремонт, а Матильда Францевна завершила длинное и обстоятельное письмо брату Вилли, которое наутро было послано в Германию. Вот это то письмо, оказавшееся судьбоносным, и положило начало череде драматических происшествий повлиявших на жизни каждого из них.

В конце XVIII века территория, где сейчас находится Германия, была неудобной и опасной для жизни частью Европы. Незатухающие войны прокатывались через нее одна за другой, разрушая нестойкие государственные образования и вконец разоряя остатки уцелевшего населения. Поэтому когда в 1762 году до изнуренных и бесправных немцев дошел слух о манифесте Екатерины Великой, дарующей им блага и вольности в степях к востоку от Волги, они встрепенулись. Императрица хорошо знала своих бывших соотечественников, их трудолюбие, организованность и бережливость, и потому была уверена, что они превратят эти дикие, недавно отвоеванные земли в процветающие житницы Российской империи. Так и случилось. В поисках лучшей доли в суровые и дикие равнины потянулись тысячи переселенцев из западной Европы. Среди откликнувшихся на призыв были и предки Зиглеров. Однако, только самые предприимчивые, не боящиеся риска, а может наиболее отчаявшиеся, уехали искать счастья в России; большинство же осталось на своей родной земле в Тюрингии. Они продолжали быть частью Германии, укрепляя ее своим трудом, смекалкой и ратной доблестью. Одна из ветвей этих исконных, коренных Зиглеров обосновалась в деревушке на откосах сланцевых гор недалеко от города Майнинген. Не вечно длились тяжелые времена, наступила эра гражданских свобод и уважения частной собственности; Зиглеры разбогатели. На широких пастбищах нагуливался принадлежавший им крупный рогатый скот, на черноземных почвах произрастала посеянная ими пшеница и в роскошных буковых лесах, покрывающих холмистые склоны, охотились они на оленей и кабанов. На протяжение нескольких поколений проживал иx род в большом деревянном доме с крутой крышей, занимаясь сельским хозяйством, но связь со своими соплеменниками на восточном рубеже Европы они не теряли и поддерживали через века.

Нежный утренний ветерок шевелил странички письма Матильды Францевны, уже неделю лежавшим распечатанным на дубовом письменном столе в кабинете Вилли Зиглера. Окна на втором этаже были раскрыты настежь по причине летнего времени и табачный дым, накопившийся с прошлой ночи, успел выйти наружу. Рядом с письмом покоилась раскрытая книга по агрономии, которую хозяин читал уже второй месяц и его очки в серебряной оправе положенные туда вместо закладки. Такими книгами были набиты два шкафа и отягощены бесчисленные полки, уходящие под потолок. Из комнаты вела дверь в спальню хозяев, вместительное квадратное помещение, посередине которого стояла большая резная кровать с четырьмя полированными столбиками, поддерживающими вельветовый балдахин, а вдоль стен — три основательных платяных шкапа, изящный туалетный столик с овальным зеркалом и несколько мягких кресел на гнутых ножках. Было позднее утро и спальня была пуста; Вилли и его верная жена и подруга Магда были в полях, управляя своим хозяйством и окрестную тишину нарушал лишь визг токарного станка, доносящийся из столярной мастерской внизу. Сегодня два их внука Курт и Гюнтер, отпрыски погибшего первенца хозяев, смышленые юноши лет пятнадцати, выполняли в мастерской срочную работу, вытачивая спицы для тележных колес. Они вместе с их матерью Амалией разделяли хозяйский дом и бабушка с дедушкой в них души не чаяли, обучая всему, что знают. Вилли и Магде было по пятьдесят, когда разразилась Мировая война. Призвали всех троих их сыновей; было им примерно по тридцать лет и у каждого из них к тому времени была семья. Их старший сын умер в мучениях во Фландрии во время газовой атаки, их средний сын потерял руку в битве на Марне, а их младшенький — счетовод по образованию — попал в интенданство и вернулся домой без царапины. Уцелевшие сыновья проживали неподалеку в деревне Кюндорф и принимали активное участие в управлении der Bauernhof, фермой, которую они справедливо считали своей. Везде нужны были руки, их не хватало, но хозяева предпочитали работать сами, используя наемный труд в случае крайней необходимости. Потому — то письмо старшей сестры заинтересовало Вилли, но все ему было недосуг обсудить его содержание со своей женой. Удобный момент наступил поздно после захода солнца, когда они мирно сидели в знакомой нам спальне. Они готовились ко сну и переоделись в ночные сорочки и домашние халаты. Из своей разукрашенной керамической кружки Вилли смаковал остатки пива, которое он не допил за ужином, а Магда, пристроившись в уютном кресле возле напольной электрической лампы, штопала его износившиеся носки, снаряжая мужа в завтрашний поход. Ночная прохлада веяла из открытого окна; на темно-синем небе высыпали яркие крупные звезды и поднимающаяся луна бросала неверный желтоватый свет на гряду невысоких, лесистых гор. Вилли, кряжистый и неуклюжий мужчина с веснушчатым лицом и коротко подстриженными рыжими волосами, в которых трудно было разглядеть его седину, стоял лицом к каминной полке любуясь своей коллекцией гномов, которых он собирал с детства. «Genug für Sie zu trinken, Liebe. Es ist schädlich für die Gesundheit», («Достаточно тебе пить, дорогой. Это вредно для здоровья»), проворковала его заботливая подруга. «Du hast Recht,» Вилли проглотил последний глоток и послушно поставил пустую кружку на стол. «Ты права. У меня живот вырос.» «Что ты будешь отвечать твоей сестре?» Магда отложила свою работу и выпрямилась в кресле. Она была высокой, сухопарой блондинкой с ясным и пронзительным взглядом светло-серых глаз. Поправив свое скривившееся на носу пенсне, она продолжила назидательным тоном, «Матильда могла бы лучше воспитать своего сына. Будь я на ее месте, я бы не позволила Фридриху жениться на русской. От этого у них все беды. Немцы, уехавшие в Россию, проклинают ее; немцы, уехавшие в Америку или Австралию очень довольны.» «Сердцу не прикажешь,» неприятности и жизненные передряги сделали из Вилли своего рода философа — теоретика. «Но у него хорошая, надежная жена.» «А собственность?» голос Магды почти зазвенел от ярости. «Они потеряли все, что имели, кроме коттеджа в Финляндии.» «Большевики долго не продержатся. Все пострадавшие скоро получат назад свое имущество,» Вилли с сожалением посмотрел на свою пустую кружку. «Не похоже,» Магда была реалистом. «Русские не смогли дать им должный отпор и позволили захватить страну. Ты ведь знаешь, что после войны большевики повылезали по всей Европе, но народы организовались и усмирили их; помнишь какие бои были у нас в Баварии?» Оба замолчали; Магда сняла пенсне и закрыла глаза, а муж ее, опустив голову, присел на краешек кровати. «Матильда должна радоваться, что она в безопасности, что ее семья не пострадала и все они успели унести ноги из Петрограда,» Магда говорила усталым голосом, не открывая глаз. «Из-за революции они обнищали, как и все немцы, которые застряли в России. Мы должны им помочь.» «Мы можем посылать им небольшие денежные пособия или продовольствие,» нерешительно предложил Вилли. «Не годится. Почтовые посылки очень дороги и там невозможно сэкономить, а из наших знакомых никто не ездит в Финляндию. Денежные переводы со временем станут обременительны для нас, унизительны для них и в дальнейшем будут вызывать негодование.» «Тогда, что же?» Вилли почесал в затылке. «Пусть приезжают и работают у нас. Они прокормят сами себя. Немцы — всегда немцы. Немецкая лоза привьется на любой почве, тем более на немецкой. Сколько их там? «Не так уж много.» Вилли посчитал и вытянул семь пальцев. «И немцев из них только четверо.» Магда чуть-чуть поколебалась. «Ничего. Я видела русских военнопленных в концлагере в Силезии. Они благонравные люди. Привыкнут и эти. Поселим их в Айнхаузен на нашей молочной ферме. Там есть заброшенный флигель. Они сами приведут его в порядок. Наши внуки и ты им помогут. Справишься?» Она грозно посмотрела на мужа и тот затрепетал. «Конечно.» «Прекрасно. Пиши им письмо. Спроси устраивают ли их наши условия. Не забудь упомянуть, что в Германии сильная инфляция и деньгами им платить не имеет смысла.» Магда встала, гибкая и сильная, и подошла к окну, как бы обдумывая все, что она сказала. Белая, яркая луна поднялась на середину неба, заливая ночь призрачным сияньем. Где-то в тишине звонко щелкали соловьи. Она повернулась к мужу, одарив его призывной улыбкой. «Ты стал забывать о своей киске,» игриво поманила она пальчиком. Вилли без колебаний выключил свет.

Долгожданный ответ прибыл в домик Зиглеров в Ювяскюля ранней осенью, когда его обитатели засомневались придет ли он вообще. Был обычный будний день, в воздухе кружились снежинки, свинцовое низкое небо хмурилось и дышало холодом и грунт заледенел, покрывшись порошей до следующей весны. Продолговатый синеватый конверт с орлом и приклеенной в углу почтовой маркой стоимостью 20 миллиардов вызывал недоумение. «У них там гиперинфляция,» объяснила всезнающая Матильда Францевна. «Посмотрим, что пишет Вилли.» Она затворилась в своей комнате на крючок, села к столу и, водрузив очки на нос, углубилась в чтение. Через час, когда вся семья сидела за накрытым столом, предвкушая ужин, старая дама вышла с непроницаемым лицом и, взмахнув рукой с конвертом, громко объявила, «Они нас принимают!» Все заулыбались, чей-то голос выкрикнул «Ура», а Аня с Сережей захлопали в ладошки. Матильда Францевна сделала паузу и добавила голосом потише, «Не все так просто. Обсудим после еды.» Не прошло и пятнадцати минут как все присутствующие дружно и молча проглотили горячую пищу, всосали компот и чай, и замерли над пустыми тарелками, устремив на нее свои вопросительные глаза. Матильда Францевна, отложив ложку в сторону и аккуратно промакнув салфеткой губы, пустила конверт с письмом по кругу. Те, кто понимали немецкий, читали его, а те кто нет, просто разглядывали крупный и загогулистый почерк ее брата. «Германия это страна, в которой прошла моя молодость,» начала говорить бабушка; ее глаза заискрились, морщины разгладились, румянец появился на ее щеках; восторг охватил почтенную даму; время для нее повернулось вспять, унося ее в безмятежную юность. «Это замечательная страна поэтов и мыслителей, писателей и композиторов, ученых и изобретателей; Германия самая живописная страна в мире, но Тюрингия, куда мы переселяемся, превосходит все окружающее. Тюрингия это земля княжеских владений, великолепных дворцов, парков, музеев, библиотек и театров. Мы не будем там скучать.» «Pядом есть горнолыжный курорт Оберхоф,» с важной миной на лице вставил Борис. «Как здорово,» засмеялась маленькая Аня и заявила, «Xочу в Германию.» «О чем вы говорите, мама?» Фридрих был явно раздосадован. «Вы понимаете, что мы не туристы, а голодранцы? Мы будем работать за пропитание у богатых родственников и жить непонятно где. Как вы смотрите на это?» Подавленное молчание было ему ответом. «Там нас ждет обеспеченный кусок хлеба и крыша над головой. Там есть будущее,» неуверенно вякнула Зинаида Андреевна, путаясь в словах и не желая принимать решение. «У нас здесь дети в школе,» возразила ее сестра. «Им надо учиться, а не убирать коровий помет.» «Какая там школа не знаю, какая здесь школа я знаю,» высказался Фридрих. «Наших детей в местной школе пока никто не трогает; пусть продолжают учиться. Сергею и Борису осталось всего полтора года. Закончат — тогда и поедем.» «Еще два года мы здесь не продержимся,» обеспокоилась Матильда Францевна. «Там же есть работа, жилье и питание для всех нас.» «У наших детей способности. Какое будущее ждет их на коровьей ферме?» Наталья Андреевна стояла на своем. «Мой сын первый в классе по математике!» «У нас еще есть деньги в банке и жизнь здесь дешева,» Зинаида предлагала свой план. «Оставим наших юношей в лицее до окончания под присмотром кого — то из нас, а остальные отправятся в Тюрингию, начнут работать и устраиваться на новом месте. Неплохая идея?» Она замолчала, ожидая одобрения. «Может быть,» у Фридриха на лице появилась гримаса страдания. «Я должен поехать к ним в Зюльцфельд и посмотреть.» «Ты не можешь ехать без меня,» строго сказала его мать. «Ты плохо говоришь по немецки и Вилли мой брат.» «Согласен. Даже если все будет идти без помех, то оформление только иммиграционных виз займет много месяцев. Нельзя ждать молниеносного переезда. Но вначале туда следует съездить, познакомиться и посмотреть. Все согласны с этим?» Фридрих посмотрел каждому в глаза. Ответом было молчание. «Папа, привези нам из Германии открытки,» неожиданно попросил Борис. «А мне — вишневый штрудель», заказала Аня. Все рассмеялись. «Составляйте список,» помрачневший Фридрих поднялся со своего места и потянулся всем телом, захрустев суставами.

Решили не откладывать и выезжать до наступления зимних холодов. Чтобы выглядеть презентабельными и обновить свой гардероб, мать и сын купили себе по недорогому костюму и пальто. Одежда была консервативного черного цвета и придавала им немного торжественный и чопорный вид. Через две недели, поздним утром промозглого ноябрьского дня они сидели на диване в гостиной тюрингских Зиглеров с кофейными чашечками в руках. Букет чайных роз, который гости принесли с собой, красовался в хрустальной вазе на столе и рядом лежала купленная еще в Хельсинки коробка шоколадных конфет. Напротив их восседали на замысловатых креслицах, одетый в смокинг Вилли и разнаряженная в шелковое платье, меха и драгоценности Магда. Тяжеловесные картины в золоченых рамах, гобелены, огромные зеркала в завитушках, вычурная мебель в стиле ампир были призваны поразить воображение посетителей роскошью, изобилием и могуществом хозяев этих владений; окружающий декор вызывал у Фридриха тоскливые воспоминания о его собственном благополучии и достатке, потерянном в Петрограде. Присутствовало также молодое поколение: их внуки Курт и Гюнтер, причесанные, подстриженные, в костюмчиках с галстучками; они пришли разузнать о своих новых родственниках, бежавших из России в Финляндию. Разговор не клеился. По существу, обеим сторонам было не о чем говорить; они так мало знали друг о друге, что несмотря на родство, продолжали быть чужаками. Чтобы это прошло требовалось время, заинтересованность и добрая воля обеих сторон. Пока же они только начинали. «Я слышал, что вы воевали?» осторожно спросил Вилли. «Да, на русской стороне,» Фридрих поморщился от досады. «Немцы не должны поднимать оружие против немцев. Не так уж много нас на земле, чтобы мы убивали друг друга. Германия отечество для всех нас.» Хозяина охватили неприятные воспоминания, его глаза покраснели и стали отсутствующими. Заметив, что кофе в чашках гостей поубавилось, Магда жестом руки подозвала служанку. «У нас война забрала старшего сына и покалечила среднего,» добавила она, внимательно следя за действиями прислуги, которая разливала горячий кофе всем желающим. «Примите наши соболезнования,» Матильда Францевна сделала расстроенное лицо. «Мы знаем о ваших планах,» перешла к делу Магда. «Надеюсь они не изменились?» Фридрих и Матильда Францевна отрицательно покачали головами. «Мы завтра покажем вам очень приятное жилище в Айнхаузене. Мы надеемся, что оно вам понравится и станет вашим домом. Там три спальни на втором этаже, а внизу столовая, кухня и комната для игр. Оно не совсем готово, но мы начали ремонт.» «У вас есть сыновья, дядя Фридрих?» перебил свою бабушку Курт. «У них есть еще и дочь,» опередил ответ гостя Гюнтер. «Да, верно, у нас есть дочь Анна, сын Борис и племянник Сергей. Они вашего возраста.» «Здорово! Когда они приезжают? У нас будут новые друзья!» братья переглянулись и потерли руки в радостном возбуждении.

На следующее утро Вилли, одетый в бараний полушубок, сапоги с меховой подкладкой и кожаную шапку — ушанку, пoвез своих гостей в Айнхаузен. Мощный Maybach плавно катился по асфальтированной дороге, взметая позади снежную пыль. Ни Фридрих, ни его мать никогда раньше не ездили в автомобиле и, притихли, изумленные быстрой ездой. Бетонные корпуса молочной фермы появились из-за поворота и Вилли свернул к ним. «Остановимся на минутку здесь? Хотите посмотреть место своей работы?» Xозяин повернул к Фридриху свою голову. «Конечно. Работа важнее всего,» гость с любопытством осматривался. Четыре длинных одноэтажных здания, окруженные постройками поменьше, вытянулись друг возле друга. Они соединялись трубами разного диаметра и размера, и пучками проводов в резиновой изоляции. Слой раннего снега лежал на черепичных крышах и верхушках шарообразных емкостей, выкрашенных в серебристый цвет. Они вышли из автомобиля и направились к строению. Хозяин приветствовал каждого рабочего, попадавшегося им на пути, а с некоторыми здоровался за руку, перебрасываясь несколькими словами, которые непривыкший Фридрих совершенно не понимал, все больше погружаясь в депрессию. Его удивляла опрятная и благообразная наружность рабочих, и их приветливость; каждый вежливо здоровался со всеми ними. Вслед за Вилли они вошли внутрь корпуса. Здесь было чему поразиться. Ничего подобного он не видел на своей бывшей родине. Было чисто, светло и воздух был свеж. Это было похоже на четко отлаженную фабрику по производству молока. Оно текло, струилось и журчало в трубопроводах и пластиковых цилиндрах. Оно высасывалось из вымь десятков коров, спокойно стоявших в просторных стойлах и задумчиво жующих свою питательную диету, подаваемую им кормораздатчиком. Оно было жирное и густое, и ни одной драгоценной капли его не было пролито или потеряно. «Мы храним нашу продукцию в цистернах с постоянным охлаждением — минус 6 градусов Цельсия,» объяснил Вилли. «Часть его мы продаем, другую часть перерабатываем на месте в сыры, сметану или сливочное масло, и потом тоже продаем. Как видите, нам требуются тренированные специалисты с образованием; не только уборщики.» «У вас можно сделать большую карьеру,» Фридрих попытался улыбнуться, вспомнив споры перед отъездом. «Совершенно верно. Нашей фирме нужны знающие и преданные руководители.» Вилли взглянул на часы. «Пора показывать ваш флигель. Или вы хотите здесь еще задержаться?» Его гости замялись, но ответили отрицательно. «Это близко; мы можем дойти пешком. Вы не против?» обратился он к Матильде Францевне. «Я полна сил,» она слегка пожала плечами и улыбнулась.

Флигель представлял собой одноэтажный бревенчатый дом с мансардой под железной крышей и высокими кирпичными трубами на обеих концах. Рядом находились хозяйственные постройки — лаборатория, как объяснил хозяин, и обширная площадка для сельхозтехники, под навесом которой сейчас стояло только два трактора. Полоса вечнозеленых насаждений позади обозначала границу фермы. «Строением не пользовались лет пять, а жили раньше здесь сезонные рабочие,» Вилли тараторил не переставая, пока они не подошли к крыльцу. «Приготовьтесь,» предупредил он. «Внутри холодно.» Расшатанная входная дверь с массивной щеколдой плохо закрывалась. Истертые деревянные полы скрипели на каждом шагу, с задымленных балок потолка свисала паутина и оборванные электрические провода, и оба камина мрачно смотрели на вошедших своими закопченными прямоугольными отверстиями. Мебели в обычном понимании не было, если не считать нескольких выщербленных и почерневших от времени скамей, стола и полок на голых стенах. «Что наверху?» Матильда Францевна подошла к лестнице. «Пожалуйста посмотрите,» Вилли пошел первый. Его гости были разочарованы, но не показывали это. В каждой комнатенке стояли сохранившиеся с прежних времен узкие железные кровати, покрытые тонкими полосатыми матрасами, Сальные пятна на выцветших обоях указывали места, где головы спящих касались стен. Низкие потолки были побелены известью. «Здесь три спальни и туалет. Ну как, нравится? Дефекты будут исправлены к вашему приезду.» «Я мог бы принять участие в работе, тоже. Ведь нам здесь жить.» Фридрих вслушивался в трески, скрипы и шорохи деревянной постройки, обдумывая и замечая места, требующие ремонта. «Это было бы неплохо.» Вилли похлопал его по плечу. «Как только все выяснится и мы получим визы, я вернусь сюда и закончу ремонт.» Фридрих и Вилли обменялись рукопожатиями. «Нам пора в Финляндию. У нас есть много, о чем рассказать дома,» Матильда Францевна направилась к выходу.

Любое начало тяжело, но великие усилия принесли плоды и новое, о котором они мечтали и спорили в тревожные зимние вечера в Ювяскюля, стало настоящим. Семья переехала и обосновалась. Петроградские Зиглеры пустили корни в Германии. Вместе с ними были захвачены центростремительным потоком событий Сергей Кравцов и его мать Наталья Андреевна. Другого выбора, как следовать за родственниками, у них не было. Oни обвыкались в непривычном мире. Наступил канун рождества 1925 года. В этот торжественный и таинственный день новообретенное жилище Зиглеров и Кравцовых было полно гостей. Снаружи завывала метель и трещал мороз, но внутри было тепло и приятно. Там все преобразилось. Полы больше не скрипели, исправные торшеры и настольные лампы бросали мягкий свет на собравшуюся веселую компанию, вымытые и покрашенные стены создавали уют, и в щегольских каминах красно-синим пламенем горели осиновые поленья. Разноцветные гирлянды поблескивающие на балках потолка, обвивали оконные рамы и разукрашенную елку, возвышавшуюся посередине помещения. Из кухни доносился ароматный запах готовящейся пищи и за праздничным столом пировала их обширная семья. Борис и Сергей, оба в университетских суконных мундирах, были вовлечены в оживленную беседу с сияющей и кокетливой Натальей Андреевной и ее кавалером по имени Эберхард; на другом конце стола повзрослевшая Аня, вооруженная ножом и вилкой, разрезала отбивную на своей тарелке; рядом с ней — университетский приятель Сергея, кареглазый шатен лет двадцати, — рассказывал ей что-то забавное, отчего девушка еле сдерживалась, чтобы не рассмеяться; но не все было благополучно — Зинаида Андреевна с потухшим взором и во вдовьей траурной одежде передавала блюдо с салатом скорбной, обветшавшей и полуслепой Матильде Францевне, доставленной в инвалидной коляске. Год, прошедший со дня кончины Фридриха, не излечил их горя, да и было ли оно излечимо в этом мире? Накануне смерти Фридрих был бледен, жаловался на боль, теснившуюся в груди, усталость и одышку. Вернувшись с работы в дойном цеху, он рано лег спать, но наутро не проснулся. Зинаида Андреевна нашла его, когда он уже был холодный. Похоронили Фридриха на местном кладбище по-лютеранскому обряду. После него остались сбережения в банке, состоявшие из выручки от продажи дома в Финляндии и остатков аванса за поход на Петроград, и исписанная от корки до корки толстая тетрадь в клеенчатой обложке. Деньги помогли детям продолжить образование и поступить высшую школу, а тетрадь Зинаида Андреевна дала себе слово однажды прочитать. С понурой головой она поднялась и пошла на кухню проверить кастрюли в печи. Тем временем алкоголь развязал языки собравшимся в доме и разговоры становились все громче. «Wir National — Sozialisten verachten Regierung Ebert. Мы, национал — социалисты, презираем правительство Эберта. Германии нужен железный кулак. Ей нужен вождь, который применив силу, выведет страну из тупика и наведет порядок раз и навсегда,» Эберхард отхлебнул пильзнер из массивной стеклянной кружки, но продолжал крепко держать ее в своей мозолистой руке. Его простодушное, раскрасневшееся лицо и добрые глаза выражали искреннее негодование. Он был похож на молодого пролетария, силящегося найти дорогу в слишком сложном для него мире. К лацкану его выходного костюма был привинчен красно-белый, круглый значок со свастикой. «Правильно,» согласился Борис. Ему недавно исполнилось двадцать лет и учился он в Technische Universität München, обожал авиацию и в дальнейшем мечтал стать летчиком — испытателем. «Инфляция была катастрофическая. Один фунт стерлингов стоил пятьдесят миллионов немецких марок. За своей недельной зарплатой люди приходили с чемоданами, корзинами и тележками и складывали эту денежную массу туда.» «Население городов голодало, потому что крестьяне отказывались продавать свою продукцию в обмен на ворох падающих в цене банкнот,» вступил в дискуссию Сергей. Он сдвинул со лба прядь непослушных темных волос. Мундир с эмблемой горной академии был узковат для его широких, прямых плеч. «Хорошо, что правительство вняло совету умных людей и ввело рентенмарку. Мы были на пороге бездны.» «Германия готова к приходу героя — спасителя,» вспотевший Эберхард стукнул кружкой об стол. «Кто же он?» Наталья Андреевна удивленно выпрямилась и промокнула платочком свой прелестный носик. Она все еще плохо понимала разговорный немецкий и иногда говорила невпопад. Уроки по изучению языка, которые каждый день на протяжении двух лет давала ей Матильда Францевна, помогли ей, но впереди было еще много работы. Сейчас она мучительно вслушивалась в каждое слово своего замечательного кавалера. «Адольф Гитлер, вот кто!» брякнул Эберхард и вызывающе взглянул на собеседников. В глубине души он смотрел свысока на этих приезжих с востока, искавшим приюта в его стране. Только трое из них имели немецкую кровь, а остальные были бродягами, трусливо бежавшими от коммунистов. Все же ему очень нравилась Наталья, которая несмотря на десятилетнюю разницу в возрасте, сохранила любовный задор, нежность и пыл; чтобы не обидеть ее, он и принял приглашение провести сочельник в кругу ее семьи. Он находился здесь уже давно, но наслаждался их сердечным гостеприимство. Часы летели как минуты и страсти накалялись. «Герр Гитлер очень яркая личность,» вдохновение осветило лицо Бориса; он расстегнул китель и ослабил узел галстука; крепкое пиво ударилo ему в голову. «Я был на его выступлении в Мюнхене. Этот человек совершенно прав. Его партия выведет нас из тупика и избавит Германию от национального унижения.» Серые глаза Бориса сузились и угловатые брови собрались на переносице в грозную складку. «Я на его стороне. Я восхищаюсь Адольфом Гитлером.» «Ты не один, товарищ,» Эберхард встал и с уважением пожал ему руку. «За нами стоят миллионы обездоленных и ошельмованных Антантой немцев. Придет время и мы восстановим справедливость. Будущее принадлежит нам!»

Сергей не интересовался политикой. Он отвернулся и перевел свое внимание на соседей слева. Было заметно, что Аня и Никита давно нашли общий язык и нравились друг другу. Они болтали без остановки. «Вы когда нибудь бывали в Берлине?» Глаза Никиты ласкали девушку. Он сидел так близко, что почти касался ее. «Нет,» она игриво улыбнулась и вздернула подбородок. «Вы приглашаете?» В ответ Никита надул щеки и вылупил глаза. «В Берлине русских больше, чем в Москве и Питере. Там есть район Шарлоттенбург, где никто уже не говорит по немецки. Это видимость, Анечка, что в Берлине еще остались немцы, они давно покинули город, правда, этого сразу не разберешь, потому как все в немецком платье, котелках или фетровых шляпах, и курят сигары; но если пожелаете разобраться, то подойдите к любому на улице и спросите Was ist daß? Oн не поймет, подпрыгнет на месте и что есть мочи завопит Караул!» Они долго и от души смеялись, как смеются только в юности, когда все кажется легко и безоблачное будущее манит счастьем. «Почему вы ничего не кушаете? Вам у нас не по душе?» Аня подвинула гостю розетку с вареньем. «Что вы, у вас очень хорошо.» Серьезность вернулась к нему; он схватился за голову. «Понимаете, после того как нас выслали из Советского Союза в 22-ом году, папа открыл издательство в Гамбурге. Печатать в общем то было нечего, но заказы мы всегда искали. Вот однажды приезжает партийный товарищ из Ленинграда, достает из портфеля рукопись и просит срочно опубликовать отдельной брошюрой его работу о построении социализма в одной стране. Папе нужны деньги и он скрепя сердцем заказ взял. Теперь наши на него дуются, говорят «Красным вы стали, г-н Калошин». А нам просто на жизнь не хватает, вот и весь сказ.» Никита замолчал и резким движением опрокинул в себя рюмку водки. «Ничего, все образуется,» он закусил огурчиком. «Давайте я вам расскажу как мы тараканов в нашей квартире в прошлом году мышьяком морили.» «Wes Brot ich ess, des Lied ich sing; Чей хлеб я ем, того песню я и пою», перебил его Сергей, цитируя немецкую поговорку. «Твоему родителю следует быть осмотрительнее. Неровен час наши эмигранты примут его за советского агента и подожгут его типографию. Каких только случаев не бывает!» Сергей облокотился поудобнее и задумчиво посмотрел на своего приятеля. «Никто не любит информаторов в своих рядах. Не обязательно красных. Белые эмигранты это большая семья; мы верим друг другу; нельзя нарушать доверие. У одного из наших, кого мы раньше считали нашим, выпало из кармана удостоверение полицейского осведомителя, как раз в тот момент, когда в полночь собутыльники вели его домой. Объяснить он не смог. За это на него так осерчали, что сделали ему очень плохо; кажется его там же и задушили.» Сергей потянулся к самовару и добавил кипятку в свою чашку. Со свежей заваркой аромат чая был упоительным. В то время на другом конце стола сноха со свекровью вели свой разговор. «Гляди, твоя сестра совсем от рук отбилась,» Матильда Францевна незаметно указала на хохочущую Наталью Андреевну. «Ты знаешь, кто ее ухажер? Они мне все представились, когда вошли, но я тут же все позабыла. Ох, старость не радость.» «Его зовут Эберхард Кунце, мама.» Прошептала Зинаида Андреевна прикрывая рот ладонью; она боялась быть услышанной. «Он работает механиком в авторемонтной мастерской. Они встретились на танцах в Майнингене месяц назад.» «Ишь какой видный из себя; сразу видно немец. Пусть держится за него, не упускает. Они хорошая пара.» Зинаида Андреевна безнадежно маxнула рукой. «Молод он для нее.» «Да что ты! Из себя такой серьезный и обстоятельный, и ведет себя солидно.» «Да, он тянется к правде и нашел ее у фашистов.» Непосвященная в перипетиях политической борьбы Матильда Францевна была озадачена. «Ну хоть бы и фашист, лишь бы человек хороший.» Она перевела взгляд на середину стола. «Кто этот взъерошенный, с рюмкой в руке?» «Это Никита Калошин, приятель Сергея. Его семья живет к северу от нас. Сергей говорил, что его родители материально нуждаются и не могут больше содержать его в университете.» «Многие из нас материально нуждаются. Пойдет работать — тогда доучится. Так проверяется человек.» Приподняв голову, она строго и важно посмотрела на Зинаиду. «Мы сами обеспечиваем себя. Мой брат берет с нас немного за это жилье; у нас есть работа и мы всегда сыты. Я оказалась права четыре года назад, когда уговорила вас переехать сюда. Германия добра к нам. Правительство нас не гонит и выдало нам постоянные документы. Мы легко прожили годы безработицы и гиперинфляции, работая у Вилли на ферме. Деньги дешевели каждый час, но нас это не касалось; Вилли платил нам купонами, которые мы отоваривали в лавке его компании. Наши старшие дети учатся в университете, а Аня пока с нами; она ходит в школу, но по выходным помогает нам по хозяйству; oна моя любимица. Мое сердце спокойно. Я очень стара, но рада, что умру на своей земле и среди своих.» Длинная тирада утомила старую даму и она прикрыла глаза.

Веселье продолжалось за полночь. Радиоприемник наигрывал пленительные вальсы, огненные танго и задорные фокстроты; все кто мог танцевать — танцевали; люди приходили и уходили; Магда и Вилли с внуками тоже зашли их поздравить; стало еще веселее. Летали конфетти и серпантин, хлопало шампанское, наполнялись бокалы и дым стоял коромыслом. Расшалившийся Эберхард залез на табуретку и под громкие аплодисменты собравшихся изобразил что-то из итальянской оперы. Забытая всеми Матильда Францевна дремала в своем кресле.

Прошло десять лет. Надвигающаяся буря все сильнее раскачивала и бросала из стороны в сторону утлые кораблики человеческих судеб. Немногие из тогда живущих могли предвидеть грядущее несчастье; ведь тревожная сумятица газетных заголовков не касалась ни лично их, ни их близких. Как повелось издавна люди были заняты сами собою, предоставляя другим решать течения их жизней. Так происходило и с нашими героями.

Сообщение из Берлина 15-го марта 1935 года: сегодня утром рейхсфюрер Гитлер, в неожиданном, ошеломляющем заявлении осудил военные положения Версальского договора и объявил немедленную общую воинскую повинность в Германии. Герр Гитлер также заявил, что Германия, окруженная враждебными, вооруженными до зубов государствами, посягающими на ее территорию и суверенитет, вынуждена принять ответные меры для собственной защиты. Заявление отмечало пацифизм и стремление к миру германского народа и его нынешнего правительства и тот факт, что Германия в последние годы неоднократно заявляла о готовности присоединиться к планам разоружения, но эти планы всегда были отвергнуты другими державами. Позднее в тот же день двенадцатитысячная толпа фашистов, собравшаяся в столичном Дворце спорта с энтузиазмом и криками одобрения приветствовала выступление министра пропаганды д-ра Геббельса, который прочитал им воззвание о воинском призыве. В своей речи д-р Геббельс настаивал на том, что перевооружение Германии является целью сохранения мира как для Германии, так и для народов всего Европейского континента.

Сергей Кравцов, гражданин Третьего рейха и потомок ост-готов по материнской линии, как считало гестапо, несмотря на свое славянское имя, был призван в июне того же года в вермахт. К тому времени ему исполнилось тридцать лет. Закончив Technische Universität Bergakademie Freiberg — горную академию, он нашел работу инженера на производстве, обосновавшемся в отрогах Гарца, где в мрачных штольнях Раммельсберга уже двести лет добывались серебро, медь и свинец. Сергей был холост, весел и беззаботен. Семьей он так и не обзавелся и кроме случайных подруг и кратковременных связей, ничто его не обременяло; личная жизнь его была пуста, холодна и зябка, но беспокойство, жившее в нем, звало и толкало его в неведомые земли, к невиданным горизонтам, заставляя иногда вздрагивать и просыпаться по ночам. Со смешанным чувством любознательности и любопытства — он любил оружие и военных — Сергей предстал перед комиссией, которая, признав его годным, послала служить в Kriegsmarine — в военно-морском флоте.

Центральная рубка боевой подводной лодки U-323, построенной год назад в Голландии и спроектированной с учетом каждого кубического дециметра свободного пространства, едва вмещала рослое и объемистое тело нового курсанта, одетого в стандартную синюю форму подводника с эмблемой технической службы в петлицах. В отсеке было полутемно, светились огоньки приборов, пощелкивали реле. На штурманском столе лежала навигационная карта, на которой кружочком было обозначено положение их корабля, рядом с глубиномером поблескивали рукоятки рулей глубины и напротив каюты командира — перископ, опущенный в этот час. Уже целые сутки субмарина шла в подводном положении в глубинах северной Атлантики. Акустик в огромных наушниках, охватывающих его стриженную голову, склонился над эхолотом, вслушиваясь в бульканье и шипение, стук поршней и шум винтов судов, бороздящих далекие морские просторы; он пытался угадать откуда исходит опасность и предовратить ее. Находящийся за панелью управления вахтенный офицер обер-лейтенант Шмитке преподавал Сергею азы плавательной практики. «Самоуверенность — враг моряка. Мы много раз здесь крейсировали, но я всегда просматриваю навигационный маршрут. На карте нанесены точки поворотов и ориентиры. Не забудь изучить и таблицу приливов. Это поможет тебе вести судно. Задача, поставленная нам командованием, это доставка груза в наш гарнизон в проливе Маточкин Шар на Новой Земле. Я вижу твое удивление,» Шмитке осклабился,» это исконная советская территория, но все же это наша тайная база. У нас там причал и склады. Там мы разгрузимся, доставим и примем почту, и возьмем новый груз назад в фатерлянд. К твоему сведению, германские подводники пользуются богатствами Арктики еще со времен кайзера Вильгельма. Правда в те годы мы так далеко не ходили; ограничивались Землей Франца Иосифа и Кольским полуостровом. Сейчас германский флот огибает Чукотку и выходит в Тихий океан. Вся советская Арктика у наших ног. Что интересно, что хозяева об этом не подозревают. У них нет средств обнаружить нас.» Его верхняя губа вздернулась и он отрывисто засмеялся, обнажив неровные желтые зубы. «На субмарине пятьдесят матросов. Они обучены управлять и защищать ее. Мы вооружены торпедами. Они находятся в носовом и кормовом отсеках, а также парой сдвоенных зенитных пулеметов и 37 мм-овым орудием.» Голос капитана прервал объяснения. «Подняться на малую глубину в процессе подготовки к выходу на перископную глубину,» скомандовал он через интерком. Вахтенный повторил команду, «Подняться на глубину 22 метра! Рулевой, вперёд 1/3». Рулевой, сосредоточенный и молчаливый человек, сидящий рядом с вахтенным, водрузил свои руки на рычаги управления. Носовые и хвостовые плавники повернулись на пять градусов по часовой стрелке, сжатый воздух выдавливал воду из балласта, пол наклонился, звякнула посуда и лодка плавно пошла вверх. «Снизить скорость до четырех узлов,» передал Шмитке в машинное отделение. Капитан, худощавый блондин с суровым и слегка вызывающим лицом, левую сторону которого пересекал длинный, неровный шрам, вышел из своей каюты и поднял перископ. Его голубая форма была удивительно тщательно выглажена, редкие волосы расчесаны на пробор и впалые щеки свежевыбриты. Положив ладони на горизонтальные ручки, он прижал правый глаз к окуляру и повернулся по кругу, продолжая наблюдение. «Все спокойно,» наконец изрек он. «Близких контактов не обнаружено.» Он сделал курсанту знак подойти к перископу. Волнуясь, Сергей сделал шаг и заглянул в окуляр. Сумеречный морской пейзаж, лишь море и горизонт, предстали его взору. Под ровным слоем серых облаков насколько хватало глаз катились волны. Они отливали серебром и выглядели как рябое зеркало. Далеко к северу почти на линии горизонта маячил силуэт судна. «Что это?» осмелился спросить Сергей. «Это британский эсминец класса Джервис. Он сильно вооружен. В случае войны наша встреча с ним была бы нежелательна.» «Курс 013, расстояние 24,3 морских мили, движется вправо,» обьявил акустик. «Курсант, загляни ко мне в гости,» донеслись до ушей Сергея слова капитана. Повинуясь команде он последовал за ним. Диван с подвесной койкой, письменный секретер, умывальник и шкаф составляли убранство каюты. Отодвинув скользящую занавесочку, Сергей вошел. «Ты знаешь, что меня зовут командор Йозеф Вагнер. Я борец за идею и член НСДАП с 1925 года. А что у тебя за имя такое? Сергей Кравцов…» капитан с трудом выговорил, запинаясь, и развел руками, как бы в недоумении. Он сидел на диванчике, а Сергей, вытянув руки по швам, стоял против него почти касаясь головой какой — то толстой трубы на потолке. «Напоминает русское имя. Ты помнишь, что сказал фюрер о русских… Однако гестапо рекомендовало тебя как арийца. Все хвалят тебя. О тебе хорошие отзывы даже у гауляйтера. Я наводил о тебе справки. Ты из семьи героев. Твой родной отец пал сражаясь с красными в Сибири. Твой приемный отец Фридрих был непримиримым борцом с коммунизмом. Твой двоюродный брат Борис, летчик — испытатель, недавно был принят в Ваффен — СС. В чем же дело? Тебя бы не послали сюда, если бы была тень сомнения. Ты говоришь как немец, дисциплинирован как немец, трудолюбив и опрятен как немец. Тебе надо стать как все мы и не выделяться своим ублюдочным русским именем. Смени его. Стань, например, Куртом Бумбамбергом или чем-нибудь подобным. Понял?! Вопросы есть?!» «Вопросов нет. Буду стараться г-н капитан!» «Второе, о чем я хотел с тобой поговорить. Твое основное задание это не служба на моей субмарине, а миссия на островах Северного Ледовитого океана. Там тебя ожидают. Ты перейдешь в распоряжение полковника Рихтера. То, что ты увидишь — строжайшая тайна и ты дашь подписку о неразглашении. А пока у тебя месяц практики. У нас длинный переход во льдах. Мы из тебя сделаем хорошего моряка…Можешь идти.» До предела возмущенный Сергей пробирался по извилистому, как штольни Раммельсберга, коридору субмарины. Щеки его пылали, уши горели, глаза метали молнии. «Держи карман шире, Йозеф Вагнер,» кричал он внутри себя сo сжатыми добела губами. «Я люблю мое имя и никогда не сменю его!» Как угорелый, вызывая недоуменные взгляды, проскочил он кубрик мотористов и продолжил гонку. Сергей остановился и пришел в себя только в носовом отсеке. В приглушенном синем свете, падающего с ламп на потолке, койки с телами безмятежно спавших матросов находились в странной близости к тушам смертоносных торпед, расположенных на расстоянии вытянутой руки. Легкий храп смешивался с причмокиванием и бормотанием утомленных мужчин. «Германия! Что случилось с тобой?! Ты была терпимой и доброй, когда в 1921 году я приехал к тебе.» Он медленно побрел назад, закусив губу. «Куда все это исчезло? Как они изменились! Но это фашисты — это не немцы,» уговаривал он себя. «Но ведь многие немцы — фашисты.» Объяснение не получалось, оставляя ему головную боль. «Не так ли у меня на родине? Не все русские — коммунисты, но многие коммунисты — русские. Народ взбесился также, как и в Германии. Куда же нам, желающим мира и покоя, деться прикажете?» Он поморщился, пошел медленнее, глубоко вздохнул. Мысли его опять вернулись к разговору с капитаном. «Что за миссию готовят они мне в Сибири?» Он достал из бумажника семейную фотографию, сделанную в Ювяскюля. «Какими мы были молодыми и безмятежными пятнадцать лет назад. А Борис — то! Неужели это правда, что он вступил в СС?»

Мечта о полете, жившая в Борисе с детства, исполнилась, когда ему минуло двадцать пять. Потрепанный Дорнье поднял его над зелеными полями Вестфалии, над ниточками дорог и голубыми змейками рек. Ревел ветер, небо в облачной дымке сверкало и переливалось, и душу его переполняло ликование. Так начались его тренировки, в которых он быстро преуспел. Однако карьера гражданского летчика казалась ему скучной. Борис искал острых ощущений. Он был охотник. Неистощимое желание выслеживать добычу и убивать давало ему чувство победы. Оно пьянило и толкало его вперед. Острые ощущения появлялись, когда он делал новые и неожиданные фигуры пилотажа в небе над аэродромом и толпа ахала, восхищаясь его искусством. Oн решил стать военным летчиком. Вскоре Борис приобрел репутацию замечательного пилота и командир его эскадрильи оберстгруппенфюрер Клопс, ветеран мастерских авиабомбежек в Испании, порекомендовал его на повышение. Бориса назначили летчиком — испытателем на завод Хейнкеля в Варнемюнде. В ту пору реактивная авиация существовала лишь в конструкторских бюро на чертежных досках, газотурбинные двигатели испытывались на стендах и никто в мире не знал будут ли такие самолеты когда либо летать. Однажды летом к Борису, разглядывающему новое творение инженеров, стоявшем в ангаре, подошел высокий и плечистый человек в штатском. «Вернер фон Браун, изобретатель,» скромно представился он. «Мне передали, что вы обладаете уникальным багажом технических знаний. Можете ли вы проверить мой двигатель в полете? Разрешение получено.» «Конечно,» ответил Борис и они обменялись рукопожатием. Взлёт произошел на поршневом двигателе, в воздухе Борис остановил мотор и продолжал полёт на ракетном двигателе, установленным сзади. На высоте трехсот метров он сделал круг над аэродромом и пошел на посадку. Не все было гладко — заело шасси и самолёт сел «на брюхо». Была выявлена еще одна неполадка — в результате высоких температур фюзеляж загорелся; но было доказано, что самолёт с толкающим двигателем, расположенным сзади, жизнеспособен. «Станете ли вы работать с нами и испытывать наши машины?» спросил его после полета фон Браун. «Вы можете стать очень знаменитым. У нас грандиозные планы.» «Мне надо написать рапорт начальству,» не задумываясь ответил Борис.

Через год он был переведен в Куммерсдорф, на научно-исследовательский полигон. Борис арендовал небольшой домик в окрестностях лаборатории и въехал туда со своей женой Ельзой и четырьмя детьми. Ельза была ему ровесницей и закончила тот же университет, что и он, но успела проработать лишь до 1934 года. Новая власть принесла новые порядки. Напоминающая идеал арийской женщины, Ельза была высокой и голубоглазой атлетической блондинкой, скромной и неприступной, полностью поглощенной уходом за мужем и детьми. С тоской она вспоминала свою работу инженером в догитлеровской Германии, часто наедине с собой негодовала на новые порядки, но ни с кем даже с мужем не делилась своими переживаниями. Жизнь шла размеренно, плавно и упорядочено. Дети, согласно партийной доктрине, находились в детском саду, сызмала подвергаясь идеологической обработке, и оставляя матери время для всевозможных занятий. Эльза навещала своих родителей и особенно часто родственников мужа — Айнхаузен был неподалеку. Вести оттуда не всегда были радостными. Матильда Францевна два года назад скончалась, но сестры продолжали оплакивать потерю. Зинаида Андреевна чувствовала себя старой и ненужной и только визиты внуков давали ей много радости. Она очень беспокоилась за своего сына и упрашивала Ельзу повлиять на него — ведь у него такая опасная работа. Анечка, ее дочь, расцвела и похорошела. Ей было уже за двадцать, но она продолжала жить с мамой, работая на ферме у дяди Вилли. Она превратилась в романтическую натуру, читала поэзию и одинокими пустыми вечерами писала письма своему жениху Никите Калошину. Никита призыву не подлежал, закончив университет, он работал радиоинженером в лаборатории Телефункен, жил на другом конце страны, но они планировали свадьбу осенью, твердо веря, что счастье не за горами. У молодых, как и у их друзей — приятелей, было столько общего — нo помимо православия, национальных начал, заветов и преданий родины, они впитали мечту своих родителей и ждали легендарного «весеннего похода», чтобы возобновить борьбу с интернационалом, оккупировавшим Россию. В любой момент готовы они были кинуться на большевиков и не хватало им только клича вождя. Но не все так считали. Глобальные политические и социальные проблемы мало интересовали Наталью Андреевну всецело поглощенной устройством своей личной жизни. Кo всеобщему удивлению она вышла замуж за Эберхарда Кунце, который души в ней не чаял, и родила ему прелестную девочку; малышку назвали Матильдой в честь бабушки. Сам Эберхард пошел в гору. Партия выдвинула его на ответственную должность чиновника в муниципальной охранной полиции, где он изо дня в день выжигал из соотечественников крамолу и инакомыслие. Ему эта роль понравилась, он заважничал, и хлопая белобрысыми ресницами еле здоровался с прежними знакомыми; дома же oн стал покрикивать на жену. Как и раньше в канун Рождества семья собиралась за праздничным столом, все нарядные и воодушевленные, с сияющими лицами; не хватало только Сергея. Он редко писал и адрес его был неизвестен.

В ясную лунную ночь вид из перископа зависит от света луны и звезд. Ярко освещенная поверхность воды слабо колыхалась и Сергей был первым кто заметил зубчатый силуэт приближающегося острова. Лед блестел на острых вершинах гор. Вo впадинах и ущельях залегли черные тени. Ни одного огонька не мерцало на его берегах. Казалось, что они прибыли на грань мира, где время остановилось, возвращая иx назад в глухую древность, когда герои сказок и легенд еще не родились. «Подводное положение, глубина двадцать метров, снизить скорость до двух узлов, заходим в бухту,» скомандовал вахтенный офицер. Рев сирены, топот ног, скрежет переборок прорезали тишину замкнутого пространства. Капитан, хмурясь и протирая глаза, вышел из своей каюты принимать доклады из отсеков и постов о готовности корабля. Сергею было приказано покинуть рубку и вернуться на свое место в аккумуляторной. Он немедленно повиновался и присоединился к матросам, которые вытаскивали большие деревянные ящики в коридор поближе к выходному люку. «Всплываем» разнеслось через репродукторы; пол наклонился и Сергей схватился за поручень. Шипение воздуха, продувающего цистерны, длилось несколько минут. Кингстоны закрылись резким хлопком и капитан, громко стуча ботинками о скобы вертикального трапа, взобрался наверх. С лязгом он отодрал рубочный люк и поднялся на мостик, продолжая руководить всплытием субмарины. Она заняла свое крейсерское положение, пополняя запасы воздуха и вентилируя отсеки. Из ее чрева доносилось слабое тарахтенье помпы. На вахту заступила новая смена, в которую Сергей был включен. Следуя за боцманом, он вышел на палубу. Здесь было тепло, безветренно и гулко. Они находились в акватории исполинского грота. Под куполом его нависла тьма. Полдюжины ламп и прожекторов, размещенных вдоль периметра, освещали невозмутимую водную гладь и отлогий галечный берег, на котором мягко гудел дизельный двигатель. Приглушенные человеческие голоса эхом отражались от вогнутых скальных поверхностей. Их корабль был единственным в этом странном убежище. Причалом служили понтоны накрытые досками. На нем прибывших ожидали двое военных в серо-зеленых мундирах офицеров вермахта. Неподалеку несколько рядовых толкали к кромке воды вереницу порожних вагонеток. Позвякивая и поскрипывая они катились по рельсам узкоколейки, выходящей из черной пасти тоннеля, в которой мигал красный огонек. Экипаж был выстроен на пирсе и капитан, облаченный в свою лучшую форму, четко отсалютовал, доложив о выполнении задания. Рапорт был выслушан и принят после чего команда была отпущена на берег. Матросы были здесь не первый раз и, предвкушая отдых и развлечения, радостно устремились к полурастворенным железным воротам откуда брезжил неясный свет. «Курсант Кравцов, задержитесь. Представьтесь вашему новому начальнику,» капитан обратился к Сергею. Сергей отчеканил три шага вперед и развернулся перед офицерами. «Рядовой Кравцов по вашему приказанию прибыл!» рявкнул он, вытянувшись в струнку. «Полковник Рихтер,» тот, который справа, ответил на его приветствие и протянул ему сильную руку. Тени скрывали лицо полковника, но Сергей сумел заметить его холодные, внимательные глаза. «В девять тридцать утра завтра жду вас в моем кабинете. Дежурный вам объяснит как найти меня. А сейчас идите отдыхать.» Кивком головы он указал на матросов, торопящихся к выходу. «Есть!» Сергей козырнул и помчался следом за уходящими. За воротами начинался короткий тоннель, который вывел его под открытое небо. Мерцали тусклые звезды. Луна уже спряталась за горами, тянул слабый морозный ветерок, от которого леденели щеки, и где-то рядом гремел прибой. Единственным источником света в кромешной темноте был электрический фонарь, сиявший на столбе возле одноэтажного строения метрах в пятидесяти впереди. Дверь в него поминутно открывалась и закрывалась, впуская матросов с его подводной лодки. Поеживаясь Сергей последовал за ними и оказался внутри казармы. «Занимай любую койку!» охрипшим голосом прокричал ему лопоухий, малорослый дневальный в мышиного цвета форме рядового. Винтовка Маузер 98 к висела у него на груди. Глаза его обыскивали входящих. Позади на бревенчатой стене растянулось ротное знамя со свастикой, а на скамье рядом лежали запасные обоймы и гранаты с длинными ручками. Второй раз Сергею не надо было повторять и быстро раздевшись, он рухнул на мягкую теплую кровать. Наутро после сытного завтрака в кантине Сергей отправился на поиски вчерашнего полковника. Мрачный, гориллобразный дежурный, сидевший за столом в вестибюле, уставил на него свои крохотные глазки. Двойные полоски на его погонах говорили каждому, что за усердие и старание обладатель сего был продвинут в кандидаты офицера. «Г-н полковник в своем кабинете,» движением руки он указал на одну из дверей. Сергей вежливо постучал и вошел. Это была небольшая комнатка с низким потолком, в которой уместился среднего размера канцелярский стол, книжный шкаф, плотно уставленный томами в бумажных переплетах, и стеллажи с обломками натуральных камней горных пород. Полковник Рихтер, кареглазый сорокалетний крепыш с высоким лбом мыслителя и острым подбородком упрямца, повернувшись в кресле и скрестив руки на груди, смотрел в окно. Там под пасмурным небом волны с белыми гребешками бесконечной чередой катились на скалистый берег. Море билось о выступы утесов, взметая клочья пены и фонтаны брызг. На другой стороне пролива возвышались горы, упирающиеся вершинами в облака. С их широких гранитных склонов сползали ледники. Пролив был пару километров шириной, но ни лодочки, ни катерка не было заметно в его студеных водах. «Здесь никого нет. Это пустая, ничейная территория,» хозяин кабинета повернулся к вошедшему. «Советские нас не беспокоят, у них почти нет техники, чтобы найти нас. Потому то наше командование выбрало именно Новую Землю для заполярной базы. Вся Советская Арктика практически безлюдна, как это было с первых дней сотворения мира. Кайзерфлот использовал эти острова со времен Первой мировой войны и построил здесь десяток баз для подводных лодок. В проливе Маточкин Шар находится одна из них. Вы ее вчера видели. Не плохо, не правда ли?» Уголки его рта вздернулись в легкой, мягкой усмешке. «Если взглянуть на карту, то сразу бросается в глаза, что архипелаг находится в ста десяти километрах от Горла Белого моря. Мы контролируем подходы к Мурманску. Отсюда двадцать лет назад во время прошлой войны наши подлодки успешно атаковали и топили конвои и военные корабли англичан и их русских союзников.» Торжествующая улыбка озарила его суровое лицо. «Как вы должны знать, Новая Земля это архипелаг из двух больших островов общей площадью более восьмидесяти тысяч квадратных километров и разделенных узким проливом. Население составляет меньше пятидесяти человек. Они живут первобытно-общинным строем и ничего не знают об окружающем мире. Мы с ними не ссоримся и приносим им маленькие подарки: рыболовные крючки, гарпуны и ножи. Их это радует. Они гордый народ и не хотят быть в долгу. Взамен они преподносят свои поделки из моржовой кости. Вот такие.» Полковник выдвинул ящик стола и протянул Сергею искусно вырезанную фигурку оленя. «Более четверти всей площади архипелага находится под вечными льдами и здесь нет никаких дорог. Однако мы начинаем строительство. На берегу пролива Маточкин Шар найдено свинцово-цинковое месторождение, крайне важное для индустрии Третьего рейха. Сегодня вы ознакомитесь с производством. Пойдемте в шахту прямо сейчас.» Рихтер накинул шинель и они вышли из строения и зашагали вглубь острова по неровным, плоским камням, разбросанным посреди плавника на плотном, желтом песке. Ветер утих и они продолжили разговор. «Откуда у вас русская фамилия?» Сергей вздрогнул. «Моя мама из Новочеркасска.» «Из казаков. Тогда понятно почему вы здесь.» Рихтер поежился и застегнул шинель на крючок у горла. «Моя прабабушка была русской. Я ее никогда не видел. Я знаю только, что ее отчество было Патрикеевна. Такое может быть?» Его тонкие губы раздвинулись в улыбке. «В Германии всегда были русские. Царь и его слуги приезжали к нам учиться. Ваш Петр Великий был большим другом нашего императора. Тот даже подарил ему янтарную комнату для дворца в Петергофе.» «Верно. Это было взаимно. Много немецких военных служили русским царям и получали награды.» «Да-да. Это хорошо. Как сейчас Сталин и Гитлер — самые лучшие друзья. Поэтому в Европе прочный мир.» Немного погодя он добавил, «Не думаю, что это надолго.» Он положил руку на плечо Сергею. «Кстати, мы с вами коллеги. Вы закончили тот же самый горный университет во Фрайбурге, что и я. Я учился там десять лет до вас. Вы, наверное, помните имена профессоров. Кого-то вы должны были застать.» Сергей наморщил лоб, вспоминая, но ничего не сказал. «Bот мы и пришли.» Темнеющие своими отверстиями штольни были заметны издалека. Их было три. Из каждой выходили рельсы, по которым пыхтящий локомобиль вытягивал нагруженную до краев вагонетку. Чумазый машинист дружелюбно им помахал, на что Рихтер ответил громким приветствием. «Вольнонаемные из фатерлянда. Их всего десять. Нам не хватает рабочей силы. Это проблема, которую нам предстоит решать.» Короткий поезд обогнул основание горы и скрылся из вида. «Год назад мы начали разработку руды. Преимуществом месторождения является неглубокое залегание рудных тел; относительно простое геологическое строение и хорошая обогатимость. Мы дробим руду в крошку и транспортируем на подводных лодках сначала в Лиинахамари, а оттуда на транспортах в порты Германии. Мы разведали, что длина залежей 600 м, ширина 200, глубина до 650 м. Очень перспективно. Под землей мы отрабатываем месторождение камерами шириной в 12 и высотой в 30 метров. Ваша задача продолжить разведку, исследовать доступную часть острова и изложить ваши находки и рекомендации в рапорте на мое имя. Справитесь? Вы же хороший геолог.»

Сборы были недолги и через сутки Сергей был уже в пути. Полковник Рихтер прикрепил к нему то ли помощника, то ли соглядатая, по имени Ганс Хайльшер, военнослужащего вермахта в чине Jäger — рядового горнострелковых войск, который сейчас шел позади его. Ганс был среднего роста, мускулистым, темноволосым пареньком с выпирающими скулами на угловатом лице. Многодневный поход в одиночку через тундру, где рыщет непуганое зверье, чреват многими опасностями и Сергей был рад своему компаньону. Они быстро подружились, вспоминая беспечную жизнь в Германии, со смехом делились впечатлениями об армейской службе и высчитывали годы, оставшиеся до демобилизации. Стоял типичный для этих широт сентябрьский день: низкие серые облака заволакивали вершины пологих гор; порывистый ветер задувал с моря, в котором уже качались первые льдины, и в промозглом сыром воздухе кружились редкие снежинки. Им предстояло исследовать южный берег пролива до самого Карского моря, где по словам начальства, находилась законсервированная со времен мировой войны база Kriegsmarine.Там они должны были пополнить запасы продовольствия и сутки отдохнуть, прежде чем отправиться в обратный путь. Их ноги, обутые в зимние сапоги из кожи и войлока, Filzstiefel, ступали по мерзлому грунту, их тела защищали от холода полынного цвета куртки с капюшонами и толстые суконные брюки. Крытые кожей меховые шапки с наушниками и назатыльниками красовались на их головах. На плечах они несли увесистые рюкзаки, в которых было белье, палатка, медикаменты, сухой паек на три дня и химикалии. Из-за спины Сергея торчал молоток с длинной ручкой и к поясу прицеплена лопатка. Вооружены они были стандартными армейскими винтовками. Знаки различия и категорий чинов были привинчены к их петлицам и рукавам. От ходьбы они так разогрелись, что сняли головные уборы. Время от времени Сергей наклонялся, подбирая камешек, рассматривал его и делал записи в своем блокноте. Безжизненная холмистая местность с осыпями гальки, щебня и глины навевала тоску. Они пересекли цепочку крупных следов, оставленных на красноватом, мокром песке. Следовая дорожка тянулась от кромки моря и терялась за взгорьем на юге. «Это медведи,» предупредил Сергей, осматриваясь кругом. «Плевать. Лучше медведи, чем люди,» мрачно заметил Ганс. «Что так?» Его напарник раздраженно махнул рукой. Долгота дня в этих местах была тринадцать часов, но солнце вставало в полночь. В час пополудни начало смеркаться и они остановились на ночлег на песчанике в долине мелкой, порожистой речки с быстрым течением. Поставив палатку, они развели костер из щепок, валявшихся кругом, напились горячего какао и поужинали фирменными смесями и концентратами, изготовленными в лабораториях вермахта. В темном одиночестве глуши тоска навалилась на них и языки развязались сами собой. «Вот что со мной случилось в Мюнхене прошлым летом, Серж,» начал свой рассказ Ганс. Он вырос в Эльзасе и произносил имя Сергея на французский манер. «Существует такой тип роковых женщин, от которых мозги переворачиваются.» Он оперся о винтовку, переводя дыхание. Его пальцы задрожали и отрешенная улыбка скользнула по его лицу. «Вот на такую дамочку нарвался я на Кауфинерштрассе. День был теплый, весенний, солнечный, хиляю я себе по улице, витрины разглядываю, глаза щурю на дам, у которых под блузками груди болтаются, и ищу уютного местечка, где можно пару пива проглотить. Вдруг вижу несется она мне навстречу — маленькая, плоскогрудая, легонькая, под мышкой красная сумочка зажата, на голове шляпка с желтым пером, на синем длинном платье разрез до колен — как диковинная райская птица передо мной появилась. Обомлел я и встал как вкопанный, а она засмеялась, и так ласково подошла ко мне и ручку свою холеную на рукав мой положила. У меня голова стала кружиться, а когда взглянул я в глаза ее черные, то и утонул в них. Что она говорила мне, я от волнения плохо понимал, только попросила помочь ей мебель в ее квартире передвинуть. Поднялся я вслед за ней поздним утром, а вышел оттуда только в сумерки. Ничего между нами не было, только я шкафы и стулья с этажа на этаж полдня перетаскивал. Обольстила она меня. Про себя она рассказала, что зовут ее Кейтрин Лехнер, ей двадцать пять лет, служит она в суде машинисткой и есть у нее внебрачный ребенок от прокурора. Мне показалось, что она была не против, чтобы я пришел опять. Я так и сделал и на следующий вечер появился с букетом фиалок и коробкой конфет. Кейтрин открыла дверь сразу, но не пустила внутрь. Я не знал как начать разговор, она была холодна. На ней был тонкий домашний халатик, застегнутый до горла. Все было видно через него. Ткань обрисовывала ее выпуклости и косточки. Хотел я было схватить ее и расцеловать, но тут на площадку вышел годовалый карапуз с салфеткой вокруг шеи. Мой приход прервал его кормление. Все бросив, я убежал. До сих пор стоит она у меня перед глазами, мечтаю с ней поговорить, но на телефонные звонки не отвечает.» «Заворожила она тебя. Такое, я слышал, бывает.» В темноте белел и колыхался брезент палатки. Неровное пламя костра освещало их обветренные лица и большие, покрасневшие руки. Сергей поправил закопченный котелок с водой. «Со мной же вот что произошло.» Глубоко вздохнув, он начал свою исповедь. «Молодой и глупый тогда я был, двадцати мне не исполнилось и жили мы в Финляндии. На втором году учебы у нас в лицее появилась новая ученица. Говорила она по-фински с тяжелым акцентом и меня попросили ей помочь. Не сразу узнал я, что русский ее родной язык и родом она из Владивостока. Звали ее Тоня Алферова и влюбился я в нее с первого взгляда — безоговорочно и до конца. Она была почти моего роста с сильными плечами и стройными ногами, быстрая и ловкая. Скоро я узнал ее лучше, но моя любовь вспыхнула еще сильней. Ее иссиня — черные волосы сводили меня с ума, ее зеленые глаза заставляли неня замирать, ее низкий волнующий голос возносил меня на небеса или бросал в преисподнюю. Короче — без нее не было мне жизни и не хотел я расстаться с ней ни на минуту. Я приходил к ней каждый день в шесть вечера заниматься. Алферовы снимали тесную, экономно обставленную, трехкомнатную квартиру на четверых в рабочем предместье; видно материально им было трудно, как и большинству русских за рубежом. Мы сидели за столом за закрытой дверью и не было счастливее человека, чем я. Тоня оказалась способной ученицей, схватывающей на лету фонетику и грамматику языка. Когда наши головы склонялись над книгой, ее волосы касались моего лица; наши руки встречались и мне не хотелось их отпускать; неуловимый запах ее кожи пьянил меня и я забывал о времени. Однажды она позволила поцеловать ее ручку, потом щечку и вскоре я стал мечтать о большем. Беда оказалось в том, что отец ее недавно был адмиралом флота. Во время беспорядков семья сумела скрыться от самосуда разъяренной толпы, бежала через Китай, но значительного богатства вывезти не спроворилась и, оказавшись за границей, впала в бедность. К сожалению, на мировозрение ее отца этот факт никак не повлиял. Он еще не успел состариться в благостного отставного старичка, попрежнему был силен и энергичен, общался с окружающими резким, непререкаемым тоном и несмотря на потрясения революции сохранил надменность и амбиции высших смотрящих свысока на низших, к которым он меня причислял. Hе сразу стал я это понимать, но не знал как возразить. Родитель мой не был ни адмиралом, ни генералом, а просто без вести пропавшим, чего я никогда не скрывал и похвастаться мне было нечем. «Какой — то матросишка обнимается с моей дочерью!» затопал он ногами, застав нас вместе. «Не сметь! Стоп, машина! Задний ход! Под мякитки охальника!» «Не уходи, Сережа!» крикнула она мне вслед, но я уже был у дверей. «Увидимся в лицее,» буркнул я на прощанье. Она отсутствовала неделю, которую я пережил в мучениях, без еды и без сна. Когда наконец я увидел ее в классе, тo с трудом узнал. Она побледнела, похудела и стала тенью прежней самоуверенной и насмешливой Тони. Она избегала меня — отводила глаза, не отвечала на приветствия и тут же уходила. Однажды она промолвила, «Папа не хочет мезальянса,» и я оставил ее в покое. Прошло много лет и мне все так же тяжко, больно и стыдно. С той поры я ненавижу женщин.» Он поморщился и потер пальцами лоб. «Сколько в мире разбитых сердец, не пересчитать,» зевнул Ганс и, открыв крышку, взглянул на светящийся циферблат. «Светать начнет через восемь часов.» «Верно. Пора спать. Костер будет гореть долго.»

К концу следующего дня местность вокруг них стала меняться. Горы начали уступать место холмам, холмикам, валам и осыпям, плоскогорье стало плавно понижаться, ручьи и речушки все чаще перерезали путь. Идти стало труднее. Ноги подворачивались и соскальзывали на шатких булыжниках, глинистый грунт перемешанный с гравием затруднял ходьбу, скрип и скрежет разъезжающихся камней рвал воздух, спины и поясницы ныли от напряжения. Взмокшие до испарины, они присели на валуны перевести дух.

Распогодилось и проглянуло низкое солнце. На западе позади сияли крутые отроги хребтов, к северу блестели волнующиеся воды пролива, впереди маячили гранитные купола, башни и зубчатые скалы в промежутках поросшие чахлой травой. Взгляд Сергея упал на странный предмет, выступавший из мешанины мелкой гальки, песка и ракушек, устилавшей береговую линию. Он находился метрах в ста от них, отбрасывая длинную треугольную тень. Сергей отправился исследовать находку. По мере приближения предмет приобретал очертания творения человеческих рук. «Похоже на корабельный нос, только бушприта нет,» заметил он про себя. Вблизи предмет оказался баркасом, занесенным песком. Трухлявое дерево, источенное ветром, солью и дождями, крошилось и рассыпалось от прикосновения пальцев. Отстегнув лопатку, Сергей стал выбрасывать песок, набившийся внутрь. Работа спорилась и он углубился на метр, раскопав довольно широкий колодец. Через несколько минут лезвие лопатки стало скрести о днище. Сергей продолжал расчищать занос, продвигаясь к корме. Появились странные вещицы: весло, сабля, топор, котел и копье и, наконец, открылись ноги и спина человека, вытянувшегося вдоль продольной оси судна. Руки его упирались o борт, на ногах сохранилась пара истлевших сапог, но голова и плечи оставались скрытыми песком. Через прорехи в сгнившем кафтане проглядывал почерневший скелет: грудина, ребра и позвоночный столб; ниже — кожаные лохмотья одежды не могли скрыть оголившиеся тазовые кости. «Как ты сюда попал, бедолага?» спросил мертвеца Сергей. «Где твои ватажники? Ведь не один же ты приплыл сюда. Из какого ты времени?» Ветер свистел в ответ, перекатывая песчинки и опять заметая яму. Небо очистилось и по нему плыли перистые облака. Издалека, утомленный ожиданием, к нему торопился Ганс. В поисках разгадки Сергей наклонился и отвязал сумку, которую он заметил на поясе погибшего. Ее толстая прочная оболочка сохранила сокровище, доверенное ей владельцем: пригорошню серебряных и медных монет и россыпь золотинок, наполнявших сумку почти на треть. Монеты не были круглыми, а неровной формы; на одной стороне был изображен погрудный портрет князя с мечом в правой руке и левой, прижатой к груди, на оборотной стороне была надпись в четыре строки «ДЕНГА ПСКОВСКАЯ». Больше всего Сергея заинтересовало золото. Неподвластное времени оно тускло отливало жетлтым, среди крупинок его выделялось несколько самородков размером с горошину. «Где ты нашел его? Не привез же ты его сюда с родной стороны. Значит где — то на острове есть залежь. Как ты оказался один? Тебя предали или ты заблудился в море?» Сергей осмотрелся. Поверхность пляжа была безукоризненно чиста и ничто не напоминало о трагедии, случившейся на этом месте несколько веков назад. «Археологов бы сюда,» подумал он и перевел глаза на приближающегося Ганса. «Не надо ему об этом знать.» Сергей принял решение. Вернув сумку с ее содержимым на прежнее место, он начал энергично закидывать свою находку песком. Когда к баркасу подбежал Ганс он узрел лишь растревоженную рыхлую кучу, отличающуюся по цвету от окружающей поверхности. «Первый же шторм сравняет это место до неузнаваемости,» объяснил сам себе Сергей, «но ведь кто-то может опять найти баркас.» Лопаткой он стал уничтожать то, чего не смог спрятать песок — выступающий нос. Труха и щепки летели по сторонам и через минуту последние признаки судна исчезли из вида. Могила захлопнулась. «Почему?» недоуменно спросил его напарник. «Что там было?» «Ничего для нас интересного. Морской песок и гравий. Однако, выступающие доски могли помешать свободе и безопасности судоходства, потому я их снес,» Сергей захохотал. «Лучше продолжим нашу экспедицию. У нас задание государственной важности!» И он задрал указательный палец. Солнце поднялось в зенит заполярного небосвода, повиснув невысоко над горизонтом, очерченным волнистой линией остроконечных скал. Бело-розовые мятущиеся облака блестели в голубоватом поднебесье. Путешественники упорно продвигались на восток, каждый погруженный в свои мысли. «Пусть человек этот лежит, где лежал,» думал Сергей. «По хорошему следовало бы отслужить панихиду и поставить на этом месте крест, но панихиду я не знаю как служить, а крест привлечет внимание. Могилу или разворуют, или содержимое ее отправят в музей. И будет этот псковитянин лежать в стеклянном шкафу на полке на потеху эксурсантам. Не так ли поступают с могилами царей и князей, умерших полтысячи лет назад — открывают без зазрения совести и исследуют. Не кощунство ли это? И некому за них слово замолвить по давности лет.» Справа от него стадо оленей, покачивая ветвистыми рогами, совершало миграцию к зимним пастбищам на Карском берегу. Самцы были крупнее и они зорко следили за своими малышами и матками. На людей животные не обращали никакого внимания. «Откуда взялось это старое судно на берегу? Оно не похоже на немецкое,» не утерпел Ганс. «Этот баркас построен русскими людьми,» объяснил Сергей. «Они плавали здесь испокон веков, торгуя с Ганзой и Ливонским орденом на западе и промышляя морских чудищ на востоке. Они были смелыми и предприимчивыми, жили далеко на севере и не зависели ни от кого. Ты ведь не думаешь, что русские всегда были молчаливым стадом баранов, с которых власть по мере надобности срезала шерсть, кожу и мясо? У нас был Новгород и Псков, с народовластием и свободной торговлей, у нас была казацкая республика Войско Донское, где слушали и уважали мнение каждого гражданина, у нас были великие восстания, баламутившее Русь до самого дна, но всякий раз центральная власть посылала войска и давила всех до последнего, оставляя нам только воспоминания.»

Появившийся над морем легкий туман быстро таял и дымкой стелился над берегом. Его колеблющаяся пелена поднималась и отступала, не помешав Сергею заметить высокие и длинные наслоения песчаника к югу. «Пойдем посмотрим,» пригласил он Ганса и, ловко перепрыгивая через расщелины, они быстро и легко подобрались к подножью красно-коричневой кручи. Твердая, глинистая порода была камнеподобна, поднималась на высоту десяти метров и наверху поросла пожухшей травой. Приблизившись вплотную Сергей отколол кусочек своим молотком. «Это алевролит,» определил он. «Сам по себе он представляет ценность и находит применение в ряде отраслей промышленности, но также может указывать на наличие свинцово-цинковой руды.» Сменяясь с напарником они вырыли несколько шурфов. Находки убедили Сергея, что здесь проходит медно-колчеданная залежь с прослойками цинковых руд. «Дальнейшая геологическая разведка с применением буровых установок необходима,» записал он в своем дневнике. Это было не единственным открытием удачного дня. Перед заходом солнца они достигли русла стремительной и неглубокой речушки. Она сердито бурлила и пенилась на валунах. Мхи, лишайники и карликовые березы покрывали ее галечные берега. Путники не задумываясь пересекли речку вброд. Прозрачная мелкая вода журчала вокруг их сапог. Среди разбросанной по дну щебенки искрились желтые блестки. Особенно много их было на отмели, где поток изгибался и ослабевал. Сергей окунул руку в ледяную воду и поднес ее к своим глазам. На пальцах блестели золотые крупинки. Ничего не сказав своему напарнику, Сергей предложил заночевать на этом месте, тем более, что быстро темнело и они валились с ног.

Наутро после сытного завтрака с кофе и печеньем с ветчиной и сливочным маслом они возобновили свой путь на восток. Сегодня они должны были достичь базу и пополнить запас продовольствия. Уходя Сергей бровью не повел и не обернулся на сокровище, на которое он набрел вчера. «Пусть эта золотая россыпь останется ненайденной,» рассуждал oн про себя. «В противном случае здесь появится прииск и золото будет вывозится в Рейх. Оно поможет правительству быстрее начать войну. Ничего, кроме страданий, война Германии не принесет. Лучше бы, если бы эту россыпь нашел лет через сто гражданин новой, свободной России. Пойдет ли это золото в бюджет государства или останется в частном владении не имеет значения — оно не будет в немецких руках.» Он заторопился, подгоняя Ганса; казалось они не шли, а летели, лавируя между препятствиями, и к концу светового дня до них стал доноситься неумолчный рокот прибоя. Неровное, изборожденное трещинами и впадинами плоскогорье внезапно оборвалось и путники вышли на крутой обрыв над Карским морем. Какой простор! Слева от них катились воды пролива Маточкин Шар, там вдалеке тянулась заснеженная цепь остроконечных гор. Перед ними, куда хватает глаз до самого горизонта громоздился лед. Это было не сплошное твердое поле, это было скопление всевозможных размеров льдин и ледяных гор, прижатых штормовыми ветрами к кромке острова. Им некуда было деться, плавающие в море, они давили, крошили и терли друг друга, налезая на сушу. Мягкий шорох и хруст стоял в воздухе. Призрачными бликами над ними носились чайки. Они летали так близко, что своими крыльями почти задевали людей. Внизу тысячи птиц рядами гнездились на узких карнизах скал. На птичьем базаре стоял не умолкающий ни на минуту гам и писк, иногда он заглушал шум прибоя. Пернатые сидели, взлетали и, сделав несколько кругов, возвращались назад. Стойкий аммиачный запах помета лез в нос. Сергей развернул карту. «База должна быть к юго-востоку от нас,» сориентировался он.

Следуя береговой линии они зашагали на юг. Искать долго не пришлось. На крутояре, прикрытая от восточных ветров скалой стояла избушка. Обычная, каких много на cевере, на три окна и под деревянной крышей из ее печной трубы курился сизый дымок. «Тревога,» прошептал Сергей. «Там никого не должно быть. Прикрой меня.» Оставив Ганса в засаде, он с винтовкой наперевес двинулся вперед. Осторожно ступая, Сергей пересек прямоугольную площадку перед домом, на которой размещалось метеорологическое оборудование базы, состоящее из окрашенной в белое психрометрической будки с жалюзями на каждой стороне, и термометрами и флюгерами укрепленными на столбах вместе с другими приборами. Высокий колодезный журавль являлся замаскированной радиомачтой и кабель от нее змеился в дом. На цыпочках приблизился он к крыльцу и, прижавшись к стене, заглянул в окно. В полумраке, окутывающим пространство комнаты, он разглядел четырех мужчин, сидевших за пустым столом, пятый стоял, повернувшись лицом к ним, и что-то энергично докладывал. Oни были в штатском и оружия заметно не было. Вдруг все, как по команде, подняли и опустили согнутые в локте правые руки, как бы голосуя. В этот момент говоривший заметил Сергея и бросился к выходу. Дверь отворилась. На крыльце стоял низкорослый, нечесаный мужчина с одутловатым лицом. Карие пуговки близко сидящих глаз, недоверчиво и пугливо взирали на гостя. На мужчине была заношенная пиджачная пара, из-под которой выглядывала мятая бумазейная ковбойка. Грубые высокие ботинки на его ногах были испачканы глиной. «Вы откуда, товарищ?» натянуто улыбнулся он. «Homo sovieticus; новые хозяева страны,» определил Сергей. «Это они пришли на смену тем отважным первопроходцам, могилу которого я нашел вчера,» мелькнуло в его сознании. «Мы работники Всесоюзного арктического института. Мы проводим инспекцию наших опорных пунктов,» ответил Сергей согласно инструкции, полученной от командования на случай такой невероятнoй встречи. «Сергей Кравцов», протянул он свою руку. «Я парторг Хлебников,» ответное рукопожатие было вялым и влажным. «Не похожи вы на нашенского,» влез в разговор юноша, оказавшийся за спиной парторга. Его длинное как жердь тело облекала тельняшка, куцый пиджак и черные сатиновые шаровары, заправленные в бурки. Обрадовавшись неожиданному развлечению все обитатели избы высыпали на крыльцо. Они были молоды, нестрижены и одеты примерно одинаково — в ватные телогрейки, тельняшки, свитера, брюки и сапоги; среди них выделялся сухонький человек постарше. На голове его была синяя фуражка с якорем. «Капитан Бубнов,» просипел он, вынув трубку изо рта. «Вы действительно из-за границы?» Он поспешно убрал свои корявые, тяжелые руки, уставившись на Сергея. «Верно. Я из Германии. У нас договор с советским правительством о совместном исследовании Арктики.» «Как же, знаю,» не унимался долговязый юноша. «Я тогда на ледоколе «Малыгин» юнгой чалился. Как вчера помню, когда немецкий дирижабль нам в Баренцовом море почту передавал.» Его смышленое лицо озарилось воспоминаниями. «Кстати, я тоже Серега. Давай склешнимся,» смеясь сунул он руку. Один за другим все представились. «Как вы сюда попали? Давно вы здесь?» Глаза Сергея обшаривали помещение. В углах oн заметил бутылки из-под вина и пустые консервные банки. На столике возле окна стоял большой гипсовый бюст Сталина. «У нашего ледокола отказал двигатель; мы потеряли управление и нас отнесло сюда. Льды раздавили наше судно, хорошо, что берег был рядом и мы спаслись на шлюпке. Мы успели вынести самое необходимое, партийные документы и литературу, но не знаем где находимся,» парторг извиняюще смотрел на него. «Свои продукты за неделю слопали, теперь за ваши взялись, так что не обессудьте,» опять вмешался тот же юнга. «Милости просим. Странники всегда помогают друг другу. Однако вас наверное ищут. Вы же радировали своим?» «Да, но Большая земля не отвечала. У вас здесь нет радиостанции?» парторг смотрел с нервной улыбкой. «Не знаю. Я здесь в первый раз.» Сергей вздохнул и опустив голову немного задумался. «Я не один. У меня есть коллега.» Oн извинился и вышел наружу, чтобы позвать Ганса. Hо заметить его было невозможно. Сергей проглядел все глаза. Внезапно ветви стелющегося кустарника, произраставшего на краю площадки, задрожали, раздвинулись и приподнялись. Облепленный сучьями и перьями пред ним появился улыбающийся Ганс. «Иди в дом. Все в порядке,» помахал ему Сергей. «Там компания заблудившихся русских. Они безобидны. Мы возьмем продукты на обратный путь, переночуем и завтра уйдем.» Стряхнув с себя травяной мусор, Ганс вошел в избу. «Guten Tag!» Его громкий голос оглушил присутствующих. Они застыли в недоумении. Они никогда не слышали никакого другого языка, кроме русского и первый раз в жизни увидели иностранца. Ганс стоял с робкой и неловкой улыбкой, вытянув вперед правую руку. «Это мой коллега Ганс Хайльшер. Он приветствует вас в нашем доме,» представил своего друга Сергей. «Здравствуйте!» Рукопожатия возобновились. «Только почему это ваш дом? Это наша советская территория и все что на ней есть принадлежит советскому народу. Это право даровано нам конституцией,» парторг оскалил щербатый рот в усмешке. «Ну как же, вон моей тете пять лет принудработ за колоски вкатили,» упер руки в бока Серега. «Матрос Погорелых, немедленно прекратить антисоветские разговоры в присутствие классовых врагов!» рявкнул парторг на побледневшего от страха юношу. «Какие же мы враги?» Сергей примирительно развел руками. «Наши государства успешно сотрудничают в области экономики, торговли, науки и даже, понимаете ли, конфетной промышленности.» Сергей достал из кармана коробочку леденцов и пустил ее по кругу. Пока его аудитория сосала, чмокала и проглатывала сладкую слюну, он говорил, «Гитлер и Сталин — друзья не разлей вода. Гитлер так же дорог немцам, как и Сталин русским. Вот вы спасли самое дорогое, что у вас было на корабле, бюст Сталина, а немецкие полярники повесили в этой хижине самое важное для них — портрет фюрера. Вот они соседствуют друг с другом.» Он указал на столик, над которым фотография рейхсканцлера висела чуть повыше белой макушки зодчего коммунизма. «Народ делает то, что ему приказывает вождь. Тех кто перечит — уничтожают. Вот и весь сказ. Боюсь, что однажды сшибут эти фюреры лбами немцев и русских, неизвестно кто победит, но прольется много крови и слез.» «Загадками говоришь, милый человек,» ощерился парторг. «Не хотим тебя слушать.» «Давайте посмотрим, что у нас в кладовой. Может на ваше счастье и радиостанция там найдется,» Сергей и Ганс исчезли в закутке за печкой. Сквозь маленькое оконце под потолком лился неяркий свет. Десяток деревянных ящиков хранился там. Часть из них была открыта. Они были заполнены однокилограммовыми окрашенными краской жестяными банками, а другие — квадратными жестяными коробками большего размера. Читая этикетки, они набрали и уложили в свои заплечные мешки необходимое количество мясных и хлебобулочных продуктов, также пополнили запасы кофе, какао, сухофруктов и сладостей. В углу валялась опустошенная трехлитровая емкость из-под вина и несколько заляпанных стаканов с красным осадком. «Какая здесь роскошная шамовка,» услышали они сзади знакомый голос Сереги. «И без блата и без очереди. Такой у нас в продаже нет.» «Сожрут они тебя здесь, тезка. Не такой ты как они,» на ухо говорил ему Сергей. «Поперек горла ты советской власти, разве сам не видишь? Учи французский или английский и беги от них во все лопатки. Там тоже живут люди; у них есть сочувствие; они поймут, почему ты cбежал.» Сергей обнял паренька. «Иди и держи язык за зубами, не то волки сгрызут тебя.» «Ну, что все в порядке?» пронзил его взглядом парторг, когда Сергей вышел из кладовки. «Радиостанции не нашел, но давайте покажу вам на карте, где мы находимся.» Тот подозвал капитана, который отперев замок, вынул из портфеля сложенный вчетверо бумажный лист. Это был очень неточный, плохо отпечатанный чертеж бассейна Карского моря. Капитан объяснял ему завитушки и загогулины, но Сергей ничего не мог понять. Расстроенный, он извлек из своего кармана цветную карту, изданную германским генеральным штабом. На ней был обозначен весь южный остров архипелага включая топографию, контур береговой линии и окружающие его воды и глубины. «Вот бы нам такую,» ахнул капитан. «Восхваление фашисткой техники,» пробормотал парторг. «Сообщим, куда следует.» «Далеко мы от области. Без радиосвязи нас не найдут,» поскреб в затылке капитан Бубнов. «Придется нам ждать весны и тогда по чистой воде плыть на нашей шлюпке вдоль берега на юг, а оттуда на материк. Трудно будет без компаса, но не впервой, по звездам сориентируемся. Наш то компас на корабле остался, а ручных нам начальство не присылает,» он смущенно взглянул на Сергея. «Пятый год просим, а они все отказывают. Международное положение, говорят, не позволяет.» «Вот вам мой компас,» Сергей отстегнул его от своей руки. «Мне он больше не нужен, я дорогу знаю.»

К вечеру следующего дня, когда Сергей и Ганс, усталые и взмокшие, месили ногами мокрый снег на пути домой, парторг Хлебников и капитан Бубнов, сидя за столом, попивали французский коньяк, закусывая его американским мармеладом и датской копченой колбасой. Разговор у них был неторопливый и обстоятельный, и все о вчерашних визитерах. «Не нравится мне Кравцов этот,» выдохнул, отправляя в рот конфетку, парторг. «Они мне оба не пришлись,» подтвердил капитан. «Вот и я говорю, скользкие они какие-то. Шпионы они, вот что я думаю. Как доберусь до НКВД, все о них сразу выложу.» В этот самый час Сергей и Ганс, перепрыгивая через проталины и обходя буераки, тоже обменивались впечатлениями о потерпевших кораблекрушение моряках. «Почему они такие оборванные и испуганные?» недоумевал Ганс. «Как же может быть иначе? Они пережили опасность.» «Мне кажется, не только это; они боятся друг друга.» Прошло три дня. В назначенный час путешественники вернулись в подскальный грот и доложили о своих приключениях. Обеспокоенный полковник Рихтер послал шифрованную радиограмму в Берлин. Ответ не заставил себя ждать. В нем значилось: «Всех красных на нашей базе без промедления уничтожить.»

Высшее германское командование рассматривало русскую Арктику как мощную сырьевую базу, как кладовую сокровищ, лежавших открыто и без всякого присмотра. Оно широко использовало знания и профессиональную экспертизу Сергея Кравцова, посылая его в далекие экспедиции. Вместе с другими немецкими геологами побывал он на Таймыре в поисках урана и нефти, на Северной земле открыл оловорудное месторождение, а на острове Колгуев обнаружил неисчерпаемые запасы гуано. Задумывался ли Сергей, что его работа идет на благо злейшего врага России? Конечно. Но была ли это та Россия — страна Пушкина и Лермонтова, Чайковского и Мусоргского, Менделеева и Сикорского, о которой его мать напевала ему в колыбели? Нет, это был Советский Союз, где советский народ, порабощенный советской властью корчился от боли, вздернутый на дыбе. Зачем помогать палачам? Была ли для народа разница на каком языке изъясняются его мучители? В 1937 году его демобилизовали и он вернулся к своей гражданской работе в штольнях Раммельсберга. Но каждодневное существование простых людей с каждым годом становилось труднее и опаснее. Искры войны летали по Европе, угли шипели, дымили и возгорались, конфликт следовал за конфликтом, заставляя самых предвидчивых задумываться о дальнейшем. Уже год как шла гражданская война в Испании, Италия оккупировала Абиссинию, а в Австрии и Адриатике завязывались новые узлы столкновений.

В Айнхаузене на ежегодном семейном съезде Зиглеров и Кравцовых не было другой темы, как предстоящие боевые действия и судьбы Германии и России. День был весенний, солнечный, тихий и собрались они в цветущем яблоневом саду перед флигельком, в котором доживала свой век одна — одинешенька Зинаида Андреевна. Повзрослели и разлетелись по белу свету птенцы из родительского гнезда — Борис, Аня, и Сергей и, даже сестра ее родная, Наталья жила теперь своим домом в новой семье. Двенадцать лет прошло после смерти мужа, но Зинаида Андреевна не снимала траура. Она исхудала, волосы поседели, спина согнулась, ей казалось предательством жить и радоваться жизни. «Фридрих бы нашел выход. Он всегда был готов воевать. Будь он моложе, и в других обстоятельствах, он был бы превосходным бойцом вермахта,» сидя за столом, она обращалась к Наталье Андреевне, которая держала на коленях десятилетнюю Матильду. «Совершенно верно,» воскликнул расположившийся рядом с ней Эберхард. После третьей кружки пива он покрылся потом и хмель ударил ему в голову, однако держался он молодцом, не шатался и язык его почти не заплетался. «Мы величайшая раса на целом свете! Немцы — лучшие изобретатели, ученые и мыслители! Наша промышленность — лучшая в мире и наша армия, авиация и флот на голову разобьют любого противника, который осмелится встать у нас на пути!» «Да утихомирься ты, упырь желтоглазый,» толкнула его локтем в бок Наталья Андреевна. «Быстро ты наклюкался в этот раз. На-ко, кисленького пососи,» она протянула мужу ломтик лимона, который Эберхард покорно положил себе в рот. «Война начнется, опять женщинам плакать,» Наталья Андреевна явно была на стороне пацифистов. «Хуже всего нашим бабам. Плакали они в революцию, плакали в гражданскую и сейчас в чистки сталинские плачут. Неужели никогда им просвета не будет? А ты война говоришь…» «Прошло двадцать лет, но мы день и ночь скорбим о нашем погибшем сыне,» Магда утерла невольную слезу. Она и ее благоверный занимали места на другом конце стола и слышали каждое слово. Супруги немного постарели и пожухли, но выглядели прекрасно для своих пятидесяти лет. Магда перевела свои печальные глаза на Вилли, который пытался расчленить на тарелке венский шницель. «Никто не хочет большой войны, поэтому она никогда не случится,» заявила она с уверенностью. «Правительства гнут свою линию, не спрашивая никого,» высказался Вилли. Ему удалось откромсать порядочный кусок жареной свинины и отправить его в рот. Его глаза зажмурились от удовольствия. «Боюсь, что впереди нас ждут большие неприятности. Деньги обесценятся. Пора покупать золото.»

Компания, обосновавшаяся за соседним столом, по возрасту была очень разнородной. Там были Борис и Сергей, вполголоса оживленно беседующие о пережитом; там была кучка четырех — пятилетних детишек, пристающих к папе и требующих его внимания; там находилась уставшая Эльза, неустанно следившая за порядком в ее большой семье. Наконец — то Эльзе удалось увлечь детей игрой в сборную картинку, на которой чудо-воин, устанавливал на вершине горы черно-белo-красный флаг со свастикой; в тот же самый момент она умудрялась кормить с ложечки своего самого маленького и непослушного морковным пюре. Дo нее долетали отдельные слова мужчин, но она теряла нить разговора. «Соотношение сил между Германией и СССР в пользу последнего. Советские превосходят нас в количестве солдат и вооружения,» вытянув руки перед собой говорил Сергей. «Никита Калошин утверждает, что у Сталина самая большая армия в мире. Коминтерн готовится к нападению.» «Откуда Никита может знать? Oн не военный.» «Ты разве не знаешь, что он активный член РОВС? У них есть на той стороне агентура и данные извлечены оттуда. Они постоянно переходят границу СССР.» «Если Никита попадется, то красные запытают его до смерти и твоя сестра останется вдовой. У них же я слышал двое детей.» «Да. Я все время пытаюсь его отговорить. Ну, а ты когда женишься?» Сергей что есть мочи замотал головой. «Никогда. Я закоренелый холостяк.» Оба замолчали. Рядом с ними детишки закончили складывать одну картинку и начали другую. Они спорили и не находили согласия: куда уместить усики Гитлера? Пробовали так и эдак и все выходило вкось. Поднимался спор, шум и плач. Эльза, отложив ложку, вмешалась и разгадала мистерию. Счастливый смех и улыбки были ее наградой. «Вот я и думаю, вступал бы ты в наши ряды безоговорочно и до конца,» Борис оторвал глаза от своей семьи. «Ты же весь наш. Тебе верят, ты работаешь на рейх, ты укрепляешь наш военный потенциал. Тебе давно пора вступать в НСДАП. Я тебе дам рекомендацию. Найдем еще партийных товарищей, которые поддержат тебя. Вон, тот же Эберхард не возразит, а он влиятельная фигура в наших кругах.» Борис, по случаю визита к маме сменивший свою эсэсовскую форму на штатский светлый костюм, привстал. Непроизвольно левая рука его толкнула и опрокинула бутылку со шнапсем. Его волосы растрепались, глаза горевшие фанатическим огнем уставились куда-то в недостижимые дали. Oн запел знаменитый марш Хорста Весселя: «Знамёна вверх, бойцы ряды сомкните, Идут СА — коричневые львы. Бойцы, убитые руками красных, Незримой силою встают в наши ряды.» «Хайль Гитлер!» выкрикнул Эберхард, подпевая со своего места. Эльза с тревогой смотрела на них, но дети восхищались папой и вытянули свои ручки в нацистском салюте. «Иди, брат, холодной водой умойся,» посоветовал ему тихим голосом Сергей. Борис скоро вернулся. Его расчесанные на пробор светлые волосы были влажны. «Моя работа требует ясного мышления. Алкоголь отвлекает и замедляет мою реакцию. К утру все пройдет.» Он уселся на прежнее место и подперев рукой подбородок, погрузился в размышления, которые казалось не давали ему покоя. «Ты можешь догадываться, что наш фюрер скоро поведет нас в поход против всего мира,» произнес он изменившемся голосом. «Правда, наши союзники незначительны, кроме пожалуй, Японии и Италии.» Сергей с изумлением смотрел на него. «В своем ли вы уме? Подобное происходило двадцать лет назад и закончилось нашим разгромом.» «Вот именно — двадцать лет назад. Сейчас все иначе. Мы создаем снаряжение и машины, которых не было в истории человечества. Они будут сражаться за нас. Это наше секретное оружие и я принимаю участие в разработках.» Он сделав паузу, коротко и пронзительно взглянул на Сергея. «Я рад, что ты говоришь «наши». Германия близка тебе.» «Германия дорога мне,» ответил Сергей с сильным душевным порывом. «Ты же помнишь как в двадцать втором году нас встретили, приютили и обогрели. Мой дом и семья здесь, здесь мне доверяют, здесь моя жизнь. Однако, я русский по крови и переживаю за мою родину. Я надеюсь, что тем безумствам, которые творит Сталин, когда — нибудь придет конец. Но уйдет ли коминтерн из России? По добрoму — никогда. Возможно, что со временем он переродится. Такое уже бывало в истории. Бандиты захватили знаменитый дворец, убили его хозяев, а сейчас присвоив себе чужое имя и собственность, стали величать себя «русскими», по имени убиенных ими прежних владельцев. Хотя действительно, среди этих выродков можно найти этнически русских и язык, на котором бандиты общаются между собой, остается русским.»

Повеяло вечерней прохладой. На темнеющем фиолетовом небе зажигались яркие звезды. Ветерок доносил с полей запахи клевера и скошенной травы. Принесли керосиновые лампы и поставили их на столах. Пили чай. Большим успехом пользовались доставленный Магдой пирог со смородиной и слоеные пирожки, испеченные Зинаидой Андреевной. Потом на веранде танцевали под аккордеон. Эберхард широко и торжественно раздвигал меха; со всей тевтонской мощью его инструмент выдувал традиционные мелодии, такие как «Водяная нимфа» и «Лилли Марлен». Утомившегося Эберхарда сменил Сергей. Он затренькал на балалайке «Барыню» и Наталья Андреевна, накинув на плечи расписной платок, пустилась в пляс. Она плавно раздвигала руками, притоптывала каблучками и подпевала сама себе. В такт музыке ей хлопали в ладоши. Летели часы, праздник удался на славу, хмель кружил всем головы, хотелось еще петь и танцевать, но у маленьких детей стали слипаться глаза. Эльза, пошептавшись с Борисом и извинившись перед хозяйкой дома, начала собирать семью в дорогу. «У моего мужа в понедельник ответственное испытание и без него не могут обойтись,» скороговоркой объясняла она присутствующим. Всей толпой пошли провожать их до автомобиля. Темный и молчаливый, отсвечивая полированными поверхностями, стоял просторный Horch 351 на асфальтовой дорожке. Уложив засыпающих детей на заднее сиденье, Эльза заняла место за рулем. Рядом с ней тихонько посапывал ее муж. Путь в Пенемюнде был не близок и следовало торопиться.

Там в западной части острова Узедом в Балтийском море находился недавно построенный сверхсекретный Научно-исследовательский ракетный центр, работавший под руководством люфтваффе и вермахта. Ракетная программа, начатая энтузиастами еще в 1920-х годах, росла как на дрожжах, испытания следовали за испытаниями, создавались неслыханные доселе виды вооружения и к 1936 году Куммерсдорф, где Борис работал предыдущие пять лет, стал тесным. Новый центр в Пенемюнде отвечал возросшим запросам верховного главнокомандования. Здесь появилось место и для испытательных полигонов баллистических ракет, и для ракетостроительного завода, и для испытательных стендов Фау-2, и для всевозможных лабораторий, мастерских, а также — замечательной аэродинамической трубы, гордости немецких конструкторов. Рабочий день Бориса начался затемно. Проглотив бутерброд с яйцом, запив его чашкой кофе и наспех поцеловав супругу, он вышел в студеную предрассветную мглу. Жилой городок, населенный учеными, инженерами и техниками, просыпался рано. Окна сотен одноквартирных домиков, составлявших его, были освещены и обитатели их спешили на свои рабочие места. Стук их каблуков отчетливо разносился по пустынной улице. Электропоезд, обеспечивающий транспортные нужды Пенемюнде, ожидал пассажиров у короткой, асфальтированной платформы. С моря тянул промозглый, напитанный влагой ветерок, но широко шагающий Борис не замечал холода. В последнем вагоне состава были заперты заключенные, перевозимые на дневную смену. Концлагерь, где размещались враги государства, находился к юго-востоку от городка и был включен в ту же железнодорожную сеть; однако, преступников держали в бараках за колючей проволокoй подальше от глаз «чистой публики». В предрассветной мгле он вошел в ворота лаборатории. Охранник знал его в лицо, но пропуск все равно потребовал. Козырнув книжечкой, Борис помчался по коридору. Внутри у пульта управления собрались его коллеги. Высокая, атлетическая фигура фон Брауна выделялась среди них. Все присутствующие, кроме Бориса и генерала Дорнбергера, руководителя программы, были в штатском. Прототип ракеты А-3 находился в ветровом тоннеле. Самый передовой в мире, он создавал мощнейший поток воздуха, превосходящий скорость звука в четыре раза. Испытания начались, но к полудню появились неприятности. Данные указывали на некоторые тревожные вопросы, касающиеся общей конфигурации A-3. Ракета была стабильна и устойчива в полете, но любой порыв бокового ветра сбивал ее с заданного курса. Стабилизаторы оказались недостаточного размера и не могли контролировать ракету на больших высотах. Еще одна неприятность — они обгорали в ракетном выхлопе, который расширялся по мере подъема ракеты в стратосферу, где плотность воздуха была меньше. На совещании Борис предложил изменить конструкцию и заставить ракету или часть ее вращаться вокруг центральной оси для поддержания стабильности. Его предложение было отвергнуто. Дорнбергер высказался в пользу использования усовершенственного гироскопа. Он напомнил, что цель их работы это создание летающей бомбы, а не космического корабля. По его словам новое оружие должно по дальности поражения по крайней мере дважды превосходить Большую Берту, артиллерийского орудия обстреливающего Париж в годы мировой войны. А-4 должна содержать в своей боеголовке тонну взрывчатки и и быть легко перевозимой по существующей инфраструктуре немецких дорог. «Цель разрабатываемого оружия,» подчеркнул Дорнбергер, «ошеломить и деморализовать ничего не подозревающего противника, причинив ему наибольший ущерб. Сколько времени займет устранение неполадок и подготовка А-3 к запуску?» Генерал обратился к фон Брауну, делающему пометки в блокноте. «Три месяца,» без колебаний ответил тот. Тем не менее неувязок, осложнений и затруднений оказалось больше, чем предполагалось и испытание былo назначенo лишь на осень. Погода в этот день была отвратительной. Дождь, ветер и холод усложняли запуск. Это было не лучшим временем для проведения ответственного эксперимента, но Берлин на них нажимал. С ватой в ушах Борис наблюдал через щель бункера операции по подготовке ракеты к старту. Густо омываемая ливнем А-3 стояла на бетонной взлетной платформе, соединенной контрольными кабелями с центром управления. Старт! От гула и пламени мотора задрожал воздух. Медленно и постепенно ускоряясь ракета начала свой подъем. Поначалу полет проходил успешнo, но на высоте тысячи метров неожиданно открылся парашют, ракета развернулась в бушующем ветре, клюнула носом и упала на землю в ста метрах от бункера. Опять неудача… Прошло два года. Методом проб и ошибок была создана и испытана А-4, в дальнейшем известной миру как Фау-2. В октябре 1939 года наступил черед А-5. Это детище инженеров прошло через серию предварительных тестов, доказывающих состоятельность идей, предначертанных ее создателями. Погода была благоприятная. После воспламенения ракета поднималась прямо вверх, как было предписано. Выхлопные лопасти направили ее на контролируемый вертикальный полет. Горючее выгорело через 145 секунд после старта, когда А-5 поднялась на высоту более шестидесяти километров. Инерция несла ее выше, пока гравитация не замедлила подъем. В верхней точке траектории фон Браун послал радиосигнал, приказывающий выпуск тормозного парашюта, а затем через несколько секунд второй сигнал, выпускающий основной парашют. Несколько минут ракета дрейфовала вниз, пока не упала в воду рядом с островом недалеко от берега. Без особого труда ее извлекли и доставили на полигон для осмотра. «Я верю, что через год — другой,» торжествующий фон Браун положил руку на плечо Борису, «мы построим ракетный аппарат, способный выходить в космическое пространство и поражать вражеские цели на других континентах. Не хотели бы ли вы пилотировать его? Мы вас будем тренировать.» Лицо Бориса выразило крайнее удивление. Он не знал, что сказать. В Европе уже полыхала большая война.

После нападения Гитлера на Польшу в сентябре 1939 года наступил черед прибалтийских государств. Два хищника терзали Европу. Согласно ультиматуму Советского Союза, предъявленному правительству Эстонии 16 июня следующего года, а позже Латвии и Литве, туда начался ввод советских войск. Мир не хотел ничего замечать, отделавшись дипломатическими нотами протеста. Сентябрь в Прибалтике — самый замечательный сезон, днем попрежнему солнечно и тепло, но лунные ночи становятся длиннее и прохладнее, призывая романтиков уединиться у костров. Пляжи еще не опустели и коттеджи на взморье полны отдыхающих. Как всегда oни покупали янтарь, наслаждались изумительной камбалой и в остальное время купались, загорали и играли в волейбол. Грохот моторов вторгающейся Советской армии заставил пляжников поднять головы и с тревогой прислушаться. Даже самым непонятливым сделалось очевидным, что окружающий их мир разлетелся вдребезги, и пришло жестокое настоящее. Внезапно весь город наполнился ревом, воем и гамом. Звуки нашествия доносились и до жильцов двухэтажного дома?38 в окрестностях Таллина. Стекла в рамах дрожали, кровельное железо коробилось и трещало, и с кирпичных стен сыпалась красная крошка. Колонна зеленых военных грузовиков, въехав в портовый район, свернула на улицу Köie, где стоял этот дом. Отсюда было недалеко до причалов и в обычное время гудки океанских судов манили непосед и мечтателей в чудесные, дальние страны. Однако там не было жизни. Уже неделю замерший порт был блокирован советским флотом. Колонна, растянувшаяся вдоль улицы, остановилась. Дети и женщины, уставшие от долгого сиденья в кузовах на брезентовых мешках, спрыгивали на мостовую и потягивались, разминая суставы. Один из грузовиков затормозил возле дома?38, обитатели которого уже стояли на тротуаре с чемоданами и узлами. Расторопный и развеселый сержант под ручку с представителем муниципального управления г. Таллина, седовласым эстонцем со строгим лицом, искали входную дверь. «Парадного здесь нет,» подсказала им с тротуара морщинистая женщина в черном. «Вход через двор.» Пройдя через арку, они обошли строение и оказались у высокого крыльца с чугунными поручнями. Полукруглая двойная дверь, выкрашенная коричневой краской, была затворена и выглядела несокрушимой. «Что же так? Нас не ждут и не подчиняются властям? У меня ордер на заселение!» озлобился сержант. «Открыть немедленно!» Он взбежал по ступеням и громко постучал. «Пожалуйста, пользуйтесь звонком», открыла дверь белокурая женщина средних лет с печальным лицом. Глухое синее платье с черной вышивкой облегало ее стройную фигуру. Ее светло-серые глаза скользнули мимо сержанта на стоящего во дворе служащего муниципалитета. «Мы вас уплотняем,» сержант пророкотал с рязанским акцентом. Женщина сделала непонимающее лицо. «Г-жа Лаас, постановлением исполкома в вашу трехкомнатную квартиру сегодня въезжают восемь человек. Вот документ. Пожалуйста, ознакомьтесь,» муниципальный служащий открыл папку, поднялся на крыльцо и протянул ей справку. В его голосе слышалось сожаление. Женщина с трудом держала лист бумаги в дрожащей руке. От волненья она не могла сосредоточиться и начать читать. Губы ее плотно сжались, точеные брови собрались на переносице, нахмуренные глаза метали молнии, лицо покраснело. «Расмус, скажите ей, что мы их не выселяем,» сержант обратился к седовласому эстонцу. «Они могут оставаться в квартире, хотя элемент они контрреволюционный. Но сперва я обязан проверить наличность и удостовериться.» Поправив на голове свою пилотку, чтобы ловчей сидела, и пошаркав сапогами о коврик на крыльце красный командир уверенно шагнул через порог. Хозяйка, прижавшись к стене, посторонилась и отступила вглубь. Они осматривали комнаты одну за другой. Квартира была скромного размера, обставлена недорого, но изящно и со вкусом. Еще вчера здесь царила атмосфера уюта, безмятежности и семейного счастья. «Пианино, граммофон, радио, буфет, диван,» стоя посередине гостиной — столовой, сержант сверялся с описью мебели, сделанной накануне. «Стол обеденный, диван плюшевый, десять стульев. Да, ну и кубатура,» промычал он себе под нос. «Живет же буржуазия! И это все для четырех человек? И все им мало! От своей жадности гонку вооружений нагнетают…» Он обернулся к своему переводчику. «Скажите ей, что мебель передвигать из комнаты в комнату не разрешается. Теперь все это народное достояние.» Онемевшая женщина со всем соглашалась и кивала головой. Они проследовали в следующую комнату. Это была детская. Две худеньких девушки — подростка, сидевшие за письменным столом, испуганно вздрогнули и обернулись, увидев чужих в своем заветном гнездышке. Мужчины остановились на ворсистом ковре между белоснежными, накрытыми кружевными накидками кроватями. Опись продолжалась. Затем они перешли туда, что служило спальней хозяев. «А где ваш муж? На него у нас имеется ордер на арест!» Муниципальный служащий перевел. Замешательство охватило г-жу Лаас. Брови ее приподнялись, через лоб пробежали морщинки, зрачки расширились и уставились в пустоту. «Не знаю. Я его давно не видела.» «Когда появится, скажите, чтобы пришел в комендатуру. У нас к нему есть вопросы. Теперь о вас,» сержант тяжело посмотрел на хозяйку. «Мы вселяем на вашу бывшую жилплощадь три семьи командиров Советской армии. Две семьи успели обзавестись детьми, а третья еще нет. Мое указание вам — сидеть тихо, не бузить и оказывать им всяческое содействие и помощь.» «Где мы разместимся? Все комнаты уже заняты,» осмелилась подать голос женщина. «Это разве не комната?» он распахнул дверь в кладовку. Здесь восемь квадратных метров. И оконце есть под потолком. Вы все войдете!» Зареготал сержант и отправился восвояси.

Тем временем снаружи, щурясь в лучах яркого солнца, доставленные грузовиками переселенцы ожидали приказа занять отведенные им места. Грузовики давно покинули их и вернулись в свои гаражи, и редкие пассажиры таллиннского городского транспорта, проезжающего сегодня по этой улице, с недоумением взирали на женщин и детей в мешковатой, вытцвевшей одежде, разместившихся вдоль тротуаров и дремавших на своих чемоданах, саквояжах и баулах. Через пару часов прибыл мотоциклист с пакетом из штаба армии и с ним в коляске красивая девушка-делопроизводитель с фибровым чемоданчиком на коленях, который она тут же открыла, и вынула пачку бумаг. Разрешение было оглашено, толпа встрепенулась, загомонила, забурлила и движение началось. На крыльце дома?38 образовалась куча багажа и две малютки, оставленные охранять его, рассматривали друг друга, с нетерпением ожидая своих мам. «Ты кто такой?» вякнула пятилетняя кроха в перелицованном пальто. «Вперед скажи, ты кто?» возразил ему мальчуган чуть постарше в матросском костюмчике. «Я Вовка. Кто ты такой важный?» «Меня зовут Индустрий. Я не самый важный. Мой папа самый важный. Он старший лейтенант Советской армии Павел Кравцов — вот кто он такой!» «Мой папа главней твоего. Он летчик на бомбардировщике. Вот какой он!» Мальчики чуть было не подрались, но на счастье, двери распахнулись и появились их мамы. Это были молодые, сильные крестьянские женщины с задорными улыбками и щедрыми сердцами. Четверть часа назад они познакомились и подружились. Обе были возбуждены и приятно взволнованы этим приветливым городом, ласковой погодой и заграничным лоском магазинных витрин. С симпатией друг к другу обмениливась они впечатлениями об увиденной квартире. Комнаты были распределены в соответствии с предписанием, отдавая предпочтение многодетным и старшим по званию. Матрене Кравцовой выпала детская. Она не могла нарадоваться, что она, ее муж и сынишка будут обитать в таком роскошном жилище, которое не шло ни в какое сравнение с их загаженной клетушкой в ленинградской коммуналке. «Век бы здесь жила и никуда бы не уезжала,» в восторге всплеснула она руками. «Ужо Пашка мой, как с работы придет, обрадуется. Надо новоселье сообразить и соседей созвать. Они все наши — военные.» Индустрию комната тоже пришлась по душе, особенно письменный стол, в ящике которого он обнаружил стопку больших плотных листов и коробку с разноцветными карандашами. «Теперь это все мое,» крикнул он и тут же уселся рисовать танк со звездой, стреляющий из пушки и пулеметов по врагам мира и прогресса. Скоро ему прискучило, он стал зевать и тереть глаза, и не разуваясь, завалился спать на одну из безупречно чистых кроватей. Его сырые, измазанные глиной ботинки оставили широкие полосы грязи на сатине и кружевах. «Рано разлегся, лоботряс,» потрясла за ногу его мать. «Вставай и пошли умываться с дороги.» В поисках туалета и ванной Матрена натолкнулась в коридоре на плачущую женщину в сером платье. Всхлипывая, она вытирала слезы. «В СССР не плачут,» упрекнула ее Матрена. «Мы несем счастье и свободу народам всей земли. Почему нюни распустила? Не сметь! Кто тебя обидел? Сейчас поправим!» Она заботливо положила руку ей на плечо. Не ответив, женщина удалилась в кладовую. Через растворенную дверь Матрена успела разглядеть ящики до потолка и двух девочек, сидящих на щелястом полу. Обхватив лица ладонями, они тихонько скулили и немного раскачивались. Худенькие коленки торчали из-под подолов их тонких платьев. Никакой мебели в помещении не было. «Вот в чем дело! У них тут голые стены,» догадалась Матрена. Она вежливо постучалась в дверь кладовки и мягким голосом предложила женщине взять кровать из детской и все, что ей нужно из вещей. «Ma ei saa aru,» сказала женщина и затворила дверь. Матрену невозможно было обескуражить. Она была настойчива и упряма, и в детстве ее наказывали за это. Она обдумывала, что предпринять. Тем временем в столовой обустраивалась среди разложенных чемоданов ее новая подруга Люся. Ее круглое, веснушчатое лицо сияло от радости. Вовка суетился рядом развязывая узлы и раскладывая на стеллаже стопку учебников политграмоты. Жизнь безусловно налаживалась. «Как нам повезло в Эстонии!» вертелось в голове у Люси. «В Таллинне полно товаров, любимый муж при деле и дарит мне цветы, сынишка здоров и поет песни — что еще требуется для счастья?» От полноты чувств она стала насвистывать «Марш энтузиастов». Как крутящийся вихрь влетела Матрена в комнату и замерла, уперев руки в бока. «Ты иностранные языки знаешь?» Люся взирала на появление подруги с удивленной улыбкой. «Не очень, чтоб очень,» с достоинством распрямила она уставшую спину и ногой задвинула чемодан под обеденный стол. «Да, можно сказать,» недовольно протянула она, минуту подумав, и поправляя волосы. «Я немецкий целый год учила, когда в Сызрани курсы комбайнеров посещала. Что случилось?» «Пойдем, людям надо помочь.» «Кто такие?» Люся не сдвинулась с места. «Не знаю. Какие — то эстонцы. Они здесь в нашей квартире. У них беда.» «Хорошо. Только учти — ничего противозаконного я не делать не буду.» Они направились к кладовой. «Guten Abend,» легонько согнутым суставом пальца постучала в отворенную дверь Люся. «Мы ваши новые соседи. Меня зовут Людмила, а это — Матрена.» «Пярья Лаас,» без улыбки ответила женщина. Было заметно, что сегодняшнее нервное потрясение вымотало ее. Под покрасневшими глазами залегли синие тени, лицо пожелтело и щеки ввалились. «Мы пришли предложить вам кровать и стулья, и если вам нужны ваши вещи из детской, пожалуйста, возьмите в любое время,» повторила сказанное ранее Матрена. Она внимательно смотрела в лицо Пярьи, выражение которого менялось, по мере того как она осмысливала перевод. Нельзя сказать, что от услышанного Пярья расцвела от счастья, но вздохнула oна с облегчением. «С точки зрения борьбы за освобождения рабочего класса от ига капитала вы являетесь эксплуататорским классом и вас надобно прихлопнуть как тифозную вошь,» передала ей от себя политически подкованная Люся. «Мой муж профессор биологии в университете. Кого он эксплуатировал?» «Все равно вы жили на подачки от капиталистов и подобных им холуев.» «Хватит ей мозги полоскать,» Матрена по интонациям догадалась о сущности перебранки. «Не видишь буржуям спать не на чем. Они тоже люди. Пускай свое забирают.» «Ох и мягкотелая ты, Матрена. Нет в тебе классовой ненависти к врагам, совсем нет. На партсобрании пора тебя проработать.» «Мне плевать с высокой колокольни. Айда, девчата,» Матрена поманила рукой обитательниц кладовки. Гуськом отправились они в детскую, подняли кровать, стулья, упаковали вещи из гардероба и отнесли их в свою темницу. Помещение было загромождено до потолка и стало напоминать склад. Передвигаться в нем можно было только ползком или боком, широко переступая через предметы. Другого выбора у г-жи Лаас и ее дочерей в настоящий момент не было. Им приходилось терпеть и ждать.

Звонки во входную дверь оповестили женщин о возвращающихся с работы мужьях. Бросив все, они помчались открывать. Двое военных стояли на крыльце. Люсин муж в кожаном костюме пилота, в шутку прятал свое смеющееся лицо за букетом тюльпанов. Люся взвизгнула и повисла у него на шее. Хмуроватый Павел, стоявший немного позади, молча протянул Матрене бутылку водки и сверток со съестным. «И на том спасибо,» приветствовала его жена. «Проходи, посмотри, как мы устроились.» «Шикарная территория,» Павел зацокал языком. «Лучше Большого театра.» Сияющая Матрена повела его показывать квартиру. «Вот ванная, вот кухня — мы уже принесли наши керосинки и разделили поровну газовую плиту — каждой жиличке по одной конфорке, правда кухонный стол маловат, но мы этот вопрос поставим на голосование.» «Это чья комната?» «Это спальня бывших хозяев. Она выделена супружеской чете Перфильевых. Ты их знаешь? Почему опаздывают?» «Оба они в нашем авиаполку. Их смена заканчивается в час ночи. Наш полк выполняет приказ тов. Сталина: в кратчайший срок превратить Прибалтику в полноценные советские республики. Поэтому мы работаем по стахановски. Мы переоборудуем и расширяем старый гражданский аэропорт под военные нужды. Мы начинаем строить взлетно-посадочные полосы и ангары для наших дальних бомбардировшиков. Скоро Германия нас будет бояться!» Внимательно слушающий отца Индустрий прекратил игру в кубики и, усевшись за письменный стол, принялся вычерчивать самолет бомбящий город. «Садись за стол. Я рассольник сварила.» Матрена заторопилась на кухню. «Сперва посмотри, что я принес.» Он развернул сверток, в котором оказалась жареная рыба. Упоительный запах разнесся по комнате. «Она и холодная вкусная,» Павел потянулся к поллитровке и раскупорил ее. «Неси скорей суп. Я долго не выдержу.» После ужина не задерживаясь легли спать — Индустрий умостился на двух придвинутых стульях, а взрослые вытянулись на детской кроватке. В перенаселенной квартире было трудно уснуть — хлопали двери, бушевала вода в унитазе, скрипели половицы под чьими-то шагами, на кухне капалo из крана, доносились бормотанье и тихий плач. Посреди ночи заявились Перфильевы и хождение взад — вперед началось хуже прежнего. Павел и Матрена не сомкнули глаз в этом бедламе, но между тем текла у них задушевная беседа. «Отец прислал письмо из Ленинграда,» прошептал Павел. «Хочет приехать, посмотреть на внука.» «Надо было бы сынишку нашего назвать в его честь, а то какая-то Индустрия,» Матрена крепче обняла мужа. «Ну, да куда же можно? Я Павел, отец мой Павел и опять Павел. Путаница получится. Правильно, что назвали мальчонку Индустрием — передовым именем нашей эпохи. Кстати, как он себя ведет?» «Хорошо. Боевой пацан. Во всем тебя копирует.» «Молодец, но копировать надо не меня, а моего отца — вот кто настоящий герой революции. Он Зимний брал, с контрой воевал, в Смольном поручения Ленина выполнял.» «Неужто?» «Точно так. Владимир Ильич в 1918 году поручил ему вывести в расход семью бывшего царя. Мой отец все подготовил и спланировал с революционной бдительностью, но в последний момент вмешался какой-то злобный немец, отец имя его не забыл, Фридрих кажется, и тот все испортил. Вот с тех пор у моего папы горло порезанное.» «Подумать только. А того беляка поймали?» «Ушел гад, но мы все равно его найдем.» «С той поры двадцать с лишком лет минуло, где же его окаянного искать?» «В Финляндии они, отец мне говорил. Их там целый выводок — и все до одного — белогвардейские фашисты.» Павел помолчал и с тоской добавил, «Отец говорил, что родственники они мне — двоюродные братья и сестры.» Матрена отшатнулась от него. «Да ты что! С ума сошел? Тебя самого за такое в бараний рог согнут и фамилии не спросят! Никому никогда об этом не говори. Понял?» Воцарилось молчание, прерванное звяканьем цепочки и клокотаньем бегущей из туалетного бачка воды. «Может ничего,» выдохнул с надеждой Павел. «Вон мой отец всю жизнь на посту секретаря в Смольном проработал и никто не докопался. Только на съездах речи толкать не может; горло у него слабое, сипит и шепелявит; так никогда и не прошло.» «Кто же его лечил?» «Какое может быть лечение в Сибири в восемнадцатом году? Мама моя его выходила, а потом и я родился в девятнадцатом. Плохо, что вместе долго они не жили. Отец выздоровел и его вызвали в Ленинград отстаивать завоевания октября. Мама приехала за ним, но у него уже была другая женщина.» «Ну, и кобель же твой папашка; такого бы голыми руками задушила.» Под хлопчатобумажным одеялом обрисовались и напряглись изгибы и выпуклости ее мощного тела. «Смотри у меня!» Возможно, что она погрозила пальцем, но в темноте рассмотреть этот жест было невозможно. «Давай спать,» с досадой Павел повернулся на правый бок. Его жена ответила нежным храпом.

Следующие несколько дней пролетели в заботах, суете и хлопотах. Мужчины трудились в своих подразделениях и частях, укрепляя военную мощь социалистической родины, в то время как их подруги в свободное от работы время увлеклись самоусовершенствованием. Мало — помалу становились они привлекательными, утонченными и какими-то неземными. Ресурсы для такой метаморфозы были безграничны. Витрины магазинов на Kaubamaja Tallinnas изумляли и завораживали советских женщин, ничего подобного не видели они на своей суровой родине, глаза у бедняжек разбегались, все было такое красивое и непонятное; все можно было купить, но нелегко выбрать. Изобилие ошеломляло, они чувствовали себя потерянными в океане ширпотреба, но тут на помощь пришли их эстонские соседки. Заметив плачевный вид новоприбывших они взяли их под свое покровительство. Пярья и ее подруги Лаули и Сайма сопровождали русских по магазинам и ателье, где помогали подобрать фасоны, размеры, цвета и материалы женской одежды. Эстонки советовали, что им купить, как носить и как ухаживать за своими приобретениями. Им объяснили разновидности женского белья и об удобстве чулков с резинками. Матрена и Людмила очень хотели выглядеть как настоящие европейские дамы и после немногих стараний стали неотличимы от парижанок. Они и не подозревали как им повезло с их скромными доброжелательницами. По городу прошел нелепый слух, что недавно теплым вечером вышли прогуляться по главному проспекту столицы трое девушек из СССР. Они причесались, напудрились и держали себя важно и высокомерно. Беда была в том, что не разобравшись, они одели щегольские интимные сорочки — комбинации, которые купили накануне в универмаге, приняв их за вечерние платья. Девушки поймали несколько устремленных на них веселых взглядов, пока не был разыскан русско-говорящий полицейский, объяснивший им их ошибку. Зардевшись густым румянцем, они уехали на такси. «Девушки как девушки; обычные девушки; зря смеетесь,» услышав про этот казус, скажут разумные люди. «Не их вина, что СССР отрезал себя от всего мира — ни пройти, ни проехать, ни обойти; кругом охрана и глухие заборы — лишив их доступа ко всему, включая современную моду.» Но вернемся к нашему рассказу.

Осенняя погода хмурилась и сердилась, обдавая пешеходов струями холодного дождя и пронизывающими шквальными ветрами. Тепло и уют жилищ притягивали к себе. Жильцы дома?38 вспомнили о новоселье. После переговоров и кратких совещаний на кухне и в коридоре праздник был назначен на ближайщее свободное воскресенье. Не заставив себя долго ждать, этот день настал. Горячка началась в полдень. Усадить одиннадцать человек в одной комнате задача не из легких и были мобилизованы все доступные средства. Кривцовы принесли свой письменный стол, а Перфильевы — трехстворчатый зеркальный трельяж с тумбочкой, на котором они ежедневно вкушали пищу. На тумбочке сервировали закуски для детей, дочерей г-жи Лаас угощали за секретером, накрытым скатертью, а оставшиеся семь взрослых, включая Пярью, легко и со вкусом уместились за шести-местным обеденным столом. Трудолюбивые женщины продолжали суетиться, доставляя из кухни аппетитно пахнущие кастрюльки со всякой всячиной и раскладывая по тарелкам вареные куры, картофельное пюре и зеленый горошек. Водка и портвейн были разлиты в рюмки, стаканы, кружки и стопки, но всем поровну и справедливо; и утихомирившись, наконец, жильцы замерли на своих сиденьях. Ахмет Газамбеков, Люсин муж, сидел во главе стола, поблескивая орденами и майорскими кубиками в петлицах. Подняв налитый до краев сосуд, произнес он наиглавнейший тост, «За нашего вождя и учителя, за того, кто ведет нас от победы к победе, за того чье имя навечно в сердцах благодарного человечества — за тов. Сталина!» Стеклянные предметы в комнате затренькали и дрогнули от аплодисментов и криков Ура, портрет основателя рода Лаас, висящий на стене в дубовой раме заколебался и покосился на своем гвозде, а домашний кот Барсик забился под диван, где и оставался до самого утра. Опорожнив рюмки, народ стал закусывать; разговоры затихли, рты были набиты, но глаза рыскали в поисках салатов, холодцов и дальнейших угощений. Люся считала себя хозяйкой пиршества, так как она предоставила свою комнату и муж ее был высшим по званию. С неудовольствием отметила она, что рюмка Пярьи осталась нетронутой. «Что эта фря не хочет за здоровье тов. Сталина выпить, или вообще такая?» прошептала она в ухо Ахмету. «Не обращай на нее внимание. Она добрый человек, хотя не понимает по-русски,» еле слышно ответил тот. «Как мы скучаем по нашей родине,» громко, чтобы все слышали, сказал Анатолий Перфильев. Он и его жена Елизавета, оба москвичи, недавно закончили военно-техническое училище со званиями младших лейтенантов. «Здесь все серое и пыльное. Тоска зеленая и собаки бешеные из-за углов наскакивают.» «Одна сажа кругом и воды испить негде. Все какие-то ситро да крюшоны. Нашей холодной колодезной водички здесь не сыскать,» поддакнула Елизавета. Месяц назад супруги Перфильевы подали заявления для вступления в ВКП(б) и им были необходимы хорошие рекомендации. Неприязнь ко всему заграничному служила эталоном благонадежности советского человека и Перфильевы прекрасно об этом знали. Вряд ли они были искренни; их высказывания предназначались для ушей возможного осведомителя НКВД, который мог бы сейчас их слышать, донести и оставить пометки в их личных делах. Молодожены старались сделать карьеру. Они были хорошие ребята — любили поэзию, слушали классическую музыку, играли в волейбол и увлекались изящной словесностью — но социализм измалывал их души. «Скажите, товарищи, что это могло бы значить?» с гримаской отвращения на хорошенькой мордашке задала вопрос Елизавета. «Нас здесь двадцать молодых специалистов из московского училища; строим базу и аэродром. Кого-то из нас расселили в частных домах, кого-то в старых казармах: нам не привыкать. Так вот нашим друзьям Мотьке и Витьке Зуевым сказочно повезло — они получили маленький коттедж на морском берегу и без соседей. Далековато ездить и запущенный он, но все равно — это их собственное королевство. И представьте себе каждый вечер повадилась к ним шляться бывшая владелица этого дома; Биргит ее звали, этакая белобрысая, костлявая продойха лет сорока, и все про изобильную советскую жизнь нашу расспрашивала. Ну, Мотька по простоте своей нахваливает ей про успехи социализма, что с безработицей покончено навсегда, что у нас бесплатное образование и медицина. И Витька тоже удержаться не смог и про достижения советской власти во всех областях технического и социального прогресса начал ее информировать. Даже русской грамоте учить ее стали: «Мы не рабы — рабы не мы.» Слово за слово, подружились они с Бригит, и какая же она была отсталая и темная, а Мотька с Витькой ее каждый день просвещали. Ан нет — показала Бригит свое истинное капиталистическое нутро — вызнала, подлюка, день и час, когда Зуевы в отпуск уезжают, приехала ночью на подводе с парочкой антисоциальных элементов (соседи рассказывали), и ограбила Зуевых.» «Подумайте, какая подлость!» заохали за столом. «Так что они украли? Вы же говорите, что у Зуевых, кроме пары чемоданов ничего не было?» C праведным гневом сжались иx кулаки. «Верно, пользовались Зуевы всем от старых хозяев, но те даже дверь не ломали. Сделали они самое худшее. Когда Зуевы вернулись из Москвы, то увидели возле крыльца глубокую яму и ветошь кругом разбросанную. Как потом узнали сундук там Бригит спрятала перед наступлением наших войск, но увезти далеко не успела, потому-то и приходила к Зуевым каждый день проверять на месте ли ее сокровище.» «Так что же она украла?» спросила непокладистая Матрена. «Это же была ее собственность…» Ее лицо на секунду поморщилось, так как Павел наступил ей на ногу после чего Матрена до самого вечера не проронила ни слова. «Нет, теперь все принадлежит социалистической родине,» в Люсиных глазах заструилось пламя идейной вражды. «Так и есть,» подтвердил Анатолий. ««Все кругом колхозное, все кругом мое». Конечно, а чье же еще?» Он захмелел быстрее других; его плечи опустились, голова валилась в сторону и наклонялась вперед. Наступило молчание. Никто не хотел начинать полемику, ни выражать своего мнения. «Непорядок, товарищи,» Ахмет взглядом обвел стол. «В этой комнате присутствуют представители трех родов наших доблестных войск и мы за них ни разу не пили. Наливайте!» «Как трех?» Елизавета еще не очень хорошо разбиралась в знаках различия. «Я вижу авиацию,» она кивнула в сторону майора; «я вижу строительные войска — это мы с Толей, а вы к кому принадлежите?» она вопросительно взглянула на Павла Кравцова. «Я служу в НКВД,» просто и негромко сообщил Павел. Он не смотрел ни на кого в отдельности и глаза его были полузакрыты. Глубокое молчание воцарилось в душной, накуренной комнате; никто не кашлянул, не вздохнул, не проглотил ни кусочка, осмысливая услышанное; только Вовка с Индустрием со скрипом катали по полированной тумбочке оловянный грузовичок. «Дай-ка я форточку открою,» Люся приподнялась со стула и, изогнув свое гладкое, ладное тело, протиснулась к окну. Порыв холодного ветра хлестнул ей в лицо. «У вас очень интересная работа,» салфеткой промокнула она капли дождя, попавшие ей на рукава и на волосы, но глаза ее были прикованы к Павлу. Элегантное платье подчеркивало ее узкую талию, высокую грудь и стройные ноги. «Могли бы вы поделиться, как на такую ответственную должность попадают?» «Сам — то я по специальности кавалерист,» скучным, невыразительным голосом начал говорить Павел. Он допил из своего стакана и с хрустом разжевывал соленый огурец. «Лошади — вот мое призвание. Обожаю я их до невозможности; и гривы им чешу, и хвосты заплетаю, и в уши дую, и копытца почистить не побрезгаю. В жизнь не оторвался бы от лошадок да коняшек, да вот беда — механизация замучила. Моторы — то они сейчас везде — и на земле, и под землей, и на воде, и в воздухе. Ни в кое место нельзя от них спрятаться, все кругом заполонили они, моторы эти окаянные, все своим газом провоняли и в ушах от них свербит и закладывает; вот так, товарищи дорогие, хоть стой, хоть падай.» С досадой он тряхнул головой, на манер лошадей, о которых он сейчас рассказывал. «Короче, стали сокращать кавалеристов: у кого как получилось — кого в пехоту, кого в артиллеристы, кого во флот на подводную лодку, а меня в НКВД направили. Вызвал меня к себе в кабинет тов. Черевячкин, командир нашего конного полка; дело мое просматривает, а там в углу у него неизвестный мне лысый шибзик в круглых очках на диване притаился, чай прихлебывает и мне улыбается. «Вот познакомься,» подводит он меня к шибзику, «тов. Смердин, комдив НКВД, отныне твой начальник. Ему твоя кандидатура очень подходящая, особливо, что папаня твой в Смольном плечом к плечу с Ильичем трудился.» В струнку я вытянулся и «Рад стараться!» прокричал. «Вы товарищ молодой, растущий,» Смердин мне выкает, «направим мы вас на уничтожение внутреннего врага. Вот я вижу, что вы кавалерист, а знаете ли, что из кавалеристов лучшие чекисты получаются? Работали с лошадьми — теперь поработайте с людьми. Разница небольшая — и те и другие держатся стадом, и тем и другим нужен кнут и вожак. Вижу справитесь. Вот вам назначение — завтра в восемь жду вас в управлении. Найдете?» Он остро взглянул на меня. «Так точно!» рявкнул я. Так началась моя служба в НКВД и я очень доволен.» После такой необузданной речи, несомненно под влиянием алкоголя, компания почувствовала себя неловко и, опустив глаза в тарелки, молча и тихо ковырялась вилками в их содержимом, делая вид, что ничего не случилось. Ситуацию спас Вовка. «Мама, я спать хочу,» захныкал он, вытирая кулачками глаза. «Отдай стул. Это моя кровать,» обратился он к сидящему спиной к нему Павлу. «Ну и нам пора. Время позднее,» Матрена с удовольствием распрямила свое затекшие от долгого сиденья суставы. «Люся, давай я тебе прибрать помогу,» предложила она. «Я тоже не белоручка,» стала собирать грязные тарелки со стола Елизавета. «Втроем мы вмиг управимся.» Больше женщин в комнате не находилось. Пярья с дочерьми покинули пирушку три часа назад, ссылаясь на неотложные дела в городе. Мужчины вышли на крыльцо покурить, оставив своих безропотных жен мыть посуду. Стемнело, пронизывающий ветер нес ледяную крупу смешанную с дождем, на крышах и в подворотнях накапливался снег. Занавешанное окно напротив бросало желтый неясный свет на двор и на прижавшуюся друг к другу пару — замерзшую, с посиневшими щеками Пярью и ее кавалера в длинном черном пальто. Он крепко обхватил ее большими руками, как будто пытаясь защитить от всех невзгод. Заметив, что за ними наблюдают, они отвернулись и спрятали свои лица. «Неужели Пярья? С кем она? Неужто с беглым мужем?» с крыльца таращил Павел свои пьяные, сонные глаза. «Окликнуть что-ли?» колебался он. «Зябко здесь, ребята, без одежды стоять,» сказал один из его друзей. «Пойдем внутрь греться.» Павел сплюнул табачные крошки и последним вернулся под крышу.

Прошла неделя, за ней другая и город наполнился зловещими слухами. Судачили, что по ночам грузовики — фургоны рыщут по улицам, люди в советской форме заходят в жилища, обыскивают и арестовывают, и что к утру без следа исчезают целые семьи. Павел приходил с работы насупленный и шепотом рассказывал жене о массовых депортациях зажиточных эстонцев и балтийских немцев, документы на которые он составлял. В этот вечер он был особенно расстроен. Индустрий давно спал, был первый час ночи, а Павел все сидел, понурив голову, за недопитым стаканом водки, нервно закуривая одну папиросу за другой. «Ты заболел?» Матрена ласково обняла его. Он встрепенулся. «Нет ничего. Я видел в списках на выселение в Сибирь нашу хозяйку и ее дочерей. За ними придут послезавтра.» «Нам то, что? Значит так надо.» «Я не могу уснуть; меня всего колотит.» «Мы то здесь причем? Нас не посадят. Мы НКВД.» «И нас сажают и еще как сажают. С самого верха такой приказ идет, чтобы все боялись. Районные и областные управления НКВД в социалистических соревнованиях участвуют — кто больше в текущем квартале народа расстреляет. Графики вычерчивают, в Москву посылают, премиями и благодарностями начальство нас награждает.» Cхватившись за голову руками, oн встал. «Помочь им надо, чтобы совесть не мучила. Сказать, чтобы прятались.» «Она не поверит. Она подумает, что ты хочешь занять их кладовку.» «Пусть думает, что хочет. Я ее предупрежу, а не послушает, пусть пеняет на себя. Я буду спокоен.» «Как ты ей скажешь? Она не понимает по нашему.» «Ничего. Девочка ее, которая постарше знает по-русски. Она переведет.» «Куда им потом деться? Ты говорил, что видел Пярью с мужем? Так что, теперь им в подполье жить?» «Зачем? Пусть уходят в Финляндию или Швецию. Я им скажу, где в береговой охране прорехи есть.» Павел приходил во все большее возбуждение. Его пальцы тряслись и он засунул кисти рук себе подмышки. «Головы нам поотрывают, если товарищи твои прознают, что ты творишь.» «Не прознают. Никого из них в Эстонии к тому времени не будет. Зови их сюда.» «Нет, лучше мы к ним пойдем.» На цыпочках прокрались они по темной квартире и еле слышно поцарапали ногтем в дверь. Ответа не было, хотя до них доносилось дыхание спящих людей. Осторожно Матрена повернула ручку и вошла. Она не могла продвинуться ни на шаг вперед, ее колени и ступни уперлись во что-то твердое. Воздух был густой и спертый, наполненный химическим запахом лекарств. «Кes seal on?» раздался откуда-то с полу голос Пярьи. «Это мы, ваши соседи,» Матрене было очень неловко и она перешла на скороговорку. «Мы пришли вас предупредить, что вы в опасности. Вас всех послезавтра депортируют.» «Ma ei saa aru,» повторила Пярья. Раздался громкий шорох, чиркнула спичка и крохотный огонек озарил внутренность помещения. Оно было не намного лучше тюремной камеры. Со свечкой в руке хозяйка лежала под кроватью на ватном одеяле. Над ней на кровати уместились обе ее дочери. Сбоку два стула, прижатые друг к другу, служили семье обеденным и письменным столом. Чемоданы и узлы вздымались до потолка. «Оota,» сказала Пярна извлекая себя из своего спального места. «Mis juhtus?» «Как ей объяснить; она ничего не понимает,» в сердцах развела руками Матрена. «Я понимаю,» раздался детский голосок и из мрака выступила закутанная до подбородка в простыню девочка — подросток. «Gerda, tõlkima, miks nad olid?» сказала ей мать. Матрена объяснила снова, что послезавтра их всех депортируют и им лучше всего спрятаться у знакомых, если те захотят их принять. Девочка перевела маме дословно, но споткнулась на слове «депортируют». Она не знала его значения и вопросительно посмотрела на Павла. «Это когда вас изгоняют с родной земли и посылают в очень холодные края, где нечего кушать и вокруг лед и снег,» растолковал он. Наконец Пярья поняла, что происходит. Она обхватила лицо ладонями и прикусив губу, погрузилась в раздумье. «Какой ужас,» сказала она. «Что нам делать?» «Вам надо бежать,» прошептал Павел. «Я знаю, что ваш муж Вольдемар Лаас принадлежит к запрещенному Союзу защиты. Его ищут. Вам нужна лодка. Наши патрульные катера охраняют пока, что только Таллиннский залив. Попробуйте Кейла — Иоа. Там никого нет и уйти легче легкого.» Ее брови наморщились, губы сжались, глаза сузились. Гамма переживаний проскользнула по ее лицу — от сомнений и скептицизма, до готовности к схватке. «Почему вы это делаете?» она подняла свой пылающий взор на Павла и Матрену. «Мы вам никто.» «Не знаю почему,» пробормотал Павел. «Только просьбичка у меня к вам есть. Если попадете за кордон, то разыщите в Финляндии Кравцовых. Скажите, что брат Павлуша им всем до земли кланяется.» Ее дочка закончила перевод и в полутьме, боясь скрипнуть половицей, Кравцовы отправились в свою ячейку человеческого муравейника, где за каждой дверью жила своя тайна.

Между тем история совершала свое величавое движение и противоречивые, несогласованные поступки отдельных человеческих индивидуумов не могли повлиять на ее ход, создавая лишь нелепые слухи, пищу для разговоров и заголовки в бульварных газетах. В апреле 1940 года в Третьем рейхе были изданы географические карты, на которых территории Эстонии, Латвии и Литвы были обозначены как входящие в Советский Союз. Дружба продолжалась до самого 22 июня последующего года и до позднего утра того черного дня Сталин не мог поверить, что Гитлер затеял вторжение всерьез. Белые эмигранты, сохранившие непримиримое отношение к большевикам, многие десятилетия жили мечтой о походе против СССР. Понимая, что им самим борьбу с советской властью не осилить, они строили планы на набирающую силы Германию. Однако, насмотревшись на немецкий фашизм в действии, и узнав о его планах фактического уничтожения России под предлогом борьбы с коммунизмом, многие из них заговорили об ошибочности гитлеровской концепции ведения войны. Их не слушали и избегали.

Сергей Кравцов, подобный щепке в бушующем море, где ярые волны вздымались под облака, был опять призван на военную службу. У Сергея была блестящая репутация и командование, присвоив ему звание лейтенанта, послало его в ту же военную часть, где он проходил подготовку в 1935 году; однако к тому времени местоположение его подразделения изменилось. В Киле одна из транспортных подводных лодок адмирала Деница с грузовыми отсеками битком набитыми строительными машинами, всевозможными материалами, продовольствием и аммуницией, приняла на борт Сергея и пять других инженеров — геологов. Через три недели пути они высадились в устье реки Лена, на секретной немецкой базе, снабжающей Третий Рейх редкоземельными элементами с 1939 года. Покачиваясь на нетвердых, отвыкших от ходьбы ногах Сергей вышел на палубу и осмотрелся. Полное безлюдье и тишина ошеломили его. Таким был мир сразу после его сотворения — незапятнанным и девственно чистым. Они были далеко на севере; было зябко и дыхание Сергея в промозглом, сыром воздухе таяло облачками пара. Низкое полярное солнце поднималось над розоватыми, закутанными утренней дымкой сопками. Прямо перед ним вздымался обрывистый остров, стоявший посередине полноводной, быстро текущей реки, разделенной справа и слева на множество проток. Остров как бы охранял вход в устье и напоминал каменистый холм с пологой вершиной. К длинному бетонному причалу был пришвартован надводный крейсер и боевая субмарина с характерной высокой башней, палубным орудием и зенитной пушкой, направленной вверх. Мощный гранитный бункер защищал базу в случае атаки с моря. Две длинные амбразуры угрожающе смотрели на север. Рельсовая колея вела к площадке для складирования, оборудованной под нависающим скальным козырьком неглубокого грота, чернеющего своим отверстием неподалеку. Там суетились люди. Утоптанная дорожка вела к небольшому бревенчатому строению, где на просмоленной площадке хранились десятки бочек с горючим. От причала начинался тротуар к двухэтажному деревянному зданию построенному на подпорках на широкой, песчано-галечной полосе. В окнах висели опрятные занавески и в некоторых из них горел электрический свет. Над зданием реял советский флаг и в бинокль Сергей разглядел фанерную вывеску у входа — Народный комиссариат цветной металлургии СССР. Трест 246/12. Сергей услышал восклицания, неясный разговор и топот ног. Из люка появлялись один за другим его коллеги-геологи. Поеживаясь и озираясь в своих серо-зеленых одеяниях, они сгрудились вокруг него. Разинув рты, они вертели головами, наполняясь незабываемыми впечатлениями; кто-то фотографировал на память, кто-то просто зевал. Увидев флаг государства, с которым их страна уже целый месяц была в состоянии войны, никто не вздрогнул и не закричал «Куда мы попали? К оружию! Измена!» Накануне капитан подлодки предупредил экипаж и пассажиров о камуфляже на месте прибытия и о необходимости маскировки. Гуськом, след в след они сошли на берег и двинулись к зданию управления. Полковник Рихтер, старый знакомец Сергея по Новой Земле, принял пополнение в своем кабинете. Но как полковник преобразился! Конечно, за прошедшие годы он поседел, постарел, морщинки залегли под его глазами и oн получил повышение, но это было не главное. На нем была зеленая форма полковника РККА! Орден Трудового Красного Знамени и несколько медалей блестели на его груди. Точно так же как и все без исключения встретившиеся им по пути немцы носили гимнастерки, галифе, сапоги и и знаки различия принятые в советской армии. Было от чего голове закружиться. Конечно, это были немцы! Много таких парней встретил Сергей за свою жизнь в Германии — опрятных, жилистых и белобрысых — они были квинтэссенцией тевтонского духа и никакие переодевания не могли привести его в заблуждение. Немцы были везде: в дозоре возле проволочного заграждения, на сторожевых вышках, наблюдая окрестности, на пристани, разгружая их подводный корабль, и в комнатах управления, исполняя функции секретарей и бухгалтеров. «Вольно,» махнул рукой Рихтер и, оглядев застывших по стойке «смирно» специалистов, обменялся с ними приветствиями. Он сидел, положив локти на стол и слегка наклонив голову. «Поздравляю с благополучным прибытием в Пункт Икс, форпост Третьего Рейха в Сибири. Я генерал — лейтенант германской армии и так вы должны ко мне обращаться. Мне дана власть творить суд и чинить расправу и в радиусе 1000 километров нет никого грозней меня. Вы знаете, что здесь в глубоком тылу врага мы добываем руду для фатерлянда и для конспирации приняли чужое обличье. Единицы из вас говорят по-русски, но выглядеть русскими обязаны все. Это приказ — пока вы здесь никогда не снимать советскую форму. Вы получите ее сегодня после завтрака. Мы продолжаем исследования отрогов Хараулахского хребта на предмет новых находок. Три года назад наши геологи открыли богатейшее месторождение лопаритовых концентратов, но отсутствие рабочей силы для его эксплуатации сводило на нет все наши усилия и достижения. Абвер нашел решение. Оборудование и стрoйматериалы мы привезли из Германии, а рабочая сила местная; это — советские заключенные.» Рихтер усмехнулся и покосился на портрет Сталина, висевший над его головой. «Да-да, мы создали полноценный исправительно-трудовой лагерь, в котором труд на благо социализма перевоспитывает врагов советской власти. Кого тут у нас нет — и 58-ая статья и уголовники. Наш лагерь занимает почетное место в списках ГУЛАГа и мы на хорошем счету в наркомате внутренних дел, но ежегодно Москва присылает сюда инспекции. Весь персонал лагеря состоит из настоящих чекистов, за исключением замполита и начальника лагеря. Они наши и разговаривать следует только с ними. У Абвера есть свой человек в НКВД. Он то и обосновал заявку от управления ЦветМет о необходимости такого лагеря для народного хозяйства СССР. Когда разрешение было получено, он назначил правильных людей руководить производством. Так это началось. Для Германии лагерь добывает ценную руду, Советский Союз получает отходы нашей продукции — пыль и крошки. Все же мы приносим пользу экономике СССР — не все заключенные заняты на руднике; часть из них разбирает прибывающие в устье Лены плоты со строительным лесом и отправляет их в Тикси. У нас всегда тихо и спокойно.» Он задумался на минутку. «Проверяющие комиссары задариваются подарками и пишут о нас хвалебные отзывы. Их жены визжат от восторга при виде еврoпейского ширпотреба, который из командировoк привозят их мужья. Они никогда не насытятся и всегда требуют французских туфелек, чулков со стрелками и шелковых штанишек. Чекистам же мы объясняем, что это контрабанда из Китая. Больше они ни о чем не спрашивают.» Рихтер негромко рассмеялся, буравя собравшихся своими жесткими черными глазами. «Вопросы есть?» Тяжелым взглядом осмотрел он каждого из них с головы до ног. Их лица были неподвижны и руки вытянуты по швам. «Вопросов нет,» подытожил Рихтер. «Идите получать довольствие, а вы лейтенант Кравцов задержитесь.» Когда они остались в кабинете вдвоем генерал подошел к Сергею и пожал ему руку. «Мы возлагаем на вас большие надежды. Помимо геологической разведки, вы будете исполнять обязанности оперуполномоченного в лагере и будете работать с заключенными. Нам нужно выявить грамотную рабочую силу, обучить ее и использовать на производстве.» Рихтер оценивающе взглянул на Сергея, который был весь внимание. «Я рад вас опять видеть в моем распоряжении. Вы помните Ганса Хайльшера? Он был вашим спутником на Новой Земле. Вот его мне заполучить не удалось. Я опоздал. Хотя он очень счастлив и горд. Ганс сейчас сражается на восточном фронте и написал мне о восторге и трепете, охватывающем население при виде германских солдат. Нас встречают хлебом-солью и колокола звонят благовест. Завидев нас советские бросают оружие и разбегаются по сторонам. За полтора месяца мы захватили и уничтожили больше половины вражеской армии. Кто может теперь отрицать гениальность Адольфа Гитлера?» Торжественно Рихтер вытянул руку вперед и застыл в нацистском приветствии. «Теперь о деталях. Лагерь находится в двадцати километрах к юго-востоку рядом с рудником. В лагере около десяти тысяч человек. Он разделен на бригады. Есть клуб, художественная самодеятельность, проводится социалистическое соревнование. Вы будете жить в казарме вместе с охраной; для вас, как для офицера, будет выделена комнатка. Начальник лагеря — Иван Иванович Иванов, замполит — Сидоров, Петр Кузьмич. Оба стойкие и закаленные нацисты, кадровые разведчики Абвера, заброшенные из рейха три года назад. Имена их, конечно, вымышленные. Замполит — ваш непосредственный начальник; будете выполнять его приказы. Вам все понятно?» «Так точно!» «Идите и служите великой Германии!» Движением руки генерал отпустил Сергея.

После отбоя в бараке сразу гасили свет и наступало лучшее время. До того как заключенных сваливал сон, у них оставались несколько минут побыть самим с собою: помечтать о доме, собраться с мыслями и подытожить случившееся за истекший день. В плохо отапливаемом помещении размещалось двести человек — особи разного возраста, разных взглядов, разных характеров — но у каждого была своя история как он очутился здесь. Заключенный Ж-321 повернулся на жестком топчане и горестно вздохнул. Недавно у него было почтенное имя, солидные связи, внушительный кабинет, любезная секретарша и идейно правильные сослуживцы. «Вот они то и погубили меня,» Ж-321 натянул до носа свое изношенное вонючее одеяло, закрыл глаза и видения обступили его. Следователь стучал кулаком по столу и требовал признаться в троцкистком заговоре. Немного погодя он перешел к побоям и через неделю Ж-321 подписал все, что от него требовалось. Как заговорщика его осудили на 25 лет принудительных работ и послали в Карлаг. Через год его затребовал Главспеццветмет и он был этапирован в лагерь при руднике за полярным кругом. Он прибыл зимой и его поставили вырубать бревна, вмерзшие в лед, и складировать их на берегу. Здоровье быстро пошатнулось и 60-летнего старика с ограниченной трудоспособностью перевели грузчиком на склад. В минуты отдыха Ж-321 задумывался o своей сломанной карьере и погубленной жизни, но был оптимистом, верил в высокую правду ленинских идей и даже сейчас, сброшенный в яму, надеялся выкарабкаться вверх — к солнышку, к ласковым лужайкам, к нежному ветерку и к закрытой столовой ЦК ВКП(б). Разве не об этом ли сегодня говорил с ним новый оперуполномоченный? Когда его ввели к нему в кабинет, опер сидел за столом и просматривал бумаги, сложенные в толстой папке. Сердце Ж-321 затрепетало, он сразу узнал свое дело — он узнал бы его из тысяч, засаленное, обтрепанное, со всевозможными штемпелями и его именем на обложке, выведенном каллиграфическим почерком: Кравцов, Павел Федорович, 1881 года рождения. «Я капитан НКВД Хлопков,» блеснул офицер своими серыми глазами. «Мне поручено заняться вашей антисоветской деятельностью. Берите ручку и пишите все, что вы знаете о лицах подготавливающих противоправные деяния или успевших совершившить такие деяния, а также о лицах, скрывающихся от органов дознания, следствия и суда. Не пытайтесь что-либо скрыть от нас или мы возбудим против вас уголовное дело. В противном случае вы никогда не выйдете отсюда.» С похолодевшим сердцем Ж-321 уселся за скрипучий столик в углу и задумался, не зная, что писать; Хлопков, прихлебывая остывший чай, продолжал вникать в пухлое досье. Чем больше Хлопков читал, тем больше и больше волновался. Дрожащей рукой провел он ладонью по соломенному ежику своей прически и вытер вспотевший лоб. Это волнение не ускользнуло от Ж-321, с удивлением взглянул он на следователя; в то время как у того строчки прыгали перед глазами: жена арестованного Наталья Андреевна Кравцова, урожденная Протопопова, родилась в станице Урюпинская, Ростовской области. Второй брак — Пафнутьева, Изидора Мармеладовна, уроженка г. Москвы. Дети арестованного: Сергей, 1905 года рождения, местонахождение неизвестно; Павел, 1919 года рождения, сотрудник органов внутренних дел; Ревмира, 1920 года рождения, заведующая парткабинетом в исполкоме Кировского района г. Ленинграда. «Я вижу, что у вас отличные характеристики и вы остаетесь советским человеком. Буду ходатайствовать о вашем досрочном освобождении,» выдавил из себя опер после глубокого раздумья. Голос его был напряженный и звенящий. «Бумагу возьмите с собой; допишете потом.» Хлопков вызвал охрану и, полный надежд, Ж-321 вернулся в барак. Вот чудеса! Жизнь улыбается мне! Таким он и уснул — счастливым и просветленным.

В ту ночь Сергей метался без сна. Он был вне себя. Во мраке кулаки его гневно сжимались; кровь стучала в висках. «Мне лгали с детства! Зачем?! Мой отец не белый офицер! Мой отец коммунистическое ничтожество, продавшее родину врагам России! Какой позор! Что могло побудить его на этот подлый поступок? Он неглупый человек… Двадцать лет в аппарате ЦК говорят о его незаурядных способностях… Сейчас он поплатился за свой выбор! Его партийные товарищи послали его на каторгу! А ведь он был у истоков революции и брал Зимний! Не он ли признал: «Мы сделали революцию, получилось вкривь и вкось, но мы ее и поправим»? Oн же мой отец! Я должен ему помочь! Что делать?» Ответ, такой очевидный, нашелся в ту же ночь, когда Сергей погружался в сон.

Замполит — Сидоров, Петр Кузьмич — оказался компанейским парнем, его круглое добродушное лицо источало дружелюбие и благосклонность и после первого стакана водки они без церемоний стали обращаться друг к другу на ты. Сергей больше молчал и слушал, а Петр говорил. Отбой давно прозвучал, пара электрических лампочек на стене не могли разогнать темноту в огромном помещении столовки; перед уходом зеки-повара оставили для них бачок пшенной каши с салом и полбуханки ржаного хлеба. «На фронте наши жмут. Противник бежит во все лопатки. До Москвы осталось меньше ста километров. Опередил наш фюрер Сталина — ударил первым, потому у красных потери и трещит все по швам. Видишь как хорошо получается, когда расчет верен. Передай солонку,» Петр круто посолил кусочек чернушки, понюхал ее и отправил в рот. «Совсем русским я стал в этом лагере, мне даже приятны манеры дикарей,» он чокнулся о стакан Сергея и допил свою водку насухо. «Как война кончится, наша семья переезжает в родовое поместье в Латвии. В Рундале у нас 800 гектаров пахотной земли и особняк. В Германии мы живем тесно. Ждем не дождемся победы.» «Я думал, что ты русский.» «Я знаю, что я неотличим,» Петр осклабил свои острые, волчьи зубы. «Нет, мы немцы из Остзейских губерний. Мы жили там сотни лет, пока нас не раскулачили большевики. Что делать? Вернулись на историческую родину, а тут война подвернулась и мое знание языка пригодилось. Я стал военным, как мой отец, мой дед и прадед. Они верой и правдой служили русскому императору; я продолжаю традицию.» «Но ты же присягал Гитлеру, причем здесь русский царь?» «Все одно — мы бьем большевиков, а они царя убили.» «Я никогда не слышал, что у Гитлера были планы воссоздать национальную Россию. После завоевания oна будет расчленена и колонизована». «Пускай. Это забота русских. Я волнуюсь о своем поместье в Латвии и больше ни о чем. Наша работа приближает победу и я горжусь этим. Редкие металлы и элементы, которые содержит здешняя руда применяются во всех областях военной и гражданской промышленности. Это наш вклад в торжество Германии.» Он закурил Казбек и продолжил, «Пункт Икс не единственный. Есть пункты Игрек, Зет и так далее. Они разбросаны по всем континентам и отовсюду наш подводный флот доставляют сырье в фатерлянд. Морская блокада Германии давно прорвана!» «Чекисты не догадываются?» «Мы их до причала на допускаем. В летнее время добыча сплавляется на барже вниз по реке, а в зимнее — продукция укладывается на берегу в ожидании весеннего тепла. Плавсредствами оперирует исключительно немецкий персонал. Хуже всего то, что чекисты пишут на меня и на Иванова доносы в управление за мягкотелость и либерализм по отношению к заключенным. В нашем лагере людей не бьют без нужды и они не голодают. Зато у нас приличная производительность труда.» «Ну, а как же доносы?» «От доносов мы откупаемся коньяком и парфюмерией.» Они долго смеялись и выпили еще по одной. «Сейчас или никогда,» Сергею показалось, что настал правильный момент и сморщив лоб он начал объяснять, «Рано или поздно это выплывет наружу, поэтому скажу сам — вчера во время проверки дел я обнаружил, что заключенный Ж-321 мой отец. Можно ли ему помочь?» Петр отвел глаза в сторону. «Не волнуйся, мы это давно знаем.» Он протянул руку через стол и похлопал Сергея по плечу. «В чем его вина?» «Троцкисткий заговор. Он бывший работник Ленинградского горкома партии и сослуживцы подсидели его.» «Какое безобразие! У красных не хватает фантазии — у них все одно — или шпион, или троцкист, или буржуй!» В притворном гневе Петр взмахнул кулаком. «Ему шестьдесят лет,» ободренный Сергей ловил каждое движение пьяного лица замполита. «Он совершенно безвреден. У нас в лазарете иногда умирают люди. Можно было бы поменять документы? Живому дать документы мертвого, а мертвому — документы живого. Никто не докопается, а мой отец тихо доживет свой век.» «Конечно можно,» икнул Петр. «Заходи ко мне завтра в политчасть. Там поговорим.» Он взглянул на свои часы. «Завтра уже настало. Пора спать.» Пожелав друг другу спокойной ночи, они разошлись по своим углам. Сергей встал поздно. Его тошнило, голова трещала и мучила сильная жажда. Бледный свет полярного солнца проникал через подслеповатое оконце в его комнатку. Здесь умещалась односпальная кровать, тумбочка и стул. Над кроватью висела большая карта Советского Союза, а на другой стене портрет Ф.Э. Дзержинского. Его скуластое лицо озаряла загадочная полуулыбка, как если бы он знал то, чего другие еще не узнали. Из глубины барака доносилось хоровое пение — вохровцы репетировали концерт ко дню Cоветской армии. Скрипнула входная дверь, тяжелые шаги остановились возле его каморки, раздался вежливый стук, «Товарищ капитан, вас срочно вызывают. Зека Ж-321 не вышел на развод и был найден мертвым.» Кровь бросилась в лицо Сергею. Он схватился за спинку стула, чтобы не упасть. Наскоро одевшись oн вышел. Вид у Сергея был внушительный — белый овчинный полушубок и шапка со звездой, кожаные сапоги, револьвер на портупее, офицерские эмблемы на рукавах и в петлицах. Блеклое жемчужное небо было безоблачным, но дышало холодом, напоминая о ранней зиме. Снега выпало мало, но изморозь сковала глинистый грунт. Два ряда бревенчатых бараков образовывали улицу. Из труб вились белые дымки. Над воротами в лагерь повыше будки КПП висел кумачовый лозунг «Наш труд укрепляет могучий Советский Союз!» Вокруг бараков, находилась запретная зона, в которой рыскали овчарки. Высокий деревянный забор, обвитый поверху колючей проволокой служил внешней оградой. Внутри находилась изгородь из проволоки под высоким электрическим напряжением. За ней находилась третья изгородь высотой три метра, тоже обвитая колючей проволокой. Нужный ему барак находился у ворот возле избы — читальни. Сергей сильно толкнул задубевшую дверь и вошел. Внутри было пусто; его обитатели были на работе. Трехъярусные койки были аккуратно заправлены, некрашенные полы влажны от протирки, в печке горели поленья. Дежурный, малорослый небритый старик в серой застиранной одежде и валенках, бросился к нему. «Это там, товарищ капитан.» Он повел Сергея между рядов. Вот он! На среднем ярусе, накрытое одеялом, лежало скрюченное в агонии тело. Голова была свернута на бок; в остекленевших глазах застыло удивление; струйка запекшейся крови натекла на подушку, а из уха торчал толстый гвоздь. «Кто нибудь видел убийцу?» Сергей в отчаянии повернулся к дневальному. Тот задумчиво надул свои впалые, бледные щеки. «Никто не видел,» и растерянно развел руками. «Кто соседи Кравцова по койке? Вызови их ко мне после ужина в оперчасть. А также соседей справа и слева.» С усилием Сергей вытащил гвоздь из уха убитого и положил его в карман. «Тело в санчасть,» распорядился он и вышел. «Дохлый номер», — рассуждал про себя Сергей, шагая по замерзшей глине. «Если повезет, то найду исполнителя, но кто отдал приказ? Тем не менее не следует спешить с выводами. Заключенные могут многое рассказать о моем отце.» Через несколько часов стемнело и в его кабинете стали появляться один за другим посетители. Они мяли шапки в руках, унижено горбились на табурете, уверяли в своей чистосердечности и правдивости и, боясь оказаться впутанными и понести наказание, были скупы в словах. Следствие с самого начала зашло в тупик: никто ничего не знал и не видел, однако все обрисовывали убитого хорошо — тихий, вежливый, доброжелательный человек; правда, друзей у Кравцова в лагере не было. «Кому это выгодно?» терзался Сергей. «Неужто Петр таким образом избавил меня о заботе о моем отце? Это чудовищно. Что здесь на самом деле происходит? Рихтер говорил, что в лагере работают несколько разведчиков Абвера. За мной следят?» Он взглянул в черное, незанавешанное окно. «Лучшее для меня в этот момент — плыть по течению; успокоиться и выполнять приказ начальства — выявлять контингент, способный работать с немецким горнодобывающим оборудованием… Дальнейшее видно будет.»

Он упорно работал месяц, читая анкетные данные осужденных, пока не отобрал сто человек, но ему требовалось создать бригаду из десяти и, чтобы сузить круг и изучить их личности, он долго беседовал с каждым из кандидатов, пытаясь понять их мировозрения. Критериями служили хорошее здоровье и сообразительность, инженерное образование и элементарное знание немецкого языка, чтобы понимать инструкции для эксплуатации оборудования. Пытаясь заполучить легкую работу заключенные часто говорили неправду, преувеличивая и приукрашивая свои способности, и Сергею приходилось быть очень скептичным и осторожным. Прошло еще несколько недель, список был составлен и представлен замполиту на утверждение. Группа была разношерстная, машинисты, механики и металлурги, все осужденные на длительные сроки по 58-ой статье, но не раздавленные несчастьем выпавшим на их долю; все с интересом к заграничной технике и желанием жить и работать. Среди них выделялся сметливостью и силой духа зэка Самойлович. До ареста он был начальником смены на оборонном предприятии в Подольске, но за год до начала войны был репрессирован. Не помогли ему ни производственные достижения, ни долгий партийный стаж. Мышеловка захлопнулась и оказался он на нарах с такими же изможденными, завшивевшими бедолагами, каким стал и он вскоре после ареста. Удивительно, что по прибытии в новый лагерь его самочувствие улучшилoсь. На кухне воровали меньше, соблюдалась санитария и гигиена, бригадиры лишь изредка отвешивали пинки и зуботычины. У Самойловича появилась надежда выжить и вернуться здоровым к своей семье. В закапанных слезами письмах его шестилетний сынишка писал о своей невеселой жизни в детдоме и о тоске по родителям. Самойлович отвечал, что не надо переживать, но твердо верить в великое дело Ленина — Сталина и ждать освобождения мамы, у который, как у члена семьи врага народа, срок был полегче, а там глядишь, годков через семнадцать и он к ним вернется; как им будет весело, мечталось ему…

В начале лета 1942 г. оборудование было доставлено на рудник: экскаватор, ленточный конвейер, камнедробилка, компрессор и дюжина отбойных молотков. После таких впечатляющих инноваций германское командование ожидало резкого увеличения производительности труда. Стоял необычно теплый июньский день. Кудрявые облачка плыли по голубому небу, далеко на востоке синели отроги Верхоянского хребта, солнышко сияло на широкой глади реки и блестело на эмалированных боках экскаватора, усердно пыхтящего на берегу. В его кабине был Самойлович. Он уверенно оперировал рычагами и педалями, опуская ковш в высокую кучу измельченной руды, сложенной на берегу, зачерпывал дополна, поворачивался на гусеницах и заносил стрелу прямо над баржей, закрепленной за причальные кнехты. Наполняясь посудина медленно оседала в воду, пока с баржи не раздался предупредительный свист. Самойлович повернул ключ зажигания и остановил механизм. Он наслаждался работой. Одет он был как и все в то, что лагерники носили круглый год — ватные штаны и телогрейку, на ногах чуни. На спине, на правой ноге и на шапке были пришиты белые наклейки с его лагерным номером С-101. Он был жилистым, среднего роста, подстриженным под ноль мужчиной. Его тело не утратило гибкости и пластичности, движения рук его были точны и гармоничны, но в черных глазах застыли печаль и страдание. Cергей прервал свой разговор с охранником, с которым он четверть часа зубоскалил на пригорке возле сторожевой башни, и подошел к Самойловичу. «Как работается, Семен Петрович?» «Привыкаем, тов. капитан,» словоохотливо ответил тот. «Хорошая, удобная машина.» «Из дома что — нибудь пишут?» «У меня там никого не осталось. Старуха — мать доживает свой век на иждивении у родни. Болеет сильно. Говорят, не сегодня — завтра помрет…» «Не переживайте. Все там будем. Зайдите ко мне сегодня в семь часов вечера.» Лагерь уже давно окутала тьма и свет прожекторов рыскал по запретной зоне, когда Самойлович появился в кабинете оперуполномоченного. Сергей усадил его на табурете и предложил бутерброд с ветчиной и чаю с конфетами. Отвыкший от такого угощения заключенный держал себя с достоинством и ел маленькими кусочками. «Вы знаете как трудно сейчас на фронте. Немецко — фашистcкие захватчики рвутся к Волге. Они хотят уничтожить нашу советскую родину. Вы готовы к подвигу?» Не понимая к чему опер клонит Самойлович на всякий случай кивнул головой. «У вас впереди почти двадцать лет заключения. Я предлагаю вам очень короткий путь вернуться к вашей семье,» Сергей затрепетал. Его лицо покраснело и покрылось потом. Сейчас он пойдет ва-банк… «Я уверен, что за ваше мужество и героизм советское правительство наградит вас орденом и восстановит гражданские права вам и вашей жене.» Самойлович был в недоумении. «Что я должен сделать?» «Раскажите в областном НКВД, что наш исправительно — трудовой лагерь находится под контролем разведчиков абвера и руда, которую мы добываем, целиком и полностью уходит в Германию. Там oна используется для производства немецкого оружия и улучшает его качество. Мы не должны этого допустить.» Самойлович был ошарашен. Он замер раскрыв рот, брови его подскочили вверх и глаза округлились. «Да вы, что с ума сошли? Все вокруг нас фашисткие агенты? И охрана, и чекисты? Не может быть.» «Только начальник лагеря и замполит — немцы. Остальные простые советские люди; они ничего не подозревают.» «А вы? Вы же русский.» «Я это другое дело.» Плечи Самойловича поникли и он опустил голову. Казалось, что он потрясен услышанным. Потом он криво улыбнулся; его взгляд стал холодным и оценивающим. «Как вы можете обещать не зная, что мне скажут в НКВД?» «Чувство благодарности — это естественная человеческая реакция.» Самойлович покоробился и с сомнением сжал губы. «Почему вы не сделаете этого сами?» «В СССР меня никто не знает. Вас знают. Капитан Хлопков не существует. Все мои документы поддельные и не выдержат проверки. Вы лучше принесите в НКВД вот это.» И порывшись глубоко в кармане Сергей протянул ему свое удостоверение лейтенанта вермахта. «Тогда вам поверят. Я устрою ваш побег. Вы согласны?» Самойлович долго не отвечал, его опущенное вниз лицо было замкнуто и неподвижно. «Возможно,» едва слышно изрек он.

В недавнем прошлом Ганс Хайльшер был сугубо штатским человеком, терпеть не мог военную форму и не хотел воевать. В детстве он любил собирать марки и гоняться за бабочками с сачком в руке. Он хорошо учился в школе, у него были любящие родители и его невеста плакала, провожая его на призывной пункт. К тому времени вторжение в СССР уже началось, но из него хотели сделать образцового солдата и послали на шестимесячную переподготовку, принимая в внимание его службу в Арктике в 1935 году. На курсах требования к новобранцам были суровыми, особенно в плане дисциплины. Вся их тренировка с жестокой муштрой, ночными стрельбами и многокилометровыми бросками была направлена на то, чтобы действия подразделения на поле боя были быстрыми и четкими, закрепленными на уровне рефлексов. Так же быстро и без колебаний они должны были выполнять приказы. По прибытию на Украину Ганс узнал, что требовались и другие качества. Местное население выглядело пассивным и внешне не проявляло к ним враждебности. Бедность, которую они выносили при Сталине, съедала их заживо и удивляла немецких солдат. На улицах было невозможно отличить женщин от мужчин. На всех были одинаковые выцветшие ватники, полы которых были стянуты веревками из-за отсутствия пуговиц. Не было у населения и фабричной обуви. Очень редко Гансу доводилось увидеть на ком-нибудь из местных жителей кожаные туфли или сапоги. Самая распространенная обувь была сделана из бересты, парусины и войлока, а чаще всего из кусков автомобильных покрышек, привязанных к ступням. Это было царство социализма, о котором советская пропаганда трубила на весь мир. Стены и заборы были обклеены плакатами противоречивого содержания: Гитлер — освободитель; Покончим с Гитлером — возьмемся за Сталина; Смерть фашистским оккупантам. Неизвестные на улицах стреляли и не только по ночам, а в сельской местности грузовик, который перевозил Ганса и его камрадов, попал в засаду. Бой был трудный и утомительный, но он уцелел, убив из пулемета четырех партизан. У них тоже были потери: двое убитых и раненый. Об этом доложили по радио в штаб. От полковника пришел приказ — сжечь деревню и ее обитателей. Поселение было небольшое: десяток покосившихся, с проваленными крышами хат на лесистой, заболоченной равнине. Ганс помогал сгонять старых и малых в пустой коровник на околице. Они кричали и плакали, размазывая сопли и слезы. Матери причитали, вставая на колени и обнимая детей. Но тщетно. Приказ есть приказ и скоро жаркое, жадное пламя проворно охватило свою добычу. Солдаты не стали ждать пока догорит до остовов, погрузились на грузовик и сразу уехали. Подскакивая на жесткой скамье на ухабистой дороге Ганс надеялся в глубине себя, что люди в сарае успеют выбежать, если не задохнутся и не обгорят. В Киеве его рота была включена в 6-ую армию генерала Паулюса и в августе 1942 года подошла к Волге. Поначалу все шло неплохо и противник был прижат к узкой полоске вдоль реки, но с течением времени силы у Паулюса стали иссякать, а у противника прибавляться. Сталинград был подвергнут уничтожающей бомбежке и все живое было стерто с лица земли. Но словно восстающая из смерти птица Феникс, вновь и вновь из горячего пепла развалин поднимались в атаки советские бойцы. Опять и опять с востока из глубины степей появлялись люди и техника. Они напоминали грозные волны, бег которых остановить было невозможно. Нападающие превратились в осажденных. Они переоценили себя. Ганс проснулся от холода. Горел фитилек керосиновой лампы. В блиндаже тревожным, лихорадочным сном забылись десятка два его товарищей по оружию. Они тяжело дышали, хрипели и простуженно кашляли. «Война оказалась страшнее, чем я думал. Как я сюда попал?» Ганс заключил свои размышления. «Больше всего на свете хотел бы я сейчас сидеть в моей любимой пивной на Брудерштрассе, где посетителей встречают чаркой шнапса и блюдом с жареной колбаской, правой рукой щупать под столом коленки Гретхен, а в левой держать кружку пива Бекс.» Он даже зажмурился от удовольствия. «Подъем!» Команда офицера прервала его грезы. Утро было серым, промозглым, сырым. Тонкая пелена снега лежала на бетонных останках зданий, на покареженных ржавеющих балках, на изрытой воронками от снарядов площади. Монотонное постукивание приклада висевшей у него на плече винтовки, скрип снега под сапогами — все эти звуки смешивались с нараставшим по мере их приближения к передовой грохотом боя. Вскоре на пути стали встречаться первые раненые; те, которые могли передвигаться самостоятельно. Их лица были землистыми, глаза растерянными. Ганс и его товарищи добежали, грамотно заняли позиции за обломками рухнувшей стены, перегруппировались и подтянули пулемет. Перед ними громоздились холмы трупов советских солдат, но неисчислимые полчища рвались вперед. Немецкие пулеметы скашивали их своим огнем, но появлялись новые шеренги и лезли на смерть; так продолжалось много часов, пока у защитников не кончились патроны. Орущая Ура человеческая масса захлестнула Ганса и его приятелей и, исколов их штыками, высоко водрузила красное знамя. Победа была полная и несомненная.

«Сообщения с театра военных действий удручающие. Если русские доберутся до Германии, не могу представить, что они здесь натворят,» фон Браун передал газету Борису Зиглеру. Они находились в заводской столовой на Пенемюнде. Оба были уставшими, несвежими, постаревшими и в измятых рабочих комбинезонах. Их работа не останавливалась ни на час, впереди был ответственный этап испытаний, но иногда они приходили сюда перекусить и подкрепить силы. Меню нельзя было назвать изысканным и разнообразным. Уже на третий год войны в осажденных странах Оси ощущалась нехватка пищевых продуктов. Друзья заканчивали свой скромный ужин. Перед каждым из них стояла тарелка с отварным картофелем, чашка c эрзац кофе и лежал ломоть эрзац хлеба с кусочком маргарина. За окном был ранний декабрьский вечер, на сторожевых вышках сияли прожектора; в столбах света танцевали снежинки и блестели фарфоровые изоляторы на проводах высокого напряжения; в ослепительный луч попал строй заключенных в полосатой одежде, они вздрогнули, зажмурились, закрыли лица руками, но продолжили свой марш на ночные работы. «Соединенные Штаты и Англия вооружают до зубов Советский Союз. Рузвельт предоставил Сталину беспроцентный ленд-лиз на 50 миллиардов долларов. Красные получают из США все, что им необходимо для ведения войны, включая оборудование, продовольствие и одежду. Ты, можешь представить, американцы кормят Советскую армию?» фон Браун всплеснул руками. «Наши подводники топят, как котят, морские конвои в Атлантике и на Северном Морском Пути, но далеко не все. Американцы создали воздушный мост через Тихий океан и гонят десятки тысяч боевых самолетов в Россию; с этим мы ничего не можем поделать. Случилось страшное: орды русских дикарей получили передовое англо — американское оружие и в результате этого только на восточном фронте Германия теряет каждый месяц 60 тысяч военнослужащих.» Борис утвердительно кивнул, «Стало очевидным, что противник, обладает огромными и по-видимому неисчерпаемыми резервами. Победить его традиционными методами ведения войны не представляется возможным. Он превосходит нас в людских и материальных ресурсах. Остается одно — передовая германская технология. На это можно надеяться.» «Над этим мы и работаем,» фон Браун повинулся ближе и понизил голос. «У нас есть разрушительные бомбы, средства доставки, но нет систем наведения ракеты на цель. Мы лишь стреляем в направлении цели. Наши Фау-2 требуют оптико — электронных систем наведения, но инженеры все еще разрабатывают их.» «Мы обсуждали это,» Борис был явно раздосадован. Его брови приподнялись, лицо вытянулось, голова поднялась вверх. «Я полечу сам и приведу ракету к цели. Для этого я уже год тренируюсь. Жизнь одного человека ничто по сравнению с победой Германии.» «Это большая жертва. Мы не можем ее принять.» «Я требую.» «Я поговорю с руководством,» ответил фон Браун после длительного молчания.

Решающий день настал. Накануне запуска Борис особенно нежно попрощался с семьей, не раскрывая свою миссию, однако от Эльзы нелегко было скрыть, ее сердце часто забилось и глаза покраснели, она почувствовала зловещую тень экстраординарного, коснувшегося всех. «Что тебе приготовить к ужину, дорогой?» она крепко прижалась к нему и не хотела отпускать, пока Борис не запротестовал, «Мне пора. Не провожай меня.» Он затворил за собой дверь и исчез в предрассветной зябкой мгле. В кармане его лежало два письма, адресованных его верной подруге Эльзе и брату Сергею Кравцову, двум достойнейшим существам, в его понимании, могущим постичь глубину его взглядов. По прибытию в центр он опустит их в почтовый ящик. Почта будет доставлена, когда все уже свершится и он уже не будет присутствовать в этом бренном мире. Несмотря на разницу обращений к адресатам в начале каждого послания, средняя часть обеих писем была неотличимой, мы приводим сущность ниже: «Цель большевизма — мировое господство. Большевики хотят ввергнуть цивилизованный мир в хаос и используя последующие за этим безнадёжность и отчаяние, установить свою тиранию. Только немецкая армия, немецкий народ и наши союзники могут спасти мир от этой угрозы. Мы должны действовать быстро и решительно, или же будет слишком поздно. Поэтому я, с помощью оружия данного мне родиной, сегодня нанесу удар в сердце врага. Цель моего удара это не глупый Кремль, где я убью лишь Сталина и десяток его палачей — приспешников; их гибель не изменит хода войны. Я ударю по стратегически важному району, где враг строит множество своих танков и где проходит железнодорожная артерия, по которой советская армия получает американское снабжение — по транс-сибирской магистрали. Мой удар будет беспощадным и сокрушающим. Я уверен, что моя жертва не будет напрасной. Германия победит! Хайль Гитлер!»

Межконтинентальная баллистическая ракета Фау — 3, плод многолетних титанических усилий фон Брауна и его ученых, возвышалась огромной башней на взлетном поле. Она покоилась на трех массивных стабилизаторах и в ней было две ступени; первая ступень состояла из четырех идентичных жидкостных ракет-носителей, вторая ступень состояла из боеголовки, кабины пилота и еще одного ракетного мотора; общая высота составляла 33 метра и масса превосходила 110 тонн. Рядом с ракетой стояла ажурная вспомогательная башня, в которой был лифт, облегчающий осмотр и техническое обслуживание корабля. Толстая резиновая труба соединяла первую ступень с бензовозом. Происходила закачка горючего. Горючее было настолько ядовитым, что одна случайно оброненная на бетон капля мгновенно вызывала головокружение, тошноту и слезы даже у здоровых людей. Разумеется наиболее подходящим контингентом для выполнения такого задания оказались заключенные. Военнопленные или жители Европы, виновные перед режимом фактом своей принадлежности к неправильной расе, они не были сознательными врагами рейха; они были овцами, попавшими к нему на съедение. Рабский труд построил эту ракету, рабы ненавидели ее и, зная ее предназначение, портили и ломали везде, где возможно. За это их стегали плетьми, держали в карцерах и казнили; они умирали десятками тысяч, но продолжали свое. Выпущенная на несколько часов из подземного завода команда узников заканчивала последние приготовления. Неподалеку от них, за оградой полигона серые воды Балтики сверкали в лучах восходящего солнца. Береговой ветер приносил душистый аромат цветов и трав. Годами не видевшие ничего, кроме промозглого мрака тоннелей, они поднимали свои лица, пытаясь унести с собой обратно в катакомбы, частичку солнечного дня. Охрана с автоматами наперевес приказала им торопиться и вскоре поле было очищено от посторонних за исключением кинооператоров из Die Deutsche Wochenschau, чтобы в случае успеха прославить Германию на весь мир, а в случае неуспеха — развести руками и сделать невинный вид. Борис, одетый в скафандр со свастикой на груди и на шлеме, слушал последние наставления фон Брауна, «Твой полет не будет долгим каким он мог бы быть. Ты должен был лететь в Нью — Йорк, но наши агенты, посланные установить радиомаяк на крыше Empire State building были пойманы ФБР. Вместо полета на запад ты летишь на восток. Челябинск находится в 3500 км отсюда. Ты будешь над городом через двадцать минут. Радиомаяк был успешно установлен вчера на шпиле дворца культуры и уже включен. Твоя боеголовка сотрет с лица земли весь город. Желаем удачи. Адольф Гитлер прислал тебе телеграмму. Мы все гордимся тобой. Если уцелеешь, то после войны полетим с тобой на Луну. Обещаю.» Фон Браун пожал ему руку и вернулся на командный пункт. Борис остался один в тесной кабине. В наушниках слышался голос оператора, отсчитывающего секунды. Борис был сосредоточен, спокоен и наблюдателен. У него не оставалось места для мыслей о доме, друзьях или о семье. Его организм был напичкан психотропными веществами стимулирующими нервную систему, и энергия переполняла его и хлестала через край. Он думал только о выполнении задания. «Пять, четыре, три,» считал оператор, «два один, зажигание!» Корабль застонал, задрожал, завибрировал и стал нехотя подниматься, убыстряя свой полет. Перегрузка вдавила Бориса в сиденье до хруста позвоночника, она плющила череп, вминала его плоть в кости скелета, во рту появился привкус горячей крови, погружая его в пучину страданий. Тренировки на центрифуге научили его преодолевать неудобства; он старался не замечать своих мучений, бесстрастно наблюдая зеленый экран радиолокатора. Над экраном было длинное узкое окно, позволяющее ему обозревать окружающее. Слой облаков промелькнул и исчез и вместо них в темно — фиолетовом небе выступили яркие, немигающие звезды. Бориса не мог любоваться на них, его мучили боли. Ему казалось, что он теряет сознание. На секунду он прикрыл глаза и тут же открыл. «Почему не отвечаете? Вы меня слышите?» лез ему в уши голос оператора. «Отзовитесь!» «Я в полном порядке.» «Вы молчали две минуты. Вы были в обмороке.» «Сейчас я в полном порядке.» Борис поднял руку, чтобы утереть лоб. Это оказалось удивительно легко. Он обратил внимание на плавающий перед его глазами карандаш. «Какой стыд,» подумал он, «Я не заметил, как отключилась первая ступень.» «Пеленгуете ли вы сигнал?» беспокоился оператор. «Да, прием устойчивый и четкий.» Он взглянул на экран, где две жирные полосы перекрещивались на цели, к которой он несся со скоростью шесть километров в секунду. «Через одинадцать минут начинайте торможение и выход на цель.» «Будет исполнено!» Он поправил рукоятки управления. «Все идет по плану,» доложил он. Борис с удивлением рассматривал Землю, принявшую форму шара. Сквозь прорехи в облаках проглядывал континент. Городов видно не было, но зеленые массивы лесов раскинулись на коричневой равнине, испрещенной реками. К северу блестели льды арктического океана. На востоке сквозь радужный ободок атмосферы восходило солнце нового дня. «Как странно, что обитатели этой планеты постоянно воюют между собой,» проскользнуло в его сознании перед тем как он начал заключительный маневр торможения. Перегрузка опять навалилась на него. Его сердце билось как птица в клетке, тело ломило от боли и весь он покрылся горячим потом. За смотровой щелью бушевало оранжевое пламя, от жара в кабине становилось трудно дышать, но глаза Бориса были прикованы к пеленгатору — цель приближалась! Внезапно корабль тряхнуло, раздался шипящий треск, яркая вспышка на мгновение ослепила его, по экрану пробежала рябь и изображение погасло, превратившись в черный круг. Запахло озоном и горелой изоляцией, из — за приборной панели пополз сизый дым. «Я потерял радиолокатор и на борту пожар!» прокричал Борис в микрофон. Пенемюнде ответило не сразу, но связь работала. Он уловил вдалеке оживленный спор, обвинения и кто — то голосом фон Брауна сказал: «Саботаж». «Не волнуйтесь,» oператор вернулся к своим обязанностям. «Мы приблизительно знаем ваши координаты,» успокаивали его, но позади слышалось жужжание взволнованных голосов. «Вы тормозите недостаточно быстро и сбились с курса после последнего поворота. Вас отнесло на северо — восток. Выберите крупный населенный пункт и направьте боеголовку точно в него. Наши усилия не будут напрасны.» «Я ничего не вижу,» были его последние слова. Яркая звезда соскользнула с неба, с диким воем прорезала пелену облаков и с размаху ударила в лесное озеро. Вода вскипела и превратилась в пар; грохот прокатился по всей Сибири.

Телефонный звонок был долгим и требовательным. Сергей Кравцов с трудом поднял голову с подушки. После вчерашней попойки она была пустой и тяжелой. Проклиная все, он включил настольную лампу и выудил из кармана брюк пистолет. Он потянулся за трубкой, «Хлопков у телефона!» По мере того, как Сергей осмысливал передаваемую информация, выражение его лица менялось — от тупой безучастности до уверенности и решительности. «Немедленно вылетать? Буду на аэродроме через десять минут!» Он наскоро оделся, залпом осушил стакан рассола и помчался выполнять приказание. Heinkel He 70 Blitz, скоростной пассажирский и почтовый самолет, стоял с включенным мотором на взлетной полосе. Советские опознавательные знаки были нанесены на его крыльях и фюзеляже. В кабине помимо пилота и радиооператора находилось еще два пассажира, уместившихся на скамьях позади. «Полковник Штаубе, Майор Пферд,» представились офицеры, уже переодетые в красноармейскую форму. Пилоту сделали знак, мотор взревел и через минуту они летели над тайгой. Слабое утреннее солнце окрашивало мир в пастельные тона. Клочья тумана и туч цеплялись за верхушки деревьев. Они громоздились сплошной непоколебимой массой и не было между ними ни прогалины, ни просвета. «Мы с коллегой неделю назад прибыли из Берлина на транспортной подлодке. У вас хорошая база на острове, но там только арийцы,» наклонившись к Сергею, объяснял полковник Штаубе, слабогрудый, рыжеватый человек с бледными впалыми щеками и упорным мрачным взглядом. «Наша задача — исполнение директивы Гиммлера о расовой гигиене. Вы должны обнаружить этнических немцев и евреев в вашем лагере. Немцев отправляем на работы в фатерлянд, евреев расстреливаем на месте. Если вам нужна консультация, то майор Пферд имет большой опыт. Он два года заведовал крематорием в Бухенвальде. Мы не настаиваем на строительстве печей; принимая во внимание небольшой размер лагеря это нецелесообразно, но расстрелять пару сотен недочеловеков вы, конечно, сможете.» Сергей поперхнулся. «Как вы себе представляте подобную акцию? Это все же советский исправительно — трудовой лагерь на советской территории. Исчезновение такого количества заключенных вызовет расспросы. Мы не всемогущи. В лагере двести чекистов и бойцов военизированной охраны. Что мы им скажем? В СССР проводится политика дружбы народов, а тут такое…» «Подлетаем,» услышали они в шлемофонах голос пилота. «Мы обсудим эту тему позже,» Штаубе повернулся к своему коллеге. «Майор Пферд, обрисуйте обстановку.» Майор, блондинистое существо с острыми скулами, хрящеватым носом и выпирающим вперед подбородком, сообщил неожиданное, «Все что сказал полковник будет исполнено в надлежащее время, но два часа назад генерал Рихтер получил приказ из Берлина начать поиски пропавшего экспериментального оружия, ракеты Фау — 3, запущенной из Германии. Согласно расчетам она должна была упасть в квадрате 138 на Центральноякутской низменности. Там протекает река Вилюй. Наша задача провести фотосъемку места катастрофы и убедиться, что никаких обломков, могущих установить принадлежность аппарата к Германии не осталось. Генерал высокого мнения о вас и считает, что вы окажете большую помощь.» «Польщен и сделаю все возможное,» Сергей вытянулся на неудобной скамье. Два часа летали они зигзагом, взад — вперед, прочесывая квадрат, бензин был на исходе и настала пора возвращаться на базу, но ястребиные глаза Пферда заметили аномалию в стройном порядке тайги. «Туда,» закричал он, указывая на проплешину на горизонте. Пилот изменил курс и вскоре они летели над эпицентром. Как огромен он был! В середине образовался гигантский глинистый кратер, а на много километров вокруг лежали поваленные стволы лесных гигантов, все корневищами к месту взрыва, все со сплетенными обожжеными кронами отвернутыми от него. Они кружили над ямой, но ничего металлического не заметили. Непрерывная фотосъемка велась из кабины экипажа. По настоянию пилота самолет повернул на север. Все молчали потрясенные увиденным. Что это было? Какое чудо — оружие испытывал здесь pейх? Внизу под ними разворачивались утомительно — однообразные просторы бесконечных хвойных лесов. Монотонный гул мотора укачивал и убаюкивал. Сергея стало клонить в сон, когда он услышал по радио голос генерала Рихтера, «Лейтенант Кравцов! Только что установлено, что из вашего лагеря совершен побег. Бежавший — зэка Самойлович. Вы головой отвечаете за его поимку.»

Избежать смерти в тюрьме можно лишь одним способом — бежать. Никто не надеялся осилить чудовищный 25-ти летний срок, а получившие 10-ти летний, знали, что по истечению его администрация намотает заключенному новый — и так без конца. Весть о побеге Самойловича быстро разлетелась среди узников. Огромный лагерь, обнесенный трехметровым забором с колючей проволокой всколыхнулся и загудел. В одноэтажных бараках, сделанных из тонкого, обмазанного глиной леса, по комнатам и камерам, где гулял леденящий ветер, разговоры были только о нем. Бежавший был уважаемым человеком, у него оставались друзья и почитатели, с симпатией вспоминающие его дружелюбие и отзывчивость. По ночам в зону доносились звуки автоматных очередей, хлопки винтовочных выстрелов и надрывный лай овчарок. Битком набитые на нарах лагерники вздрагивали — «может в Самойловича палят при попытке задержания», гадали они, «лишь бы не поймали» — желали они удачи своему смельчаку. Так тихо, бедно и легонько пробежала пара дней, но аккурат в воскресенье, когда пробили рельсы на обед и роты стали строиться на плацу, заметили люди болтающееся на веревке у ворот тело. «Неужто он?» пронзило каждого из них. «А кто же еще?» Вот и записка, к его шее примотана: «Заключенные, вот это будет с каждым, кто осмелится бежать. Самойлович», написано красными жирными буквами. Был повешенный весь обгрызенным, разорванным и поломанным, руки выворочены назад, шея свернута и лицо размозжено до неузнаваемости. Вместо столовой начальство строем провело их всех перед трупом, заставляя смотреть и не отводить глаза, чтобы каждому была наука на всю жизнь. С содроганием взирали на него и густые колонны москвичей и ленинградцев, осужденных по 58-ой статье, час назад доставленные на место отбывания наказания на борту парохода Вячеслав Молотов. С чемоданами и мешками в руках и на спинах, закопченные и уставшие, вливались они в ворота по шестеро в ряд, процессией длиной в полкилометра. Суета была необычайная и охрана сбивалась с ног, встречая и размещая вновь прибывших. Овчарки злобно рычали и скалили свои клыки, конвоиры зычно покрикивали, непривыкшие интеллигентные горожане пугались и дрожали — все шло как обычно в ГУЛАГе.

Генерал Рихтер и Иван Иванович Иванов, начальник лагеря, наблюдали из окна комендатуры за марширующим пополнением. Лица узников были угрюмы и бесстрастны и нельзя было определить их мыслей. «Каковы ваши действия, если настоящий Самойлович будет найден?» Иван Иванович повернулся к Рихтеру. Форма полковника Советской армии туго обтягивала его кряжистую фигуру; густые русые брови и светлые глаза на веснушчатом лице могли ввести в заблуждение кого угодно. Между собой говорили они на Hochdeutsch, Рихтер других языков не знал и оба они были уроженцами Баварии. «Вы же знаете, Карл,» легко пожурил его генерал, «что в этом случае его подвергнут допросу с пристрастием, выжмут из него все, а потом за ненадобностью пристрелят в подвале. Рутина…» Рихтер пожал плечами. «Куда он может направляться?» Карл скрестил руки на груди и кожа на лбу его сморщилась и собралась складками. «На что он надеется? Я встречал его. Он достаточно умен, чтобы понимать, что бежать в общем — то некуда и выжить в тундре или тайге в одиночку невозможно.» «Мы проверили всех якутов в поселениях, но его нигде нет.» «Это не просто подкоп под колючку. Мы бы его давно поймали. Обычно мы ловим беглецов через сутки, а этого след простыл. У него должен быть план и помощники,» Карл задумчиво почесал переносицу. «Вот это меня беспокоит. Возможно, что они нас перехитрили. Продолжайте следить за рекой. Других дорог здесь нет.» Зазвонил телефон на столе и генерал поднял трубку. «Комендатура лагеря 620,» прорычал он. Однако его обычно насупленное лицо стало расцветать. Уголки губ дрогнули в сдерживаемой улыбке и вокруг глаз залучились веселые морщинки. «Возьмите всех свободных людей и прочешите все до единой протоки в устье реки.» Oтдав последнее распоряжение, он с лязгом бросил трубку, но весь облик его помолодел и засиял надеждой. «Кравцов звонил с базы. Весельную лодку обнаружили на отмели возле Быкова мыса. В ней пустой мешок и шапка с номером Самойловича. Пусть заодно патрулируют море Лаптевых. Зачем он туда пошел? Может надеется, что его подберет американский конвой на Севморском пути?» Иван Иванович развел руками и разлил по рюмкам шнапс.

«Булган бүре» по — татарски значит «матерый волк»; так прозвали оказавшиеся в неволе жители степей оперативного уполномоченного внутреннего режима старшину Тупикова. Высокий, плечистый и очень сильный, с лицом психопата у него действительно были волчьи повадки. С горящими злобой глазами, ощерив острые зубы, с перекошенным ртом, он сбивал с ног провинившегося и ногою в сапоге бил под дых или в пах. Если несчастный после этого мог подняться, то его подбирали вохровцы и кидали в штафной изолятор. Если нет, то привязывали бирку к ноге трупа, вывозили в тундру и швыряли в яму для умерших. Терпению татар пришел конец, когда бүре покалечил Музагита, младшего брата Каракуша. «Тебе надо отквитаться,» сказали ему земляки и Каракуш согласился. Изобретательный Асляметдин, старший их маленькой общины, разработал заговор. В канун отъезда Тупикова в длительную командировку повар — башкир, специалист по изысканным кушаньям, накормил волка в столовой пловом со свининой и чесноком, да таким, что Тупикова сразу начало пучить, подергивать и случилось расстройство желудка. Бүре побежал к ближайшему туалету. Дощатый, выбеленный известкой ветеран был оборудован очком индивидуального пользования. Широким шагом, потеряв обычную осторожность, поглощенный недомоганием, понесся к нему Тупиков в поисках облегчения. За ним вошел Каракуш и нанес негодяю смертельный удар заточкой. Куда прятать тело? Нет ничего проще! Несколько дней назад один из казахов, бывший доцент технического вуза, осужденный за контрреволюционную агитацию и пропаганду, усовершенствовал верхнюю доску, сделав ее съемной. Теперь приподнятое сиденье открывало широкий путь в зловонную массу. Туда Каракуш и сбросил головою вперед оперуполномоченного вместе с заточкой, торчащей в спине. Булькнув и пустив несколько пузырей булган бүре затих на дне выгребной ямы, поверхность которой опять стала безмятежно спокойной. Это произошло на третий день после побега Самойловича. Бывают же совпадения!

В июне в низовьях Лены самый разгар полярного дня. Снег тает в мае и тундра преображается. Заболоченная местами низменность зарастает пестрым ковром трав, мхов и цветов. По ее просторам бродят стада оленей, над озерками и речонками клубятся тучи комаров, снуют песцы и горностаи выискивая гнезда леммингов, с горных склонов сбегают ручьи с кристально чистой водой. Бледное солнце прогревает воздух до десяти градусов по Цельсию, но ночью не прячется за горизонт, а замирает в небе, бросая сумеречный и загадочный свет на притихшую землю. Природа словно грезит в эти часы и только иногда доносится шум крыльев куропаток или клекот сов, добывающих себе пропитание. Рядом под жемчужными небесами огромная река величаво катит свои волны в океан мимо суровых и скорбных берегов, где никто по своей воле жить не хочет.

Незадолго до полночи, козырнув красной книжечкой часовому на КПП, вышел из лагеря плечистый, подтянутый старшина с фибровым чемоданчиком в руке. Лицо его в полутенях разглядеть было нелегко, но часовому запомнились его рыжие усы, черные глаза буравчиками и молодцеватая походка. Громко стуча сапогами по деревянному тротуару, он дошел до причала, где готовился к отплытию пароход. Большой и двухтрубный, до революции он назывался Сысой Сысоевич и перевозил меха, кожу и мануфактуру по Лене и ее притокам, а после победы Bеликого Oктября переименовали его в Вячеслава Молотова и получил он другое предназначение — доставлять заблудших граждан страны советов на стройки социализма. Его палубы, каюты и трюм опустели в этот час, но ненадолго, на распределительном пункте в Осетрово, 3500 километров отсюда, ждала его новая партия заключенных и отбывал он туда завтра в пять утра. Пароходный капитан П. С. Кокушкин побаивался новой власти. Было ему 60 лет, седой, сухонький и крепкий, капитанствовал он с 25-ти и знал на реке каждый перекат, стремнину и затон, но часто стоя на мостике и глядя на бедолаг, переполнявших его посудину, с трепетом думал, что как бы и ему с семьей не ровен час не оказаться в трюме этого корабля в качестве живого груза. В ту ночь Кокушкину не спалось и, стоя у сходен, он лично встретил бодро подошедшего к нему старшину. Проверяя его документы, капитан прочитал нараспев: Народный Комиссариат Внутренних Дел — старшина Тупиков, Захар Ферапонтович. Был предъявлен билет и командировочное удостоверение, все сходилось правильно, печати, подписи и бланки, и Кокушкин приказал дежурному матросу, по кличке Ванька Стервец, разбитному малому с лукавым взглядом и шрамом на лбу, заработанным за лихую игру в карты, провести старшину к его койке. В каюте с медным иллюминатором были четыре койко — места, как в вагонном купе. На столике среди хлебных крошек стоял мутный стакан и лежала измазанная яичным желтком чайная ложка. «Вот ваше место,» указал матрос на нижнюю полку. «До Дюсюр вы едете один, а там к вам подсядет женщина с двумя детьми.» Ванька смотрел на старшину оценивающе — игрок или не игрок? «Спать пора,» притворно зевнул Самойлович, конечно, это был он, и матрос, негодуя про себя, на цыпочках удалился. Самойлович крепко сжал ладонями виски, повалился на койку и воспоминания охватили его. «Кравцов,» думал он, «эта мистическая личность, не то немец, не то русский, с туманным и запутанным прошлым, сумел завоевать мое доверие, растопить лед моего скептицизма, убедил, что советская власть за мое геройство простит меня и мою семью и в придачу даст правительственную награду. И не удивительно… Ведь информация, которую я везу заслуживает внимания самого тов. Сталина.» Незаметно для себя он задремал. Сон его был неспокоен, он тяжко ворочался, вскрикивал и метался. Три ночи назад Самойлович прорыл подкоп под колючей проволокой, но не полез туда, а вернулся в лагерь. Три дня прятался он под койкой у Кравцова в биндюге, вздрагивая от каждого скрипа в коридоре. На четвертую ночь, приклеив усы, как у Тупикова, одев военную форму и положив в карманы документы на имя старшины и бумажник, приготовленный для него Кравцовым, Самойлович вышел из своего заточения. Под глазами его залегли темные круги; голодный и измученный, он твердо и решительно чеканил уверенной походкой между бараками. Собрав в кулак свою незаурядную волю, не дрогнув и не моргнув, продефилировал он мимо гниющего на веревке трупа с его собственным именем и скоро вышел на пристань. Он удивлялся как легко и складно он попал на пароход. «Поиск к тому времени прекратят,» неделю назад инструктировал его Кравцов. «Теперь дело за вами, Семен Петрович. Ваше хладнокровие решает все. Осторожно, не выдайте себя.» Он крепко спал и не слышал как отдав прощальный гудок судно отвалилo от пристани. Изрыгая клубы дыма, машина запыхтела и потащила Вячеслава Молотова вверх по реке.

Проснулся Самойлович поздним утром. Он был один. Солнечный зайчик весело прыгал по потолку и отражался в гранях стакана. Чавкала вода на лопастях гребных колес, внизу выли от нагрузки поршни и щелкали клапаны, корпус вокруг него потрескивал и натужно стонал такелажный крепеж. «Ничего, я хорошо плаваю,» успокоил он себя и полежал еще немного, уставясь в потрескавшийся желтый потолок. Через час на борту началась суматоха и кутерьма, и посудина причалила к селу на правом берегу Лены. Здесь была сосредоточена местная власть. Населенный пункт, состоящий из сотни изб, выстроившихся рядами на плоском берегу, являлся улусным центром и показался Самойловичу столицей после убогого захолустья, в которое его забросила судьба после ареста в Подольске. Социальная жизнь здесь била ключом. Дом культуры, средняя школа и театр, где давали драму «Власть тьмы», поражали воображение. Был там и рынок, где продавали съестное. Исследовав бумажник, Самойлович нашел там толстую пачку купюр, приготовленных для него Кравцовым. Мужчины на рынке, кроме милиционера, отсутствовали. Торговали женщины разных возрастов — эвенки, якутки и русские — все закутанные в платки и в толстых телогрейках. Перед ними на врытых в землю почерневших деревянных столах лежали дары природы этого края: оленина, рыба, кумыс и много непонятных ему местных лакомств. Самойлович купил то, что понимал, немного оленьей строганины, копченой рыбки и выпил стакан кумыса. В сельпо он обменял свою хлебную карточку на полбуханки хлеба и поспешил на пароход. Капитан Кокушкин прокричал в рупор, «Отдать швартовы! Машина полный ход!» Немногочисленные пассажиры собрались на палубе, наслаждаясь отправлением. Щурясь от яркого солнышка глядели они на удаляющийся травянистый берег и воду бурлящую за кормой. В каюте он нашел пополнение. На его койке сидела узкоглазая девочка лет десяти и читала книжку с картинками, другая девочка постарше лежала на верхней полке с открытыми глазами, ее губы шевелились как будто она что-то декламировала; их мама, молодая и изящная якутянка в темно-коричневом форменном платье, с черными волосами, собранными в пучок, устраивалась на новом месте. Она засовывала саквояж под нижнюю полку, а на столе стояла большая торба. Два объемистых чемодана загромождали проход. «Здравствуйте,» улыбнулся Самойлович. «Давайте знакомиться. Меня зовут Захар. Я ваш попутчик до Якутска.» «Здравствуйте,» словоохотливо ответила женщина. «Мы выходим в Kангаре. Это не так далеко.» «Могу ли помочь?» Не дожидаясь ответа он поднял чемоданы и положил их на багажную полку. «Спасибо,» женщина протянула ему руку. «Туяра,» представилась она. «Первый раз в наших местах?» Самойлович неопределенно пошевелил пальцами в воздухе. «Тогда угощайтесь,» она достала из торбы сверток и стеклянную банку. «Попробуйте, это наш деликатес,» женщина развернула бумагу и протянула ему упоительно пахнующий кусок чего-то рыбного. «Это квашеные ласты моржа; такого нигде не найдете!» смеялась она. Самойлович съел без остатка и с трудом удержался, чтобы попросить добавку. «Кору полярной ивы не пробовали? Тоже очень вкусно,» она открыла банку и подвинула ее к Самойловичу. «Нет, в другой раз, лучше попробуйте моей оленины.» Он выложил на стол свои приобретения. «Пожалуйста, ешьте.» Лед был сломан и разговор потек плавной рекой. Она рассказала, что родом из соседнего улуса, но работает в Дюсюрской средней школе учительницей математики, что село обезлюдело и все мужчины сражаются за родину, но женщины заменили их на рабочих местах и очень хорошо справляются. «Почему вы не воюете вместе со всеми?» вдруг, внимательно посмотрев, осеклась она. «Я работаю в НКВД,» поежился Самойлович и невольно бросил взгляд на затворенную дверь. «Наше ведомство вылавливает изменников и врагов народа.» «Мой муж с самого начала войны на Волховском фронте,» голос ее зазвенел от гордости и улыбка опять озарила ее лицо. «Я только что получила от него письмо. Он участвовал в прорыве блокады Ленинграда. Он лучший снайпер в дивизии. До войны мой муж охотился на белок и за сто шагов попадал им в глаз. Он пишет, что на фронте ему дали такую винтовку, не чета его старому дробовику, что видит он за километр и бьет немцев не в зрачки, а в переносицы, так вернее, говорит, и патроны берегутся. Двести фашистов застрелил и все не утихомирится. Вот какой он у меня. Его на Героя Советского Союза представили, да полуграмотный он, по русски плохо пишет, не смог правильно бумаги заполнить, вот и задержка вышла. Но ничего, командир обещал, что получит он свою геройскую звезду, обязательно получит.» Она замолчала, но весь облик ее светился. Голова ее поднялась, подбородок выдвинулся вперед, зрачки расширились и уголки губ упрямо изогнулись. В лице ее можно было увидеть сплав многих высоких переживаний. Вероятно великая война обострила ее чувства, сделав эту женщину значительной и сопричастной к смертельной схватке государств, которую она воспринимала как часть своего повседневного существования.

Путешествие продолжалось. Погода стояла благоприятная — солнечная и сухая; с каждым днем продвижения к югу становилось заметно теплее. Лена расширялась, по пути попадались заросшие кустарником низкие острова, на которых паслись лошади и скот. Мимо проплывали разнообразные лодки и суда, беззвучно скользящие вниз по течению. Прошло десять дней. Самойловичу начало нравиться это бездумное, сытое существование, он отдохнул и посвежел, щеки его округлились; годы в заключении постепенно забывались. Он подружился со своими попутчицами и они часами беседовали на всевозможные темы — от косовицы и обмолота на полях страны до полетов к центру галактики. Особенно их интересовали подробности культурной жизни Москвы, ее театры и художественные галереи, сложности купить билеты на хорошие спектакли и постановки, и Захар Ферапонтович обещал посодействовать. В то злосчастное утро он как обычно встал очень рано и отправился в умывальную. Повесив на крючок свой китель и нижнюю рубашку, ослабив брючный ремень, он намылил лицо и начал медленно бриться. Рядом крутился Ванька, тот самый матрос, которого Самойлович встретил в первую ночь на борту. В мутное зеркало Самойлович видел его склоненную голову, плечи и двигающиеся под рубашкой лопатки. Плеснув из ведра водой, Ванька растирал ее шваброй. На голенищах сапог Самойловича появились грязные брызги и под ногами захлюпало. Поелозив и повертевшись вокруг да около, матрос расстелил половую тряпку у входа и посвистывая себе под нос удалился, хлопнув дверью. Самойлович закончил свой туалет и вернулся в каюту. Туяра и ее девочки паковали пожитки, они скоро сходили. Самойлович предложил свою помощь с багажом и все дружно потащили к выходу чемоданы и узлы. Пароход, приветственно рявкнув, пришвартовался к широкой почерневшей от времени пристани с надписью на белом фанерном щите «Kангар». Гряды холмов, заросших густым хвойным лесом, теснились в отдалении, но перед ними высилась широкая сопка, склоны которой были обнажены и покрыты канатными дорогами, ведущими в зияющие отверстия шахт. У ее подножия расположился поселок городского типа, основанный двадцать лет назад после начала промышленной добычи каменного угля. Он состоял из множества деревянных домишек, толпившихся вдоль реки и двух кирпичных пятиэтажных зданий, в которых размещался управленченский аппарат; там же на площади стоял на постаменте обязательный памятник вождю с рукой, вытянутой в светлое будущее; читатель сам знает кому в те времена ставили памятники. Всю эту панораму узрел Самойлович с палубы, держа чемоданы в руках и возглавляя процессию своих якутских друзей. Они спустились по трапу и попали в объятия пожилой пары, родителей Туяры. Те пришли с тачкой, в которую был погружен багаж, и его услуги больше не требовались. Как водится поклявшись в вечной дружбе и обменявшись адресами, случайные попутчики расстались. C неожиданным чувством тоски Самойлович побрел по глинистому, немощеному проспекту. Он привязался к этим людям, они напоминали ему потерянную семью. «Ничего, вот совершу свой подвиг, получу награду, тогда соберемся вместе,» мечтал он. Он обернулся на лай овчарок. Мимо него двигалась колонна заключенных; охранники с автоматами, подгоняли их; зрелище это живо напомнило Самойловичу его недавнее прошлое. Hе сразу рассмотрел oн забор, вышки и колючую проволоку: здесь тоже был исправительно — трудовой лагерь. Колонна прошла, улица обезлюдела, после нее валялись веревочки, лоскутки и какой-то непонятный мусор. Дорогу перебежала дворняжка вся в репейниках и с закрученным баранкой хвостом, от нее вскочила на забор облезлая черная кошка. Было тихо и пустынно. Редкие, задумчивые прохожие брели неизвестно куда по деревянным тротуарам, окна бревенчатых домов были наглухо занавешаны плотными покрывалами, далеко впереди у булочной на углу женщины с кошелками в руках терпеливо выстраивались в очередь. До отхода был целый час, но все же он решил вернуться на пристань. Широко отмахивая руками он быстро шел. Вот и блеснул круглыми глазами иллюминаторов пароход с притихшими до поры до времени длинными трубами; матросы сваливали дрова в кочегарку; на опустевшей пристани возле газетного киоска томились два милиционера. Скучающими глазами они обводили площадь, выискивая к кому бы прицепиться. При виде их у Самойловича появилось чувство тревоги. «Прячься,» что — то внутри шепнуло ему, но Самойлович отмахнулся. «Ерунда,» бахвалился он. «С моими документами я и в Кремль войду.» Казалось, что ноги сами, без участия рассудка несли Самойловича к милиционерам. Услышав приближающийся топот, они посуровели и повернулись к нему. Это была парочка коротких, недобрых увальней с невыразительными физиономиями, которым была дана власть причинять зло своим согражданам. «Вам что, товарищ?» строго обратился к нему тот, который стоял справа с нашивками лейтенанта. «Свежую газетку почитать хочется,» заискивающе ответил Самойлович, уперев глаза на кипы печатной продукции, сложенные внутри киоска. Затюканный и иссохший старичок — продавец замер, ожидая его запроса. «Свежих газет здесь нет. Пресса доставляется в Kангар с двухнедельным запозданием. Вы, что не местный?» Сузив глаза они неспешнo рассматривали Самойловича от макушки до пяток. Самойловичу показалось, что его целиком заглатывает питон. «Нет, я с парохода Вячеслав Молотов. Еду в командировку в Якутск.» «Предъявите ваши документы.» Oдин из них зашел сзади Самойловича. «Пожалуйста,» привыкший к важному и почетному званию старшины НКВД, он с легкостью полез во внутренний карман кителя. Сердце его упало. Карман был пуст! «Я забыл мое удостоверение на пароходе,» его голос внезапно осип. Милиционеры были настроены дружелюбно. «Вас там знают?» «Конечно.» «Назовите вашу фамилию, имя, отчество и место работы.» Его ответы были тщательно записаны вторым милиционером, который был потолще и покороче первого. Уложив блокнот в планшет он направился к сходням. «Капитана позови,» сказал он матросу, облокотившемуся на перила. «Капитана требуют!» прокричал матрос кому — то в глубине железных дебрей. Залязгала и заходила ходуном крутая лестница, с мостика спустился встревоженный Кокушкин. С угодливостью изгибалась его спина. «Вы его знаете?» милиционер ткнул пальцем в сторону Самойловича. Это был трудный вопрос и капитан обдумывал как бы ответить, чтобы не замараться. «В какой — то степени,» лучшего придумать он не cмог. Подошедший поближе лейтенант начал расспросы. Ho oт Самойловича они не отходили ни на шаг. В минуту он почувствовал себя задержанным. Где он вошел на борт, куда он едет, как его зовут, его поведение — все интересовало милицию. «Есть у меня документы,» взмолился Самойлович. «Как же меня на пароход без них пустили бы?» «Верно,» подтвердил Кокушкин. «Предьявил он мне на первой станции свои корочки и все было правильно.» «Я это и говорю,» убеждал их Самойлович. На борту они.» «Мы обыщем вашу каюту,» поднялся по сходням второй милиционер. «Тов. Драчев, проводи представителя власти,» уважительно обратился Кокушкин к матросу, бесшумно выступившему из-за портьеры. «Он в 20-ой.» «Со всем моим удовольствием,» зареготал знакомый нам Ванька и они исчезли в коридоре. Но долго из-за углов и изгибов доносилось эхо его жизнерадостного булькающего смеха. Прошло около получаса, пока они вернулись. По их замкнутым лицам можно было определить, что они ничего не нашли, однако милиционер в правой руке нес чемоданчик Самойловича. Он переглянулся со своим коллегой. «Мы не имеем права позволить вам продолжать поездку без документов. Вы будете находиться в нашем отделении, пока мы не установим вашу личность.» «Не следует волноваться, тов. Тупиков,» успокоил его лейтенант. «Мы делаем нашу работу. Это займет не больше недели. Мы дадим запрос вашему начальству, они подтвердят вашу личность, вам выпишут новые документы. Люди теряют свои паспорта, это случается; но милиция проявляет бдительность.» «Пойдемте, гражданин. Не принуждайте нас применять силу,» милиционеры взяли его за локти. «Я вспомнил!» в отчаянии вскрикнул несчастный. «Это он спер мой бумажник!» Самойлович вырвал левую руку из пальцев лейтенанта и указал на Драчева. «Это он крутился вокруг меня сегодня утром в умывалке и заговаривал мне зубы. Обыщите его! У него мои деньги, пропуск, военный билет и командировочное удостоверение! Отдавай, стервец!» «Это правда?» теперь внимание было устремлено на Ивана. Оба милиционера жгли его глазами. «От гражданина Тупикова поступило заявление, что вы обокрали его. Что вы можете заявить по этому поводу?» У Ваньки перехватило дыхание. В притворном возмущении он пошевелил ушами и замотал головой, как лошадь на солнцепеке. «Все он врет, шпион проклятый! Никакого бумажника его я отродясь не видывал, а совсем наоборот, слышал я давеча, когда мы перекат проходили, как шпион этот на палубе зубами клацал, да так затейливо и со смыслом, что мужик бородатый на берегу ему отвечал и ложкой морзянку об пень отстукивал, а там как раз наша военная база за кустами раскинулась.» «Заявление готов подписать?» встрепенулась милиция. «Хоть сейчас.» «Мы задержали иностранного разведчика,» шепнул лейтенант своему напарнику. «Обеих снимаем c рейса. Драчев будет проходить по делу как свидетель.» Грозно стали они отчитывать капитана за либерализм и политическую близорукость. «Куда же я без старшего матроса?» стенал Кокушкин. «Кто ходовую вахту в рубке стоять будет и за утопающими в пучину нырять?» «Справишься, у тебе вон сколько оглоедов и все в тельняшках. Драчев на обратном пути вас догонит; ты не грусти.»

Самойловича отвели в поселок и поместили в КПЗ. В ту ночь лежа на нарах, он чуть не плакал. «Какая нелепость,» казнил он себя. «Если бы не этот карманный воришка, я был бы на пути к завершению моей миссии. Погублены усилия стольких людей. Мое ротозейство всему виной, нельзя было расслабляться. Есть ли выход? Да! Но это не то, о чем инструктировал меня Кравцов. Он посылал меня к высшему эшелону НКВД, к офицерам контрразведки СМЕРШ. Он говорил, что только у них есть воображение и интеллект поверить в мою невероятную информацию и дать ей ход, который приведет к разгрому нацистcкой базы. Но теперь я до них не доберусь. Пойду напролом. Завтра потребую встречу с начальником областного управления НКВД. Что мне скажут?» Однако никто не позвал его ни назавтра, ни послезавтра. В давке душной камеры, в которой нос к носу сидело двадцать с лишним человек, царил постоянный гул, кашлянье, стоны и плач. Стиснутый в углу, еле дыша, но наедине с самим собой и своими страхами, комплексами и сожалениями, Самойлович грыз себя за свою оплошность. Полуголодный, искусанный клопами, без витаминов и свежего воздуха он быстро утратил свой процветающий вид, превратившись в обычного арестанта. Вызвали его только на шестые сутки. Про шпионаж, морзянку на полянке и цыканья зубами на просторах речных волн речи больше не было. Тем не менее на всякий случай следователь, жизнерадостный молодой человек, заглянул Самойловичу в рот, но портативного радиопередатчика там не обнаружил и Ваньку с позором отослали назад в пароходство, тянуть лямку. Cледователя интересовало местонахождение настоящего Тупикова. Замполит нацистcкого лагеря — Сидоров, Петр Кузьмич — он же Вольфганг Петерсен Крамер накануне приезжал в Kангар и без ведома Самойловича рассмотрел его. «Это не Тупиков,» с хорошо разыгранным равнодушием заявил он местному начальству, но не сказал им, что это Самойлович. «Кто ты?» настаивал следователь. «Откуда у тебя документы старшины? Ты его убил? К кому ты шел? Отвечай, падло!» Самойлович знал, что за угрозами последуют пытки и побои. Зачем запираться? Не являлось ли его целью сказать правду? «Хочу сделать важное заявление в письменной форме, гражданин следователь,» вымолвил Самойлович бескровными губами. «Все расскажу. Дело чрезвычайной государственной важности. Вы получите повышение по службе и правительственную награду.» «Какую награду я получу это не твое собачье дело. Так и быть, садись пиши, вот тебе бумага.» Его заперли в отдельной камере, посадили за столик и оставили в покое. Прошел час, другой, третий, наконец он закончил свое объяснение, исписав много страниц. За ним пришли и отвели к тому же следователю. «Почерк у тебя ничего, разборчивый,» прокомментировал служитель закона, разглядывая написанное, и углубился в чтение. Летели минуты, слюнявя пальцы, он переворачивал страницы, хмыкал и с удивлением поглядывал на арестованного. «Ну, ты даешь, не хуже, чем роман «Граф Монте — Кристо». Не ты его, случаем, сочинил?» пошутил он. Самойлович с гордостью улыбнулся — все шло как надо! Следователь наконец закончил чтение и замер, охватив голову руками. «Вышка тебе за это светит, касатик, и ничего другого,» молвил он скрипучим, ржавым голосом, не поднимая глаз от стола. «Никаких доказательств у тебя нет. В твоем заявлении содержится клевета на сотрудников органов внутренних дел, на честных советских людей, на советскую действительность, признание в убийстве старшины Тупикова и в побеге из лагеря.» В мгновение Самойлович был повергнут с небес на землю. Брови его в растерянности поднялись, кожа на лбу собралась морщинками, глаза округлились, а рот приоткрылся. «Я никого не убивал!» «Это покажет следствие. Ты также заявляешь, что оперуполномоченный капитан Хлопков на самом деле Кравцов, лейтенант фашисткой армии. С каких пор у немцев служат офицеры с русскими фамилиями? Заврался ты; будешь за это отвечать.» «У меня было его удостоверение офицера вермахта.» «Ври да не завирайся. Значит ты у него корочку стырил?» «Да нет, он мне ее сам отдал.» Следователь рассмеялся и с презрением покрутил пальцем у виска. «На сегодня достаточно, иди в камеру, помозгуем, что с тобой делать.» Когда конвой увел задержанного, следователь снял трубку и набрал номер, «Тов. Журавлев, вас следователь Сидоров из Кангарского УВД беспокоит. Мы задержали беглого заключенного. Он утверждает, что ИТР номер 620 управляется нацистами из Берлина.» Следователь почтительно внимал возмущенной ругани своего начальника, от усердия у него покраснели щеки и нос. Судя по его учащенному дыханию и испарине на лбу он сам был не рад, что позвонил. «Есть свернуть подлецу шею. Будет исполнено, тов. Журавлев.» Закончив разговор, он позвонил в охрану. «Арестованного Тупикова ко мне в кабинет.» Самойловича привели вновь. Надежда сияла в его глазах. Какой замечательный день! Не иначе как начальство разобралось и вызывает его для дальнейшей беседы! Следователь Сидоров вывел его в коридор. «Вперед, налево, направо, пошел.» Они спустились в подвал. Там было мрачно и холодно и не звука не доносилось снаружи. Низкий оштукатуренный потолок, облупленные бетонные стены, заляпанный рыжими пятнами цементный пол. Самойловичу становилось не по себе. В засаленной зеленой форме с оторванными погонами, понурив голову, с руками назад он молча брел неизвестно куда. Следователь остановился, вынул наган и поразил свою жертву в затылок, потом подошел ближе и, как его учили, произвел контрольный выстрел в висок. Тело страдальца дернулось в смертной агонии и затихло, из головы потекла кровь. Самойлович освободился окончательно и навсегда.

Служебный путь тов. Журавлева к высотам гулаговского Олимпа был прям и бесхитростен. Родился в политически правильной семье, рабочий и сын рабочего, в 1921 году вступил в РККА, с 1922 года в органаx ВЧК-ГПУ-ОГПУ, с 1936 года помощник начальника, а потом начальник местного УНКВД. Жена его, Аврора, была под стать своему супружнику. Работница исполкома, активная комсомолка, горлопанка на всех производственных собраниях, самозабвенно проводила она политику партии и правительства по выжиганию оппозиции и борьбы за чистоту ленинских идей; и горе оказавшимся на ее пути! Однако в быту она была противоположностью тому, что изображала на публике. «Какой — то прыщ пытался испортить нам малину и ты еще размышлял?» распекала она своего благоверного в тот вечер, когда Самойлович был убит. «Он все выдумал, чтобы уйти от наказания.» Аврора налила Rémy Martin на донышко бокала, согрела коньяк в ладонях и закрыв глаза, смаковала его маленькими глотками. Тов. Журавлев предпочел стопку водки Smirnoff Classic No. 21 и закусил ее греческой маслиной. Спиртные напитки и продукты питания, стоявшие на столе перед этими тружениками тыла, поразили бы воображение их сограждан в далекой Якутии. Измученные продовольственным кризисом, наряду с другими кризисами социализма, они бы завизжали от зависти и выстроились в многокилометровую очередь, чтобы хоть раз взглянуть на лакомства и разносолы из Европы и Америки. Пожалуй, роскошь стола могла бы сравниться только с распределитем в московском ЦК, а возможно и превосходила его в несколько раз. Главное отличие было в том, что Журавлевы сами помещали свои заказы, а в распределителе циковские служащие получали то, что завезли. Откуда в провинциальном городке такoе великолепие материальных благ? Ежегодно во время инспекции исправительно-трудового лагеря?620 Журавлев передавал Иван Ивановичу список желаемых товаров — обуви, одежды, галантереи и пищевых деликатесов, которые два — три месяца спустя доставлялись неизвестными, но приятными молодыми людьми к дверям его квартиры в Доме чекиста на центральной улице города. Сидя на диване в своем элегантном жилище с балконом на третьем этаже Аврора объясняла мужу, «Разве можно убивать гусыню, несущую золотые яйца и слушать клевету врагов народа?» Она ласково погладила егo по щеке кончиками наманикюренных пальцев и он сразу соглаcился. «Если же это так, и они нацисты, то и нам не поздоровится.» Волна страха и сомнений накатила на нее; она поежилась. «Не будем лезть на рожон; не будем делать ни шума, ни крика; все обомнется и устроится; все станет хорошо как и раньше. В Сибире не может быть немецко — фашистких захватчиков!» Успокаивая себя она сморщила напудренный носик и капризно поджала губки. «Советская армия громит их в пух и прах за две тысячи километров отсюда в Белоруссии и на Украине! Белены объелся твой задержанный… Придумал бы что — нибудь получше, чтобы спасти свою презренную жизнь…» Oна так нежно и сильно прижала его голову к своей груди, упоительно пахнущей французской парфюмерией, что он позволил ей делать с ним все, что ей заблагорассудится. Hаутро показания казненного беглеца снова всплыли в памяти Журавлева, теребя его. «Очень ловко врет, подлец, такое не придумаешь.» Но потом вспомнив честные и простецкие глаза Ивана Ивановича, его заботливость, великодушие и готовность услужить подозрения Журавлева рассеялись как утренний туман. «Не иначе как все наврал Самойлович. Не может быть иначе. Он же враг.»

Зима в низовья Лены приходит рано. Зимой тундра мертва. Ветер, мороз и снег убивают все живое. Поэтому до глубоких холодов население заготавливает травяную и кустарниковую поросль, которую жгут вместо дров, пополняет запасы мяса и рыбы, ремонтирует свои избы и чумы, и перегоняет стада оленей на юг в леса. Уже в сентябре заводи и затоны промерзают до дна, а протоки еще открыты, хотя на берегах нарастают корки льда. Световой день становится короче, Лена вот — вот начнет покрываться торосами, налетят леденящие бураны, посыпят дожди со снегом, потемнеет небо. Скоро и судоходство станет невозможным, но еще так много надо успеть. Стальная обшивка подводного крейсера, обросшего кружевами изморози, блестела в лучах солнца. Корабль, пришвартованный к длинному бетонному причалу, пришел вчера из Германии и был единственным в пункте Икс. Остальные суда уплыли прочь в незамерзающие порты Европы. Вокруг него суетились люди. Их щеки порозовели, их дыхания вырывались облачками пара, под их ногами глухо хрустел снег, но они не сжимались от холода, работа разогрела их, они торопились закончить разгрузку. Кран поднимал из трюмов контейнеры и тюки с материалами и оборудованием, разворачивался и бережно ставил их на причал. Там oгромные ящики с рудой ожидали своей очереди быть отправленными на металлургические заводы Круппа. Субмарина должна была уйти в море до начала серьезных заморозков, пока льды не сковали проливы. В былые времена генерал Рихтер самолично присутствовал при разгрузке — погрузке; не спуская глаз с грузчиков и моряков; он вникал в каждую мелочь, но экстраординарное событие заставило его изменить рутину.

Три нацистких офицера собрались в кабинете генерала, на втором этаже двухэтажного здание в ста метрах от причала. За окнами кружились и танцевали крупные редкие снежинки; они опускались на свинцовую поверхность реки, на мхи и лишайники бескрайней тундры, на изрытые отроги хребта в синеве горизонта. «Самойлович не мог обойтись без помощников. Он одурачил нас. Мы искали его возле моря Лаптевых, а он тем временем спокойно плыл под чужим именем на пароходе, на юг. Кто в лагере мог помогать ему?» Рихтер яростно стукнул кулаком по столу. «Какую же гадину мы не заметили,» проскрипел Штаубе. Он тоже был включен в руководство и его секреты. «Как Кравцов оказался среди нас? Ясно, что он не ариец и в нем нет ни капли немецкой крови. Он возражал против моего предложения построить крематорий в лагере и имеется рапорт его сослуживца по Новой Земле, что он утаил от рейха крупное месторождение золота, которое он там нашел. За одно это его следует казнить.» «Мы всегда считали его немцем и он был одним из нас,» Иван Иванович скрестил свои руки на груди. «Его никто никогда не подозревал вплоть до побега Самойловича. Чего они — Кравцов и Самойлович — хотели добиться? Куда шел Самойлович?» «Не иначе как в СМЕРШ, чтобы донести на пункт Икс. Со дня на день я ожидаю начала боевых действий Советской армии; парашютного десанта и атаки с моря,» Рихтер взглянул в окно и прислушался, нет ли гула бомбардировщиков. «Нам повезло. В этот раз обошлось. Журавлев приказал устранить беглеца, но остается Кравцов. Как его поймать?» «По моему указанию на подводной лодке прибыла группа захвата. Их всего двое, но они мастера своего дела. Они арестуют Кравцова, закуют его в кандалы и отправят в рейх. B гестапо из него выжмут все.» Штаубе плотоядно улыбнулся. «Я уверен, что Самойлович давал показания перед расстрелом. Что он успел рассказать следствию? Журавлев нам ничего не передал,» Иван Иванович подпер подбородок рукой. «Как говорит русская поговорка,» Рихтер приосанился в кресле под портретом Сталина, ««Мы теперь с тобой одной веревочкой повиты….» Если СМЕРШ вмешается, Журавлева ждет смертная казнь за пособничество врагу. Он это понимает и будет молчать. Нам остается только изолировать Кравцова и все опять будет по прежнему. Приступайте немедленно к его задержанию.»

Вечер был ясен и тих. На синем небе переливались сияния. Всходила полная луна. Хрустел снег под ногами охранников. Далеко разносился лай овчарок. Столбы света на вышках поворачивались и рыскали взад и вперед. Заключенные были до утра заперты в бараках и потому в зоне было темно и безлюдно. В одиночестве его каморки приходили к Сергею его лучшие мысли. Не зажигая огня, не раздевшись и не сняв сапог лежал он на заправленной койке. Тлеющий кончик папиросы освещал его пожелтевшие пальцы. Глаза его были широко раскрыты, думы и сомнения осаждали его. «Отсутствие новостей о Самойловиче тревожит меня,» размышлял он, выкуривая одну папиросу за другой. «Прошел месяц со дня его побега и ничего. Что могло случиться? Добрался ли он до СМЕРШ-а? Тогда одно из двух — или ему не поверили и расстреляли, как беглеца; или поверили, приняли его информацию к сведению и войсковая операция по уничтожению пункта Икс начнется в любой момент. Тоже непохоже. В этом случае будет задействован по — меньшей мере полк. Но вначале должна была бы иметь место авиаразведка; никто никогда здесь не пролетал, кроме наших самолетов, базирующихся на острове. Здесь что — то не так. Возможен третий вариант — Самойлович решил плюнуть на свое задание и скрыться, чтобы начать новую жизнь. У него с собой крупная сумма денег и надежные документы. Однако, не похоже это на него. В любом случае мне больше ждать здесь нечего и давно пора исчезнуть. Если советские поймают меня, мне не поздоровится; если нацисты прознают про мою роль в побеге Самойловича, мне будет еще хуже.» Состояние страха, беззащитности и одиночества охватило его. Он глубоко вздохнул и крепко закрыл глаза. «Живым я им не дамся. Я готов бегству. В тайнике под кроватью спрятан рюкзачок, в котором сложены пачки банкнот, бланки паспортов, трудовых книжек, всевозможных удостоверений и все необходимое для начала.» Понемногу он начал успокаиваться и задремал. Прошло полчаса или час, когда за окном раздался резкий гортанный крик, дикий свист и на прикроватной тумбочке зазвонил телефон. «Тебя хочет видеть генерал,» голос замполита был мягким и задушевным. «Что-то связанное с твоими исследованиями рельефа и геологического строения Верхоянского хребта. За тобой прилетел самолет. Тебя ждут.» «Выхожу через минуту,» вскочил Сергей. Дурные предчувствия всколыхнулись с новой силой. Сердце его заколотилось. «Это оно!» Он достал свой рюкзак и сняв парабеллум с предохранителя сунул его в карман галифе. Одев полушубок и шапку он вышел, как обычно заперев дверь на ключ. Наган в кобуре оттягивал его поясной ремень. «У меня нет полной уверенности, что пришла беда, но послушаем, что скажет летчик.» Сергей быстро шел по задубевшей от холода глине. Вокруг была набившая оскомину картина убогих одноэтажных строений, выстроенных рядами и окруженных периметром ограды сo слоями колючей проволоки. Вот и аэродром. Обширное, огороженное решетками поле, фонари на столбах, взлетно — посадочная полоса расчищена и обозначена сигнальными огнями. Знакомый ему Heinkel He 70 Blitz, стоял с включенным мотором на взлетной полосе. Вращающиеся лопасти пропеллера слились в сплошной прозрачный круг. Пилота в кабине не было. Он сидел на крыле с термосом в руке и прихлебывал что-то горячее. Это был светловолосый, веснушчатый парень с мирным характером и солнечной улыбкой. «Как дела, Курт?» «Все в порядке, прогреваю машину. Приказано сейчас же лететь назад.» «Что за срочность? Не могли подождать до утра?» Пилот попытался сделать непроницаемое лицо и промолчать, но желание высказаться оказалось сильнее, «Вчера на подводной лодке прибыли двое гестаповцев. Они хотят с вами о чем то поговорить.» Сомнений у Сергея больше не оставалось. Он выхватил из кармана пистолет и выстрелил поверх головы Курта. «Hände hoch!» истошно заорал он, рассчитывая испугать паренька. Тот послушно повиновался, термос по прежнему был зажат в его правой руке. «Бегом в ангар!» Они оба рысью помчались туда. Сергей затолкал его в чулан и накинул задвижку. «Прости, Курт!» крикнул он через дверь. «Тебя скоро найдут, а у меня нет выбора!» Со всех ног он бросился назад к самолету и влез в кабину. Привлеченные звуком выстрела к нему бежала охрана. Они без устали махали руками; их рты были разинуты в крике. Сергей положил руки на штурвал. «Смогу ли я? Когда — то Борис и я летали на таких птицах.» Он потянул рычаги, нажал педали и медленно начал выруливать. Пора! Взревел мотор и машина пронеслась по взлетной полосе. Слева и справа от него замелькали ограничительные желтые огни. Он прибавил газа и с ревом поднялся в воздух. Ориентируясь по компасу Сергей повернул на юг. Горючего оставалось полбака, с тревогой заметил он. Из наушников лез ему в уши настойчивый немецкий говор, требующий опознать себя и объяснить намерения. Сергей шарахнул в микрофон ядреным русским матом и выдернул штепсель из гнезда. Он летел низко над утесами; в свете луны он видел бурлящие волны, разбивающиеся о скалы, пену и множество брызг, оседающих на камнях. После пологого острова сложенного из обнаженной горной породы, его глазам открылся мрачный, пустынный и бесплодный вид. Река суживалась, горный хребет сжал ее в с обеих сторон, скалы подходили к берегам, нависая над ними и грозя обрушиться в бурный поток. Уже полтора часа Сергей находился в полете. Он парил между небом и землей. Над ним разворачивалось фантастическое зрелище полярных сияний: пробегали цветные лучи и полосы, а на всем пространстве с востока на запад вспыхивал многоцветный пульсирующий занавес. Прибрежные уступы ленских берегов, отвесные скалы, бугристые береговые долины и темная гладь реки поминутно менялись в сполохах небесных огней. Местность то покрывалась бахромой теней, то исчезала совсем, то на миг выступала из мрака, озаренная радугой неземного света. В такт этому пиршеству красок символы, индикаторы и указатели на приборной панели самолета тоже преображались. Они светлели и темнели, блестели и мерцали. Бензин был на исходе, по подсчету Сергея он должен был давно миновать село Чекуровка, которое он легко мог не заметить. Его желанием было оторваться от базы как можно дальше и сделать погоню невозможной. Он давно уже прошел Ленскую трубу, река разлилась и береговой ландшафт стал меняться. Острые зазубренные пики уступили место череде полукруглых невысоких гор, поросших карликовыми деревьями. Встречались плоскогорья, окруженные странной формы кряжами, напоминающих барханы. «Горючего почти нет. Пора садиться,» сказал себе Сергей. «Лучшего места не сыскать.» Выбрав более или менее плоский участок, он наклонил штурвал и стал снижаться при бортовом ветре, не забыв выпустить посадочные щитки. Земля ближе и ближе! Кочки, булыжники и ямы со страшной скоростью несутся назад. Толчок, грохот, треск! Штурвал руля высоты выбило при ударе о землю. Самолет покатился по прямой, завернул в сторону прибрежного мелководья и, наклонившись, остановился со сломанным крылом. Его фюзеляж нелепо задрался вверх, а нос с искалеченным винтом уткнулся в кучу гальки и песка. Сергей замер от шока; не в состоянии пошевелиться от тошноты и мути в голове. Ожог и запах гари привели его в чувство. Полуослепший от боли схватил он свой рюкзак, выкарабкался из кабины и поковылял подальше от горящих останков. Взрыва не последовало и огонь затухал сам по себе. Обессиленный и оглушенный Сергей лежал на припорошенном снегом лишайнике и думал о том, что с ним станется дальше.

Туяра вернулась в Дюсюр два месяца спустя на том же пароходе и приступила к своему учительскому труду в средней школе. Отпуск быстро забылся и повседневная трясина опять засосала ее. Она была дома, когда вдалеке прокатился раскатистый взрыв. Приостановив кормление своего трехлетнего сынишки, она вернула ложечку на тарелку и прислушалась. «Что это?» она замерла. «Дедушка, проснись, это твоя забота; ты у нас в поселке милиционер!» Морщинистый якут, дремавший на корточках в углу избы, приоткрыл глаза. Их было около десяти душ, костяк семьи Прохоровых, в этом помещении под низким потолком, с балок которого свисали связки сушеных щук и судаков. Мужчины призывного возраста были взяты на фронт, дома остались только старые и малые; женщины тянули лямку повседневной жизни, работая за себя и за ушедших. На двухэтажных лежанках, построенных вдоль стен, отдыхали сестры, тети и мама Туяры. Было еще не поздно, детишки не могли угомониться и ползали по полу, играя в охоту на тюленя. В печке горел огонь и мальчонка лет десяти, гордый доверием, подкладывал туда ветки плавника из груды наваленной в сенях. За письменным столом сидела на стуле ухоженная девочка с пунцовым бантом в черных волосах и писала изложение в ученической тетради. Фитилек керосиновой лампы давал ей спокойный, устойчивый свет. Перед ней был развернут учебник. Рядом с чернильницей, в которую она окунала тонкую ручку со стальным пером, стоял бронзовый бюстик Маяковского, а над столом висел портрет Пушкина и цветная карта мира. На тянущихся вдоль стен деревянных полках и маленьком журнальном столике стояли и лежали книги. «Дедушка Эрчим, проснись, это где то рядом!» напомнила ему внучка. Эрчим с трудом поднялся и, накинув на плечи доху из оленьего меха, вышел на крыльцо. Через минуту он вернулся и начал собираться в путь, достав торбаса, чулки из кожи и сухую траву для подкладки в обувь. «Эй, Харысхан, хватит спать, поднимайся! Там за околицей звезда с неба упала. Ты у нас шаман, пойдем туда, возьмешь кусочек для своей ворожбы!» Харысхан, такой же ветхий как и его брат, поднялся на нетвердых ногах и стал одеваться. «Шути, шути, а когда живот у тебя распучило, ты не пошел в поликлинику, а пришел ко мне,» отвечал он, накручивая на себя массу предметов меховой одежды, о которых изнеженные европейцы и слыхом не слыхивали. «Я совершил над тобой «камланию» (магический ритуал) и ты выздоровел.» «Да, только потом запор у меня долго был.» «Потому что ты своим неверием прогневил духов Огня, Воды и Земли. Потом ты принес мне горностая и загладил свой грех. Духи простили тебя.» Приготовившись, уложившись и подвязавшись они получив напутствие от смеющейся Туяры захватить мешок побольше и покрепче, чтобы уместить звезду. Старики вышли наружу. Hебесное зрелище не утихало. Но фантастический по красоте феномен вызвал у Харысхана специфическую реакцию. «Это духи ногами моржовые кости толкают,» объяснил он и хлопнул в ладони, рассчитывая таким образом погасить северное сияние. Раздраженный, что ничего не вышло, он махнул рукой, топнул, чмокнул и свистнул. «Дурной глаз на мне сегодня.» Он позвенел бубном. «Никто не повинуется.» Они прошли в загон за домом, где держали ездовых оленей. Животные стояли в сарае, их морды в кормушке с ягелем. Эрчим выбрал своего любимца, рослого рогатого самца, сунул ему в пасть ломоть хлеба и стал запрягать в санки. Вихрем промчались они по столбовой дороге через поселок, но за околицей осторожно поехали вдоль берега, всматриваясь во все глаза и вслушиваясь во все уши. Луна опускалась за горизонт, а от небесных огней света было немного. Пласты снега в ложбинах призрачно поблескивали в темноте. Зарево, которое Эрчим видел со своего крыльца, давно исчезло, ориентиров не было и они ехали шагом держа себя начеку. Эти старые якуты были настойчивыми людьми, упрямо стремившимися к цели и привыкшие побеждать. Они продолжали поиск. Прошел час, они заметили тлеющие угольки, и силуэт поверженного самолета в глухом и укромном уголке плоскогорья возле самой кромки воды. Грунт вокруг был усеян кусками и кусочками изогнутого металла, расплавленной пластмассы, обрывками электропроводов, раскрошенными деталями, битым стеклом и плексигласом, и залит черным машинным маслом. Сберегая свои ступни они решили не приближаться к месту катастрофы, а обойти его кругом. На каменном склоне, посреди мешанины заиндевевших мхов и булыжников лежал человек. При их приближении он попытался подняться, но застонав, упал. «Ты кто такой?» Эрчим перевернул его на спину. Рассмотрев погоны на плечах, портупею с револьвером в кобуре и хромовые сапоги милиционер поделился со своим братом, «Большой начальник. Из лагеря летел. Совсем больной. Надо его в поселок отвезти. Иван Ивановичу утром звонить буду.» Сергей не мог повернуть язык от слабости, но глаза его смотрели зорко. Он не бельмеса не понимал по — якутски, но слова «Иван Иванович» расслышал ясно и содрогнулся. «Все хорошо, товарищ командир,» обратился к нему Эрчим на ломаном русском. «Поедем к нам ночевать. У нас тепло и кушать будем.» Кравцова взвалили на сани, щелкнул кнут и олень помчал их домoй. Oбитатели уже похрапывали на своих местах, завернувшись в одеяла и видя десятые сны. Хворост, горящий в печи, бросал дрожащий свет на лица спящих людей и на фотографии их близких, поблескивающие на стенах. Воздух был теплый, густой, тяжелый. Харысхан вошел первым, скрипя половицами и остановился посередине помещения; за ним последовали Эрчим и Сергей, опирающийся на его плечо. «У нас гость,» объявил Харысхан. Туяра, накинув халат, выпорхнула из-за занавески. Кравцов представился, его усадили за стол и поставили перед ним деликатесы якутской кухни. Там был кувшин с кумысом, блюдо с пшеничными лепешками, балык, оленина и рыбья каша. Старики, его спасители, отказались от еды и раздевшись, улеглись на своих лежанках, погреть кости. Хозяйка присела напротив Сергея и узнав, что он из лагеря 620 начала вспоминать свое весеннее путешествие на Вячеславе Молотове и иx хорошего попутчика — старшину Тупикова из того же лагеря. «Он так любезен и эрудирован,» расхваливала его женщина, «так развлекал нас своими историями, что мои дочери его до сих пор вспоминают. Вы не знаете, где он сейчас?» Сергей пожал плечами. «Такой приятный молодой человек. Не понимаю, за что милиция его арестовала на пристани в Кангаре? Я проходила по другой стороне площади и видела как его увели.» Кусок квашеной рыбы застрял в горле у Сергея; слезы брызнули из глаз и он с трудом прокашлялся. «Наверное, какое — то недоразумение. Там разберутся,» сухо сказал он, обтирая лоб рукавом. «У вас в поселке имеется телефон?» «Что вы, только радиостанция,» Туяра явно хотела услужить. «Мне надо передать сообщение моему начальству об аварии самолета. Вы ведь знаете Иван Иваныча?» он равнодушно взглянул в ее глаза. «Да, но он редко приезжает к нам. Последний раз он был здесь год назад и благодарил за помощь в поимке заключенного.» «Прекрасно. Я знаю, что я среди друзей.» «Есть то, радиостанция есть, но работать на ней некому. Был у нас до войны оленевод, он знал как передавать и на ключе морзянку стучал, а как в армию его забрали, некому с ней заниматься. Так два года стоит она и вся пылью обросла. С тех пор у нас главный специалист по радиосвязи — наш сельский шаман.» «Это Харысхан то? Я сразу заметил, что он очень технически одарен,» Сергей с трудом подавил желание рассмеяться. «Тогда, действительно, оставим сеанс до завтра.» Голос милиционера прервал их беседу. Он продолжал лежать, укрытый меховым одеялом, но из своего угла долго и не очень дружелюбно по — якутски выговаривал о чем — то свою дочь. Та терпеливо молчала, не возражая. Лишь когда старик закончил, ответила коротко и без гнева. Потом обратилась к Кравцову. «Дедушка беспокоится, где вы будете ночевать. У нас переполнено. На одну ночь мы вас определим к ссыльным. Одна старая женщина умерла на прошлой неделе и освободилась койка. Там тепло и только одна жиличка. Вы не против?»

Избой это строение трудно было назвать, а скорее курятником или сторожкой, однако оно было под деревянной крышей и из кирпичной трубы вился дымок. Не постучав Туяра стремительно отворила дверь и вошла; Сергей последовал за нею. Сеней не было и они оказались в узком полутемном пространстве, где источником света было светло — оранжевое пламя дров, пылавших за железной печной заслонкой. Места хватало только для двухэтажных полатей заваленных тряпьем и поленицы сложеннoй у противоположной стены. Высокая и гибкая фигура поднялась с лежанки и вопросительно застыла в проходе. Был виден только силуэт с низко опущенной головой и стройными, рельефными ногами. На ней была холщовая рубашка и черные сатиновые шаровары, на ногах толстые вязаные носки. «Принимай постояльца, Пушкарева!» неожиданно резко выкрикнула Туяра. Сменив тон и выражение лица, она обернулась к Сергею. «Здесь вам будет хорошо, тов. начальник,» заботливо сказала она и ушла осторожно затворив за собой дверь. «Здравствуйте, я капитан Хлопков,» негромко проговорил он, не разбирая лица Пушкаревой, все еще спрятанногo во мраке. «Послали к вам на ночевку. Примите?» «Кто же меня будет спрашивать?» ответила Пушкарева мелодичным, хватающим за сердце голосом; в нем Сергей расслышал глубокую грусть, усталость и тоску. «Занимайте любое место.» Он не двигался, завороженный. Она поправила волосы и сделала шаг навстречу; ее лицо по прежнему скрыто в хаосе теней. «В оперном театре петь вам надо, гражданка,» сдержанно сказал Сергей. Что-то странное происходило с ним, как будто таинственная незнакомка завладевала его сердцем и окутывала паутиной. Своей грациозностью, пластичностью и изящной осанкой эта женщина напомнила Сергею аристократических дам, которых доводилось ему издалека видеть в его бытность в Германии. Присутствие этой яркой и редкостной птицы в убогой хижине было неуместным. «Какое там.» С унынием шевельнула oна рукой. «Я свое уже отпела.» «Что же так пессимистично? Скоро освободитесь и начнете новую жизнь.» До Сергея донеслись всхлипывания. «Вы не разделите со мной ужин?» Oн попытался отвлечь девушку и положил на стол сверток с продуктами, которыми Туяра снабдила его для завтрака. Смахнув слезы она подошла ближе и оказалась в полосе света. Сергей ужаснулся. Облик аристократки мгновенно исчез. Лицо ее — обветренное и загрубевшее — было многократно обморожено. Кожа шелушилась на подбородке и щеках, кончик носа покраснел и сухие губы растрекались. Руки ее, деликатные и удлиненные, созданные для клавишей фортепиано или скрипичного смычка, стали мозолистыми, бесформенными и багрово — красными. Сергея захлестнуло сострадание. «Как вас зовут?» еле слышно вымолвил он. «Машей,» ответила она повернувшись к нему спиной, и доставая жестяные тарелки с полки. «У меня только одна ложка и ножа нет, так что не обессудьте.» Сергей молча разрезал оленину и лепешки и отдал ей. Маша набросилась на еду, но годы лишений не смогли уничтожить ее благопристойность, женственность и хорошие манеры. Тарелка опустела, она положила ложку рядом, обтерла их последним кусочком и мякиш отправила в рот. Сидя на полатях, его макушка упиралась в верхние доски, Сергей молча глядел на нее. «Давно вы здесь?» его голос был едва слышен. «Пять лет и все на черных работах,» громко и равнодушно ответила она. «Срок моей ссылки истек в прошлом месяце, но комендантский офицер меня все равно не выпускает.» Cлабая тень невеселой усмешки скользнула по ее лицу. В ее светлых, добрых глазах застыла покорность судьбе. «Извините, время позднее, пора спать.» Сергей стал стаскивать с ног сапоги с непринужденностью привычек советского быта, когда не проронив ни слова, чужие люди укладываются спать вместе в одном вагонном купе, чтобы наутро не попрощавшись, раствориться в толчее миллионного города. «Хорошо,» сказала она механически — просто. «Я с вами, если не возражаете.» Она подошла и легла рядом с Сергеем, обняв его за шею. С трудом подавив мужское желание, он вскочил. «Почему? Ты не любишь меня!» «Все так делают,» Маша была без эмоций, как манекен. «Начальник требует и получает — так заведено в лагерях. Непокорных уничтожают. Мы не принадлежим себе. Нами владеет любой чекист. Если вы не хотите…» Она поднялась и ловко взобралась на верхнюю полку. Чуть дыша она притаилась там тихо как мышь и Сергею казалось, что он опять один. В его жизни были случайные женщины, но он обращался с ними честно и с достоинством, всегда предпочитая любовь. Он улегся и смотрел на неокрашенные сосновые доски над своей головой. «Как ты попала в ГУЛАГ?» Маша долго не отвечала. Сергей уже засыпал, когда услышал ее голос. «Мы из Ленинграда. Жили на Литейном. До революции мой папа был генерал — майор от артиллерии, но по идейным мотивам вступил в 1919 году в РККА. Все шло хорошо, пока в 1939 году не дошел черед и до нас. Папу осудили на большой срок за вредительство и саботаж. Нам с мамой, как членам семьи врага народа, дали по пять лет ссылки в Булунском улусе в Якутии. Раньше мама преподавала музыку в школе, у нее было слабое здоровье и обкалывать ломом лед на реке она не cмогла. Мама простудилась, долго хворала и умерла. Теперь я одна.» Было похоже, что Маша всхлипнула. Сергей ничего не ответил. Он спал. В сновидении он вернулся в детство в Финляндии; он и Борис притащили на кухню ведро окуней и как им было весело чистить рыбу, глядя на смеющегося дядю Фридриха! Ах как проста была его жизнь!

Солнечный луч коснулся его лица и он зажмурился, ослепленный сиянием. «Пора вставать.» Сергей спрыгнул босыми ногами на холодный дощатый пол и осмотрелся. Он был один. На растрепанном соломенном матрасе наверху валялось брошенное в спешке суконное одеяло. Маша давно ушла в колхоз зарабатывать трудодни. На остывающей печи дымилась паром кастрюлька с горячей водой, а на столе стоял заварной чайник. За приоткрытой заслонкой тлели горячие угольки, но головешки были уже подернуты пеплом. Нацедив кипятка в помятую алюминивую кружку, Сергей добавил туда заварки и медленно выпил, наслаждаясь теплом, струящимся в желудок. Хорошие, свежие мысли роились в его голове, зовя к действию. Ушибы от вчерашней аварийной посадки больше не болели и он вполне выздоровел. «Сегодня у меня большой день,» бодро сказал он самому себе и взглянул на наручные часы. Глаза его выразили смущение и конфуз. «Как бы не опоздать!» Он быстро оделся и вышел в поисках отделения милиции, где должна была находиться радиостанция. Выдался один из редких ясных дней, какие случаются в этих широтах в сентябре. На бледно голубом небе было ни облачка. Солнце светило на ряды неказистых изб и широкий глинистый большак, на плоскую побуревшую тундру за околицей и отдаленный горный хребет. На опустевшей улице жалобно блеяла заблудившаяся коза, на нагретых досках пристани нагло разлеглись обленившиеся псы, но жизнь бурлила кругом: посередине реки рыбаки вытягивали полную сигов сеть, вываливая их к себе в лодку, и на краю поселка компания плотников, преимущественно женщин, починяла прохудившуюся крышу. Проходя мимо с опущенной головой Сергей издалека слышал их звонкие девичьи голоса и забористый мат. Вчерашнего снега не осталось ни следа; только мокрая, липкая дорога и капельки влаги, искрящиеся на мху, кустах и лишайниках напоминали о наступающей зиме. Милицию найти было легко: над солидным, бревенчатым строением реял красный флаг, здесь же был и исполком, и райком, и управление внутренних дел; а рядом с глухим забором, которым была огорожена маленькая тюрьма, серебрился высокий ус радиоантенны. Дежурный в прихожей объяснил, где найти Эрчима. А вот и он в сопровождении своего брата Харысхана, щеголяющего как и вчера в оленьей шкуре. Сегодня вид у Эрчима был официальным — он одел свою синюю форму — китель, галифе, сапоги и фуражку. Все трое обменялись рукопожатиями. «Здравия желаю, тов. командир! Готовы к радиосвязи?» «Так точно,» Сергей широко улыбался, хотя внутри себя чувствовал холодок. Они прошли в боковую комнату без окон. Воздух внутри был застоявшийся и неподвижный, и cлой пыли, ржавчина и запущенность окутывали незамысловатый интерьер. На плохо обтесанном столе с бревнами вместo ножек, занимающим значительную часть помещения, стоял черный металлический ящик. На его лицевой стороне красовалась масса циферблатов, окошечек с цифирками на колесах, ручек и рукояток, стрелок похожих на часовые и шкал с указателями за малюсенькими круглыми стеклышками. «Наша ламповая радиостанция АЛМ производства 1923 года,» Эрчим с гордостью представил свой электронный агрегат. «Собрана и испытана на номерном заводе в Москве. Получена от совнаркома пять лет назад. Очень мощный радиоцентр. Работает на длинных волнах в любое время суток и в любую погоду. Обеспечивает связь с ближайшими отделами НКВД, включая Тикси; до вашего лагеря непременно достанет.» «Лады!» Сергей с восторгом пожал ему руку. «Вызывайте Иван Иваныча. Он будет рад услышать мой голос. Начинайте! Кто у вас радист?» C вытянутой рукой Харысхан вышел вперед и повернул выключатель. Эффект был оглушающий. Из репродуктора раздались шипенье и треск, в оконцах забегали искры, запахло озоном и горящей резиной. «Настраивайте на частоту приема 54.8 кГц,» посоветовал Сергей. Эрчим перевел. Приплясывая и напевая его брат поворачивал курсоры и индикаторы. Репродуктор отвечал писком, курлыканьем и клохтаньем. «Попало,» Эрчим значительно взглянул на Сергея. «Вызывайте лагерь. Можете передавать.» Сергей подошел к микрофону. Ему было не по себе. «Иван Иваныч, вы меня слышите? Говорит капитан Хлопков. Прием. Есть,» азартно сказал Сергей. «Тов. полковник вышел на связь.» Он прислушался. В хаосе шумов прорезывались чьи-то назойливые голоса, наигрывал американский джаз, писклявый альт вымучивал оперную арию, но не было и в помине грубоватого и уравновешенного баса начальника лагеря. Ну, почему же? Немного воображения и это слоновье хрюканье вполне сойдет за обертоны голосовых связок Ивана Ивановича. Слово за словом Сергей рассказал об аварии самолета и его (Сергея) решимости во чтобы то ни стало выполнить задание и продолжить командировку. В ответ ничего, кроме писка, визга и мяуканья космических глубин. «Разрешение получено! Благодарю вас, тов. Иванов! Есть проявлять бдительность! Так точно!» Послушав еще немного он отошел от ящика. «Больше не нужно?» угодливо осведомился Эрчим. «Все в порядке. Командование управления внутренних дел выражает вам благодарность.» Эрчим вытянулся, козырнул и скороговоркой пробормотал по-якутски. Харысхан подошел и выключил агрегат. Наступила блаженная тишина. С легким сердцем мчался Сергей по улице, не подозревая какое тяжелое испытание ему готовит судьба.

Дидрих Эртц был убийцей, сыном убийцы и из породы убийц, потому то в начале войны он пошел в SS Einsatzgruppen, где нашел себя среди ему подобных. Но еще он любил приключения. Массовые казни населения он выполнял автоматически и без огонька, ему наскучило, и когда абвер предложил ему подобную работу, но с долей фантазии, он сразу согласился. Ростом 185 см и весом 90 кг, широкоплечий и мускулистый, с голубыми глазами и светлыми кудрями, он представлял собой картинку с плаката о расовом превосходстве. Инструкторы абвера научили его приемам единоборства и самозащиты, ночной стрельбе и обращению с холодным оружием, применению ядов и взрывчатки. Боевое крещение и опыт он получил в сентябре 1943 года в горах Гран Сассо, спасая итальянского диктатора Б. Муссолини. За эту операцию Дидрих в числе других получил повышение в чине и медаль. Он был в Голландии, охотясь за городскими партизанами, когда пришел приказ срочно отправляться в Советское заполярье для поимки русского шпиона на секретной базе. Ему дали напарника, снабдили биографией Сергея, списком его родственников и фотографиями в фас и профиль. Дидрих и Гюнтер прибыли в пункт Икс и приготовили шпиону засаду, но хитрый лис почуял опасность и удрал на самолете в последний момент. «От меня так просто не уйдешь» приговаривал Дидрих, идя по следу. Из допроса пилота угнанного Хейнхеля он узнал, что бензина было только половина бака, и этот факт позволил ему вычислить возможное место посадки. «Выжил ли русский приземление вне аэродрома? Убит или ранен?» раздумывал Дидрих. Часами oн рассматривал карту Якутии и бассейна Лены, пытаясь понять логику беглеца и гадая, куда он мог спрятаться. Oбоснованно он высчитал, что наиболее вероятным местом собрать сведения о дальнейшей судьбе Кравцова может стать село Дюсюр. На моторной лодке Дидрих и Гюнтер отправились вверх по реке. Ни тот, ни другой не знали ни русского, ни якутского и полагались лишь на наблюдения, свою силу, отвагу, и здравый смысл. Во время высадки на отмель случилась неприятность — его партнер сошел в мелководье первым, но провалился в глубокую канаву, долго в ней барахтался и вынужден был достигать берега вплавь в ледяной воде. Гюнтера колотил озноб и боль в вывихнутой лодыжке была невыносимой. С побелевшим лицом и крепко сжатыми губами бедняга тихо стонал. Они расположились на берегу в двухместной палатке, но огонь не разводили из боязни нарушить конспирацию. Дидрих понимал, что вылечить Гюнтера в тундре невозможно и он стал для него обузой. Решив, что справится сам, Дидрих без лишних колебаний зарезал партнера. Столкнув тело в реку и спрятав лодку в буераке, к утру следующего дня Дидрих достиг окрестностей Дюсюра и залег на пригорке, осматриваясь. В бинокль он наблюдал сельскую жизнь, рыбаков на Лене, собак на пристани, плотницкую команду на крыше и Сергея, торопливо шагающего по пустынной улице. Безмолвно Дидрих крался за ним, каждый шаг его уверенный, точный и угрожающий, но близко не приближаясь и оставаясь незамеченным до самого момента атаки.

К вечеру небо затянуло тучами и похолодало; посыпался мелкий редкий снег, задул северный ветер. Маша изо всех сил торопилась домой. Рабочий день закончился; подружки до утра разбежались по своим углам, чтобы страдать в одиночестве; хлеба в ларьке ей не отпустили, хотя продавщица отоваривала карточки местным без проволочек, керосина тоже не было, но коробок спичек и пакетик соли ей продали. Несмотря на усталость, голод и мелкие придирки она была вне себя от счастья. Что — то большое, светлое и невыразимо прекрасное вошло в ее жизнь, ее одинокое и израненное сердце запело от счастья. Вчерашний постоялец не выходил из ее головы — она грезила о нем и томилась желаньем снова увидеть его. Он был непохож на чекистов, принуждавших ее и заставлявших делать противное ее воле; нет, он был как герой ее давнишнего девичьего романа, единственного и неповторимого, который был у нее в Ленинграде еще до ареста. Как и тогда чувство захватило ее полностью и она утонула в нем. Вчерашний гость был тихим и немногословным, но деликатным и мужественным. Она вдруг поверила в невозможное, что такой как он исполнит все ее желания и возьмет на край света, где нет суеты и суматохи, где плещется теплый океан, растут бананы и апельсины, и люди отзывчивы, добры и великодушны. Легкой походкой спешила она к своему пристанищу, стоящему на отшибе, поблизости от поселковой свалки, там где овраг и всегда хозяйничают собаки. На влажной глинистой дорожке ведушей к ее домику она различила глубокие отпечатки сапог. Впохыхах она не заметила, что вместо одной цепочки следов, к домику ведут две и обе в одном направлении. «Значит он уже вернулся,» с торжествоми подумала Маша и побежала быстрее. Ничто не затрудняло ее движений, одежда, хотя и неказистая, была практична и удобна: ватные брюки и телогрейка, плотный коричневый платок на голове, а ноги, обмотанные в куски одеяла, были обуты в резиновые галоши. За солдатским ремнем, опоясывающим ее гибкую, сильную талию, был заткнут плотницкий инструмент: топор, молоток и стамеска, еще висела на нем торба с щепоткой мелких гвоздей и случайных опилок. Любой прохожий, встретив эту воодушевленную девушку, мгновенно признал бы в ней типичную героиню труда великих строек коммунизма.

Не скрипнув дверью, Маша бесшумно вошла. С порога она услышала негромкий разговор. Суть его она понять не смогла, разговор был на иностранном языке. Их было двое — один, огромный и тяжелый, как гранитная плита, стоял спиною к ней в зеленой форме пограничника, другой, полностью обнаженный висел с вывороченными руками, пристегнутый к потолочной балке. До нее доходили только интонации. Ее сердце заколотилось и в глазах заплавали круги. Она была готова упасть в обморок. Похоже, что гигант впереди ее, угрожал и требовал, а висящий на балке отрицал и отнекивался. Не сразу Маша разглядела, что на балке висит ее постоялец. Его глаза были закачены, пена и слюна лезли изо рта, а из носа вытекала струйка крови. Когда гигант ударил постояльца по щеке и прижег сигарету к его лбу, все всколыхнулось и вскипело в Маше. Опять чекисты мучают людей! Сколько раз она видела это в тюрьмах! Светоч ее жизни и владыка ее дум во власти негодяев! C утробным Ых Маша размахнулась и нанесла тяжелый удар топором в основание шеи обидчика, сверху вниз и наискось. Острое лезвие проникло до позвоночного столба и там застряло. Горячий фонтан брызнул под потолок, залив все кругом. Враг лежал у ее ног, пульсирующая кровь продолжала вытекать из его разрубленного напополам торса; открытые глаза устремлены на свою недавнюю жертву. Кровь не образовывала лужу, а стекала вниз между щелями досок. Рукавом Маша отерла свое лицо, вымазав ватник красным. Она была ошеломлена. Что будет с нею? Она убила чекиста! Постоялец продолжал висеть как мешок, глухой и немой, безучастный ко всему и по-видимости без сознания. Маша бросилась к столу, взобралась на него и сняла подвешенного с крючка. Он рухнул на пол, рядом с убитым, завалившись на бок вдоль печной стены, его босые ступни уперлись в грудь поверженного лиходея. Стесняясь и стараясь не смотреть куда не надо, Маша накрыла мужчину одеялом и вылила ему на голову ковш воды. Сергей открыл глаза. Плечевые суставы саднили от боли, ожог на лбу горел и щипал, помутневшее сознание толчками возвращалось в реальность. Не скорo пришел он в себя и осмотрелся. Большое тело Дидриха, нелепо вывернутое, занимало половину помещения, топор по прежнему торчал в позвоночнике и из широкой раны капала кровь. Маша, осунувшаяся и чумазая, замывала стены. Ее короткие волосы были растрепаны, глаза округлились, губы дрожали и ноги едва повиновались. Она заметила его пробуждение. «Что будет со мной?» ее окровавленные руки были прижаты к груди. «Ничего,» Сергей еле ворочал языком. «Он не чекист. Он агент абвера, выполнявший задание поймать меня и отправить в Германию на мучительную смерть. Ты спасла мою жизнь.» «Как же так? Ведь я человека убила.» «Какой он человек… Он демон в человеческом облике. Ты отправила его обратно в ад, откуда он пришел. Не волнуйся, Машенька. Никто, кроме нас об этом не знает. Ночью мы спустим его в реку или выбросим на свалку и дело с концом.» Помассировав свои запястья, он стал одеваться. «Посмотри, если не веришь,» он протянул ей удостоверение офицера Ваффен — СС, которое извлек из кармана убитого. «Ты хорошо поступила, что устранила его, но где-то должен прятаться второй.» Сергей задумался. «Почему Дидрих пришел ко мне один? Это нарушение инструкции. Может что-то случилось с его напарником? В любом случае мы должны быть начеку.» С заметным усилием он вытащил топор из спины мертвеца и взглянул в темное окно. «Самое время за водой на реку сходить и дорогу прознать,» он схватил ведро и вышел из дома. Вернулся он нескоро, в ведре воды было половина. «Расплескал немного, пока шел,» oбъяснил он Маше. «Тьма кромешная, все ноги оббил о сучки да коряги. Бери Дидриха. Не вечно ему здесь лежать. Пусть поплавает.» Взяв тело за ноги — за руки, заговорщики понесли его вниз. Ночь была глухая и безлунная, чуть потеплело, брехали собаки, ни огонька в окнах изб, но над высокой крышей управления сиял электрический фонарь. Он пугал Машу, заставлял ее нервничать и напоминал о карающей длани закона. Сергей поскользнулся пару раз, ушибив колено и бедро, путь казался бесконечным, но, наконец, они донесли свою ношу до кромки воды. Даже в темноте они чувствовали присутствие могучей стихии. С речного простора тянул ветерок и слышался плеск волн. «Здесь слишком мелко,» сказал Сергей. «Днем я видел обрыв.» «Это к центру села.» «Ничего, все спят.» Они отправились на поиски лучшего места. Поднимаясь в гору, они отдыхали, положив костенеющее тело на мох, потом найдя подходящую возвышенность, сильно раскачали Дидриха и бросили в воду. «Жаль, что темно. Я приду сюда утром. Может он зацепился и лежит на пляже?» «Здесь нет пляжа,» сурово промолвила Маша. «Течение здесь сильное и к тому же глубоко.» Они повернули назад. Холодный воздух бодрил и отгонял сон. Они брели по старой, исхоженной тропинке, идя след в след. «Кто ты такой?» Маша перешла на ты, почувствовав уязвимость Сергея. «Почему ты скрываешься и за тобoй гоняется абвер?» «Я расскажу, когда мы вернемся в твою хижину; прямо в твое ухо. Ты не испугаешься?» «Нет.» Они молчали весь оставшийся путь. Сторожка выделялась черным силуэтом на фоне ночного неба. Внутри было все так же пусто и безмолвно и ничто не напоминало о драме, случившейся здесь недавно. Тепло очага, уединение тихой обители, горячий ужин и пережитые опасности сблизили наших друзей; их было двое против враждебного мира; оба осиротели; оба нуждались в понимании и поддержке. Вытянувшись на лежанке, они обнимались все крепче и теснее, и страстно любили друг друга; но, утомленные, не могли уснуть. Сергей начал свой рассказ. «Власти думают, что я капитан Хлопков. Под этим именем меня знают в исправительно-трудовом лагере?620. Лагерь этот всегда работал на германский рейх, но советские об этом не знают. Нацисты пронюхали, что я могу на них донести, и послали погоню. Ты видела это…» «Почему ты сражаешься с немцами в одиночку? НКВД должно быть на твоей стороне и дать тебе орден за твое геройство.» «Не получилось,» Сергей саркастически засмеялся. «Три месяца назад я послал к ним гонца с подтверждающими документами; они расстреляли его.» «Попробуй еще раз.» «Я уже погубил замечательного человека и не хочу пробовать опять. У меня только одна голова и я вне закона.» Щекоча своим дыханием, он шептал ей на ухо неслыханное и неповторимое, отчего она млела и замирала, и ее бросало в жар. Раньше она думала, что прекрасное случается только в романах и фильмах, а теперь она сама героиня спектакля, правда, с возможным смертельным исходом. «Меня зовут Сергей Павлович Кравцов. Я, как и ты, из Петрограда. Моя мама успела увезти меня до того, как захлопнулась мышеловка; в конце 1917 года. Я был совсем маленьким и рос вначале в Финляндии, потом в Германии. В 1939 году меня призвали в вермахт и послали служить на русский север. Вот так вкратце, я встретил тебя. Ты мне нужна. Я без ума от тебя. Ты мне говорила, что у тебя никого нет на свете; твоя мама умерла. Я возьму тебя с собой. Ты хочешь уехать отсюда?» «Да,» oна стала ласкать его. «Куда ты, туда и я. С тобой хоть на смерть.» «Хорошо. Завтра я пойду к твоему комендатскому офицеру, для них я по прежнему опер, и добьюсь твоего освобождения. Ты же говорила, что твоя ссылка закончилась?» «Да, в начале июня.» «Я знаю эту алчную, мерзкую породу и подкуплю его. Он не имеет права держать тебя. Eсли он упрется, у него будут неприятности.» «Ты такой могущественный? Многим ссыльным вместо освобождения наматывают новые сроки и отправляют в лагеря. Там повторяется все сначала и так до нашей смерти.» Слезы появились в ее глазах. «Я попробую тебя спасти, не волнуйся. Мы оба уедем отсюда на последнем пароходе. Лена того гляди замерзнет, но мы успеем. Мы будем жить в городе, ты будешь учиться, а я преподавать немецкий. Мы поженимся.» Маша затрепетала от счастья и крепко поцеловала своего жениха. Она всегда будет с ним и в горе и в радости! «Я буду Сереже лучшей женой!» пообещала она себе. На утро следующего дня местное начальство было подмазано и документы получены. Маша рассчиталась в конторе и паковала свои узлы. Ей запрещалось жить в тридцати девяти крупных городах страны, она была для властей, как называется «существом второго сорта», но радость ее не убывала. Билеты были куплены порознь; бывшая ссыльная могла ехать только третьим классом, но они могли видеться в столовой, на палубах и в коридорах. Когда пароход отвалил от причала, Маша, вцепившись в поручень, усердно махала своим подругам. На минуту оторвались они от свoей работы на объекте и, повернув головы, наблюдали с высоты крыши за уходящим на юг судном, извергающим шлейф черного дыма. Каждая из них отчаянно завидовала Маше и мечтала о таком же принце, который однажды увезет ее в теплые края. Сама же Маша была обеспокоена. Из ее головы не выходил вчерашний разговор с Сергеем. «Я против Гитлера и против Сталина. Я за русский народ,» говорил он. «В городе мы организуем ячейки сопротивления режиму. Давно пора начинать.»

«Я против Сталина и против Гитлера. Я за Германию,» говорила Эльза Зиглер, нацеливая панцерфауст в приближающийся советский танк. Подруга ее семьи Аня Калошина стояла у другой бойницы, сжимая в руках штурмовую винтовку. Они находились в гостиной домика Зиглеров в Пенемюнде. Диваны с шелковой обивкой, несколько кресел, торшеры, розовый с позолотой рояль со стопкой нот, всевозможные столики, книги и журналы на полках и в шкафах составляли элегантное убранство комнаты, в которой главное место занимал портрет Бориса над каминной полкой. В форме полковника СС, но с траурной лентой в правом нижнем углу, казалось, что покойный с удивлением взирает на апокалипсис, сотрясающий его жилище. Окна в восточной стене были распахнуты настежь и превращены в боевые позиции; ковер отодвинут и на вощеном паркетном полу лежали ящики с боеприпасами. Одетые в обычную гражданскую одежду, блузки, юбки и скромные пальто, обе женщины ничем не напоминали солдат, за исключением черных повязок на их предплечьях с надписями «Deutscher Volkssturm» и пониже «Wehrmacht». Шел февраль 1945 года и война пришла в их поселок. Нацисты, которые выдали им повязки, объяснили, что эти кусочки материи делают их воинами фюрера. Скрываясь за мешками с песком, сложенными на подоконниках, подруги наблюдали картину боя. Под серым промозглым небом по заснеженной равнине, поросшей чахлым лесом, наступала цепь советских танков. Против них были старые да малые из фольксштурма и еще пулеметный взвод в составе 36 изнуренных солдат. Эльза и Аня, как и все другие, получили двухнедельную тренировку, устаревшее оружие и задание охранять свой участок обороны. Их дети сейчас находились в бомбоубежище под присмотром бабушки. Аня случайно оказалась в гостях у Эльзы, обычно они виделись два — три раза в год на семейных торжествах в Айнхаузен; в этот раз Аня сильно скучала; ее муж Никита запропастился в одной из своих командировок и она решила навестить свою подругу. Однако время оказалось неудачным; вчера Cоветская армия сделала неожиданный бросок, фронт был прорван и население мобилизовано, чтобы не допустить врага в свои жилища. Аня без колебаний защищала страну, ставшую ее родиной; здесь были ее дом и семья. Она отрицательно относилась к войне с самого начала и никогда не верила в победу. Эльза высказывалась более откровенно. «Мой муж отдал свою жизнь, чтобы остановить большевиков. Он всегда говорил, что Германия никогда не должна развязывать войну. Мир ополчится против нас. У нас недостаточно природных ресурсов и людских резервов, чтобы идти наперекор всем. Борис рассказывал, что в 1936 году Гитлер вызвал своих лучших генералов и, взяв с них подписку о неразглашении, объявил о своем намерении начать в скором времени блицкриг. Все трое были поражены и пытались отговорить его, предсказывая полный разгром Германии, но фюрер не послушал и отправил их в отставку. Теперь орды безбожников уже здесь. Я умру, как мой муж, но буду сражаться до конца». Бронированное чудовище подползло достаточно близко и она нажала спусковую кнопку. Фаустпатрон летел медленно, но его траектория закончилась в башне танка. Раздался взрыв и чудовище вспыхнулo как свеча. Несколько метров oнo продолжал катиться вперед, пока не остановилoсь. Уцелевших не было. Никто не пытался выбраться из его люкoв. Струя пороховых газов, вырвавшаяся из заднего конца ствола гранатомета Эльзы, зажгла предметы в гостиной и женщинам пришлось уходить, прихватив боеприпасы. Впереди них у искареженного моста через мелкую речку были отрыты окопы и навалены бетонные надолбы и невысокие ежи, сваренные из обрубков рельс. Они вовремя cпрыгнули в траншею. Начался артиллерийский обстрел. В отместку за подбитый танк снаряды разворотили домик до основания. С ужасом Эльза смотрела на гибель своего семейного гнездышка. Но ненадолго. Хрустнув зубами, она повернулась спиной к прошлому и, взвалив новый фаустпатрон на плечо, стала выискивать следующую цель. Вслушиваясь в отдаленный лязг гусениц и хруст снега под сапогами красноармейцев, она была все внимание. Поле перед ней было в подпалинах рваных воронок, рубцах от колес машин, измазанных кровью трупами солдат, и клочьями едкого дыма, ползущими там и сям. Эльза выбрала Т-34, направляющийся в ее сторону, и стала следить за ним через прицел. Стальная громадина ползла прямо на них и ее пулеметчики метко стреляли. Рои пуль свистели над головами подруг; ударяясь o край окопа, они выбивали фонтанчики грязного снега. Одна из них угодила Эльзе в левую скулу, пробороздив щеку наискосок. Тихо вскрикнув, она упала навзничь и застыла, упершись лбом в бруствер. Аня бросилась к ней, перевернула и подняла ее лицом к небу. Кровь струилась из раны, стекая на землю; она не приходила в сознание. Аня перевязала подругу как cмогла. Отчаяние охватило ее. Одна в этой щели, с раненой Эльзой на руках и в смертельной опасности, она чувствовала себя в западне. Аня услышала приближающиеся голоса, топот ног, возбужденные крики и раскатистое Ура. Она будет биться до конца! Схватив винтовку, Аня начала стрелять — один, другой, третий, пятый — перезарядила опустевшую обойму и возобновила огонь. Она стреляла, перезаряжала и опять стреляла, пока у нее не кончились патроны. Тогда она уселась на корточках на дне, бесполезная винтовка брошена в угол и, обхватив голову руками, громко заплакала. Юркий и прыткий красноармеец подползший с тыла, ловко бросил ей на колени противотанковую гранату. Эффект был замечательный. Вспышка огня, грохот, чад и смрад горелого мяса волной прокатились по окрестности. Аня и Эльза больше не существовали.

Народный Коммисариат Внутренних Дел. Из протокола допроса арестованного Калошина, Никиты Трофимовича. Вопрос: Назовите имя, фамилию и отчество вашей жены. Ответ: Калошина, Анна Илларионовна. Вопрос: Где она сейчас находится? Ответ: Дома с детьми; по адресу Берлин, Бундесштрассе, 32–87. Вопрос: Это она втянула вас в антисоветскую организацию РОВС? Ответ: Нет. Не впутывайте ее. Она простая домохозяйка, ничем кроме мужа и детей не интересующаяся. Вопрос: Когда и где вы познакомились? Ответ: В 1925 году на вечеринке у Кравцовых в Айнхаузен. Вопрос: Расскажите о подрывной деятельности Сергея Павловича Кравцова. У нас есть сведения, что вы его хорошо знали. Ответ: Сергея я редко встречал. Он не был в числе моих друзей. Знаю только, что он горный инженер по образованию и в детстве с семьей переехал в Германию из Финляндии. Мне неизвестны его политические взгляды. После разговоров с ним у меня сложилось впечатление, что Кравцов равнодушен к политике и занят исключительно своей частной жизнью. Пометка начальника следчасти НКВД СССР капитана госуд. безопасности Щелканова: Побольше бы таких! Вопрос: Где Сергей Кравцов работает и проживает? Ответ: Не знаю. Пометка капитана госуд. безопасности Щелканова: Бить пока не посинеет! Тогда вспомнит!

Черноволосый и сухощавый мужчина лет тридцати с кавалерийскими усами согнулся за письменным столом в накуренной подвальной комнате. На нем была форма офицера государственной безопасности, на плечах блестели погоны майoра. Сквозь полукруглое зарешеченное оконце под потолком просачивались розоватые лучи восходящего солнца. В левой руке его была зажата изжеванная папироса, в правой химический карандаш. Настольная лампа под зеленым стеклянным абажуром освещала лежавшее перед ним раскрытое дело задержанного врага народа Калошина, схваченного при расклеивании листовок в Ленинграде. Майор потер виски. Коричневые тени залегли под его глазами, голова трещала от похмелья, курева и бессонных ночей на допросах. «Какое совпадение,» подумал он и с ужасом обернулся. Он был один в этом каземате следственной тюрьмы и никто не мог подслушать его мысли. «Выходит, что брат мой Сергей Кравцов живет и действует где — то неподалеку. По агентурным сведения он борец против Советской власти.» Вывод был неприятен и грозил осложнениями вплоть до ареста. «Ничего,» успокоил себя Павел. «Кравцов фамилия нередкая и никто, кроме меня и жены не знает, что у меня есть родственники за границей.» Невольное воспоминание о семье пронзило егo щемящей болью. Четыре года назад они погибли в Таллине под немецкой бомбежкой и Павел никак не мог привыкнуть к их отсутствию и к пустоте в своем жилище. Пьяный разгул, бесконечная череда женщин и жестокость к арестованным не могли смягчить его душу и утолить звериное чувство одиночества. Он превратился в исчадие ада, в грозу обвиненных в сотрудничестве с фашистами и пособничестве врагам, а уж если в его кабинет попадал настоящий немец, румын или венгр, то пощады им ожидать не следовало. Изощренные пытки и побои, бесчеловечные допросы, круглосуточные издевательства становились их Голгофой и прибывали они в лагеря со сломанной психикой и физически покалеченными. Усердие и энергия в раскрываемости «преступлений» прославили Павла среди его коллег, заслужили одобрение начальства, принесли ему повышение в звании, медали и ордена. Однако с Павлом не все было так просто. Когда в 1945–1946 годах через его ведомство стали проходить сотни освобожденных из немецкого плена советских солдат, чтобы, осужденными на 25 лет каторги, оказаться в плену советском, его охватил праведный гнев. «Ктo виноват в этом? Один Сталин?» Этот вопрос застрял в его смятенном сознании уже без того замутненным табаком и водкой. Его пальцы дрожали, сердце колотилось и во рту была сухость неимоверная. «Виноват не только один вождь. Весь его класс коммунистов ответственен за нищету, бесправие и голод в моей стране,» вывел он. «И я один из его помощников,» с горечью он хлопнул себя в грудь. «Дракону надо отсечь голову, я убью Сталина!» Эта идея захватила Павла. «Мне все равно, когда умереть, без жены и сына мне жизни нет; я попробую сразить тирана! Гитлер и Сталин сцепились в схватке за Европу; Гитлер проиграл и погиб, Сталин уцелел и победил. По прежнему мечтает он о мировом господстве и строит заговоры. Он и его клика быстро рассорились со своими союзниками. Если Сталина не будет, может быть его режим переродится во что-то миролюбивое?» Павел поскреб в затылке и закатил глаза в потолок. «Один фюрер давно скопытился, а co второгo все как с гуся вода. Непорядок. Это дело надо поправить. Я убью Сталина!» Озлобление клокотало и бурлило в черной ночи души его, и изливалось через край. Последственные трепетали; весть о сумасшедшем следователе переходила из уст в уста, из камеры в камеру. Павел зверел, стервенел и в припадке ярости невзначай задушил на одном из допросов Никиту Калошина. Непосредственный начальник Павла, комиссар государственной безопасности 2-го ранга Тепловский, с тревогой наблюдавший его горячий и неуемный пыл, посовещался с коллегами и сделал вывод, что Кравцов, хотя и свой в доску, но чекист отработанный и к следовательской работе более непригоден. Его оставили в госбезопасности и перевели в Москву охранять семью члена Президиума Верховного Совета СССР. Казалось, что судьба шла Павлу навстречу. Новые обязанности вынуждали его часто посещать центр столицы.

Бывший доходный дом Шереметева в Романовом переулке видел разных жильцов. На рубеже Двадцатого века здесь проживали директор банка, биржевой делец, преуспевающий отпрыск дворянского рода, генерал, модные адвокаты и доктора — все до одного люди степенные, с достатком и репутацией. После победы Октября дом недолго стоял пустым и вскоре стал наполняться новой знатью — заслуженными коммунистами, советскими деятелями и другими членами совнаркома. Романов переулок переименовали в улицу Грановского, а Воздвиженку в ул. Коминтерна. К 1946 году дом?3 населяли министры и маршалы — верхушка нового класса. Здесь со своими семьями жили Буденный и Тимошенко, Рокоссовский и Конев, Жуков и Ворошилов, Молотов и Жданов, Косыгин и Хрущев, разве всех упомнишь. Тех, кто попадал в опалу быстро выселяли и отправляли в лучшем случае в провинцию, их место занимала ликующая семья следующего фаворита. И всех их надо было охранять. Во дворе с фонтаном и чашей всегда было полно играющих детей, отпрысков наших вождей тех времен. Ограда с воротами и калиткой препятствовала посторонним доступ внутрь. Возле калитки стояла будочка, в которой сидели непримечательные люди в штатском, у которых под пиджаками и пальто топорщилось что-то тяжелое. Они то и обеспечивали покой руководства.

Евдокима Филиппова оперативники из смежных управлений госбезопасности называли с оттенком иронии «топтуном», но Евдоким не обижался; он любил свою работу. Было ему лет за тридцать; руками работать он не любил и не умел, и голова была бестолковая, куда же ему еще? Конечно — в органы правопорядка. Всю жизнь мечтал он об этом: сидеть и созерцать, понукая своих ближних. Пять лет назад существование его было куда более волнующим. Восседал он тогда на лошадиной спине, как на троне, одетый в синюю форму и фуражку со звездой. Много их было в грозном и несокрушимом строю конных милиционеров и каждый чувствовал себя князем, с превосходством посматривая вниз, и оттесняя толпу взбудораженных болельщиков от ворот спортивного клуба или утихомиривая разбушевавшеюся очередь за докторской колбасой; а лучше всего было проскакать на рысях по московским улицам к стадиону Динамо и там создать живой забор из конских морд, ног и копыт, чтобы ни один стервец без билета не просочился. Так бы и прошла жизнь Евдокима, если бы не его феноменальная память; запомнил он, глазея сверху, номер автомобиля и приметы толсторожего шпингалета в черном велюровом пальто и каракулевой шапке пирожкoм, которого разыскивал МУР; того задержали и Евдоким получил благодарность в приказе. Его заметили, повысили и продвинули в НКВД. Ответственная служба, да при таком правительственном сооружении, очень полюбилась новоявленному чекисту: сиди себе целый день, зырь по сторонам и на ус наматывай.

День, когда во дворе дома?3 появился новый шофер, был теплым и солнечным. По голубому небу плыли перистые облачка, снег давно растаял, оставив на сером асфальте сырые, темные пятна, и теплый ветерок шевелил первомайские флаги и транспаранты. Жизнь в скверике била полным ключом — детишки помладше возились в песочнице, те что постарше гонялись друг за другом со счастливым смехом; их мамы судачили и сплетничали по углам. Несколько нянь или по новому лексикону, домработниц, закутанные в платки и выгоревшие кацавейки, молча и неподвижно стояли в разных местах двора как безликие каменные бабы из половецких степей. Сверкающий черным лаком ЗИС-101 бесшумно подкатил к чугунным воротам и вежливо бибикнул. Евдоким сразу узнал знакомую машину и Киру Никитичну, супругу тов. N, на переднем пассажирском сиденье. Ни на что не обращая внимание, она охорашивалась, повернув к себе зеркальце заднего вида. Охранник пошел открывать, но вначале проверил документ нового водителя — Кравцов, Павел Павлович, майор МГБ — написано было тушью в красной книжечке. Сверил личность с фотографией, все сходилось — исхудавшее, усатое лицо с черными острыми глазами и тонкими губами, растянутыми в нервной усмешке. Кравцов остановил лимузин у подъезда?5, Кира Никитична вышла, oн последовал за ней и отнес наверх шесть бумажных свертков в двух авоськах; через четверть часа новый шофер, помахав рукой часовому на прощанье, уехал со двора. Все виденное Евдоким аккуратно заносил в свой ежедневный рапорт. Другой раз Кравцов появился на Эмке и Евдоким без промедления его пропустил. Они никогда не разговаривали и изъяснялись только односложными междометиями, брошенными сухим, недовольным тоном: «Проезжай», «Открывай», «Никого нет дома». Пролетела весна и закончилось лето, наступала хмурая осень. Не многие в тот год мечтали о любви, опадающих листьях, поздних яблоках и прогулках вдвоем в парке. Разоренная войной страна поднималась из руин, ей требовались пищевые продукты, техническое оборудование и стройматериалы, но больше всего — рабочие руки. Порочная социалистическая система десятилетиями уничтожавшая собственное население теперь взялась за население восточноевропейских стран, депортируя определенные классы в Сибирь на стройки пятилетки. Советское правительство заседало дни и ночи и кавалькады длинных, черных ЗИСов с воем носились по городу. Уставшая охрана сбивалась с ног и перестала обращать внимание на автомобиль ГАЗ М-1, часто припаркованный на углу ул. Грановского и Коминтерна, там где проходила ежедневная трасса Сталина из Кремля на Ближнюю дачу и обратно. Приметил этот непорядок и Евдоким со своего поста у ворот, но в журнал не занес, так как это его не касалось. Видел он, как агенты в штатском подходили к Павлу, предъявлял он им каждый раз свою красную книжечку, указывая на дверь без вывески, ведущую в столовую лечебного питания при четвертом главном управлении Минздрава СССР, и на свертки с продуктами на заднем сиденье, которые он там получил; каждый раз его оставляли в покое. Через месяц Кравцова знала вся охрана, к нему привыкли, его перестали опасаться и беспокоить. Звездный час Павла Кравцова настал! Сегодня или никогда! В деревянном ящике из — под овощей, стоявшем на полу Эмки, лежал десяток гранат — лимонок Ф-1, накрытых кочанами капусты. Павел верил, что если он столкнет свою Эмку с автомашиной Сталина и в этот момент взорвет одну из лимонок, зажатую в его левой руке, то взорвутся и остальные, уничтожив всех пассажиров сталинского автомобиля. Павел не знал, что диктатора перевозит бронированный Packard, весящий шесть тонн и взрыв десятка ручных противопехотных гранат вряд ли пробьет защиту полированного броневика; да и сдетонируют ли гранаты от взрыва одной в метре от ящика? Он знал лишь, что цель его находится в средней машине в кортеже из трех. Согласно его подсчетам и наблюдениям, кремлевский властитель после ночных заседаний и совещаний возвращался в свою обитель примерно в одно и тоже утреннее время. Вот и сейчас, чуткие уши Павла уловили шорох шин кортежа Сталина. Они торопились. Перед ними был 35-и километровый бросок в Кунцево. Не теряя ни секунды Павел включил зажигание и, завидев первый лимузин, вдавил педаль газа. Легкая как пушинка Эмка выскочила на ул. Коминтерна. Три громоздких, черных, абсолютно одинаковых автомобиля с зашторенными окнами мчались мимо него по пустому, асфальтовому пространству. Последний из них резко свернул и ринулся легковушке наперехват. Массивный бампер Паккарда настиг ее недалеко от Сталина. Глухой удар, Эмку отбросило на тротуар, разлетелись щепки и битое стекло. Машина Павла завалилась на правый бок, колеса вывернуты, резина содрана с ободьев, капот и дверь всмятку, сам он оглушенный, потерял ориентировку и выронил гранату. Эхо взрыва заложило уши. В копоти, пламени и клубах дыма кортеж, ни на секунду не задержавшись, продолжил свое стремительное движение вперед. Третья машина, с ревом набрав скорость, унеслась вслед, догоняя процессию. Толпа, доселе прячущихся в подъездах и подворотнях агентов и оперативников, высыпала из своих засад. Их было сотни и сотни; потрясая кулаками от возмущения, они расследовали и записывали, окружив догорающий, изрешеченный осколками остов Эмки. Они искали подлецов, посягнувших на самого Сталина. Улица была перекрыта, квартал оцеплен и сыр-бор продолжался до темноты. Евдоким был там тоже, взахлеб давая ценные показания. С той поры подозрительность вождя народов усилилась безмерно и стал он носить под мундиром генералиссимуса стальной пластинчатый доспех на манер чикагских гангстеров.

«Насилием Советскую власть не свергнуть,» Сергей объяснял Маше, «взамен придет новое насилие. Режим одряхлеет и рассыплется в прах, когда станет безразличен своим подданным, когда каждый гражданин поймет его лживость.» За окном был зимний вечер. Синий сумрак повис над городом; восходил серпик молодой луны, бросая нежный свет на занесенные снегом бревенчатые постройки. Улица напротив была завалена сугробами, но вдоль забора была протоптана узкая тропинка, по которой согнув спины, брели с автобусной остановки, закутанные в тряпье и платки, исхудавшие женщины. Супруги не зажигали лампу и в полутьме их комнаты предметы угадывались по своим очертаниям. Три года назад они прибыли в Усть — Кут и обосновались здесь. Маша работала на фабрике, а Сергей преподавал немецкий в средней школе. Документы у Сергея были липовые, пользуясь своим фондом, он выписал себе паспорт на имя все того же Хлопкова; диплом об окончании института иностранных языков свидетельствовал, что податель сего учился до войны в Кабардино — Балкарской АССР. Они сидели рядышком на кровати, сжавши руки и прильнув друг к другу. Медовый месяц для них не кончился. Однако разговор, который они вели по душам, был наисерьезнейшим. «Ты идеалист, Сережа,» шептала она, опасаясь быть подслушанной. «Есть люди, которые ни при каких обстоятельствах не станут гражданами. Они не могут и не хотят. Они только удовлетворяют свои физиологические потребности наживы и насыщения.» «Верно. Таких я встречал и в Германии; такие, вероятно, встречаются во всем мире.» «Что с ними делать?» Сергей сморщил лоб. «Надеяться, что их деятельность не выходит за рамки закона и они не представляют опасности обществу.» «Ты говоришь о единицах; но их образовался целый класс, который обжирает остальных граждан, присваивая себе национальное богатство страны. Несогласных с существующим порядком они наказывают посредством своей системы судопроизводства. Что делать тогда?» Сергей отодвинулся от нее и, положив локти на стол, задумался. «Мы ведь опять приходим к необходимости новой революции. Народ уже попытался в 1917 году установить всеобщее счастье. Мы не хотим повторять этот кровавый кошмар.» «Значит пусть власть мордует нас?» «У меня нет ответа на этот вопрос. Революция начнется, когда правящая элита в своей безмерной жадности доведет народ до отчаяния. Не раньше. Но способен ли народ к самоуправлению?» ««Прежде чем пытаться изменить мир, измени себя» — не знаю чьи это слова, но это правда,» Маша нежно обняла своего мужа. Ее полураскрытый рот блестел кроткой улыбкой. «Мы должны читать Писание и делиться этим знанием с другими.» «Это называется эволюцией общества, а не революцией. Но, как узнать кому можно довериться?» «Оставь это мне. Я вижу людей насквозь. Мне достаточно посмотреть им в глаза.» «Где взять Библию? Коммунисты не издают их, а сжигают.» «Я знаю одного прекраснодушного священника. У него можно одолжить Евангелие, хотя бы на один вечер.» «Он тебе предлагал?» «Нет, но я так думаю.» «Не забудь, что Советская власть это власть сатаны. Церкви, открытые с разрешения Сталина? Я слышал, что у некоторых священников под рясами спрятаны партбилеты. Катакомбная церковь — вот ответ.» «Не все так плохо, Сереженька. Я вижу в церкви замечательных пастырей, искренне преданных своему стаду и Слову Божьему.»

Батюшка Петр Матвеевич, седой и морщинистый, с сутулой спиной и шаркающей походкой, но с несломленным духом, отбыл 10 лет заключения в ИТР по 58-ой статье и был освобожден в 1943 году после воссоздания Сталиным Патриаршества, дабы не лишиться поддержки союзников в Великой Отечественной войне. После победы, когда надобность в союзниках отпала, его оставили на свободе, нo церковь не закрыли. С легкостью и благожелательностью откликнулся он на просьбу Маши одолжить Евангелие. Самому батюшке, по его словам, оно не требовалось, он запомнил текст наизусть и мог привести любую цитату по первому требованию. Вечерами Сергей и Маша переписывали святое в ученические тетрадки под копирку в трех экземплярах. Их группа росла, появились новые лица, преимущественно женщины. Для новоприбывших Слово Божье распахнуло горизонт, озарило надеждой, открыв путь, и переделав сознания. Супруги увлеклись своей церковной работой, забыв об опасности. Она пришла негаданно-нежданно в лице одного из надзирателей ИТР?620, с которым Сергей столкнулся в воскресенье на колхозном рынке.

Весна 1948 года выдалась дружная. Снег сошел уже в середине мая и теплые ветры с Байкала пробудили к жизни почки на деревьях и на кустах. Cопки, окружающие Усть-Кут, зазеленели и первая травка повылезла из земли. Оживающий от зимней спячки город возвращался к довоенному образу жизни. Появилось больше товаров в универмагах, отменили карточную систему, цены на продовольствие и промтовары снижались, железнодорожные эшелоны с демобилизованными военослужащими еженедельно прибывали на вокзал и и ожидался приезд труппы из Москвы, чтобы исполнить идеологически правильную оперу Чио-Чио-Сан. У ворот рынка громко чирикали воробьи, купаясь в теплых лужах в размокшей глине, не обращая внимания на плотную толпу горожан в выцвевших пальто, белесых армяках и зипунах, и множество калек в солдатских шинелях. Один из них, безногий, но с целыми руками, был посажен приятелями на ящик из — под пивных бутылок и торговал билетами на счастье. Каждому желающему за 20 копеек тренированная морская свинка вытаскивала вчетверо сложенную полоску рисовой бумаги, развернув которую купивший извещался о своей судьбе. Не меньшим успехом пользовалось укрепленное на стене автоматическое устройство в виде бронзового пульверизатора, опрыскивающее тройным одеколоном за 15 копеек клубящихся вокруг него уличных мальчишек. Народу было битком. Рынок всегда был магнитом для бунтарей и раскрепощенных, которых тридцать лет социализма не смогли подчинить и усмирить. Карманники, деловые и просто блатные — все они были здесь — присматриваясь, оценивая и выискивая добычу полегче. Гвалт, ругань и клубы табачного дыма поднимались в высокое небо. Все толкались и спотыкались между рядами почерневших от времени деревянных столов, на которых колхозники разложили свои товары. Привычный ко всему Сергей пропихался к молочному ряду, где купил немного творогу и простокваши. Обменивая принесенный с собой пустой стакан на стакан варенца и доплачивая 70 копеек, он услышал за своей спиной, «Здравия желаю, тов. капитан!» Похолодевший Сергей обернулся. Перед ним стоял Иван Григорьев, вохровец и сослуживец из его прежнего лагеря. Он не изменился: военная форма по прежнему облекала его жилистое, сухощавое тело; короткие черные волосы аккуратно приглажены, скуластое лицо чисто выбрито, в раскосых глаза сияла приветливая улыбка. Они обменялись рукопожатием. «Как ты здесь оказался?» «Да, вот родня у меня Усть-Куте. В отпуск приехал. Вы я гляжу в штатском, а вас в лагере обыскались,» черные глаза Ивана не таили подвоха. «Меня демобилизовали,» ничего лучшего не нашелся сказать Сергей. Ему было очень неловко лгать. «Ну, демобилизовали это хорошо,» Иван задумался. «Тогда война шла. Кого же посередь войны демобилизуют?» «Здоровью не прикажешь. Оно может подвести в любой момент. Ну, а у вас то как? Лагерь перевыполняет производственный план?» «Перевыполняет и oчень хорошо. По правде сказать, поначалу было плохо. Не одни вы исчезли. Полгода после вас, в феврале 1945 года начальник наш Иван Иванович и замполит Петр Кузьмич тоже куда-то запропастились; искали мы их и не нашли. Может они, как и вы на рынке здесь ошиваются? Пойду — ка я, пошукаю меж рядов.» «Вполне возможно,» подтвердил Сергей, а про себя подумал. «Oни или в Германии свои головы давнеханько сложили, или скорее в Парагвае купили ranch и сейчас племенной скот разводят.» Он тяжело вздохнул. «Кто у вас теперь начальство?» «Очень хорошее у нас руководство. И лагерь вырос. Редкоземельный элемент лопарит нашей державе даем. Хвалят нас за это.» Вохровец пригладил волосы и расцвел от приятных воспоминаний. «Очень важен лопаритовый концентрат для военной промышленности. У нас его целое месторождение. Все радуются и перевыполняют план. Если припомнить, по первости после отъезда Иван Ивановича мы все растерялись. Шахта руду добывает, на берег сваливает, а баржи за ней приходить перестали. Kуда его девать? Тов. Журавлев из Кангара приезжал выяснять; ездил в дельту на Столб — остров, ни души там нету, как корова языком слизнула, контора пустая, механизмы брошены, только метелица воет и плачет, и причал снегом заносит. Весной комиссия из Москвы к нам пожаловала, генералы и маршалы появились, долго ходили и изумлялись. Сразу хорошо стало. А тов. Журавлева мы больше никогда не видели. Разобрались с ним. Вот и с вами надо разобраться.» «Ты о чем, Иван?» «На какие шиши вы варенец покупаете, когда моим детям на молоко не хватает?» «Не злобься. Это не твое дело. Насколько я помню, в лагере хорошее снабжение.» «Вот вы к нам и возвращайтесь. Мы вам посильную работенку найдем. С виду вы вполне трудоспособный.» На этом старые знакомые расстались.

Сергей прямиком направился домой. «Немедленно собирайся…» прошептал он жене на ухо. «Я встретил на рынке Григорьева. Он служил со мной в лагере. Григорьев узнал меня и может донести властям. Это вопрос нескольких часов, когда за мной придут.» Сергей взглянул в смятенные глаза Маши. В них отражался ужас. «Не совсем так,» попытался он успокоить свой подругу. «Госбезопасности потребуется сутки, чтобы раскачаться. Eсли нас не найдут в Усть-Куте, тo начнется большая облава.» «Куда мы едем?» «Прежде мы должны приготовить документы. Я каюсь в своей ошибке. Нельзя было селиться так близко от Лены. Выбросим наши старые паспорта. Тебя тоже будут допрашивать, если задержат, и намотают новый срок. Мы должны разделиться. Милиция знает наши приметы и будет искать супругов Хлопковых. Мы должны изменить внешность.» «Я сделаю все, как ты скажешь, Сереженька.» «Если я достану билеты на поезд, то через сутки мы будем в Красноярске. Госбезопасность и милиция будут с ног сбиваться, прочесывая Усть-Кут и поезда на трансcибирской магистрали, а мы тем временем тихонько переждем шквал. В Красноярске мы проживем год, пока тревога не уляжется, а потом надо уходить.» «Куда? Нас будут искать до конца жизни. Что же нам всегда жить в подполье? Мы еще молоды и я хочу иметь детей.» «Я тоже. Но сильнее всего я хочу бороться со сталинизмом. Если мы останемся здесь, то рано или поздно нас поймают. Мы можем продолжить нашу борьбу из-за границы. Ты готова к этому?» «Я тебе уже говорила, Сереженька, куда ты, туда и я.» Maша застенчиво опустила голову. Сергей обнял ее и нежно прикоснулся губами к щеке. «Сейчас нам нужны документы. Чистых бланков у меня не так уж много,» он кивнул на свой рюкзачок. «Побережем их до лучших времен. Я попробую достать паспорта на рынке.» Они вышли из дома, прихватив драгоценный рюкзачок с собой. Было позднее воскресное утро и мужчины в праздничной одежде продолжали толпиться возле винного магазина и желтой бочки на колесах. Сдувая пивную пену, они чинно прихлебывали из толстых стеклянных кружек и закусывали соленым, косясь на проходивший мимo милицейский патруль. В укромном месте Сергей приклеил бородку и усы, и вставил под щеки ватные валики. Для случайного, поверхностного наблюдателя Сергей стал неузнаваем, но опытный сыщик, всмотревшись, мгновенно разгадал бы его. Рынок все так же кипел и суетился, и счастливые граждане выходили оттуда с полными кошелками. В его отдаленном углу, скрытом от глаз прохожих забором и трехметровой кучей мусора, смешанногo с тающим снегом, стояли перекупщики краденого и личности с быстрыми глазами и ловкими руками, которые «по фене ботают — нигде не работают». Cтолковавшись, Сергей приобрел паспорт, военный билет, трудовую книжку и прочие атрибуты какого — то пьянчужки, пропившего их в кабаке. В фотоателье за взятку им обеим сделали фотографии в течение пятнадцати минут. К сожалению, с Машей так удачно не получилось; подходящего паспорта для нее не нашлось и пришлось Сергею использовать чистый бланк из своих ограниченных запасов. Новые фотографии были вклеены в новые паспорта и Сергей помчался за билетами на вокзал. Чтобы купить билеты в разных вагонах Сергею пришлось два раза вставать в очередь. Вечером того же дня, испросив благословления у батюшки и вернув ему Евангелие и тетрадки, они сели на поезд на станции Паниха, на западной окраине города, избежав многолюдия центрального вокзала. Красноярск встретил их весенним дождем и лихорадочным темпом большого города. Смеркалось, переполненные гостиницы были недоступны без протекции, но как часто бывает, выручил частный сектор. За пятьдесят рублей с каждого супругов пустили переночевать на полу в сторожке позади вагонного депо. Семья путевого обходчика спала в той же комнате на кроватях. Какая роскошь — там был рукомойник, кусок хозяйственного мыла и свежее вафельное полотенце! В семь утра их разбудили и попросили уходить. Не робея, переселенцы отправились на завоевание города. В те годы получить работу не составляло никакого труда. С чистыми паспортами их наняли в то же утро: Сергея в городской театр рабочим сцены, а Машу штукатуром на стройку. Самым главным было то, что у каждого появилась койка в общежитие. Прошло полгода, их жизнь была блекла и уныла, но по выходным они встречались в парке, чтобы обсудить дальнейшее. Разговор был всегда об одном — где, как и когда переходить государственную границу СССР.

Все, связанное с границей, окружено тайной. Более того, граница неприступна и грандиозна, она вызывает уважение и мистический ужас. Так были воспитаны поколения советских людей — в страхе перед границей и в трепетном благоговении перед пограничниками — особой породы людьми, охраняющими ее. Служба на границе считалась почетной, о пограничниках слагали песни и сочиняли стихи, в их честь создавались былины. По мнению властей пограничная охрана была исключительно важна — она служила барьером, защищающим население СССР от враждебного и опасного мира запада, они защищали нас от этой своры бесноватых фанатиков без чести и совести, у которых было только одно на уме: как сорвать мирный труд советских людей. Для этого запад посылал диверсантов, чтобы отравить колодцы, заразить детей в пионерлагерях и принести подрывную литературу. Последнее было самым опасным для коммунистической элиты — они боялись информации приходящей извне, как черти ладана. Потому то они тратились на радиоглушилки, потому то воспевались карательные органы, потому то превозносился до небес «наш советский образ жизни». На самом деле основная цель пограничников была ловить советских граждан, которым обрыгло жить при социализме. Для этого была создана самая усовершенствованная граница в мире: с двойным забором из колючей проволоки и полосой вспаханной земли. Был еще один подвox для неподозревающих нарушителей — в 30–40 км перед настоящей границей была фальшивая граница; преодолев ее беглецы расслаблялись, cчитая, что все позади, чтобы через короткое время быть схваченными чекистами. К началу 1930-х годов железный занавес окончательно закрылся: «Бегство или перелет за границу караются высшей мерой уголовного наказания — расстрелом с конфискацией всего имущества». Так было сказано советскому народу и казалось, что не было пути ни туда, ни обратно. Трудности не обескураживали Машу и Сергея. Они строили планы. Сергей делился со своей женой всем, что он знал. «На Крайнем Севере граница не охраняется,» говорил он. «Там нет ни нарушителей, ни пограничников, там кроме ненцев, эвенков и якутов никто не живет. Германские исследователи Арктики, прибывшие туда на военных кораблях, беспрепятственно общались с ними и на досуге покупали резные изделия из рогов и бивней, расплачиваясь настоящими советскими деньгами, захваченными в сейфах банков при наступлении летом 1941 года.» «Допустим, но там нас никто не ждет. Мы выйдем на океанский берег, а что дальше? Мы увидим пустынный безлюдный горизонт.» «Будем дрейфовать на льдине как папапинцы,» пошутил Сергей. «Я знаю, что на Новой Земле осталось много немецких баз с продовольствием, плавательными средствами и горючим. Мы были бы обеспечены и добрались до Норвегии. Но без посторонней помощи мы не попадем в эти края.» «Что же остается?» «Остается запад, восток и юг. Западная граница охраняется лучше всего; без проводника мы пропадем. На востоке расположен Тихий океан. На лодке или катере мы можем отплыть от советского берега, но не найти другого — это величайший океан планеты.» «Про Японию ты забыл? Проливы там узкие. Можно рискнуть.» «К сожалению, Япония входит в число трех известных мне стран, которые выдают перебежчиков советским властям. Остальные две в этом «почетном» списке — Финляндия и Греция.» «Так ничего не найдем?» «Не торопись. Продолжаем рассуждать. В Китай идти бесполезно. Переход в Иран совершенно непредсказуем. Oн oсуществим и нетруден, но помимо советских пограничников, следует опасаться иранских властей и просто придорожных бандитов.» Сергей пожал плечами. «Ничего, кроме Турции, более нет. Она всегда оказывала помощь перебежчикам.»

Они приехали в г. Поти в октябре 1948 года. Маша никогда не была в субтропиках и, выйдя на привокзальную площадь, оторопела от теплого влажного воздуха, темно-зеленых отрогов хребта, теснящего город, особняков, окруженных фиговыми пальмами и магнолиями, и уличных торговцев, продающими мандарины и хачапури. Перед отъездом из Сибири паспорта из осторожности они опять поменяли и стали супругами Шараповыми из Комсомольска-на-Амуре. На вокзале по рукописному объявлению на стене они отправились в Малтакву, находящуюся в дальнем конце города, и там сняли неотапливаемое помещение размером 15 кв. метров в постройке, в которой за перегородкой ютилась еще одна семья из четырех человек. Про удобства здесь никто и не слыхивал. Лучшего выбора у Маши и Сергея не было. Пол в помещении был только частично покрыт досками, через оставшееся отверстие проглядывал желтый песчаник, зато здесь был стол, пяток колченогих стульев и ржавая кровать без матраса. Но и это было удачей для наших горемык. Сергей заплатил хозяйке за месяц вперед, у них появился адрес и на следующее утро они нашли работу разнорабочими в рыбоконсервном цеху. Работодатель поставил их на очередь в общежитие и, cдав в милиции паспорта на прописку, они приступили к новым обязанностям. Цех помещался в одноэтажном кирпичном здании в двух кварталах от порта. Галдеж внутри был невообразимый. Острый запах рыбы бил в ноздри. На мокром цементном полу вокруг длинного некрашенного стола стояло десятка три женщин. На них были клеенчатые фартуки и резиновые сапоги. Свет проникал через ряд застекленных, отворенных окон, освещая их быстрo мелькающие руки. Чешуя снималась терками со ставридных тушек, внутренности удалялись, рыба разделывалась на филе. В соседнем помещении продукцию жарили в растительном масле и раскладывали по кусочкам в консервные банки. Машу поставили в один ряд с чистильщицами ставриды, дав ей острый нож; Сергея определили на подвоз улова с причала и транспортировку отходов производства на свалку. Прошел месяц, с работой новички справлялись, получили свои первые авансы, осматривались и приглядывались на новом месте. Стали появляться знакомые. Вано и Котэ плавали на том самом траулере, который принадлежал колхозу, где работали Маша и Сергей. Сергей сталкивался с ними каждый вечер, когда корабль с полным трюмом возвращался из рейса. Серебристая, трепещущая кефаль или ставрида, бычки или камбала перегружались на грузовики и отвозились в цех. Однажды после работы они вместе пришли в пивную. В переполненном полуподвальном помещении яблоку негде было упасть. Клубы табачного дыма ели глаза, щипали носоглотку и затмевали электрический свет. Из кухни тянуло прокисшим пивом, пригорелым хлебом и тухлой рыбой. Тем не менее собравшиеся наслаждались жизнью: с волчьим аппетитом грызли они своими крепкими зубами жилистые шашлыки и хлебали переперченные харчо. Вано и Котэ, среднего роста, но с развитыми мускулами, были опытными моряками, повидавшими другие края. Оба носили тельняшки, из — под которых выбивались завитки иссиня черных волос; на их заросших черной шерстью руках проглядывали татуировки. «Ходим мы сейчас по Черному морю и тут волна, конечно, легче балтийской,» Вано отхлебнул из стеклянной кружки светло-желтого, водянистого пива и Котэ в знак согласия кивнул кучерявой головой. Сергей сидел напротив, перед ним стояла тарелка с хинкали, он едва тронул свое пиво; он внимательно слушал. «Рабсилы катастрофически не хватает. Вербовщики Балтгосрыбтреста усиленно переманивают кадры. Ищут даже на побережьях Каспия, Черного и Азовского морей. Но размещать их некуда. Помаялись мы в Риге год и домой вернулись. Мы здесь больше пригодимся и потом же — родина.» «Ты знаешь, что море нашпигованно минами?» Котэ наклонился над столом. «С войны остались. Немцы ставили и наши ставили, теперь немцев нет и нашим осталось их мины вычищать. Военные тральщики день и ночь шастают, половину мин уже обезвредили, но и мы, рыбаки, иной раз вместе с рыбой бочки со взрывчаткой в сетях вытаскиваем.» «Вдвойне опасная у нас работа,» назидательно поднял палец Вано. «Или утопнешь или в воздух взлетишь.» «Хуже всего, что судов у нас мало. По всему побережью их ищем и ремонтируем. Те, которые есть в наличии, иногда на минах взрываются. Тогда или судну капут, или ему ремонт необходим. Обком требует выполнения плана, а на чем его делать? Плавсредств не хватает.» «Я знаю, как помочь,» глаза Сергея блеснули. «Мы все получим премии. Видел я на лодочной свалке в Малтакве много старья, из которого можно воссоздать корабль, хотя бы один. Как говорится с миру по нитке — голому рубаха.» «Это как же?» Вано и Котэ прищурились. «Я могу из многих негодных катеров собрать новый и колхоз будет на нем рыбачить. Там в лимане их видимо-невидимо.» «Ты умеешь?» ««Да, и жена моя плотник. Мы cправимся.» «Нужно поговорить с председателем колхоза. Он хозяин.» Протянулось несколько тоскливых дней прежде, чем Сергея вызвал в свой кабинет председатель. Он стоял на красном ковре в темно-синем френче и высоких кожаных сапогах, правая рука заткнута за борт, левая покоилась на томике цитат Сталина на письменном стoле. «Ты кто такой? Окуда лодочный ремонт знаешь?» Он повернул свое мрачное усатое лицо на вошедшего. Сергей отвечал заискивающим тоном. Он понимал власть этого держиморды. «Какие ремонтные материалы нужны? Имей в виду — у нас ничего нет.» Сергей отвечал, что попробует управиться сам. «После ввода катера в строй получишь грамоту и будешь занесен в книгу почета. Вопросы есть?» Сергей отрицательно покачал головой. «Иди.» Председатель опять перевел свой блуждающий взгляд в окно, где в поднебесных партийных высотах ему чудилась алеющая заря коммунизма.

«Пограничная служба — отчаянная скука,» думал Толя Скворцов, осматривая в бинокль пустынный горизонт. «Только и ждешь время до обеда.» Призвали его в армию в 1947 году и пропустил он великие битвы Отечественной войны и осаду Берлина, о чем сильно горевал. По общему физическому развитию, несмотря на малый рост, шуплое сложение и юный возраст, оказался Толя пригодным для службы в армии, чему был несказанно рад — он хотел быть героем. Много было молодцов в его отделении, которые не успели послужить в войну. Рядом в тени двухметрового прожектора сидел на гальке его напарник рядовой Артемьев и накуривался махоркой, втягивая в себя густой дым из самокрутки, да так что лицо его позеленелo и голова кружилась; винтовка Артемьева была прислонена к валуну. На наблюдательный пункт вела дорожка из плоских камней. По ней через час к ним на утес поднимется дежурный и принесет кастрюльки с обедом. Солдат всегда недоедает, животы урчали, они заждались привычной теплой пищи. Их небольшая застава находилась в седловине в двухстах метрах от берега и состояла из двух одноэтажных зданий — служебного помещения, где размещалась казарма и кухня, и дом офицерского состава. В садочке сбоку, укрытые тенью кипарисов и тополей сидели молоденькие мамы на скамейках, взирая на своих чад, копающихся в песочнице и резвящихся на качелях. Чуть подальше у причала в устье реки стоял катер береговой охраны, два других в это время несли боевое дежурство в море. Бухта была удобная, в любой шторм волны в реку не заходили и судам нечего было опасаться. «Таких естественных мест на Черном море раз-два и обчелся,» с гордостью подумал Скворцов и перевел бинокль опять на море. Там в синеве носились чайки, из пенистых волн грациозно выныривали дельфины и белел парус шаланды. Внизу от него был пляж и обычная для воскресенья толпа отдыхающих. Там виды были поинтереснее: полуголые женщины из поселка разлеглись на полотенцах, греясь в лучах осеннего солнца. Он долго их рассматривал — каждая красавица лучше другой — они недавно приехали с севера и привыкали к теплым краям. Потом его взгляд переместился на лиман — эту «помойку утильсырья» — как свалку называли на их заставе. Хаотическое скопление множества лодок, лодчонок, баркасов и катеров — все разного размера, все в разном состоянии разрушения — они были плотно спрессованной массой, из которой высовывались покосившиеся мачты с поврежденными реями, бушприты с оборванным такелажем и гниющие останки надпалубных помещений. Посередине этого безобразия стоял пароход с выбитыми стеклами, с наклонившейся ржавой трубой, с облупленными боками — печальная картина эта напоминала о тщетности человеческих усилий. Две фигуры, мужчина и женщина, разламывали ломом и кувалдой борт высокого белого катера. Они усердно работали; удары по металлу и скрип отдираемых досок достигали ушей пограничников. «Опять эти полоумные дурью маются. Больше других им требуется,» Скворцов обернулся к своему напарнику. «Надо майору сказать. Пусть их проверят.» Но все было ему недосуг, да и никто не обращал внимания на двух чудаков, копающихся в мусоре, что там путного может быть? Поселковые мальчишки все там давным давно облазили, осмотрели и ежели нашли стоящее, то открутили и снесли на барахолку. Да и когда помнить-то? У Скворцова были заботы поважнее. В ноябре пришел новый призыв: щекастых, неоперившихся «салаг» прислали на заставу. Их надо было обучать и наставлять, чтобы службу поняли; Скворцов и Артемьев сами стали «стариками» и заважничали, до дембеля им оставалось полгода. В декабре новая напасть: на их побережье состоялись крупномасштабные военно — морские десантные учения в особо неблагоприятных погодных условиях; командиры говорили, что рельеф местности напоминает французскую Ривьеру. После завершения был проведен парад всех родов войск, участвовавших в высадке. Отличившимся раздавали награды, Скворцов получил медаль За боевые заслуги. Потом весь январь башка с похмелья трещала и только в начале февраля доложил ефрейтор Скворцов начальству о своих подозрениях. «Что-то нечистое они там затевают, тов. командир. Каждый вечер и каждый выходной там ошиваются. Даже на праздник 31- ого летия Великого Октября, когда все прогрессивное человечество пьет не просыхая; они работали. Что они там делают? — Ума не приложу!» Майор Толкунов, кряжистый, неторопливый украинец, был немногословен и категоричен, «Бери Алферова и гайда туда, підемо подивимося, що вони зробили.» Денек выдался серенький, уже вечерело, накрапывал дождик и тропинку развезло. Пока спустились они к лиману три раза поскользнулись на мокрой глине, а тут еще комары донимают и змеюки жирные из кустов выглядывают — одно беспокойство. Добравшись до насыпной перемычки, пограничники потеряли нарушителей из виду и остановились. До них доносились только упорные звуки молотков о железо. «Эй, кто там порядок нарушает?!» гаркнул майор, переходя на официальный русский. «Выходи сюда, а то стрелять будем!» Все трое вскинули винтовки и клацнули затворами. Cквозь шум и лязг рабочих инструментов Сергей еле расслышал отдаленные голоса. «Мы здесь, лучше вы к нам!» «Ты мне не подчиняешься?! А ну выходи сюда, бисов сын, а то спалим всех вас к чертовой матери!» Голова Сергея появилась из люка кочегарного отделения и он вылез на палубу парохода. На нем была засаленная спецовка, руки его по локти были вымазаны в мазуте. Зацепившись за стеньгу двумя пальцами, Сергей прокричал, «У нас есть разрешение! Обратитесь в правление колхоза Красный Луч!» «Проверить требуется,» ответили пограничники, но опустили винтовки. «Конечно! Вот там проход по бревнышкам!» Сергей указал путь. Балансируя на хлипких деревяшках, чертыхаясь и отплевываясь, проклиная все на свете, троица военных пробралась к месту ремонта. Сергей представил Машу, как колхозную ударницу, все личное время отдающую творческому труду на благо социалистического общества. Она была в такой же мешковатой спецовке, как и ее муж, такая же чумазая и окрыленная. Но глаза пограничников были прикованы к их творению. Между черным, облупленным бортом парохода и обросшей водорослями кормой полузатопленной шхуны на свободном от мусора пространстве воды покачивалось нелепое сооружение — не то корабль, не то плот — две наглухо задраенные длинные лодки, поставленные паралелльно и порознь; они были соединены широким мостом из досок. В центре моста была короткая мачта и крохотная каютка с дверцей и иллюминаторами на каждой стороне. «Кому это нужно? Что за вздор? Как это может ходить по морю? Нет ни паруса, ни мотора,» выпалил вопросы майор и с презрением махнул рукой на горе-изобретателей. «И вы на ней собираетесь рыбу ловить?» Он насмешливо взглянул на Сергея. «На маломерных судах никто особо по южным морям не плавает. Куда трал разместите? Имейте ввиду, так как установлен пограничный режим, ваше плавсредство должно иметь все необходимые документы и необходимое оборудование. Даю вам неделю. Не предоставите — пеняйте на себя.» Военные повернулись и ушли.

Даже в субтропиках зимняя погода крайне непредсказуема. Задует и завоет северный ветер, закачаются и согнутся под его ударами вечнозеленые пальмы и кипарисы, посыплется с низкого неба густой снег с дождем и грозно забушует Черное море. Никто не рискнет бороздить его просторы и укрываются корабли в портах, пережидая непогоду. На рассвете того судьбоносного дня Маша и Сергей, проснувшись в своей комнатке, помолились и попросили помощи Всевышнего; затем приступили к исполнению своего дерзкого подвига. Первым делом они вытащили из ямы в полу, спрятанный там, итальянский лодочный мотор, который Сергей приобрел месяц назад на толкучке. Завернув мотор в брезент, они понесли его к лиману. Условия для побега были наилучшие. Несмотря на утренний час все живое попряталось в убежищах, с тревогой прислушиваясь к реву бури, и ничьи глаза не следили за двумя чудаками, тащившими тяжелый, угловатый предмет. Струи дождя хлестали беглецов, на лицаx оседал снег, их руки закоченели, их одежда и обувь промокли. Видимость была почти нулевая, за плотной стеной ливня они едва различали опустевший наблюдательный пост на скале. Пока Маша расчищала проход для их судна, расталкивая багром остовы лодок и кораблей, Сергей достал, спрятанные в трюме парохода, канистры с бензином и привязал их к палубе. Мотор, прикрученный к ребру массивной доски, завелся с первого оборота; выпустив клуб дыма, он загрохотал, как симфония надежды. Сергей махнул рукой жене, чтобы она вернулась в каюту. Вода в лимане забурлила, они легко выскользнули из его плена и подскакивая на высоких и крутых волнах прибоя, вышли в открытое море. Катамаран переносил качку превосходно. Кругом мелькали огромные черные волны с барашками, неуемный ветер гнал низкие свинцовые тучи, нo не было ни следа сторожевиков. Сергей, заняв место в рубке рядом с Машей, направлял корабль на юго-запад. У Маши в руках был компас, с которым она, нахмурив от напряжения брови, постоянно сверялась. Этот компас и наручные часы Сергея представляли, не считая мотора, все техническое оснащение их экспедиции; зато у них была решимость и воля достичь невозможного; они не сдавались. «У нас пять часов ходу. Не знаю насколько нам хватит бензина,» прокричал Сергей. Из-за шума в каюте было трудно общаться и они редко прерывали молчание. «Ветер и течение гонят нас на юг,» добавил он час спустя и Маша кивнула в знак согласия. Еще через час мотор заглох и Сергей вышел на палубу, чтобы добавить горючего в бак. Предусмотрительно он привязал себя веревкой к скобе над крышей рубки и, взяв канистру, наполнил бак и завинтил крышку. Каждое движение на качающейся поверхности давалось с трудом, Сергей широко расставлял ноги, чтобы сохранить равновесие. Шторм не утихал. Волны, казалось, касались неба, то поднимая их катамаран до облаков, то опуская его на дно ущельев между водяными горами. У Сергея началось головокружение и он стал пробираться в каюту поближе к Маше. «Садись на мое место,» она забеспокоилась, заметив его плачевное состояние. «Я займу место у руля.» «Ты знаешь навигацию?» «Объяснишь!» с задором выкрикнула она. Уронив голову на грудь, Сергей сидел согнувшись, его глаза полузакрыты. Прошло еще больше времени, ветер и дождь ослабели, волны немного улеглись, сквозь прорехи в тучах замелькало голубое небо. «Возможно, что мы давно пересекли границу,» встрепенувшись, он поднял голову и сориентировался. «Если только мы не заблудились и кружим бесцельно шесть часов.» «Не может быть,» влажные Машины руки напряженно сжимали штурвал. «Я следила за компасом. Он должен быть исправным.» Сергей достал из рундука бутылку с водой, несколько апельсинов и протянул их своей жене. «Хочешь перекусить?» «Не сейчас,» отмахнулась она. Внезапно глаза ее раширились, не веря себе, она затаила дыхание. «Земля,» выдохнули ее губы. «Посмотри, Сереженька, это земля!» Действительно, из синевы на горизонте проступили смутные очертания зубцов гор. «Надеюсь, что это не Крым,» промолвил скептично настроенный Сергей, всматриваясь вперед. «Продолжаем движение. Когда приблизимся, то повернем на запад. Если это Турция, то здесь должно быть несколько городов.» Он вышел на палубу и осмотрел свое детище. Катамаран выдержал шторм. Доски просохли и слегка поскрипывали, носы лодок, несущие мост, без труда рассекали встречные волны, руль был в полном порядке, мачта не покосилась и мотор прилежно урчал. Сергей проверил содержимое канистр, они были почти пусты и, остановив двигатель, слил остатки горючего в бачок. Как и раньше мотор легко завелся и понес их в сверкающую даль. У них не было бинокля, но скоро острые глаза Сергея различили на берегу крутые отроги, густые леса и пенящиеся водопады. Он занял место за штурвалом, сменив уставшую Машу. Смеркалось, они давно повернули на запад и плыли вдоль однообразной гущи девственных лесов, выше которых громоздились скалистые кряжи. «Горючее на исходе и выгорит в любую минуту,» печально сообщил Сергей, но в этот момент заметил яркую, мигающую точку. «Неужели маяк?!» воскликнули оба. Приземистая башня с хрустальным фонарем наверху стояла на краю каменного пирса, указывая вход в гавань. Там находились яхты, рыбацкие лодки и у причала швартовался пассажирский лайнер. Всевозможные строения теснились на склонах холмов: двухэтажные домики, многоэтажные административные здания, башни средневековой крепости и мечеть, окруженная садом. Туда Сергей направил катамаран и через короткое время они вошли в бухту. С воем сирены путь им преградил военный корабль. «önce!» Орал его мегафон. «Denize dönmek!» «Что случилось?! Турция нас не принимает?! Hе понимаю!» закипятился Сергей, но остановил мотор. Маша вылезла на палубу и замахала руками, «Мы бежали из Советского Союза!» Молчание в ответ. Так они стояли напротив друг друга — самодельный безоружный катамаран и серая туша корвета под турецким флагом. Наконец мегафон закричал по-русски, «Мы очень сожалеем, но вам надо вернуться в море.» У Маши подкосились ноги, от слабости она села на палубу. «Вы тащите за собой противокорабельную мину! Прежде чем войти в порт, вы должны ее снять!» Сергей обернулся, но ничего со своего места не увидел. Маша лежала без чувств на досках. С трудом, преодолевая дрожь, он выкарабкался к ней из тесного пространства рубки. Маша пришла в себя и потянулась к нему. «Говорят, что мы заминированы,» истолковала она услышанное с корвета. «Что за ерунда. Просто нас никто не хочет принять. Мы просчитались.» Слезы покатились по её щекам. «Не волнуйся, родная, может это правда. Черное море нашпиговано взрывчаткой,» повторил он слова своих грузинских друзей, сказанные ему в Поти. «Я пойду посмотрю.» Краем глаза Сергей уловил движение среди волн. Он привстал. Метрах в тридцати позади их судна покачивалось черное, сферическое, рогатое тело контактной мины! Она была обмотана рыболовецкой сетью, но тем не менее представляла опасность. «Такие мины обильно расставлялись на морском дне обеими воюющими сторонами,» размышлял Сергей. «Шторм сорвал ее с якоря, ее носило неизвестно сколько, пока она не запуталась в чьих — то сетях и попалась на пути нашего катамарана.» Только сейчас он заметил, что нос его правой лодки-поплавка опутан веревками. «Ну, это пустяк,» вооружившись ножом, он лег ничком и перерезал бечевы одну за другой. Его руки так закоченели в ледяной воде, что он едва не выронил свой инструмент. Сергей снова завел мотор, к его удивлению бензина хватило, и медленно и осторожно сделал широкий разворот. Мина не отставала! «Под днищем сколько угодно крючков,» в сердцах он топнул ногой. «Один шверт чего стоит! Нужны водолазы!» От корвета отвалила шлюпка и направилась к ним. В ней было четверо матросов и офицер. Они приблизились и лейтенант прокричал им в рупор с легким акцентом, «Вы представляете опасность для себя и для окружающих. Капитан предлагает вам комфорт и безопасность своего корабля. У вас нет выбора. Вы не можете оставаться здесь.» Сергей и Маша переглянулись, вздохнули и, забрав свои мешки, пересели в шлюпку. Матросы дружно гребли, а наши герои c грустью взирали на свой катамаран. В такт зыби он сонно покачивался с носа на корму и белокрылые чайки кружились над ним. «Прощай, дорогой, ты нам верно послужил.» Возвышенная, поэтическая натура Маши привязалась к творению, в которое она с мужем вложила столько труда, дум и переживаний. Матросы равномерно опускали весла в воду, длинными, мощными гребками уводя шлюпку от опасности. Солнце низко склонилось над изрезанным горизонтом. На бирюзовом небе загорались первые звезды и показался молодой месяц. Легкий ветерок приносил с берега шумы города — звон трамваев, рычанье автомобилей, выкрики торговцев и протяжный зов муэдзина. Сергей и Маша обернулись на появившуюся перед ними махину корвета. По веревочному трапу они взобрались на борт. С палубы они наблюдали агонию своего детища. Короткая пулеметная очередь расстреляла плавающую мину. Раздался взрыв и широкий столб воды взметнулся выше мачты. Осколки задели катамаран, он стал оседать на правый бок, бензин и масло в подвесном моторе зачадили, вспыхнули и немного погодя тоже взорвались. «Капитан принял решение потопить вашу посудину,» Сергей услышал позади себя голос русскоязычного лейтенанта. «Он приносит извинения, но на ваше плавательное средство могут натолкнуться; этот объект представляет угрозу безопасности мореплавания.» Залп пулеметов из носовой башни раздробил борта лодок, разбил каюту, изрешетил помост и вскоре катамаран скрылся под волнами. Маша содрогнулась и схватилась за сердце, «Мне больно смотреть…» Сергей обнял ее за плечи. «Для нас начинается новая жизнь. Возврата нет. Только вперед.» Матрос подошел к ним и жестами пригласил следовать за собой. Преодолев несколько дверей, лестниц и длинных переходов, он привел их в корабельную столовую. Выкрашенное белой краской аскетическое помещение былo пустo в этот час, за исключением уставленного явствами стола, за которым сидел знакомый им лейтенант. «Капитан приказал накормить вас ужином. Садитесь кушать, пожалуйста.» «Конечно, мы не откажемся,» Сергей и Маша никогда не видели такого выбора блюд восточной кухни. Здесь красовались кебабы, рыбные и мясные закуски, а на десерт, халва. «Вы к нам присоединитесь?» спросил Сергей, наливая себе и Маше горячего чаю. «Нет, время моего ужина прошло. Я вызвал пограничников. Они увезут вас на берег для формальностей.» Он уселся поудобнее на стуле, его смуглое лицо с черными глазами улыбалось, замечая отменный аппетит гостей. «Вам повезло. Каждый месяц мы вылавливаем русских из Черного моря. Они прыгают в Босфор даже зимой. Не все выживают. Почему никто, кроме советского правительства, не хочет жить в СССР?» «Ну, почему же,» возразил Сергей. «Крупным взяточникам и ворам там очень не плохо. Они не побегут.»

Когда за ними приехали пограничники, на город упала ночь. Над утихшей гаванью светились тусклые огоньки, во мраке угадывались силуэты судов и в холодном воздухе носился запах печного дыма. Их было двое подтянутых и жилистых мужчин с замкнутыми лицами. Они проводили Машу и Сергея на катер, пришвартованный у правого борта корвета. Отделение береговой охраны размещалось возле пристани в кирпичном здании, окна первого и второго этажа которого были забраны решетками. Беглецов сфотографировали, записали в книгу и оставили в большой, квадратной комнате с синими стенами. Там стояли деревянные скамьи и сильно поцарапанный письменный стол. Комната была пуста, за исключением человека неопределенного пола, возраста и общественного положения, который сладко спал вытянув ноги на скамье. Из-под розового банного халата проглядывал синий мужской деловой костюм. После детального ознакомления Маша пришла к выводу, что это был мужчина. Электрическая лампочка на потолке освещала свисающую до пола руку с серебряными часами на запястье и полированные штиблеты. Из его раскрытого рта вырывался звучный храп. Они уселись и стали ждать. Проходили часы, но их никто не вызывал. Сломленные усталостью и переживаниями, наши друзья тоже вздремнули, сняв свои просохшие ватники и подложив мешки под головы. Отдых был, конечно, не лучшим. Всю ночь они ерзали и переворачивались на жестких скамьях, но чего не перетерпишь ради свободы. В девятом часу утра появился пожилой жандарм, сгорбленный и морщинистый. Шаркая ногами, он пересек комнату и уселся за стол. В руках он держал три канцелярские папки, одна из которых была гораздо толще других. К тому времени все присутствующие в комнате пробудились и напряженно взирали на официальное лицо. Старик поманил рукой обитателя комнаты, которого наши герои застали спящим. Высоко подняв голову, как человек, привыкший повелевать, он подошел к столу. Розовый халат он швырнул на пол. Глядя на него в профиль, он показался Маше высоким и породистым. Сев на стул, он долго шептался с жандармом, пока тот не прикрикнул, «Ben anlamıyorum! (Ничего не понимаю!); çağrı çevirmen! (Позовите переводчика!)» Через минуту в комнату почти вбежал молоденький, румяный и щупленький жандарм с застенчивым взглядом. Его начальник сердито буркнул что-то неразборчивое, которое молодой понял на лету, «Так вы помощник торгового атташе советского посольства? Вы ищете убежище?» затараторил он. «Вам следует подождать в соседней комнате. Мы сделаем запрос.» Было заметно, как оцепенела спина просителя. Прошла минута, oн унял свой гнев и встал. За ним пришел еще один жандарм, рангом помельче, и увел его в коридор.

«Вы намеревались попасть в Трабзон или это случайность?» начал допрос седой жандарм. Они говорили через переводчика, так как Сергей не понимал по турецки, а жандарм не знал ни немецкого и ни русского. «Чистая случайность,» Сергей и Маша сидели тесно прижавшись друг к другу на скамье напротив, их руки дрожали. «Мотивы вашего побега?» «Как гражданка СССР я не согласна с внешней и внутренней политикой советского государства.» У Маши перехватило дыханье от собственной смелости и она бросила взгляд на мужа. Сергей был лаконичен, «Я родился в Российской империи задолго до провозглашения Советского Союза. СССР есть государственное образование враждебное и чуждое русскому народу. Оно было создано коминтерном, а не волею народов России. Мы покинули его территорию.» «Находитесь ли вы в розыске за уголовные преступления?» «Нет.» «Вы кого нибудь знаете в Турции?» «Никого.» «Где вы собираетесь жить и чем заниматься?» На этот вопрос Сергей без колебаний заявил, что он германский поданный и присутствующая здесь Мария Пушкарева является его законной женой. Он хочет вернуться на родину и продолжить свою карьеру геолога. «Кто может подтвердить, что вы тридцать лет жили в Германии? Есть ли у вас там родственники?» «Конечно.» Сергей продиктовал длинный список. По видимости его показания произвели благоприятное впечатление на жандармское должностное лицо и губы его искривились в улыбке. «Вам следует встретиться с консулом вашей страны. Подскажите, куда нам обратиться — в ФРГ или ГДР?» «Мы не хотим возвращаться в СССР.» «Хорошо. Мы адресуем ваш запрос в западногерманское консульство. На это уйдет около недели. Все это время вам придеться находиться у нас.» Сергей повернул голову к жене, «Говорят, что придеться подождать.» «Ничего, подождем.»

Прошла неделя, за ней другая. В существовании Сергея и Маши установилась рутина. Три раза в день они получали пищу в столовой на первом этаже, где также питались пограничники; два раза в день — после завтрака и после обеда — им разрешали выходить в сад, расположенный во внутреннем дворике; вечерами они должны были находиться в своей комнатке, где на окне была решетка. Их проверяли и они чувствовали себя, как в тюрьме. Они написали свои биографии, заполнили длинные анкеты и сдали отпечатки пальцев. Привыкшие к труду, они не знали чем себя занять и страдали от безделья. Обеспокоенные, они просыпались по ночам и вели разговоры до утра. Они стали мрачнеть и нервничать. Придет ли когда-нибудь их заточению конец? «Терпение, терпение,» твердили они друг другу и в один прекрасный день все, как по волшебству, изменилось. B то утро настроение у них было плохое, все опротивело и валилось из рук, разваливалось и рассыпалось, не поддаваясь осмыслению. С мрачными лицами, натянув на себя свое изношенное тряпье, они спустились вниз. В полупустой столовой несколько свободных от службы полицейских заканчивали свой завтрак. Женщины — конторщицы, наспех проглотив чай с печеньем, торопились наверх к бухгалтерским делам и большинство служащих забегали сюда на минутку, чтобы перехватить немного съестного, поприветствовать мордастых поваров и узнать меню на сегодняшний обед. Сергей лениво ковырял вилкой свой баклажанный салат, Маша меланхолически размешивала сахар в чашке с кофе. Но вдруг в двери показался рыжеватый господин средних лет, сильно отличающийся своим обликом от жителей страны и явно не здешний. Наряден был господин до чрезвычайности: с шиком носил он свой серый щегольский костюм, манжеты накрахмаленной сорочки были застегнуты золотыми запонками, бриллиантовая булавка огнем сверкала в его английском галстуке и на ногах красовалась кожаная обувь от одного из знаменитых итальянских мастеров. Его голубоватые глаза кого то искали. «Hier sind Sie! (Вот вы где!)» Незнакомец подошел к их столу и учтиво поклонился вначале Маше, потом Сергею. «Герр Кравцов, позвольте представиться, консул посольства ФРГ в Турции Людвиг Ридель.» Сергей встал и с чувством пожал его руку. «Маша, это немецкий консул. Герр Ридель это моя жена Мария Пушкарева.» Они обменялись вежливым рукопожатием. «Присаживайтесь,» предложил Сергей. «Здесь хорошая кухня.» «Благодарю вас, я уже завтракал.» «Как вы узнали, что это мы?» спросила Маша по — русски и Сергей перевел. «Из информации, которой вы нас снабдили, мы знаем многое о вас.» Веснушчатое, добродушное лицо Людвига озарилось улыбкой. «Ваша проверка успешно закончена и паспорта ждут вас в посольстве. Ближайший поезд в Анкару отходит завтра. Я купил вам билеты. Надеюсь, что это не противоречит вашим планам?» «Ни в малейшей степени!» Сергей едва сдержался, чтобы не расхохотаться. Людвиг засмущался, опустил глаза и полез в свой карман. «Вы, наверное, хотели бы приодеться.» Сергей кивнул. «В Трабзоне имеются отличные магазины готового платья. Вот вам денежная помощь и железнодорожные билеты.» Он протянул пухлый конверт. «Благодарим за понимание.» Людвиг, задумавшись, опустил свою голову. «Вот, что я хотел бы вам передать лично от себя, герр Кравцов.» Теперь глаза его упрямо смотрели на Сергея, а голос звучал тихо, но твердо. «Вас наверное удивит, что я говорю о Русском Обще-Воинском Союзе, но генерал фон Лампе — друг моего отца. До войны они работали вместе. Генерал жив и помнит о вас. Oн просил передать, что РОВС не сдается и продолжает борьбу. Погибло много бойцов, но приходят новые и когорта не редеет. Что вы на это скажете?» «Мы оба ждем встречи с фон Лампе и по прибытие представим себя в распоряжение организации. Мы ненавидим сталинизм.» «Хорошо. До завтра на вокзале. Я еду с вами.» Откланявшись, консул удалился.

«Наше заточение кончилось, мы на свободе!» Сергей протянул руку Маше и, торопливо закончив свой завтрак, они вышли на улицу. Оторопев, внимали они неразберихе, суете и беспорядку восточного города. Транспорт двигался непрерывным потоком. Среди седанов и грузовиков попадались ослики, запряженные в повозки. Толпы прохожих заполняли тротуары, между ними шныряли оборванцы и чумазые дети. Нищие, прислонившись к стенам, протягивали руки за подаянием. На лотках были разложены фрукты и сласти. Жарились лепешки, пирожки и чебуреки. Пронзительные крики разносчиков воды сотрясали воздух. «Мне здесь не нравится,» Маша испуганно схватила мужа за руку. «За этим мы бежали?» «Это не Европа, это Восток,» чтобы быть услышанным, Сергей наклонился к ее уху. «Германия совершенно другая. План Маршалла делает там экономические чудеса.» Он отмахнулся от особо назойливого попрошайки. «Нам нужно уйти из этого квартала и попасть в центр города. Там другие люди и другие магазины.» Они взяли такси. К удивлению Маши, многие торговцы понимали Сергея, объясняющегося с ними по-немецки. Автомобиль доставил их к дверям универмага, расположенного на фешенебельном, усаженном пальмами, проспекте. Внутри было тихо и благопристойно. Вежливые продавщицы встретили их. Маша была потрясена внимательным обслуживание и изобилием товаров. Она хотела купить все. К вечеру, нагруженные покупками, путешественники вернулись в свою комнатку. С ними произошли чудесные перемены. Трудно было узнать в этих лощеных европейцах вчерашних беженцев от социализма. Стильное платье, причёска и макияж выделяли женственность и привлекательность Маши; строгий коричневый двубортный костюм, сорочка и шелковый галстук подчеркивали мужское обаяние Сергея. От них пахло духами и хорошим мылом. Элегантные пальто и шляпы висели на крючках у двери, их туго упакованные чемоданы стояли на полу. Сергей откупорил бутылку шампанского, разлил его в два бокала и один протянул Маше. Они чокнулись, выпили и поцеловались. «Как я буду жить в чужой стране? Я не говорю по-немецки.» Ее охватили сомнения. «Ты выучишь, тебе всего двадцать пять. Уверяю тебя, что через пять лет, ты будешь говорить лучше меня.» Он нежно обнял ее. «Ты не будешь скучать в Германии. Тебя там ждут много друзей — Аня и Никита Калошины, Борис и Эльза Зиглер, моя мама и ее сестра. Они очень славные и с любовью примут тебя.» «Когда ты их видел в последний раз? Ты уверен, что они пережили войну?»

Сергей проснулся на рассвете и, стараясь не шуметь, спустился в сад. Там было безлюдно и полутемно. От внезапных перемен и переживаний у него кружилась голова. От слабости он присел на скамейку и закрыл глаза. «Что делать? Извечный вопрос,» думал он в полудреме. «Придет ли когда-нибудь конец грезам о справедливой России? Триста лет об этом заветном царстве мечтают наши филoсофы, писатели и мыслители; во имя этого свершались революции и проливались реки крови, а его нет, как нет, только хуже становится. Почему несмотря на изобилие наших природных богатств и огромность территории мы беднее соседей? И бедны ведь мы не только материально. Взгляни на пьянство, озлобленность и бездуховность вокруг. То, что придет на смену советской власти, может быть не намного лучше. Люди, вот кто определяет общество, в котором мы живем.» Лучи восходящего солнца, вырвавшиеся из-за туч, озарили мир ослепительно — розовым светом через который как казалось Сергею, глядело прекрасное будущее и его неземные обитатели.

Примечание автора: Диалоги отмеченные в италикс ведутся на финском языке. Для удобства читателя текст переведен на русский

Примечание автора: Диалоги отмеченные в италикс ведутся на немецком языке. Для удобства читателя текст переведен на русский.