Все же необходимо сказать, что короткое наступление французов имело косвенное влияние на планы германцев — хотя вряд ли это могло случиться, если бы во главе германского Генштаба вместо неуверенного оппортуниста Мольтке стояли Шлиффен или Людендорф.

Тот факт, что Мольтке почти удвоил силы левого фланга по сравнению с прикидками Шлиффена, говорит, что фланг этот, с одной стороны, был излишне силен для пассивной и сковывающей противника обороны, как это понимал Шлиффен, с другой — он не обладал необходимым превосходством сил для решительного контрнаступления. Но когда началось французское наступление в Лотарингии, и Мольтке понял, что французы оставляют позади свой укрепленный барьер — ряд крепостей, — он сейчас же попытался приостановить движение правого крыла и начал искать решения в Лотарингии. Этот импульс заставил его перебросить сюда шесть только что сформированных дивизий эрзац-резерва, которые должны были использоваться для усиления мощи правого фланга.

Едва Мольтке успел наметить этот план, как тут же отказался от него и 16 августа вернулся к задуманной Шлиффеном схеме «вращающейся двери». Тем не менее он несколько двусмысленно заявил своим командирам левого крыла, что они должны сковать как можно больше французских сил. Когда кронпринц Рупрехт Баварский возразил, что он может сделать это только атакой, Мольтке предоставил ему инициативу действий. Мы подозреваем, что Рупрехт был рад избежать позора отступления — ведь германский наследный принц должен наступать.

Но ничего не могло быть более безумным, чем двусмысленное поведение главного командования. Когда Рупрехт попытался получить ясный приказ на атаку, Штейн, уполномоченный Мольтке, сказал по телефону Крафту фон Дельмензингену, начальнику штаба Рупрехта: «Нет, мы не обяжем вас, запретив атаку. Вы должны взять ответственность на себя. Примите решение так, как вам подскажет совесть».

Любопытная база стратегии — совесть! А когда Крафт ответил: «Решение уже принято. Мы атакуем», — Штейн глупо воскликнул: «Не может быть! Тогда бейте, и да хранит вас бог!»

Таким образом, вместо того, чтобы отступать и увлекать за собой французов, Рупрехт 17 августа остановил свою 6-ю армию и стал ожидать боя. Обнаружив, что наступление французов развивается слишком медленно, он задумал его ускорить, перейдя в атаку сам. 20 августа во взаимодействии с 7-й армией (Хееринген) он ударил на левом фланге. Хотя французы были захвачены врасплох и отброшены назад с рубежа Моранж-Саарбург, но все же контрудар германцев не обладал ни достаточной силой (обе армии насчитывали 25 дивизий), ни выгодной стратегической позицией, чтобы достичь решающей победы. Попытка охватить правый фланг французов движением через Вогезы была начата слишком поздно и потому сорвалась. Таким образом, стратегический успех этой операции выразился только в оттеснении французов на линию их крепостей, что могло лишь восстановить и увеличить их силу сопротивления. Опять-таки, благодаря этому французы оказались в состоянии перебросить часть войск, чтобы усилить свой западный фланг — то есть сделать перераспределение сил, которое затем оказало громадное влияние на исход сражения при Марне.

С подобным же невниманием к распоряжениям главного командования кронцпринц Германский, командовавший 5-й армией, образующей ось захождения и опиравшейся на Мец и Тионвиль, перешел в атаку, когда ему был отдан приказ оставаться в обороне. Отсутствие того, что полковник Фош называл «внутренней дисциплиной», в будущем стало важным фактором в поражениях германцев — и большая доля ответственности за это лежит на амбициях генералов и их зависти друг к другу.

В то время как развивалось эта нерешительная и вялая кампания в Лотарингии, более решительные события развернулись на северо-западе. Атака Льежа заставила Жоффра признать возможность германского наступления сквозь Бельгию. И все же он не учел размаха этого движения. Стойкое сопротивление Льежа заставило его крепче утвердиться во мнении, что правый фланг германцев пройдет южнее этой крепости, то есть между Маасом и Арденнами. «План XVII» учитывал такую возможность и подготовил ей отпор. Еще раз ведя бой с ветряными мельницами, французское командование так рьяно взялось за эту возможность, что первоначальный отпор они превратили в воображаемый coup de grace.[38] Их 3-я армия (Рюфей) и резервная 4-я армия (де Лангль де Кари) должны были бить с северо-востока через Арденны против фланга германцев, наступавших через Бельгию, и тем самым разорвать их охватывающий маневр. Левофланговая (5-я) армия под начальством Ланрезака была передвинута дальше на северо-запад — в угол, образуемый реками Самбр и Маас, между Живе и Шарлеруа. Вместе с британскими частями, примыкавшими к левому флангу этой армии, 5-я армия должна была расправиться с противником, находившимся севернее реки Маас, и ударить по предполагаемым главным силам германцев во взаимодействии с ударом через Арденны. Французам уже рисовалась приятная картина клещей, замыкающихся вокруг ничего не подозревающих германцев! Любопытно, что эта же мысль клещевидного маневра пришла в голову и немцам — причем роли менялись, а основания для такого маневра у германского командования были более солидны.

Основной недочет французского плана заключался в том, что германцы развернули в два раза больше войск, чем это предполагала французская разведка, и развернули их для более широкого охватывающего движения. Для освещения противника французское командование сосредоточило здесь главным образом кавалерию, которая имела численность до 100 000 сабель, но «эта чудовищная масса кавалерии не открыла ничего в немецким продвижении… и французские армии были повсюду ошеломлены». Французские 4-я и 3-я армии (23 дивизии), слепо наступая вглубь Арденн против германского центра, не занятого по их предположениям войсками, в туманный день 22 августа натолкнулись на германские 4-ю и 5-ю армии (20 дивизий) и в ряде тяжелых встречных боев, разыгравшихся вокруг Виртон-Нефшато, были отброшены. Войска слепо ринулись в штыковой бой, а их косили пулеметы. К счастью, обстановка была недостаточно ясна и для немцев, почему они и не развили своего успеха.

На северо-западе французская 5-я армия (13 дивизий) и британцы (4 дивизии) под руководством Жоффра чуть не попались в немецкую ловушку. Главные силы германских 1-й и 2-й армий наседали на них с севера, а 3-я армия — с востока. Всего французы имели перед собой 30 дивизий. Ланрезак один предчувствовал грозившую опасность. Все время он подозревал большую ширину германского маневра, и только благодаря его настояниям 5-й армии было разрешено продвинуться так далеко на северо-запад. Его нерешительности и раздумыванию перед форсированием реки Самбр, а также прибытию слева от него британских частей (что ускользнуло из поля зрения германской разведки) и преждевременной атаке германской 2-й армии французы обязаны тем, что армии их сумели вовремя отступить и избежать готовящегося им капкана.

Отступление к Марне. Первые четыре британские дивизии, сосредоточившись у Мобежа, двинулись 22 августа к Монсу, в полной готовности наступать дальше в Бельгию в рамках общего наступления левого крыла англо-французских армий. Прибыв туда, Джон Френч узнал, что Ланрезак был атакован 21 августа и что ему помешали переправиться через Самбр. Джон Френч согласился остаться с британскими частями у Монса, чтобы прикрыть левый фланг Ланрезака — хотя из-за этого его войска оказались выдвинуты вперед на ничем не защищенную позицию. Но на следующий день, 23 августа, Ланрезак получил сообщение о неизбежном падении Намюра и о появлении 3-й германской армии (Хаузен) вблизи Динана на реке Маас, что создавало угрозу уже его ничем не прикрытому правому флангу.

В соответствии с этим Ланрезак той же ночью отдал приказ об отступлении. Британцы, выдержав днем атаку шести германских дивизий, 24 августа, в связи с отступлением французов, в свою очередь отступили. Это было сделано как раз вовремя, так как остаток 1-й германской армии продолжал свой марш на запад, чтобы охватить их обнаженный левый фланг.[39]

Но хотя британцы начали отступать позднее своих союзников, они откатились и быстрее, и дальше. Этот печальный результат явился, главным образом следствием внезапной перемены настроения Джона Френча.

Когда он наступал, то горел желанием выполнить задания, поставленные ему инструкцией Китченера. Когда же он отступал, то думал лишь о приписке к этой инструкции. Эта перемена настроений была вызвана французами, а не германцами. Началась она с того момента, когда Ланрезак, выведенный из себя близорукостью Жоффра по отношению к надвигавшейся грозной опасности, перенес это негодование — которое он не мог обнаружить перед своим начальником — на только что прибывшего соседа. Иллюстрацией этого могут служить слова начальника штаба Ланрезака, которыми он встретил прибывшего вместе с Френчем его начальника штаба: «Наконец-то вы прибыли; можно сказать, вы не спешили. Если мы будем побиты, этим мы будем обязаны вам».

Когда Френчу возбужденным тоном сообщили, что немцы достигли реки Маас в районе Гюи и он задал вопрос, что же, по мнению французов, противник думает там предпринять, Ланрезак иронически ответил: «Зачем они туда пришли? Наверное, чтобы ловить рыбу в реке». Язвительность ответа была смягчена переводом, но даже непонимание Френчем французского языка не помешало ему почувствовать нетерпение и резкость, проявленные Ланрезаком в беседе. Он скоро это понял. Когда же он увидел, что французы отступили и бросили его одного на произвол судьбы, чувство обиды сменилось чувством недоверия и отвращения к французам. С тех пор он не мог забыть, что французы покинули его в беде, и думал лишь о том, чтобы как-нибудь отделаться от них. Опыт последующих нескольких дней укрепил его в мысли самостоятельно отойти к Гавру и укрепиться там. От этого ужасного по возможным последствиям решения его отвела искусная лесть Уилсона и быстрое, хотя и менее корректное, вмешательство Китченера. Большое значение для отказа от этого решения сыграл и дальнейший ход событий.

Поспешный откат левого фланга наконец-то открыл Жоффру глаза на истинное положение вещей и на полный провал «Плана XVII». Из обломков рухнувшего плана французский командующий попытался создать новый. Жоффр решил оттянуть назад свой центр и правый фланг, сделав осью этого движения Верден, а за это время снять войска с правого фланга в Эльзасе и, сформировав новую 6-ю армию на левом фланге, снова перейти в наступление.

Оптимизм Жоффра мог вновь сослужить ему плохую службу, если бы не ошибки немцев. Первой их ошибкой стало безумное решение Мольтке выделить 7 дивизий для захвата Мобежа и Живе и наблюдения за Антверпеном, вместо того чтобы использовать для этого войска ландвера и эрзац-резерва так, как это намечал Шлиффен. Еще чудовищнее было принятое им 25 августа решение послать 4 дивизии в Восточную Пруссию, чтобы остановить наступление русских. Дивизии эти тоже были взяты с правого фланга (фактически из группировки, осаждавшей Намюр). Его оправдания, которые он дал позднее, очень слабы. Германское командование, видите ли, полагало, что решающая победа на западе уже достигнута. Наконец, германское командование потеряло связь с наступавшими армиями[40], и движение последних не могло быть согласовано.

Остановка 2-го британского корпуса у Ле-Като (что было сделано Смит-Дориеном против воли его начальника) и контратака Ланрезака у Гюи (в которой Френч запретил даже участвовать своему 1-му корпусу) — все эти факторы также задержали германское охватывающее наступление. Но каждый из них имел еще и значительно более важные косвенные последствия. К примеру, Ле-Като убедило командующего 1-й германской армией Клука, что здесь можно легко разгромить британскую армию, а события у Гюи заставили Бюлова обратиться к Клуку за поддержкой. Вследствие этого Клук развернулся, заходя внутрь и думая этим сбить левый фланг французов. Идея Седана преследовала германцев и заставляла их рвать еще не созревшие плоды. Преждевременный поворот задолго до Парижа являлся отказом от плана Шлиффена и обнажал германский правый фланг, содействуя его контр-охвату.

Все эти события быстро развивались в то время, когда Мольтке также приносил план Шлиффена в жертву мечте о Седане — но уже на другом участке фронта. Центр и левый фланг получили приказ сомкнуться, как клещи, с обеих сторон Вердена, а правый фланг должен был завернуть наружу и двигаться фронтом на Париж, прикрывая эти клещи. Эта внезапная перемена направления и изменение ролей напоминали безумие шофера, который на скользкой дороге, нажав на все тормоза, резко выворачивает руль под прямым углом.

Надо остановиться и на другом факторе — быть может, наиболее значительном из всех: германцы наступали слишком быстро, опережая свое расписание, и снабжение не поспевало за ними. Усталость войск увеличивалась голодом.[41] Когда дело доходило до столкновений с про-тивником, боеспособность войск фактически оказывалась подорвана их физическим переутомлением. Это становилось тем более опасным, что французы, отступая, тщательно уничтожали все запасы.

Таким образом, в германскую машину попало столько песчинок, что достаточно было небольшого сбоя, чтобы она сломалась. Это и сделало Марнское сражение.

Прилив отхлынул. Возможность использовать обстановку была замечена не Жоффром, отдавшим приказ о продолжении отступления, а военным губернатором Парижа, где собиралась заслоном вновь формируемая 6-я армия. 3 сентября Галлиени, разгадав значение захождения Клука внутрь, отдал распоряжение 6-й армии (Монури), чтобы она подготовилась для удара по обнажившемуся правому флангу германцев. На другой день Галлиени с трудом добился на это согласия Жоффра. Раз проникшись убеждением, Жоффр действовал с решимостью. Всему левому флангу было приказано повернуть кругом и подготовиться к общему наступлению, которое было назначено на 6 сентября. Монури был на месте уже 6 сентября, и под его натиском на обнаженный фланг германцев Клук вынужден был оттянуть вначале часть сил, а затем и всю свою армию, чтобы прикрыть и укрепить свой фланг. Таким образом, возник 30-километровый разрыв между армиями Клука и Бюлова. Разрыв этот был прикрыт только кавалерийской завесой.

Клук пошел на такой риск потому, что британцы, находившиеся против него, быстро отступали, повернувшись спиной к этому обнаженному сектору. Даже 5 сентября, когда французы на обоих флангах англичан развернулись и стали наступать, британцы все еще продолжали свое отступление к югу.

Но в этом поспешном отступлении, скорее даже «исчезновении» английских войск неявно таилась причина победы. Когда британцы повернули вспять, донесение о наступлении их колонн в секторе разрыва заставило Бюлова 9 сентября отдать приказ об отступлении своей армии. Временное преимущество, которого 1-я армия Клука (изолированная теперь благодаря своему маневру) добилась против Монури, было тем самым сведено к нулю, и Клук в тот же день отошел. К 11 сентября отступление распространилось — отчасти самостоятельно, отчасти по приказу Мольтке — на все германские армии.

Попытка частичного охвата, осью захождения которого служил Верден, больше не могла иметь успеха; клещи, образованные 6-й и 7-й армиями, просто сломались бы на оборонительных сооружениях французской восточной границы. Атака 6-й армией Гран-Куроннэ, прикрывавшего Нанси, стоила слишком дорого. Трудно понять, как германское командование могло решиться импровизировать и пытаться сделать то, что при хладнокровных расчетах перед войной казалось совершенно бессмысленным и неосуществимым, приведя немцев к единственно возможному решению — наступать через Бельгию.

Таким образом, Марнское сражение было обусловлено несогласованностью действий и трещиной во фронте наступления германцев. Атака Монури по германскому правому флангу вызвала трещину в слабом стыке германского фронта, а просачивание противника в эту трещину в свою очередь надломило волю германского командования.

Результатом произошедшего стало стратегическое, но не тактическое поражение. Германский правый фланг оказался в состоянии сомкнуть ряды и твердо закрепиться на линии реки Эн. Сравнительная слабость фланговой атаки Монури, а отчасти и неумение британцев и французской 5-й армии (теперь под начальством Франшэ д’Эсперэ) быстро пройти сквозь брешь, пока она ничем не была прикрыта, привели к тому, что союзникам не удалось извлечь серьезных выгод из своей победы.

Направление движения войск вело через район, изрезанный реками. Преграды эти становились еще значительнее от недостатка порыва и воодушевления командиров; каждый вежливо оглядывался на соседа и пугливо — на свои фланги. Чувства их очень удачно могут быть переданы ироническим стихом;

Лорд Чатэм, вынув меч из ножен, Ждет для боя сэра Ричарда Страхана. Сэр Ричард, всей душой стремясь вперед, Ждет — кого же? — да лорда Чатэма!..

По-видимому, можно было достигнуть куда более значительных результатов, если приложить больше усилий (как этого требовал Галлиени), чтобы ударить германцам по их отдаленному, а не ближайшему флангу, и для этого направить подкрепления к северо-западу от Парижа. Это мнение подкрепляется и крайней чувствительностью немцев к донесениям о высадках на бельгийском побережье, которые могли угрожать их коммуникациям. Тревога, вызванная этими донесениями, заставила германское командование даже считаться с возможностью отступления своего правого фланга раньше, чем началось Марнское сражение.

Если сравнить моральное действие этих призрачных, несуществовавших сил с материальным эффектом, выразившемся в оставлении части германских сил в Бельгии из-за боязни возможного выхода бельгийцев из Антверпена, то баланс, по всей видимости, сильно склонится в пользу стратегии, которую отстаивал Френч. Придерживаясь этой стратегии, британские войска могли оказать не только косвенное, но и прямое влияние на борьбу, и успех Марнского сражения оказался бы не только стратегическим, но и тактическим.

Оценивая Марнское сражение таким, каким оно произошло, можно прийти к следующему заключению. Тот факт, что на решающем фланге против 13 германских дивизий были нагромождены 27 дивизий союзников, указывает, во-первых, на то, как далеко Мольтке отошел от намерений Шлиффена, во-вторых, на то, как удачно Жоффр под энергичным натиском противника перегруппировал свои силы. Но главное — такой перевес в силах позволял придать охвату значительно больший размах и ширину, чем это фактически пытались сделать.

Фронтальное преследование остановилось на реке Эн раньше, чем Жоффр, видя 17 сентября, что старания Монури охватить фланг германцев не приводят к успеху, пришел к решению организовать свежую армию под начальством де Кастельно для маневра в охват и в обход германского фланга. К этому времени германские армии восстановили соприкосновение друг с другом, а германское командование ожидало такого маневра и готово было отразить его. Хотя союзные командиры и были осторожны в действиях, но они оказались неосторожны в своих предположениях. Критики имеют основание указывать, что командование союзников проявило недостаточно изобретательности, и хитрость их граничила с простодушием: Уилсон и Бертело (умы, питавшие Френча и Жоффра) 12 сентября спорили о вероятном дне, когда они перейдут германскую границу. Уилсон скромно рассчитывал, что это произойдет через четыре недели; Бертело называл его пессимистом и спорил, что к границе они подойдут на неделю раньше!

Течение и застой. Однако вопреки расчетам, на реке Эн проявила себя преобладающая мощь обороны над наступлением — даже несмотря на то, что линии окопов тут были пока крайне примитивны по сравнению с тем, что появится позднее. Затем, как единственный выход из положения, последовали чередующиеся попытки каждой стороны охватить западный фланг противника — период, известный под популярным, но неточным названием «Бег к морю». Эти обоюдные стремления выявили новую, преобладавшую в то время черту стратегии — рокадные переброски резервов по железным дорогам с одной части фронта на другую.

Прежде чем это могло быть доведено до логического и неизбежного конца, на сцену выступили новые факторы: Антверпен с бельгийской полевой армией, все еще острой колючкой вонзавшийся в бок германцев (Фалькенгайн, преемник Мольтке, 14 сентября решил уничтожить ее), и германская конница, двигавшаяся наперерез к бельгийскому побережью для продолжения фланга, производившего охват во Франции.

Одним из наиболее поразительных явлений и ошибок в ведении войны германцами было то, что в момент, когда союзные армии находились в полном отступлении, Мольтке ничего не предпринял, чтобы обеспечить себе порты Ла-Манша, всецело от него тогда зависевшие. Британцы эвакуировали Кале, Булонь и все побережье вплоть до Гавра; они даже перенесли свою базу в Сен-Назер на Бискайском заливе. Этот шаг не только продемонстрировал степень их пессимизма, но и отсрочил прибытие подкреплений (6 дивизий), пока германский фронт не застыл, укрепившись на реке Эн. При этом германские уланы во время отступления союзных сил рыскали по всему северо-западу Франции и обосновались даже в Амьене, как будто это была их постоянная стоянка — но оставили в покое все важнейшие порты. Месяц спустя германцы будут жертвовать десятками тысяч своих солдат в серии безуспешных попыток захватить то, что раньше могли получить совсем даром.

Здесь мы должны остановиться и вернуться к операциям в Бельгии, — к тому моменту, когда бельгийская полевая армия отступила к Антверпену, временно уйдя с главного направления операций.

24 августа бельгийцы начали вылазку против тыла германского правого фланга, чтобы ослабить натиск германцев на левый фланг британцев и французов, участвовавших тогда в начальном сражении под Монсом и вдоль реки Самбр. Вылазка была прервана 25 августа, когда пришло известие об отступлении франко-британцев вглубь Франции. Все же бельгийская армия (6 дивизий) заставила германцев, выделить еще 4 резервных дизивии помимо уже выделенных трех бригад.

7 сентября бельгийское командование узнало, что немцы перебрасывают во Францию часть своих сил, и король Альберт организовал новую вылазку — это случилось 9 сентября, в критический день Марнского сражения. Эта вылазка была сделана не по просьбе Жоффра, который, видимо, уделял мало внимания возможностям вне самого поля боя. Вылазка заставила германцев отменить отправку одной дивизии во Францию и задержать отправку туда двух других; однако бельгийцы вскоре были отброшены назад. Несмотря на это, известие о вылазке, несомненно, оказало некоторое моральное влияние и на германское командование. Вылазка совпала с его решением отвести 1-ю и 2-ю армии от Марны, а неприятное напоминание, что Антверпен расположен угрожающе близко к их коммуникациям, заставило немцев начать подготовку к решительному сражению за ликвидацию крепости и захват наиболее важных пунктов вдоль бельгийского побережья, где производилась выгрузка англичан.

Угроза Британии, возникшая, если бы порты Ла-Манша оказались в руках германцев, была очевидной. Известные размышления вызывает и тот факт, что, повторяя ошибку германцев, британское командование не остереглось от этой опасности — хотя Черчилль, первый лорд Адмиралтейства, настаивал на необходимости этого еще до Марнского сражения.

Когда 28 сентября германские пушки начали обстрел Антверпена, Англия проснулась и с запозданием признала правильность стратегического инстинкта Черчилля. Ему было разрешено послать бригаду моряков и две вновь сформированных бригады морских добровольцев на усиление осажденных, а регулярная 7-я дивизия и 3-я кавалерийская дивизия под начальством Раулинсона были высажены в Остенде и Зеебрюгге для рейда и прорыва блокады извне. Англия располагала в то время 11 территориальными дивизиями — но, вопреки практике немцев, Китченер расценивал их как все еще не способных к активным действиям. Жалкое подкрепление отсрочило, но не могло помешать капитуляции Антверпена 10 октября. Войска Раулинсона прибыли слишком поздно: они смогли только прикрыть отступление бельгийской полевой армии вдоль побережья Фландрии.

В исторической перспективе первая и последняя попытки использовать способность Британии действовать на суше и на море все же способствовали надлому германского наступления вдоль побережья. Надлом этот помешал немцам осуществить свою вторую попытку добиться решения на Западе. Союзникам удалось выиграть время для прибытия главных сил британцев, перебрасываемых от реки Эн к левому флангу нового фронта. Героическое сопротивление англичан под Ипром вкупе с сопротивлением французов и бельгийцев вдоль реки Изер вплоть до моря стало в буквальном смысле слова преградой из человеческих тел. Но все же судьба союзников висела на волоске, и экспедиция в Антверпен явилась для них истинным спасением.

Как же случилось, что основное сухопутное сражение оказалось перенесенным из Франции во Фландрию?

Следующий за Марнским сражением месяц был отмечен целой серией отчаянных попыток каждой стороны охватить западный фланг своего противника. У германцев эти поиски выхода из создавшегося положения вскоре сменил более тонкий план действий. Французы же продолжали с прямолинейностью, до странности смахивающей на упрямство, проявленное ими в своем оперативном плане, придерживаться того же способа действий.

Но 24 сентября, подойдя вплотную к Сомме, охватывающее наступление Кастельно остановилось. Затем вновь образованная 10-я армия под начальством Модюи попыталась продолжить это наступление несколько севернее, начав действия 2 октября. К сожалению, вместо того, чтобы обойти фланг германцев, эта армия вскоре сама вынуждена была отчаянно сражаться, чтобы удержать в своих руках Аррас. В это время британский экспедиционный корпус перемещался к северу от реки Эн, чтобы сократить свои сообщения с Англией. Жоффр решил использовать эти силы совместно с французскими войсками и охватить (это была уже третья попытка) фланг германцев. Чтобы внести единство в руководство этим новым маневром, Жоффр в качестве своего представителя на севере назначил генерала Фоша.

Фош пытался заставить бельгийцев образовать крайнее левое крыло этой новой армии — но король Альберт с большей осторожностью (вернее, практичностью) отказался оторваться от побережья и наступать внутрь страны для операции, которую он к тому же считал необдуманной. Такой она и оказалась на деле.

14 октября, то есть четыре дня спустя после падения Антверпена, Фалькенгайн подготовил стратегическую западню для следующего охватывающего маневра союзников, которое, как он предвидел, неминуемо последует. Одна армия, образованная из частей, переброшенных из Лотарингии, должна была удерживать наступление союзников. Другая, организованная из войск, высвободившихся после взятия Антверпена, а также четырех вновь сформированных корпусов, должна была спуститься вдоль бельгийского побережья и ударить во фланг атакующих союзников. Фалькенгайн даже оставил на месте часть войск, преследовавших бельгийцев, чтобы до поры до времени не вселить тревоги в командование союзников.

Между тем новое наступление союзников развивалось по частям, по мере поступления корпусов, снимаемых с юга и перебрасываемых на восток, образуя постепенно вытягивавшуюся «косу». Британские экспедиционные войска, теперь уже силой в три корпуса[42], в свою очередь, развернулись между Ле-Бассе и Ипром, где они и вошли в соприкосновение с частями Раулинсона. По другую сторону постепенно формировалась новая французская 8-я армия, а бельгийцы продолжали собой линию фронта вдоль Изера до моря.

Хотя британские корпуса центра и правого фланга оставались на месте, сэр Джон Френч, уменьшая и так уже недооцененные его разведкой силы германцев, приказал левофланговому корпусу (Хейг) перейти в наступление от Ипра на Брюгге. Попытка эта была заранее обречена на неудачу, так как совпала с началом германского наступления 20 октября.

Тем не менее в течение одного или двух дней сэр Джон Френч твердо считал, что он атакует, в то время как его войска с трудом удерживались на месте.[43] Когда обстановка прояснилась, Френч ударился в другую крайность и боязливо потребовал создания обширного оборонительного лагеря вблизи Булони, «который мог бы собрать все экспедиционные силы». Но его стремление к отступлению было сломлено более сильной волей и, быть может, большим пессимизмом Фоша. Благодаря силе своей личности и лести Фош добился большого влияния на Френча. Уважение Френча к нему еще более возросло, когда Фош частным порядком дал ему знать, что Китченер предполагает (этого предположения на деле не было) сменить его Иеном Гамильтоном. Так «вожди» боролись друг с другом, а войска в это время сражались с неприятелем.

Ошибки высшего командования и его неспособность понять обстановку привели к тому, что действительное руководство боем легло на Хейга и его командиров дивизий. А они из-за отсутствия резервов могли только укреплять шаткие участки фронта, снимая для этого части с других направлений, и вдохновлять к сопротивлению до последнего бойца измотанные, но не сломленные войска. Таким образом, Ипр, подобно Инкерману, стал преимущественно «солдатской битвой».

Уже с 18 числа бельгийцы стали чувствовать на реке Изер все возраставший натиск противника, который угрожал катастрофой. Избежать последней удалось в конце месяца только открытием шлюзов и затоплением прибрежных низменностей. У Ипра кризис наступил позднее, он возникал 31 октября и 11 ноября — эти даты отмечали поворотные пункты в борьбе. Союзный фронт, несмотря на изношенность и крайнее перенапряжение, все же не был прорван. Это стало следствием жестокого сопротивления британцев и своевременного прибытия французских подкреплений.

Оборона Ипра — это двойной памятник британской регулярной армии. Здесь ее офицеры и солдаты показали неоценимые качества дисциплины и высокие достижения в стрелковом деле — плод долгой подготовки. И здесь же они нашли свою могилу. Из их падавших рук знамя было перехвачено национальными армиями, сформированными по призыву.

В континентальных армиях благодаря принятой там системе воинской повинности процесс перерождения существующих армий в армии национальные был мало заметен. Но в Британии процесс этот носил явно революционный характер. Здесь не было эволюции. В дни, когда маленькая профессиональная армия приносила себя в жертву как авангард нации, понимание новых методов ведения войны и вовлечение в войну целых народов лишь постепенно начинало доходить до сознания гражданского населения. Лорд Китченер, не в пример правительству, гениальным предвидением понял, как длительна будет борьба.

Население Британии пошло навстречу его призыву стать под ружье. Подобно приливу началось формирование «новых армий». К концу года на военную службу поступило до 1 000 000 человек, теперь Британская империя имела армию численностью до 2 000 000 человек.

Возможно, Китченер сделал ошибку, не построив этот переход от профессиональной армии к национальной на основе существовавшей уже организации территориальных войск. Но здесь надо вспомнить, что территориалы призывались для несения службы внутри страны, и первоначально требовалось добровольное согласие такого бойца на расширение круга его военных обязанностей. Быть может, причиной было и то, что Китченер слишком поздно признал военную ценность бойцов-территориалов. В любом случае дублирование армий стало источником задержек и напрасной траты усилий.

Китченера также упрекали в сопротивлении замене добровольной службы системой призыва. Но упреки эти недооценивают тот факт, что волонтерская система пустила глубокие корни в жизни Британии. Не учитывают они и того, насколько медленно проводятся в Британии любые коренные изменения. Если методы Китченера были характерны для него как для человека, то они были характерны и для Англии.

Пусть его действия были непоследовательными, но именно благодаря им британский народ резче почувствовал разницу между профессиональными, «гладиаторскими» войнами прошлого — и настоящей национальной войной, с которой Англии пришлось столкнуться. Куда больше времени потребовалось, чтобы заставить понять это британские военные круги, представленные главной штаб-квартирой во Франции. Генри Уилсон написал, что:

«смешная и нелепая армия Китченера в 26 корпусов является посмешищем для каждого солдата в Европе… Ни в коем случае этим толпам не придется в течение двух лет быть на франте. Да и что же им там делать?»

По его расчетам, британская армия вот-вот должна была вступить в Берлин…

Явившись своеобразной психологической вехой, сражение под Ипром стало также вехой и в военном искусстве. После отражения попыток немцев к прорыву окопы вытянулись непреодолимой преградой от швейцарской границы до моря. Мощь современной обороны восторжествовала над атакой — линия фронта застыла. Вся военная история франко-британского союза в последующие годы сводится к истории попыток выйти из состояния застоя либо прорывом этой преграды, либо случайным обходом ее.

В то же время на Восточном фронте большие расстояния и большее различие в вооружении армий обеспечили недостававшую на Западе гибкость и активное развитие операций. Здесь тоже образовывались линии окопов — но это была тонкая застывшая корка, покрывавшая бурлившую глубину. Проломить эту корку было нетрудно, а раз это произошло, то появлялась и возможность подвижных маневренных операций старого стиля. Этой свободы действий западные державы были лишены — однако центральное положение Германии обеспечивало ей такую возможность. В ноябре 1914 года Фалькенгайн решился, хотя и временно и с тяжелым сердцем, перейти во Франции к обороне, одновременно ища возможности сломить мощь России на Восточном фронте.

Русский фронт. Первые столкновения на востоке характерны скорее быстрыми колебаниями от успеха к неудачам, чем крупными победами какой-либо из сторон. Австрийское командование выделило часть своих сил для неудавшейся попытки раздавить Сербию, а его план первоначального наступления — «клещами» откусить польский «язык» — был позднее искажен тем, что германская часть этих «клещей» не пришла в действие. Это было вызвано тем, что германцам, в свою очередь, угрожали русские клещи. Русский главнокомандующий, великий князь Николай, заставил 1-ю и 2-ю армии, не дожидаясь полного их сосредоточения, атаковать Восточную Пруссию, чтобы ослабить натиск германцев на Францию. Более чем двойной перевес сил давал уверенность в том, что согласованный удар этих двух армий сможет раздавить попавшиеся в их клещи немецкие силы.

17 августа 1-я армия Ренненкампфа с 6¹/₂ дивизий пехоты и 5 кавалерийских дивизий) перешла границу Восточной Пруссии. 19–20 августа она столкнулась с германцами под Гумбинненом и отбросила ядро 8-й армии Притвица (7 пехотных и 1 кавдивизия). 21 августа Притвиц узнал, что русская 2-я армия (10 дивизий пехоты и 3 кавалерийских дивизии) под командованием Самсонова перешла южную границу Восточной Пруссии в его тылу, причем тыл был прикрыт только тремя дивизиями. В панике Притвиц сейчас же начал переговоры по телефону о необходимости отступить за Вислу. Мольтке сместил Притвица, назначив на его место отставного генерала Гинденбурга. Начальником штаба к нему был назначен Людендорф — герой Льежской операции.

Развивая план, необходимые для которого передвижения были уже начаты по инициативе полковника Гофмана из штаба 8-й армии, Людендорф сосредоточил против левого фланга Самсонова около 6 дивизий. Эти силы, численно уступавшие русским, сами по себе не могли привести к решению, но Людендорф, видя, что Ренненкампф все еще медлит у Гумбиннена, пошел на сознательный риск. Он снял с этого фронта все оставшиеся германские войска, за исключением кавалерийской завесы, и перебросил их против правого фланга Самсонова.

Этой смелой переброске помогли отсутствие связи между двумя русскими командующими и та легкость, с которой германцы расшифровали приказы, отдававшиеся Самсоновым по радио своим корпусам. Под натиском с двух сторон фланги Самсонова дрогнули, центр его был окружен и армия почти целиком уничтожена. Даже если возможность такого разгрома скорее представилась немцам сама собой, чем была сознательно подготовлена, все же эта короткая операция, позднее получившая название «Танненбергского сражения», является блестящим примером использования внутренних операционных линий, проще говоря — своего центрального положения.

Получив затем два свежих корпуса с французского фронта, германский командующий обратился против медленно наступавшего Ренненкампфа и вытеснил его из Восточной Пруссии. В результате этих сражений Россия потеряла четверть миллиона людей и много военного снаряжения; последнее же она могла позволить себе еще меньше, чем первое. Но переброска двух корпусов с запада для очищения Восточной Пруссии позволила французам несколько оправиться на Марне. Между тем корпуса эти прибыли на Восточный фронт слишком поздно, чтобы чем-либо помочь под Танненбергом.

Эффект победы под Танненбергом уменьшился вследствие того, что далеко на Южном фронте, в Галиции, чаша весов склонилась не в пользу Центральных держав. Наступление австрийских 1-й и 4-й армий на Польшу вначале развивалось успешно, но вскоре успехи эти были сведены к нулю разгромом 3-й и 8-й русскими армиями более слабых 2-й и 3-й австрийских армий, прикрывавших правый фланг. Эти армии 26–30 августа понесли тяжелое поражение и были отброшены за Лемберг. Таким образом, наступление левого фланга русских угрожало тылам победоносного левого фланга австрийцев. Конрад пытался часть сил развернуть кругом на левом фланге и ударить во фланг русским. Но удар этот был отбит. А затем, пойманный в западню, с поколебленными и дезорганизованными армиями, Конрад был вынужден из-за нового наступления русского правого фланга спасать свои войска общим отступлением. Началось оно 11 сентября, а к концу сентября австрийцы откатились почти до Кракова.

Союзнические обязательства заставили Германию оказать австрийцам помощь. Большинство сил в Восточной Пруссии было реорганизовано в новую 9-ю армию и передвинуто в юго-восточный угол Польши, откуда эта армия начала наступление на Варшаву совместно с возобновленным наступлением австрийцев. Но русские наступали теперь мощным потоком всех своих мобилизованных сил. Перегруппировавшись и развив контрудар, они остановили наступление врага и мощным порывом докатились на плечах отступавшего противника до Силезии.

Великий князь Николай образовал в авангарде большую фалангу из семи армий — три впереди и по две на каждом из флангов. Еще одна армия — 10-я — вторглась в восточный угол Пруссии и атаковала там оставшиеся слабые силы немцев. Надежды союзников возросли, когда знаменитый русский «паровой каток» начал свое тяжелое движение. Чтобы противостоять этому наступлению, германский Восточный фронт был подчинен Гинденбургу. Людендорф и Гофман разработали для него мастерский удар, построенный на использовании системы рокадных железнодорожных линий на германской территории. Продолжение перехвата радиограмм, посылаемых русским Генеральным штабом, предоставило германскому командованию «открытую картину того, как противник видит ситуацию и что намеревается делать». Таким образом было наглядно продемонстрировано, что наличие информации на войне может компенсировать и военную мощь, и храбрость войск.

9-я армия, отступая перед наседавшими русскими, замедляла их движение систематическим разрушением и без того скудных в Польше дорог. Достигнув германской границы без боя и опередив противника, 9-я армия была переброшена вначале на север в район Познань-Торн, а затем двинута на юго-восток. 11 ноября левый фланг 9-й армии уже стоял на Висле, напротив стыка двух армий, прикрывавших правый фланг русских.

Клин, вогнанный молотом Людендорфа, разъединил обе русские армии, заставив 1-ю армию отступить назад к Варшаве и едва не устроив новый Танненберг для 2-й армии, почти окруженной под Лодзью. Но 5-я армия вернулась назад из авангарда и спасла 2-ю. В результате германские силы, производившие охват, сами едва не подверглись той участи, которую они готовили русским. Все же германцам удалось прорваться сквозь главные силы русских.

Хотя немцы и не добились решающего тактического успеха, тем не менее этот маневр является классическим образцом того, как сравнительно небольшая армия, используя свою подвижность для действий по жизненным центрам врага, способна парализовать наступление противника, во много раз превосходящего по численности. «Паровой каток» русских был сломан, и ему уже больше не удавалось проникнуть на германскую территорию.

Через неделю четыре новых германских корпуса прибыли с Западного фронта, где к этому времени сражение под Ипром закончилось неудачей. Хотя войска и прибыли слишком поздно, чтобы вернуть упущенные возможности решающей победы, все же Людендорф смог их использовать, чтобы теснить русских. К 15 декабря русские стояли на линии рек Бзура и Равка перед Варшавой. Этот отход и постепенное истощение боеприпасов привели великого князя Николая к решению, прекратив продолжавшуюся еще под Краковом борьбу, отступить и провести зиму в окопах по линии рек Нида и Дунаец, оставив часть польского «языка» в руках противника.

Таким образом, на Востоке, как и на Западе, наступил застой позиционной войны — с той лишь разницей, что здесь застывшая кора была менее прочна, а русские настолько истощили свой запас боеприпасов, что их индустриально слабой стране не удавалось в достаточной степени его пополнить.

Действия на море. Мы переходим к разбору операций на море в третью очередь, хотя в хронологической цепи событий они стоят на первом месте. Причина заключается в том, что морские силы стали оказывать преобладающее влияние на ход войны лишь после того, как провалились первоначальные планы действий на суше. Если бы удалось добиться на суше быстрого решения, как того и ожидали военные руководители, то вряд ли при этом условии морские силы могли бы играть какую-либо роль.

Как близки были германцы к решающей победе и как они упустили ее рядом грубых и трудно объяснимых ошибок, теперь уже вполне ясно для истории. Англия, конечно, могла выступить на море самостоятельно, но мы должны помнить, что в августе 1914 года война носила чисто профессиональный характер и еще не была войной национальной. Вмешательство Британии в войну расценивалось с точки зрения скорее рыцарской попытки помочь обиженной Бельгии и поставленной под угрозу Франции, чем борьбы не на жизнь, а на смерть за существование самой Британии. А когда друг попался в лапы тигру, то было бы медвежьей услугой вступать с ним в борьбу за остатки тела друга, раз имелась надежда отвлечь тигра от жертвы.

К счастью, в 1914 году тигр не выходил из бухты. Британия имела возможность прибегнуть к своему традиционному оружию — флоту. Эффект морских операций сказывался на ходе войны не в виде молний, внезапно поражавших врага, а в виде систематической силы, действовавшей в помощь наземным армиям и успешно уменьшавшей заморские источники сырья и снабжения врага.

Но хотя эффект был обширным и разносторонним, сами действия были мгновенны и напоминали электрический разряд.

Наиболее простой, но, быть может, и наиболее решающий акт имел место 29 июля, еще до фактического объявления войны. В этот день в 7 часов утра «великая армада» — британский Гранд-Флит — вышел из Портленда, чтобы прибыть на свою стоянку военного времени, в Скапа-Флоу. Немногие видели его отплытие, а еще меньше знали цель его движения — на север Оркнейских островов, откуда контролируется проход между северной Британией и Норвегией. Но с этого момента артерии Германии подвергались невидимому давлению, не ослаблявшемуся до 21 ноября 1918 года, когда германский флот прибыл в эти же северные воды, чтобы самолично убедиться, каковы те силы, которые он за четыре с половиной года непрерывной борьбы видел лишь мельком.

Основная причина такого необычайного рода действий заключалась в недавнем прогрессе нового оружия и новых средств — мин и подводных лодок; они привели в морской войне к такому же преобладанию оборонительной мощи над наступательной, какое являлось главной характерной чертой действий на суше. Частично к этому же привела и стратегия германского командования, явившаяся следствием просчета в вероятной стратегии Британии. Осознавая свою слабость в сравнении с британским флотом и невозможность, ввиду готовности Британии, нанести последний внезапный удар, германское командование полагало, что противник пропитан принципами Нельсона и будет искать сражения. Поэтому оно решило прибегнуть к медлительной стратегии постепенного измора. Немцы предпочли избегать столкновения, пока их минные заградители и подводные лодки не ослабят британский флот, пока тяготы организации тесной блокады не будут давить на более сильный флот, и пока разгром союзников Британии на суше не сделает положение последней более затруднительным.

План этот как минимум имел под собой разумную географическую базу, так как характер и очертание германского побережья сами собой говорили за такую стратегию. Короткая линия побережья Северного моря была сильно изрезана; устья рек представляли собой трудно проходимые фарватеры, а само побережье было прикрыто цепью островков (из которой самым укрепленным был Гельголанд), прикрывавших морские базы в Вильгельмсхафене, Бремерхафене и Куксхафене. Наконец, что важнее всего, из устья Эльбы в Балтийское море вела внутренняя дверь — Кильский канал. Благодаря этому морские силы в Балтийском море могли быстро получить подкрепление, а противника, действовавшего на этом замкнутом морском театре, стесняла нейтральность подступов к нему. Вдобавок подводные лодки и миноносцы врага легко могли напасть на того, кто попытается проникнуть через узкие проходы между Датскими островами.

Естественная оборонительная мощь морских границ Германии делала почти невозможной непосредственную атаку по ней с моря, и в то же время давала ей великолепную возможность для организации морских рейдов. Единственным географическим препятствием было то, что сама линия побережья Великобритании служила громадным брекватером, сужая выход из Северного моря для операций вне его.

Недостатком этой стратегии было то, что Германии пришлось с самого начала отказаться от заграничной торговли. Вместе с тем уменьшились и возможности ограничения притока заморского подвоза в Британию и Францию. Германский план взятия британского флота измором был сорван стратегией, принятой британским Адмиралтейством. Отказавшись от доктрины «искать сражения», оно удовольствовалось доктриной «держать флот начеку». Поняв, что мина и подводная лодка в сочетании с естественными преимуществами Германии делают тесную блокаду делом слишком рискованным, Адмиралтейство остановилось на стратегии наблюдения за противником на расстоянии. Поэтому флот был сосредоточен на позиции, которая командовала над Северным морем, с сохранением в то же время полной боевой готовности на случай появления неприятеля. Легкие суда использовались для более близкого, но не слишком тесного наблюдения.

Эта стратегия не была столь пассивной, какой она казалась критиковавшей ее публике, с нетерпением ожидавшей нового Трафальгара. Стратегия эта основывалась на том, что господство Британии на море является стержнем и залогом мощи союзников, что неосторожные действия и необоснованный риск потерь приведут к умалению этой руководящей роли британского флота. Поэтому, желая боя и будучи готовым к нему, Адмиралтейство спокойно выдвинуло на первый план задачи по обеспечению морских сообщений Англии, имея дело с временными угрозами этим сообщениям и, наконец, обеспечивая свободную переброску во Францию британских экспедиционных войск.

Идея экономической блокады при помощи морских сил существовала тогда лишь в зародыше. Только позднее она выкристаллизовалась в настоящую доктрину, а понятие «блокада» получило новый и более широкий смысл.

Действия против торгового судоходства были старой традицией британского флота; таким образом незаметно совершился переход к косвенной угрозе жизни населения Европы лишением его источников снабжения и сырья. Когда та же угроза, но произведенная в новой форме и новым оружием — подводными лодками — сказалась и на самой Британии, то она вполне естественно, хотя и нелогично, объявила это гнусным зверством. Консервативному уму нелегко было понять, что с переходом от войны армий к войне целых народов неопределенный кодекс военного рыцарства должен смениться в борьбе за существование вырвавшимися наружу примитивными инстинктами. Но в 1914 году такого понимания войны еще не было. Оно пришло позднее и потому не могло оказать какого-либо влияния на первые операции, хотя влияние этих операций на представление о войне было очень большим.

Начало борьбы на море должно быть датировано 26 июля 1914 года, когда Адмиралтейство, учитывая осложнившуюся международную обстановку, послало приказ флоту, собранному для смотра в Портленде, не рассредоточиваться. И если смотр явился счастливым предлогом, то использование его стало одним из наиболее решительных и здравых решений, принятых во время войны.

Не нося провокационного характера мобилизации, решение это автоматически дало Британии возможность установить контроль над морем. За этим 29 июля последовал малозаметный перевод флота в Северное море, на стоянку военного времени, и предупредительная телеграмма всем судам и эскадрам, находившимся в заграничном плавании.

Люди, изучающие военное дело, а также политики, не должны забывать того, что профессиональной армии всегда присуща особая мощь «непровокационной» готовности, которой абсолютно нет у народной армии. Проведение же мобилизации всегда становится угрозой, создавая обстановку, губительную для всяких мирных аргументов.

Между переговорами и мобилизацией — пропасть, между мобилизацией и войной — едва заметная дистанция. В это время любой проступок какого-либо случайного лица может вовлечь весь народ в войну.

Адмирал Джеллико, новый командующий «Гранд-Флитом», с самого начала должен был считаться с некоторыми слабостями порученного ему флота. База флота в Скапа-Флоу была открыта для атак миноносцев противника, а укрепленная база, подготавливаемая в Росайте, далеко еще не была готова.

Исторически морские силы Британии концентрировались у берегов Ла-Манша, где гавани были лучше всего оборудованы и защищены. Поэтому правительство медлило с выделением средств для организации морских баз в Северном море в соответствии с изменениями в районах развертывания и сосредоточения сил.

Опасность заставила британское правительство отвести флот к западу от Оркнейских островов, хотя во время переброски во Францию экспедиционных сил флот спустился до залива реки Форт. Непосредственно перевозка войск прикрывалась старыми броненосцами Флота Канала и организацией системы патрулей в южной части Северного моря. Успешная переброска экспедиционных войск стала первым прямым достижением флота. Следующий успех имел место 29 августа, когда эскадра линейных крейсеров Битти при поддержке флотилии эскадренных миноносцев Теруита проникла в Гельголандскую бухту, потопила там несколько германских легких крейсеров[44] и косвенно заставила командование германского флота еще тверже придерживаться в дальнейшем чисто оборонительной стратегии, сосредоточивая все внимание на атаке подводных лодок.

Помимо этого, история событий и достижений в 1914 году на Северном море — это, с одной стороны, непрерывная бдительность, а с другой — ряд побед подводных лодок, успехи в расстановке мин и цепочка потерь на минных заграждениях.

Война на Средиземном море началась ошибкой, которая обернулась далеко идущими политическими последствиями. В этом море находились быстроходнейшие германские суда — линейный крейсер «Гебен» и легкий крейсер «Бреслау». Суда эти получили из Берлина приказ отплыть в Константинополь. Несмотря на попытки британцев отрезать путь этим судам, они благополучно проскользнули. Частично неудача англичан была вызвана недостаточной гибкостью в выполнении британскими кораблями полученных от Адмиралтейства директив.

В открытом море охота за судами противника велась дольше. Германия не располагала достаточным временем, чтобы выслать подводные лодки для борьбы с коммерческим флотом, но в течение нескольких месяцев ряд ее крейсеров, находившихся в заграничных водах, сильно досаждал британскому военно-морскому флоту. Трудно было сочетать необходимость сосредоточения флота в Северном море с работой по охране и защите морских путей чудовищной длины, по которым в Англию текли снабжение и войска из Индии и доминионов. Индийский океан окончательно был очищен после уничтожения 9 ноября «Эмдена» — но успех этот померк перед трагедией в Тихом океане, где крейсерская эскадра адмирала Крэдока была раздавлена тяжелым металлом броненосных крейсеров адмирала Шпее — «Шарнхорст» и «Гнейзенау».[45]

Эта неудача была сравнительно быстро уравновешена английским Адмиралтейством, пославшим в рейд на юг Атлантики адмирала Стэрди с двумя линейными крейсерами «Инфлексибл» и «Инвинсибл». Еще один линейный крейсер, «Австралия», был направлен в тыл адмирала Шпее к островам Фиджи. Пойманный этим хитро задуманным, неожиданным маневром в западню у Фолклендских островов, Шпее погиб 8 декабря — а вместе с ним волны поглотили последний оплот германской силы в океане.

С этого момента океанские коммуникации Британии и ее союзников были расчищены для беспрепятственного притока предметов снабжения и товаров, а также для переброски войск. Однако развитие подводной войны вскоре сделало это обеспечение менее эффективным, чем это казалось после победы Стэрди.

Характер морской войны начал претерпевать существенные изменения уже в начале 1915 года. В первый период войны британцы были слишком заняты очисткой моря и обеспечением своих морских путей, чтобы уделить достаточное внимание использованию своего господства в море как экономического оружия против Германии. Вместе с тем морская мощь Британии была скована искусственным ограничением блокады согласно условиям Лондонской декларации 1909 года. Британское правительство с изумительной близорукостью заявило в начале войны, что оно принимает эту декларацию за основу своих действий на море. К счастью, сами германцы помогли Англии освободиться от этих добровольно наложенных на себя уз.

2 ноября 1914 года эскадра германских дредноутов провела разведывательный рейд к берегам Норфолка с целью прощупать и испытать мощность и протяженность британской морской обороны. Второй рейд был проведен 16 декабря к Йоркширскому побережью, причем были обстреляны Скарборо, Уайтби и Хартлепул. Оба раза немецкие корабли благополучно ускользнули. 24 января они попытались провести третью вылазку, но эскадра английских броненосных крейсеров под начальством Битти перехватила их у Доггер-банки, потопила «Блюхер» и сильно повредила «Дерфлингер» с «Зейдлицем».

Хотя удар эскадры Битти не привел к полному уничтожению судов противника, все же он убедил германцев в тщетности практикуемой ими стратегии измора. Фон Ингеноль, командующий германским Флотом Открытого моря, был сменен адмиралом Полем. Последний предложил Фалькенгайну наступательную подводную кампанию, не стесняя ее ради успеха никакими ограничениями.

В итоге 18 февраля 1915 года германцы объявили военной зоной воды вокруг Британских островов, где все появляющиеся суда противника или нейтральных стран будут топиться без предупреждения. Это дало повод Британии отказаться от соблюдения Лондонской декларации. В ответ она объявила о своем праве перехватывать все суда, подозреваемые в доставке товаров Германии, и приводить их в британские порты для обыска.

Это усиление мертвой хватки блокады привело к серьезным трениям с нейтральными странами, особенно с Америкой — но Германия и тут разрядила обстановку потоплением 7 мая 1915 года «Лузитании». Гибель 1000 пассажиров, в том числе нескольких американцев, стала неслыханным красочным зверством, шокировавшим мир. Общественное мнение Америки было потрясено этим событием сильнее, чем даже насилием над Бельгией. Этот поступок германцев, за которым последовали и другие аналогичные действия, расчистил путь для вступления Соединенных Штатов в войну — хотя это и случилось позднее, чем могло казаться сразу после трагедии с «Лузитанией».

Одним из результатов раннего установления господства Британии на море явилась возможность постепенного выключения из игры германских заморских колоний. Владение последними было ценно и давало союзникам серьезные преимущества, чтобы поторговаться в случае неблагоприятного или отрицательного исхода войны. В августе новозеландская экспедиция овладела Новой Гвинеей и Самоа, а австралийский флот ликвидировал несколько важных германских радиостанций на островах Тихого океана. Япония, вступив в войну на стороне Британии, послала дивизию и морскую эскадру для захвата германского оплота на Дальнем Востоке — крепости Циндао на побережье Китая. Первый десант высадился 2 сентября; небольшой британский отряд прибыл 23 сентября, но укрепления оказались современными, а подступы к крепости слишком узкими и труднопроходимыми, почему фактически штурм смог начаться лишь 31 октября. За бомбардировкой, длившейся 7 дней, последовала атака, которая привела к капитуляции гарнизона крепости после сравнительно слабого сопротивления.[46]

Тоголенд в Африке был занят в августе, но экваториальные леса Камеруна представляли собой более серьезное препятствие. Лишь в начале 1916 года соединенными усилиями британцев и французов удалось после длительной, но экономно проведенной кампании и здесь справиться с германцами. Генерал Бота — южно-африканский премьер, когда-то воевавший против англичан, а теперь стоявший на их стороне, — организовал силы для захвата Германской Юго-Западной Африки.[47] Бота оказал британцам еще большую услугу, подавив восстание группы мятежных буров. Это восстание, если не считать Ирландского восстания в Истере в 1916 году, было единственным мятежом в пределах Британии за все четыре года тяжелых испытаний войны.[48]

Оставалась только Германская Восточная Африка[49] — самая обширная и самая богатая германская колония. Эту колонию не удалось полностью покорить вплоть до 1917 года из-за трудностей, которые представляла собой местность, а также вследствие искусства командующего немецкими войсками генерала фон Леттов-Форбека. В конце ноября 1914 года сюда был послан экспедиционный отряд для поддержки местных Восточно-Африканских британских войск. Экспедиция эта оказалась неудачной: отряд оказался разбит у Танги. Как компенсацию своих малочисленных африканских сил Леттов-Форбек использовал местных пчел, и эта умелая тактика создала настоящую панику в индийских батальонах. Лишь в конце 1915 года британское правительство смогло оторваться от решения более серьезных проблем и уделить время и силы, чтобы расправиться с этим осиным гнездом.

В 1915 году зародился новый вид ведения войны, который помог понять новую и с трудом осознаваемую истину, что из войны профессиональных армий выросла война всенародная. С января этого года начались налеты цеппелинов на побережье Англии. К концу лета 1916 года они достигли высшего напряжения и затем сменились рейдами самолетов.

Трудность с различением с воздуха военных и мирных гражданских целей подготовила почву для широкого развития бомбометания, которое, начавшись с извинений, окончилось открытым признанием, что в борьбе за существование не только солдаты противной стороны, но и воля всего народа противника неизбежно представляют собой действительную цель, по которой надо бить.

Но если даже рейды цеппелинов в 1915 и 1916 годах из-за неправильной организации причинили небольшой материальный ущерб и небольшие потери, они вызвали дезорганизующий эффект, вследствие которого «была полностью потеряна одна шестая общего нормального выпуска военной продукции».

Первым психологическим симптомом начавшейся мировой войны было, как это показалось многим, огромное чувство увлечения. Это чувство можно объяснить как реакцию на однообразие обыденной жизни, когда воспоминания о прошлых войнах, сгладившись и померкнув, подготовили почву для возрождения и выхода наружу первобытного «охотничьего» инстинкта человека.

Но первый порыв энтузиазма сменился волной естественных проявлений жестокости войны. Британская армия не страдала этой болезнью благодаря своему профессиональному характеру; зато в германской армии, по преимуществу являвшейся «вооруженной нацией», инстинкты эти пышно расцвели, поощряемые хладнокровной логикой теории ведения войны, пропагандируемой германским Генеральным штабом.

С наступлением осени настала новая пора, резко проявившаяся в фронтовых частях. Усилившееся чувство «терпимости» выразилось в серии братаний на Рождество в декабре. Но чувство это, неожиданно проявившись, быстро завяло, когда стали сказываться тяготы и напряжения войны, а глубокие тылы сражавшихся сторон наконец осознали и почувствовали действительный характер борьбы.

Марна настолько очевидно стала психологическим успехом, что после нее пришло время подвергнуть глубокому анализу само мышление командиров. Но при этом «комплекс боя» сузил предмет исследования до пределов того момента, когда произошло фактическое столкновение армий. В итоге многое, заслуживающее внимания, до сих пор остается неизученным. Это можно продемонстрировать рядом неожиданных вопросов. Была ли победа одержана благодаря горячему воображению английского железнодорожного швейцара либо участию временных посетителей Остенде? Либо, по крайней мере, входят ли они в число важных персон, разделяющих с Галлиени честь быть главными движущими силами победы?

В самом деле, если мы познакомимся с атмосферой, в которой работала мысль германских командиров, то узнаем, что и до кризиса, и во время его они постоянно оглядывались назад — вернее, через правое плечо, опасаясь удара союзников по их все удлинявшимся коммуникациям в Бельгии и Северной Франции. К несчастью для союзников, оснований для таких опасений было мало. Запоздалая просьба о высадке Британского Экспедиционного корпуса на бельгийском побережье не имела успеха. Верх одержала точка зрения и пометка Уилсона, рассматривавшего этот корпус как придаток левого фланга французов. Но бельгийская полевая армия, блокированная германцами в Антверпене, безусловно, потребовала выделения крупных частей германских армий для своей охраны, и даже более того — она постоянно действовала на нервы германцам.

Пытливый ум Черчилля также не дремал. Сил было мало, но он отправил одну бригаду морской пехоты во главе с бригадным генералом Астоном в Остенде, приказав ему как можно шире предать гласности свое пребывание там. Бригада высадилась 27 августа и стояла на берегу до 31-го числа.

Теперь перейдем «на другую сторону холма». 5 сентября, в тот день, когда французские войска шли, чтобы нанести удар Клуку, полковник Хенч, представитель германского высшего командования, прибыл в угрожаемую армию с чудовищным и мало ободряющим предупреждением:

Из других источников мы знаем, что 3000 моряков в воображении германского командования превратились в 40 000, а силы русских немцы оценивали в 80 000 человек.

Таким образом, германская фланговая армия была предоставлена своей судьбе вследствие твердого убеждения, что тыл германцев находится под серьезной угрозой, и главное командование учитывает возможность отступления. Такие известия в период большого напряжения, конечно, должны были сильно нервировать и тревожить.

Раз бельгийские новости заставили главное командование заколебаться, то они повлекли за собой также мысль об отступлении, и когда 9 сентября Хенч вновь вернулся с полномочиями упорядочить отступление «в случае, если начался отход», то оно не только началось, но и совпало с получением новых тревожных известий из Бельгии: в этот день была произведена вылазка бельгийцев из Антверпена. Хотя она и не привела к серьезным результатам, но оказала неоценимое психологическое воздействие тревожной новости, полученной в момент кризиса. Германское отступление не только ускорилось, но и расширилось. Вместе с ним повернулось и колесо истории.

История должна отдать должное счастливому вдохновению мистера Черчилля и горсточке «демонстрировавших моряков» генерала Астона. Но делу помог также удивительный «русский миф», который возник столь таинственно и распространялся столь быстро. Мы знаем, что Черчилль фактически предлагал доставить таким путем русский экспедиционный корпус. Быть может, это предложение выплыло наружу и было преувеличено до фактического его осуществления. Все же общее мнение давно приписывает эту легенду разгоряченному воображению вокзального швейцара; пищей для него послужил простой факт прохода ночью воинского поезда, пассажиры которого говорили на гэльском наречии. Если это так, то совершенно необходимо поставить в Лондоне памятник «неизвестному швейцару».

Запомнив это, вернемся и проследим последовательность событий самого сражения. Ближайшая цепь причин начинается — благодаря отступлению французской и английской армий — спасением германцев от приграничной западни, куда, согласно плану Жоффра, их хотели заманить. Первые ярко расцвеченные донесения армий о пограничных боях создали у германского главного командования впечатление решающей победы. Весь во власти этой галлюцинации, Мольтке 25 августа совершенно бесцельно отправил на русский фронт четыре дивизии. Это еще более ослабило правый фланг, и так уже ослабленный выделением семи дивизий для окружения устарелых крепостей. Однако сравнительно небольшое число захваченных пленных все же вызвало у Мольтке сомнение и заставило его постепенно начать оценивать обстановку менее радужно. Оптимизм кайзера теперь раздражал его: «Он все время в ликующем настроении, которое я до смерти ненавижу».

Новая полоса сомнений и пессимизма Мольтке в сочетании с новым оптимизмом его командующих армиями привела к новым изменениям плана, которые таили в себе зародыши поражения.

В то время как армия Клука на германском крайнем правом, т. е. внешнем фланге шла, наступая на пятки британцам, так что «крайний» британский корпус (Смит-Дорриен) был вынужден остановиться и дать бой, сосед Клука на внутреннем фланге — Бюлов — преследовал 5-ю французскую армию Ланрезака. Когда 26 августа левый фланг британцев, серьезно потрепанный, отступил на юг (от Ле-Като), Клук вновь повернул на юго-запад. Направление это частично было взято из-за ошибки в предполагаемом направлении отступления британцев (думали, что они отступят к портам Ла-Манша), но оно полностью отвечало основной задаче Клука — широкому охватывающему захождению. А выход армии Клука в район Амьен-Перонн, где как раз выгружались первые части вновь сформированной французской 6-й армии после их отхода из Эльзаса, приводил и к срыву планов Жоффра о раннем переходе к наступлению, заставив его быстро оттянуть 6-ю армию назад, под защиту укреплений Парижа.

Но Клук едва успел развернуться на юго-запад, как ему пришлось вернуться назад. Чтобы облегчить положение британцев, Жоффр приказал Ланрезаку остановиться и ударить по преследующим германцам. Бюлов, испугавшись этой угрозы, обратился к Клуку за помощью. Удар Ланрезака 29 августа была остановлен прежде, чем Бюлову смогла понадобиться эта помощь, однако он все же просил Клука вернуться, чтобы отрезать пути отступления армии Ланрезака.

Прежде чем согласиться на это, Клук запросил Мольтке. Запрос поступил в момент, когда Мольтке был смущен тем, что французы ускользают от его охвата, и, в частности, обеспокоен разрывом, образовавшимся между его 2-й (Бюлов) и 3-й (Гаузен) армиями, хотя последняя и повернула уже с юго-запада на юг, чтобы помочь 4-й армии — своему соседу с другой стороны. Поэтому Мольтке одобрил изменение Клуком направления наступления, что неизбежно означало отказ от первоначального плана широкого охвата Парижа с внешней стороны. Теперь фланг германского захождения должен был проходить с южной стороны Парижа, другими словами — пройти через укрепления Парижа с фронта. Таким образом, уплотнив ради большей безопасности свой фронт, Мольтке отказался от более широких перспектив, заложенных в широком маневре охвата первоначального плана. И, как показали события, вместо того, чтобы уменьшить риск контрудара, он сам себя поставил под роковой контрудар.

В ночь на 2 сентября Мольтке отправил командованию правого крыла приказ, который подтвердил изменение плана и стал предвестником нового: «Французы должны быть отброшены от Парижа в юго-восточном направлении. Первая армия должна следовать в эшелоне позади Второй армии и впредь будет ответственна за защиту фланга наших сил». Но Первая армия находилась на целый дневной переход впереди Второй: если бы Клюк попытался выполнить вторую часть приказа, то вынужден был бы пренебречь его первой частью. Таким образом, ему пришлось использовать для охраны своего фланга неполный Резервный корпус и уже потрепанную кавалерийскую дивизию. То, насколько он недооценил опасность со стороны Парижа, также показывают и другие факты: для охраны фланга не было проведено никакой воздушной разведки.

Решение отказаться от первоначального плана было окончательно принято 4 сентября. Мольтке заменил этот план более узким окружением центра французов и их правого фланга. Центр германцев (4-я и 5-я армии) должен был развивать натиск в юго-восточном направлении; вместе с тем левый фланг (6-я я 7-я армии) должен был бить в юго-западном направлении, пытаясь прорваться сквозь укрепленный район между Тулем и Эпиналем. Таким образом, клещи охвата должны были сомкнуться внутри с обеих сторон Вердена. Одновременно правый фланг (1-я и 2-я армии) должен был повернуть наружу и, став фронтом на запад, препятствовать всяким попыткам французов перейти в контратаку из окрестностей Парижа.

Приказ Мольтке не учитывал того факта, что в стремлении к югу Клук опередил Бюлова и уже переправился через Марну. Приказ этот предписывал Клуку не только «оставаться фронтом к восточной стороне Парижа» (что означало стоять фронтом на запад), но и оставаться севернее реки Марны, в то время как Бюлов заходил фронтом на запад между Марной и Сеной, выходя с ним на одну линию. Таким образом, чтобы исполнить этот приказ Клук, должен был не только остановиться, пока Бюлов не нагонит и не перегонит его, но даже проделать некоторое обратное движение.

Но в данном случае контрудар французов, от которого Мольтке хотел предохранить себя, начался раньше, чем его новый план мог оказать свое действие. Более того, Клук, недовольный тем, что его лишают надежды стать героем решающей победы, 5 сентября продолжил свое наступление на юг к Сене, сказав, что «поворот на запад может быть сделан как-нибудь на свободе». В данный момент для защиты своего фланга он оставил только слабый отряд в три бригады и немного конницы. На следующее утро фланг этот был атакован 6-й французской армией, выступившей из Парижа.

В течение всех этих дней франко-британское отступление продолжалось. 30 августа Жоффр — под давлением правительства, встревоженного тем, что направление отступления французской армии оставляет столицу без прикрытия — выделил 6-ю армию Монури для усиления гарнизона Парижа. Выделение этой армии означало отказ от всяких прежних надежд на проведение флангового контрудара, так как 6-я армия была организована Жоффром именно для этой цели. Помимо того, меморандум, отправленный им наверх в тот же самый день, содержит обещание организовать контрнаступление против германского центра «с целью достижения… перелома, которого мы попытаемся добиться движением на северо-восток, дабы выйти на открытую местность возле Мааса».

1 сентября Жоффр отдал приказ о продолжении отступлений союзных армий до рубежа южнее рек Сена, Об и Орнен. Результатом этого приказа являлся не только отвод армий далеко на юго-восток от Парижа, но и отказ на долгое время от контрудара — собираясь вскоре переходить в контрнаступление, командующий не оставил бы между собой и противником водную преграду.

Отправленное на другой день письмо командующим некоторыми армиями сообщало, что намерением Жоффра является «организовать и укрепить» этот рубеж, с которого он намечал не сейчас, а при случае развить контрудар. В тот же день он отклонил предложение дать бой на Марне, сделанное сэром Джоном Френчем и переданное Жоффру через военного министра.

Военному министру и Галлиени он повторил этот же аргумент. Когда защитники Жоффра утверждают, что в его голове присутствовала мысль о контрнаступлении, историк может с этим согласиться. Но приведенных выше фактов более чем достаточно, чтобы рассеять легенду о намерении Жоффра дать сражение на Марне или о том, что именно он разработал контрудар, который привел к таким драматическим последствиям.

Решительный характер ответа Жоффра приобретает тем большее значение, что 1 сентября один из офицеров штаба армии Ланрезака нашел в чемодане убитого германского офицера приказ о перемене направления наступления. Приказ этот был рано утром на следующий день отослан в штаб Жоффра. А утром 3 сентября изменение направления движения походных колонн армии Клука на юго-восток было замечено британскими летчиками, о чем было донесено командованию. Во второй половине дня летчики добавили, что колонны эти переправляются через Марну, а вечером Монури донес, что на всем пространстве к западу от линии Париж-Санлис германских войск больше нет. Все это было доложено Жоффру, но не оказало никакого влияния на его планы — за исключением разве того, что в ночь на 2 сентября он перенес рубеж, на который должны были отойти союзные армии, еще дальше к югу!

Для Галлиени, нового военного губернатора Парижа, даже часть добытых 3 сентября разведывательных данных оказалась достаточной, чтобы отреагировать немедленно. Он приказал Монури с рассветом 4 сентября продолжить дальнейшую разведку авиацией и конницей. Когда эта разведка подтвердила факт, что германцы двигаются наискось по отношению к фронту укреплений Парижа и подставляют под удар свой фланг, Галлиени приказал армии Монури изготовиться для наступления на восток, чтобы ударить немцам во фланг. В 9 часов утра, сообщив Жоффру по телефону о принятых мерах, он решительно просил его санкционировать контрнаступление. Это согласие было необходимо не только для того, чтобы обеспечить согласованность действий, но еще и потому, что Жоффр убедил нового военного министра подчинить ему Галлиени.

Вдохновенные и энергичные доводы Галлиени произвели на туго соображающего главнокомандующего полевыми армиями некоторое впечатление — но не более того. Чтобы выиграть время (Жоффр все еще раздумывал), Галлиени кинулся на автомобиле в Мелон, чтобы разъяснить создавшуюся обстановку британцам и, если удастся, склонить их на свою сторону. К несчастью, сэра Джона Френча в штабе не было, и Галлиени вначале даже не мог найти Арчибальда Мюррея, его начальника штаба. Картина создалась любопытная: Галлиени со своей стороны нашел, что британский штаб подавлен и колеблется. Англичане не скрывали того, что если бы Англия знала состояние французской армии, она не ввязалась бы в эту войну. Они совсем не были расположены оценить скрытые достоинства этого человека, по виду мало похожего на военного гения — в очках, небрежно одетого, с растрепанными усами, в черных ботинках на пуговицах и в желтых крагах. Неудивительно, что один из видных военных с язвительным остроумием заметил: «Ни один британский офицер не будет даже разговаривать с подобным комедиантом».

Галлиени указывал Мюррею на крайнюю важность использования обстановки, которую создали сами германцы, обнажив свой правый фланг. Он говорил ему, что «парижская армия» уже выступила против немецкого фланга, и просил, чтобы британцы прекратили свое отступление и присоединились на следующий день к наступлению. Но Мюррей выказал «une grande repugnance… a entrer dans nos vues»[50] и заявил, что без командующего он ничего не может сделать.

Тщетно прождав три часа возвращения Джона Френча, Галлиени уехал около пяти часов пополудни, получив лишь обещание уведомить его позднее по телефону о решении Френча. Звонок этот не принес хороших известий: британцы ставили Галлиени в известность, что на следующий день они будут продолжать свое отступление. На это решение британцев повлияло получение письма Жоффра, написанное им в это утро. В письме говорилось:

Из добавленного к письму постскриптума ясно видно, какое незначительное влияние оказала на Жоффра новость о перемене армией Клука направления наступления:

Невольно бросается в глаза трагический контраст между тугодумом Жоффром, постепенно, но к сожалению, слишком поздно меняющим свое мнение, и Галлиени с его coup d'oeil[51], его проницательностью и немедленным реагированием на события.

Однако утреннее сообщение Галлиени все же побудило Жоффра в 12:45 дня отправить Франшэ д’Эсперэ (сменившему Ланрезака на посту командующего 5-й армией) телеграмму: «Пожалуйста, сообщите мне, считаете ли вы вашу армию в состоянии провести атаку с видами на успех». Этот запрос не имел намека на крайнюю необходимость такой атаки и не содержал никакого понуждения к действию. Телеграмма эта была получена Франшэ д’Эсперэ в тот момент, когда у него находился Генри Уилсон — начальник штаба Френча. Обсудив с ним этот вопрос, Франшэ д’Эсперэ в 4 часа дня послал ответ, в котором говорилось, что «сражение не может иметь место раньше, чем послезавтра» и что завтра он будет продолжать свое отступление, а противника атакует 6 сентября. К этой телеграмме он прибавил собственноручно сделанную записку с оценкой:

Такой обескураживающий ответ на попытку Жоффра навести справки мог лишь усилить его колебания.

Эти колебания выглядят тем более естественными, поскольку Бертело, его главный советник, активно выступал за продолжение отступления и поддерживал первоначальный план. Тогда днем поступило зловещее сообщение о том, что немцы пересекли Марну. В собственных мемуарах Жоффра сказано: «Лишь это известие смогло вернуть Бертело к реальности». Согласно этим мемуарам, Жоффр просто отложил принятие решения — но они признают, что он уже выпустил новые приказы, которые были согласованы с планом Бертело. Что еще более важно, было решено переместить штаб более чем на тридцать миль еще дальше на юг. Записка от Франше д’Эсперэ прибыла в тот момент, когда Жоффр обедал.

Следующим звеном в цепочке причин и следствий стал другой маленький щелчок — телефонный. К coup d'oeil Галлиени добавился, по его собственным словам, «coup de telephone, которому Франция обязана успехом Марнского сражения».

Вернувшись в свой штаб в Париж, он нашел запоздавшее сообщение Жоффра, соглашавшегося с предложенным Галлиени контрударом, но переносившим его южнее Марны — на направление, где терялись бы все серьезные преимущества, даваемые ударом во фланг и тыл противнику.

Галлиени тотчас схватил телефонную трубку, соединился с Жоффром и горячностью своих аргументов наконец убедил Жоффра дать свое согласие на удар «Парижской армии» севернее Марны как части общего контрнаступления левофланговых армий. Жоффр обещал добиться взаимодействия в этой операции со стороны англичан. Галлиени быстро отдал приказ (около 8:30 вечера) армии Монури, которую он дополнительно усиливал. Несколько часов спустя прибыл телеграфный приказ Жоффра (посланный вскоре после полуночи) об общем наступлении, назначенном на 6 сентября.

Но теперь было слишком поздно, чтобы наступление 5 или даже 6 сентября оказалось по-настоящему эффективным. Эта задержка привела ко многим последствиям — из которых, впрочем, не все были плохими.

Утром 5 сентября, когда войска Монури двигались на восток, сближаясь с противником, британцы, как и войска Франшэ-д’Эсперэ в соответствии с первоначальными приказами, спокойно продолжали свой отход к югу, удаляясь от противника. Когда они на следующий день повернули обратно, им пришлось покрыть большое расстояние — но назад они шли далеко не так быстро, как этого требовала обстановка. Это «исчезновение» британцев позволило Клуку (и даже подтолкнуло его, так как он был захвачен врасплох) снять половину главных сил (II и IV корпуса) с британского сектора, усилив ими свое фланговое охранение, подвергавшееся сильному натиску и пытавшееся задержать грозное наступление Монури против германского тыла.

Эти свежие силы уже 7 сентября задержали наступление Монури, и Галлиени лихорадочно подбрасывал для его усиления все, что только удавалось наскрести.

В этот момент и случился знаменитый, хотя и расцвеченный легендами, эпизод с парижскими такси. Свежая дивизия только что выгрузилась под Парижем, но до фронта сражения оставалось еще 40 миль. Если бы она отправилась туда походным порядком, она опоздала бы — а по железной дороге единомоментно могла быть переброшена только половина дивизии. В этот вечер полиция задерживала на улицах такси, иногда высаживая пассажиров. Собрав 600 машин, полиция отправила их в предместье Аньи, где они нагружались солдатами. Галлиени приехал посмотреть, как проводится в жизнь его распоряжение, и с оттенком одобрения воскликнул: «Ну что ж, по крайней мере, это оригинально!». Всю ночь колонна таксомоторов, предвестник будущих моторизованных колонн, непрерывно плыла, как умеют плыть только парижские такси, сквозь окружающие Париж деревни, проезжая мимо изумленных жителей. Машины сделали два рейса, перевозя каждый раз по 3000 солдат. К несчастью эти такси придерживались своего традиционного предпочтения скорости порядку движения и, обгоняя и перегоняя друг друга, настолько перемешались, что утром 8 сентября потребовалось несколько часов, чтобы рассортировать их пассажиров, прежде чем дивизия могла пойти в атаку.

Если бы Галлиени получил еще два армейских корпуса, о которых он просил значительно раньше, и которые стали только-только прибывать отдельными частями и вперемешку, можно было бы отрезать германцев южнее реки Марны, и сражение окончилось бы не только стратегическим, но и крупным тактическим успехом.

Но даже в данной обстановке угроза была такова, что в 10 часов вечера 6 сентября Клук отозвал назад свои два оставшиеся еще впереди корпуса, образовав таким образом разрыв шириной в 30 миль между собой и соседней армией Бюлова. Для заполнения этого разрыва было оставлено два слабых кавалерийских корпуса с несколькими батальонами егерей. Клук даже упустил из виду необходимость объединения войск этой тонкой завесы под одним руководством. Последствия этого стали роковыми.

Несмотря на то, что Клук смог удержать и даже оттеснить армию Монури, разрыв, который он оставил на южном фронте, обнажил фланг Бюлова. Хотя медленное наступление Франшэ д’Эсперэ и 7 сентября еще ничем не дало себя знать, Бюлов, опасаясь за свой обнаженный правый фланг, оттянул его назад, на северный берег реки Пти-Морен. А когда стало известно о наступлении британцев в центре разрыва, то это явилось сигналом для общего отступления германцев, которое и началось 9 сентября.

Если продолжение отступления британцев 5 сентября сорвало возможность решающей победы, то насмешкой судьбы явилось то, что именно их отступление привело к «победе» в том виде, в каком фактически она была одержана.

Необходимо все же учесть обстановку и на других участках фронта, так как если бы планы германцев не провалились и там, победа Жоффра была бы немыслима, и поражение его становилось неизбежным. В неудаче левого фланга, наступавшего на востоке, в Лотарингии, виноваты главным образом сами германцы. Отбросив французов назад на линию их крепостей, они тем самым сделали почти невозможной свою задачу пробиться сквозь эту преграду.

Вот еще одно из многих «чудес на Марне», которое привело к неизбежности немецкого отступления: когда армии Дюбайля и де Кастельно, разгромленные в боях у Саарбурга и Моранжа, окончили свое поспешное отступление, линия их фронта оказалась изломанной и глубоко вогнутой. И в этот мешок, образовавшийся совершенно произвольно, был нацелен главный удар германцев. Германцы добровольно пошли в ловушку, которую французы еще в прежние годы подготовили для их приема.

В итоге французам была дана возможность развить эффективный контрудар по флангам германцев, чем они временно парализовали первоначальное германское наступление, которое и остановилось 27 августа. Это не только дало французам передышку для укрепления их позиции, но позволило Жоффру в полной безопасности подтянуть к более проблемному левому флангу часть сил с правого. Известие об этой переброске вдохновило Мольтке создать новый план для действий 5 сентября и привело к другой тщетной атаке французской полосы крепостей — несмотря на протест наследного принца Рупрехта Баварского, командовавшего 6-й армией.

Новое наступление было поведено в лоб против Гран-Куроннэ-де-Нанси, хребта, который представлял собой фланговое укрепление Шармского прохода. Сюда прибыл кайзер со своими белыми кирасирами и, как актер, ожидал своего выхода для торжественного въезда в Нанси. Но последовательные атаки захлебывались в хорошо организованном и метком огне более сильной французской артиллерии. 8 сентября Мольтке отдал приказ Рупрехту остановить наступление и прекратить ненужный расход жизней. Рупрехт был втянут в это наступление против своего желания, исключительно благодаря доверию к артиллерийскому эксперту майору Бауэру, утверждавшему, что и здесь его сверхтяжелые гаубицы окажут такое же действие, как и против устаревшей бельгийской крепости. Теперь же Рупрехт согласился на прекращение наступления, лишь резко возразив против этого. Так изменчивы были суждения старших начальников в войне 1914–1918 годов.

Центру германцев (5-я и 4-я армии) западнее Вердена также не удалось сыграть роль правой половины клещей в маневре, намеченном измененным планом Мольтке. На участке Вердена Саррайль сменил Рюффея в командовании французской 3-й армией, и первые же полученные им инструкции предписывали не только продолжать отступление, но даже оставить Верден. Саррайль был на этот счет другого мнения и решил, не теряя соприкосновения к западу с 4-й армией, как можно дольше держаться за Верден, как за ось. Это было счастливым решением, и торможение вследствие этого наступления 5-й германской армии (под командованием германского кронпринца) явилось одним из основных факторов срыва плана Мольтке. Упорное сопротивление, оказанное войсками Саррайля, и в первую очередь убийственный огонь его артиллерии не только задержали, но совершенно остановили наступление кронпринца. А запоздалая попытка 9 сентября проложить себе дорогу ночной атакой окончилась почти самоубийством, потому что германцы стреляли друг в друга.

Саррайль тщетно просил подкреплений, которые позволили бы ему перейти от обороны к опасному для германцев контрудару от Вердена в западном направлении против их фланга. Держась за Верден, Саррайль со своей армией образовал одну сторону мешка, куда вдвинулись германские армии, Монури же был другой стороной этого мешка.

Германская 3-я армия (Гаузен) являлась связующим звеном между центром и правым флангом германцев. Ей была поставлена довольно неопределенная задача: быть готовой поддержать один из этих флангов. При постановке такой задачи известную роль, быть может, сыграло то, что армия эта состояла из саксонцев, и пруссаки были склонны ее недооценивать.

В данной операции она была разделена. Левый фланг армии был использован для поддержки 4-й армии в ее недолгой атаке против французской 4-й армии (Лангль де Кари). Атака эта, быть может, самая ожесточенная во всем сражении, была отражена французской артиллерией. Правый фланг армий был присоединен к левому флангу Бюлова для атаки Фоша, командовавшего новой 9-й армией французского центра, сформированной путем простого дробления армии Лангль де Кари (4-й армии).

Среди всех легенд, связанных с Марной, легенда, выросшая вокруг роли Фоша в этом сражении, наиболее понятна — по крайней мере, она имеет под собой реальные основания. Первое утверждение, все еще широко распространенное, заключается в том, что Фош решил исход всего сражения контрударом, отбросившим прусскую гвардию в «Сен-Гондские болота». В действительности германцы стали отступать без всякого французского давления в этом месте, после того как исход сражения был решен западнее. Второе и более скромное утверждение — что Фош обеспечил победу, предупредив прорыв французского центра германцами. И здесь дело обстоит не так, потому что германцы не пытались прорваться в этом месте. Бюлов просто выполнял свою новую задачу, прикрывая 1-ю германскую армию и заворачивая свой фронт на запад. А во время этого захождения левый фланг его, естественно, столкнулся с фронтом Фоша. Дальнейшим парадоксом является то, что хотя Фошу и было приказано примкнуть к общему контрнаступлению, а сам он наверняка отдавал повторные приказы об атаке, в действительности войска его исключительно оборонялись.

В 1:30 ночи на 6 сентября Фош получил знаменитый приказ Жоффра об общем наступлении. В отличие от других армий он получил этот приказ вовремя и был в состоянии выполнить поставленную ему задачу, которая заключалась в прикрытии фланга наступления Франшэ д’Эсперэ посредством удержания южного края болот у Сен-Гонда. Вместо этого Фош сосредоточил основную массу своих сил для наступления севернее болот, приказав самому слабому 9-му корпусу удерживать широкий и уязвимый сектор восточнее болот. Но его пехота была измучена и сильно потрепана тяжелым отступлением, и ее удар быстро заглох; в своем отливе она могла не удержать твердые южные выходы из болот. Поэтому Фош продолжил удерживать свои основные силы на этом фланге. Немцы, подойдя к северному краю болота, неожиданно обнаружили, что болото это возможно пересечь только по узкой гати. Вследствие этого их робкая атака и запоздалая попытка обойти болото стороной вызвали бесцельную трату времени и не привели ни к каким результатам. 7 сентября их атака восточнее болота была сломлена огнем французской артиллерии. Тогда было решено, что единственным средством переломить ситуацию является штыковой удар, организованный на рассвете. Этот удар захватил врасплох правый фланг Фоша, и тот быстро подался. К счастью, германцы не смогли развить успех с той же быстротой, поэтому им удалось захватить только часть столь терзавшей их артиллерии.

Но даже в таком виде обстановка сложилась весьма серьезная, и Фош запросил помощи. Франшэ д’Эсперэ передал ему один корпус, чтобы поддержать его левый фланг, а Жоффр послал другой, чтобы заполнить зияющий теперь разрыв на правом фланге Фоша.

9 сентября германцы, встречая слабое сопротивление, продолжили наступление против правого фланга Фоша, причем оно развивалось довольно успешно. Незадолго до 2 часов ночи наступление было приостановлено вследствие получения ставшего теперь знаменитым приказа Бюлова об общем отступлении. Германцы отошли, не встречая при этом никаких помех. Их отход не был даже замечен французами. Чтобы справиться с положением, создавшимся ранее на его фронте, Фош снял 42-ю дивизию со своего левого не атакованного фланга и перебросил ее вдоль фронта на правый фланг. Дивизия эта прибыла к тому времени, когда германцы уже снялись. Орудия ее могли только послать свои снаряды вслед исчезнувшему противнику. Все это совершенно не вяжется с популярной легендой о решающем контрударе дивизии по флангу прорыва германцев.

В нашем обзоре фронта сражения мы теперь вернулись назад к решающему западному флангу. Сосредоточим наше внимание на различных штабах за линией фронта германцев и рассмотрим преобладавшие во время их отступления колебания во мнениях.

Главное командование вернулось 30 августа назад в Люксембург, куда оно перебралось из Кобленца и где располагало для связи с армиями только радиостанцией, дополнением к которой служили случайные визиты офицеров штабов, приезжавших на автомобилях. Не было организовано регулярной связи с войсками посредством автомобилей и мотоциклов. Связь по радио страдала не только от траты времени на зашифровку и расшифровку телеграмм — ей мешали также помехи, организуемые с Эйфелевой башни в Париже. Поскольку командующие армиями, верные традициям 1870 года, ревниво сосредоточивали все управление в своих руках, донесения поступали скупо и с опозданием — за исключением тех случаев, когда командующие могли донести об успехе. Тогда донесения, напрортив, оказывались раздуты. В течение всего кризиса сражения, с 7 по 9 сентября, с фронта не поступило ни одного более или менее значащего донесения, и даже к 12 сентября Мольтке не имел представления о случившемся с армией Клука и о том, где эта армия находится. Хотя, быть может, эта неосведомленность и не имела существенного значения. Ведь отметил же Фалькенгайн 5 сентября (когда он был в Люксембурге как военный министр) в своем дневнике:

Более того, Мольтке даже примирился с поражением. Уныние, царившее в Люксембурге, ясно иллюстрируется тем фактом, что когда 8 сентября подполковник Хенч, исполняя поручение Мольтке, выехал для посещения всех пяти армий, действовавших западнее Вердена, ему были даны безграничные полномочия для согласования отступления «в случае, если начался отход». Хенч нашел, что отход еще не начался, потому что в штабах 5-й, 4-й и 3-й армий к нему отнеслись недоверчиво. Он провел ночь с 7-го на 8-е у Бюлова и увидел здесь такое отчаянное настроение, что уезжая утром, по крайней мере мог быть уверен в одном — что приказы отступления скоро будут даны.

9 сентября в 9 часов утра донесения летчиков сообщили Бюлову, что шесть колонн противника (пять британских и одна французской конницы) приближаются к Марне и таким образом входят в разрыв между германскими армиями. В 11 часов утра Бюлов отдал приказы на отступление своей армии, назначив отход на 1 час дня и поставив Клука в известность о своих действиях.

Хенч, задержанный в пути заторами на дорогах, добрался до штаба Клука после полудня. Там, согласно его свидетельству, он, увидев, что приказы на отступление уже отданы и утверждены, только добавил направление отхода на северо-восток. Но Куль, начальник штаба Клука, утверждает, что эти приказы являлись ошибкой одного из его подчиненных и что он просто приказал оттянуть немного назад свой левый фланг, так как британцы почти нависли над ним. Далее он пишет, что Хенч, учитывая положение армии Бюлова, приказал ему отступить; но Хенча уже нет в живых, чтобы это опровергнуть. Однако факты (отступление началось в 2 часа дня, пути отхода были уже очищены, и ни Куль, ни Клук не позаботились испросить письменного приказания Хенча) скорее подтверждают свидетельство Хенча, показывая, насколько сильно было стремление обоих срочно отступить. Куль все же признает, что прорыв британцев и Франшэ д’Эсперэ, вероятно, делал отступление неизбежным. Благодаря же глубокому проникновению британцев армия Клука должна была отступить в северном направлении, ничем не заполнив разрыв.

Наиболее любопытным из многих происшествий на Марне является случайное воспроизведение точной схемы наполеоновских сражений — схемы, которую Наполеон неоднократно проводил в жизнь и которая, как полагает генерал Камон, всегда была в его голове. Можно указать следующие характерные черты этой схемы: в то время как противник сковывается с фронта, против одного из его флангов проводится маневр, который сам по себе не должен быть решающим, но который должен подготовить возможность нанесения решающего удара. Угроза охвата заставляет противника, предупреждая охват, вытягивать свой фронт и тем самым приводит к слабости одного из стыков, против которого и проводится решающий удар. На Марне Галлиени вызвал это вытягивание фронта, а британцы прорвали стык. Схема эта была воспроизведена точно, хотя и бессознательно.

Таким образом, мы ясно видим, что продолжавшийся 5 сентября отход британцев и их медленное наступление 6 и 7 сентября в стратегическом отношении имели громадное значение. В данном случае они действовали бессознательно, а Наполеон сделал бы это нарочно. Если бы «решающий» удар британцев разразился раньше, стык не был бы еще ослаблен, потому что фактически Бюлов отсрочил снятие оттуда двух последних корпусов Клука до 8 часов утра 8 сентября. А то обстоятельство, что удар армии Монури был окончательно сломлен, хотя эти два корпуса к нему еще не подошли, — достаточное доказательство того, что данный удар сам по себе не мог привести к получившемуся итогу.

Все же продолжавшаяся медлительность британцев 8, 9 и 10 сентября была полным отрицанием схемы Наполеона. И это оказалось роковым для возможности превратить отступление германцев в полный разгром. Тем самым была подготовлена почва для четырех долгих лет позиционной войны. Частично медлительность эта была вызвана наличием последовательного ряда водных преград — но в куда большей мере она обязана отсутствию инициативы и неумелому руководству. Сэр Джон Френч, видимо, мало доверял плану операции и еще меньше полагался на своего союзника. В результате он скорее топтался на месте, чем стремился ускорить свое движение. Кроме того, большую часть конницы он разместил на своем правом фланге и даже позади него, для обеспечения связи со своим французским соседом, а не в голове своих сил для преследования.[52] Только 11 сентября конница была по-настоящему брошена в преследование.

Наступление Франшэ д’Эсперэ шло еще медленнее: справа его тянул назад Фош, центр его медленно продвигался, но не смог быстро охватить отходящее крыло Бюлова, однако перед левым флангом дорога у него была полностью свободна.

Другая причина задержки лежит в тактике наступления. Старая идея выравнивания фронта все еще продолжала господствовать (фактически она держалась до 1918 года). В итоге, когда какой-нибудь корпус или какая-нибудь дивизия задерживались, то ради поддержания единообразного темпа наступления останавливались и ее соседи. Британцы и французы продолжали слепо придерживаться такой тактики. Лишь в 1918 году им пришлось понять, насколько глубоко они заблуждались. Германцы же использовали естественный и безыскусный метод действий — они следовали течению событий, заполняя пространство, где не встречали сопротивления, отыскивая свободные пути продвижения до тех пор, пока не упирались в усилившееся сопротивление.

Быть может, победа оказала бы более решительное влияние на сокращение срока войны, если бы ее создатель не был с самого начала отстранен от руководства операцией. Жоффр, ограничив мощь удара Галлиени, воспользовался первой возможностью, чтобы лишить его права руководить операцией. А ведь он имел возможность быстро использовать слабость противостоящей армии! Уже 11 сентября Жоффр сообщил Галлиени, что берет на себя непосредственное руководство армией Монури, предоставив Галлиени в Париже терзаться, видя, как плоды победы ускользают из рук его тугодума-начальника.

В течение всего сражения основным замыслом Галлиени было направление всех резервов на север — к тылам противника, хотя Жоффр неоднократно ему это срывал. Теперь, с устранением Галлиени, наступление приобрело чисто фронтальный характер, позволив германцам передохнуть, перегруппировать свои силы и прочно укрепиться на рубеже реки Эн. Только тогда (17 сентября) Жоффр сообразил, что, пожалуй, следует сосредоточить по железной дороге свежую группу войск за германским флангом для проведения нового маневра охвата. В результате операции, называемой «бег к морю», французы всегда оказывались «или слабее на один корпус, или опоздавшими на сутки» — пока позиционный фронт не вытянулся наконец до самого моря.

Но это было не единственным просчетом, не позволившим использовать временный беспорядок и нерешительность, господствовавшие за линией немецкого фронта. Печальный приговор генерала Эдмонда, официального английского историка, гласит:

Но как раз эта возможность при достижении рубежа реки Эн оказалась упущена. Даже официальная история отмечает, что «Перспективы прорыва никогда не были более яркими», нежели утром 13-го. Благодаря немецкой небрежности и инициативе различных младших командиров, пересечь реку удалось на обоих флангах. Но «ни в одном из донесений, поступивших генералу Хейгу, не был отмечен разрыв, образовавшийся между немецкими Первой и Второй армиями начиная с битвы на Марне…» Темп был потерян вследствие «нежелания Верховного командования оценить ситуацию». На 13 сентября «дивизии имели довольно осторожное и неторопливое продвижение», а «в указаниях главной квартиры не имелось вообще никакого намека на важность фактора времени».

«К вечеру 13 сентября ситуация полностью изменилась. Немецкие подкрепления, как было известно, уже прибыли, и на следующий день следовало ожидать резкого усиления сопротивления противника; однако указания Главной квартиры опять повторяли старую формулу, что „армия продолжит преследование“». «Не было никакого плана, никакой цели, не предусмотрено никаких мер для взаимодействия, когда дивизии вошли в сражение». А за их остановкой последовала кристаллизация фронта и позиционный тупик.

Но еще большая возможность была упущена Френчем восточнее: при достижении реки Эн кавалерийский корпус Конно и группа резервных дивизий оказались прямо напротив десятимильного разрыва в немецком фронте. Форсировав реку, конница продвинулась на 13 миль к северу от Суассона — но «ввиду опасности» была остановлена и «получила приказ отступить к мостам». Эта бессмысленная предосторожность лишила кавалерию последней возможности проявить себя — такая возможность никогда уже больше не появится на Западном фронте. А ведь под Суассоном кавалерийский корпус Конно оказался в 15 милях к северу от отступающего фланга немецкой Второй армии и в 40 милях позади позиций Третьей армии. «Нужно было только переместиться в восточном направлении через расположение противника и перехватить его коммуникации, чтобы обеспечить как минимум тревогу и беспорядок в его тылу».

Часто задавался вопрос, удалось ли бы избежать застоя позиционной войны, если бы Франция обладала Наполеоном? Хотя безграничная оборонительная мощь современного оружия и неповоротливость массовых армий 1914 года склоняют чашу весов скорее не в пользу подвижности и решительности маневра, однако пример вмешательства Галлиени говорит о другом. В 1914–1918 годах на Западном фронте Галлиени не только проявил одну из сторон чисто наполеоновской coup d’oeil. Его интуиция, смелость его маневра и его быстрота принятия решений столь резко отличали его от прочих французских, британских и германских командиров, что невольно приходишь к выводу — пожалуй, при помощи маневра в самом деле можно было вырвать решение из цепких лап позиционной войны раньше, чем военным профессионалам удалось бы затереть талантливого художника. Гипотеза эта подкрепляется тем фактом, что влияние Галлиени проводилось в самых неблагоприятных условиях.

Защита крепости всегда скована рядом правил и ограничений, которые предписывают чисто оборонительные действия и даже дают право коменданту крепости отказывать в поддержке полевым армиям, сужая его горизонт до непосредственной ответственности за свою крепость. Можно считать исключительно насмешкой судьбы, что главнокомандующий полевыми армиями пользовался старыми методами действий осадной войны — а комендант крепости наметил и организовал самый решительный маневр за всю войну. Если рассматривать войну как карточную игру, то Галлиени был важнейшим козырем Жоффра, тем самым джокером, который может изменить весь ход сражения. Позднее сам Галлиени полуиронически, полуогорченно заявил:

Наиболее верна здесь первая фраза: «Сражения на Марне не было вовсе». Не было также в 1870 году и «сражения» под Седаном. Безумие Мак-Магона при столкновении с первым Мольтке оказалось уравновешено и даже превзойдено безумием второго Мольтке, испугавшегося только призрака.

Германская кампания. Пока британцы пытались пробраться в Россию с черного хода, Германия и ее союзники молотили русскую армию, сопротивление которой постепенно выдыхалось — главным образом из-за нехватки боеприпасов. Положение могло быть спасено только подвозом припасов извне, как раз через этот закрытый черный ход — Дарданеллы. Данный факт и его влияние были точно осознаны наиболее значительным противником России.

Осенью 1915 года Гофман решительно и убежденно заявил, что успех германских действий против России всецело зависит от возможности «прочно преградить Дарданеллы», потому что «если русские увидят, что пути для экспорта хлеба и ввоза военных материалов закрыты, страна будет постепенно охвачена параличом».

На Восточном фронте кампания 1914 года показала, что германцы могут рассчитывать на разгром любой превосходящей их численно армии русских, но когда сталкивались равные силы русских и австрийцев, победа оставалась за русскими. Фалькенгайн, хотя и неохотно, был вынужден посылать австрийцам германские подкрепления как средство придать им большую стойкость; в итоге он был скорее втянут в наступление на востоке, чем пошел на него сам. Людендорф, напротив, все свое внимание устремил на первоначальную цель, и отныне беспрестанно ратовал за решительную операцию, целью которой было бы сломить Россию. Такая операция должна была осуществляться с введением в дело всех сил. Людендорф стоял за стратегию сокрушения, Фалькенгайн — за противоположную стратегию измора. Эта на самом деле незначительная политическая деталь позднее превратилась в важнейший политический фактор.

Ключ к разгадке стратегии германцев — в то время весьма эффектной, но не приводившей к решающей победе, — лежит в борьбе воль этих двух человек. Эта борьба воль была отмечена «наступательным» использованием телеграфа, не прекращавшимся тормошением проводов и даже использованием кайзера как основной марионетки. Фалькенгайн все время пытался свести к нулю влияние своего вероятного конкурента и потому сознательно лишал Гинденбурга возможности решающе разгромить противника и одержать крупную победу. Людендорф же все время накручивал Гинденбурга, предвещая ему близкую отставку и восстанавливая его против Фалькенгайна.

Гофман, наблюдавший все эти интриги, правильно отметил в своем Дневнике:

Интуиция его не подвела:

Русский план на 1915 год учитывал уроки 1914 года и был здраво разработан — но средств для его воплощения вновь не хватало, а инструмент, как всегда, оказался неудовлетворителен. Великий князь Николай Николаевич поставил себе целью, прежде чем попытаться провести новый удар в Силезии, прочно обеспечить оба свои фланга. С января до апреля, в условиях суровой зимы, русские войска на южном фланге польского участка стремились овладеть Карпатами и проложить себе дорогу в долины Венгрии. Но австрийцы, которым была впрыснута изрядная доля германских войск, отразили попытки русских, причем потери русских совершенно не соответствовали их незначительным успехам. Все же крепость Перемышль со 120-тысячным гарнизоном, давно уже осаждавшаяся русскими, в конце концов капитулировала 22 марта. В северной Польше русские готовились нанести удар по Восточной Пруссии, но их опередила новая атака Людендорфа в восточном направлении к границе самой России. Удар был организован 7 февраля, когда дороги были покрыты глубоким снегом, а болота замерзли. Он ознаменовался охватом и пленением четырех русских дивизий в Августовских лесах, близ Мазурских озер. Более того, удар этот вырвал у русских жало наступлений, проводившихся ими западнее.

Эти операции все же оказались лишь прологом к настоящей трагедии 1915 года. Но раньше, чем обратиться к ней, нам придется вернуться к Западному фронту, значение которого важно как вехи, намечающей дальнейший ход войны — а отчасти потому, что события, случившиеся здесь, повлияли и на Восточный фронт.

Когда в Галлиполи искались пути обхода линии позиционного фронта, а в Англии велись опыты с целью найти новый ключ, чтобы отомкнуть ее, союзное командование во Франции попробовало применить более ортодоксальный способ действия. В феврале и марте французы потеряли 50 000 человек чтобы выгрызть 500 ярдов германской обороны в Шампани; в своем рапорте Жоффр заявляет, что это наступление «было вовсе не бесплодно по своим результатам». В апреле французы принесли в жертву 64 000 человек в атаке против Сен-Миельского выступа, потерпевшей полное фиаско. Несколько меньшей, но знаковой попыткой подобного рода со стороны британцев стало наступление 10 марта у Нев-Шапель. Если не рассматривать его как простое получение опыта, оно заслуживает всяческого осуждения. Это была локальная попытка наступления на узком фронте и с недостаточными средствами. Прибытие во Францию нескольких новых регулярных дивизий, сведенных из заграничных гарнизонов, Индийского корпуса и 1-й Канадской дивизии, довело силы британцев до 13 пехотных и 5 кавалерийских дивизий, не считая некоторого числа отдельных территориальных батальонов. Этот прирост сил позволил Френчу разделить британские войска на две армии и постепенно занять более широкий участок фронта. Но Жоффр настаивал, чтобы Френч помог французам на Ипрском выступе, занятом ими с ноября, так что намеченное Френчем наступление отчасти было предпринято и для облегчения положения французов.

Сэр Джон Френч отдавал себе отчет в том, что силы его недостаточны для достижения сразу двух целей, и решил повести самостоятельное наступление. Также к наступлению его побуждала боязнь постоянной критики со стороны французов, ворчавших, что «британцы не тянут с нами нашу лямку».

Все же атака, порученная 1-й армии Хейга, была оригинальна по замыслу и хорошо продумана. После мощной артиллерийской подготовки, длившейся 35 минут и проводившейся на фронте в 200 ярдов, артиллерия перенесла свой огонь вглубь неприятельской позиции, огневой завесой отрезав от тыла вражеские передовые позиции, которые должна была быстро занять британская пехота.

Британцам удалось достичь полной внезапности удара, и большинство передовых позиций было быстро захвачено. Но когда во второй фазе фронт наступления расширился, эффективность артиллерийской поддержки резко упала. Затем из-за недостаточных разведывательных данных и отсутствия непрерывного взаимодействия между командирами корпусов произошла длительная заминка, которая дала германцам целых пять часов для организации нового сопротивления. Далее — слишком поздно, и вдобавок ошибочно, — Хейг отдал приказ во что бы то ни стало продолжать атаку, «невзирая на потери». Потери и оказались единственным результатом этой атаки.

Основная причина неудачи заключалась в том, что узкий фронт прорыва давал обороняющимся возможность легко его закрыть. Увы, недостаток этот являлся неизбежным — он был связан с общим недостатком боеприпасов, нехваткой тяжелой артиллерии и снарядов к ней. Британцы значительно позднее германцев осознали необходимость при новых методах ведения войны чудовищного питания армий боеприпасами всякого рода. Но даже в этом случае поступление боеприпасов далеко не отвечало потребностям войск и условиям контрактов с поставщиками.

Препятствием к расширению производства стали главным образом правила профсоюзов, не допускавшие привлечения неквалифицированных работников. Правила эти удалось изменить только после долгих переговоров; поэтому весной 1915 года недостаток снарядов сказался так остро, что это привело к резким выступлениям в печати. Начало этой кампании положил полковник Репингтон, военный корреспондент газеты «The Times», предварительно посоветовавшись с сэром Джоном Френчем. Лорд Нортклифф[59], не боясь ответственности и немилости, предоставил для развития этой кампании все свои газеты. Кампания привела к организации министерства военного снабжения во главе с Ллойд-Джорджем, задачей которого была координация как снабжения армии боеприпасами, так и производства материалов для их изготовления. Хотя кампания, поднятая прессой, не вскрыла ряда основных причин, приведших к нехватке припасов, и недоучла того, что вопиющей потребностью было не только «больше снарядов», но и «больше тяжелой артиллерии», значение этой кампании было огромным. Ничто не могло так взвинтить общественное мнение и так быстро смести все препятствия. Не говоря уже о снарядах, все британское оружие позиционной войны по сравнению с германским отличалось более низкими качествами и значительно ему уступало. Понадобилась реорганизация всей армии. Срочность реорганизации подчеркивалась приближением того момента, когда на поле боя должны были появиться новые британские национальные армии.

Хотя к этой работе приступили поздно, тем не менее она проводилась энергично и продуманно. Правда теперь уже трудно было преодолеть вредные последствия прежних упущений. Помимо трудностей, неизбежных при данной работе, палки в колеса вкладывались, главным образом, близорукими военными, все время стремившимися недооценить потребности армии и свойства нового оружия.

Это было наглядно продемонстрировано уже в 1908 году, когда финансовый секретарь Военного министерства написал на официальном обзорном рапорте, посвященном росту использования пулеметов в германской армии и поданном главному начальнику артиллерийского снабжения, такие слова: «военные члены Совета, возможно, согласятся иметь много пулеметов в армии — но любую оценку финансового отдела Военного министерства они примут без возражений». Норма в два пулемета на батальон была одобрена, но увеличивать ее Военное министерство отказалось. Его упорство не было поколеблено, даже когда в 1909 году Стрелковая школа предложила увеличить число пулеметов в батальоне до шести.

Даже когда пулемет завоевал свое господство на поле боя, главная квартира во Франции протестовала против увеличения довоенной «голодной» нормы — два пулемета на батальон. Хейг, командующий армией, заявил, что «оружие это слишком переоценивают», и «существующей нормы более чем достаточно». Даже Китченер считал, что предельная норма — 4 пулемета на батальон, а больше — это уже излишество. В конце концов уже само Министерство военного снабжения пришло на помощь сторонникам пулемета и смело увеличило число пулеметов в батальоне до 16. Именно мистеру Ллойд-Джорджу мы обязаны также тем, что скорострельный и легкий миномет Стокса[60] смог преодолеть преграды, воздвигавшиеся ему официальными военными кругами, и развиться в надежное и вездесущее окопное средство борьбы. Позднее именно Министерство военного снабжения спасло танк от смертельных объятий Военного министерства.

Тем не менее первоначальная основная ответственность за недостаток боеприпасов лежит на английском народе и его представителях в парламенте. Еще до войны новый Комитет обороны государства проделал большую и кропотливую работу, но усилиям его были поставлены жесткие границы пассивностью и скупостью парламента и английского народа, несмотря на возраставшую угрозу войны. Подготовка к войне шла черепашьим шагом, события же стремительно назревали.

Но самой большой ошибкой было пренебрежение к организации индустриальных возможностей страны для развертывания в случае войны промышленности и приспособления ее к обслуживанию военных нужд. Увеличение вооруженных сил может, как прямая угроза, скорее привести к войне. Готовность же индустрии к мобилизации не носит провокационного характера, а в случае войны является надежнейшей базой для развертывания вооруженных сил.

Это еще довоенное упущение является более серьезным обвинением для правительства объявившего войну 4 августа 1914 года, чем его любые позднейшие промахи на пути увеличения численного состава армии или перехода на воинскую повинность. Объявляя войну, правительство ясно отдавало себе отчет в политических и моральных последствиях этого акта — но не учитывало, что из-за нехватки оружия обрекает на гибель и бессмысленное истребление цвет мужского населения нации.

Единственное оправдание можно найти в индифферентности общества к такого рода нуждам. К несчастью, опыт показал, с какими трудностями приходится сталкиваться на практике демократическому правительству, пытающемуся обогнать общественное мнение. Таким образом, основная ответственность лежат на английском народе. Словом, в свете 1914–1918 годов все население Англии носит клеймо детоубийства.

Кипучая деятельность в начале войны не смогла в полной мере ликвидировать последствия довоенных упущений, результатами которых стали тысячи бесцельно принесенных в жертву жизней. Даже наступление на Сомме было сорвано недостатком боеприпасов, причем имеющиеся снаряды часто не взрывались из-за несовершенства поспешно производимых взрывателей. Приходилось зря расходовать излишнее количество снарядов. Только к концу 1915 года поток поступавших боеприпасов, продолжая расти и дальше, достиг такого размера, что стратегия британских командиров наконец-то могла освободиться от всяких материальных уз.

Тактике посчастливилось куда меньше — все последующие атаки были менее удачны. Опыт Нев-Шапель не был своевременно учтен. Хотя в небольшом масштабе он не удался, но вполне можно было не довольствоваться достигнутым и развивать его дальше.

Однако командование Антанты упустило из виду наиболее важный урок этого опыта, а именно — внезапность, достигаемую короткой артиллерийской подготовкой, и быстроту, компенсирующую мощность. Опять-таки командование только частично оценило тот факт, что сектор атаки должен быть достаточно широк, чтобы помешать артиллерии обороняющихся перекрыть своим огнем прорыв, а резервам обороны — сомкнувшись, проделать то же самое. Вместо этого союзники пришли к неверному выводу о том, что ключ к успеху лежит просто в массировании огня артиллерии. Только в 1917 году они вернулись к методам действий под Нев-Шапель.

Германцам в мае 1915 года предоставилась возможность использовать опыт этих действий против русских. Но перед этим Западному фронту суждено было еще более умножить число военных промахов. Первая ошибка произошла тогда, когда германцы, в свою очередь, нашли и применили новый ключ, который должен был отомкнуть цепь окопов и вдохнуть жизнь в наступление: они применили отравляющие газы. Не в пример позднейшему использованию британцами танков, здесь возможность успеха была растрачена зря и больше не вернулась, так как найти противоядие этому средству оказалось сравнительно легко.

Еще 27 октября 1914 года на небольшом участке под Нев-Шапелем немцы выпустили 3000 шрапнелей, начиненных вместе с пулями слезоточивыми и чихательными газами. Это было первым опытом применения отравляющих веществ в бою. Но действие их оказалось настолько слабым, что факт этот не был известен, пока сами германцы после войны не опубликовали его. Затем во время местного наступления в Польше 31 января 1915 года германцы пытались применить снаряды, начиненные усовершенствованными слезоточивыми газами — но опыт не удался из-за сильного мороза, сводившего действие газов к нулю.

При следующей попытке отравляющие вещества были газообразны и выпускались из баллонов, так как промышленность не смогла обеспечить изобретателю Хаберу возможности для изготовления снарядов. Предыдущие разочарования заставили германское командование не рассчитывать на крупный успех применения газов. Поэтому когда 22 апреля под Ипром была организована газовая атака французских окопов, у немцев под рукой не оказалось резервов, чтобы развить широкий прорыв, сделанный газами.

Все произошло следующим образом: внезапно появившийся странный зеленый дым, толпа агонизирующих беглецов и четырехмильный прорыв — без единого живого защитника. Но резервов у германцев не было, а сопротивление канадцев на фланге прорыва и быстрый подход английских и индийских подкреплений спасли положение.

Примененный впервые хлористый газ, безусловно, был жесток — но не более, чем обычный снаряд или штык, а когда его сменили более усовершенствованные виды отравляющих веществ, опыт и статистика доказали, что ОВ являются самым гуманным современным оружием. Но они были новым средством — а потому мир, который признает злоупотребления, но не терпит новшеств, заклеймил их, считая невиданным варварством. В конечном счете на долю Германии выпала моральная немилость, неизбежно сопровождающая использование нового оружия, когда оно еще не дает заметных реальных выгод.

Антанта могла поступить умнее и подождать, пока не накопятся запасы боеприпасов и не будут готовы новые британские армии. Но желание вернуть потерянную территорию и долг союзника, требовавшего ослабить натиск германцев на Россию, в соединении с беспочвенным оптимизмом заставили Жоффра пойти на преждевременные наступления. Потери германцев были переоценены, а искусство и мощь их обороны — недооценены. В результате был предпринят ряд беспорядочных и не связанных между собой атак.

Наиболее крупная атака проводилась между Лансом и Аррасом французами под руководством Фоша. Вновь повторился прежний опыт: опять оказалось невозможным пробить брешь в окопах. Атака началась 9 мая армией Д’Юрбаля (18 дивизий) и велась на фронте протяжением в 4 мили. Она была отбита при огромных потерях — за исключением участка наступления корпуса Петэна, которому благодаря тщательной подготовке к этой операции удалось проникнуть вглубь позиций противника на 2 мили. Но участок прорыва был слишком узок, а резервы запоздали и оказались недостаточны. В итоге противник восстановил свое положение. Фош все же безрассудно продолжал атаки, выиграв ценой громадных потерь несколько сотен шагов.

Между тем 1-я армия Хейга одновременно с более широким наступлением французов перешла в наступление против хребта Оберс. Идея операции заключалась в том, чтобы прорваться южнее и севернее Нев-Шапель на двух направлениях, разделенных между собой участком в 4 мили, а затем окружить противника. Но германцы успели за это время использовать опыт первой атаки у Нев-Шапель и усилить свои укрепления. В итоге атака быстро выдохлась из-за громадного числа германских пулеметов и нехватки снарядов у британцев.

Под давлением Жоффра она была возобновлена 15 мая в секторе Фестюберт южнее Нев-Шапель и, медленно развиваясь, продолжалась до 27 мая. Более широкое наступление французов между Ленсом и Аррасом велось до 18 июня. Французы при этом потеряли 102 500 солдат — почти в два раза больше обороняющегося.

Все же эти наступления кое-что дали — даже сомневавшийся Фалькенгайн поверил в крепость своего Западного фронта и в маловероятность на ближайшее время серьезной угрозы этому фронту со стороны франко-британцев. Наступление Фалькенгайна на Восточном фронте как раз началось. В тактическом отношении границы этому наступлению не были поставлены.

Стратегическая цель наступления вначале была ограниченной. Она выражалась в желании ослабить нажим русских на австрийцев, одновременно ослабив наступательную мощь России. Конрад предложил, а Фалькенгайн принял план прорыва центра русских как вернейшего средства добиться поставленной цели. В соответствии с этим планом для проведения удара был выбран сектор Горлице — Тарнув между верхним течением реки Вислы и Карпатами. На этом участке имелось меньше всего естественных препятствий, а при прорыве фланги наступления были надежно прикрыты.

Прорыв был поручен Макензену. Начальником его штаба, руководителем и идейным вдохновителем был фон Сект, человек, которому после войны пришлось восстанавливать германскую армию. Силы Макензена заключались во вновь сформированной германской 11-й армии, усиленной дивизиями, переброшенными с Запада, и в 4-й австро-венгерской армии. Газовая атака под Ипром и большой кавалерийский рейд из Восточной Пруссии были проведены как раз для того, чтобы замаскировать сосредоточение на Дунайце 14 дивизий и 1500 орудий против участка, удерживаемого только 6 русскими дивизиями, где имелась только одна линия окопов, и не было никакой фортификации.

Между противостоящими силами здесь имелась широкая нейтральная зона в целых две мили, в которой «местные жители все еще обитали на своих фермах, а коровы безмятежно паслись на лугах» — пока немцы не удалили отсюда всех людей для того, чтобы избежать любой утечки новостей.

Армия Макензена прибыла и приняла свой сектор, выделенный ей между двумя австрийскими армиями, в течение последней недели апреля. На 18-мильном фронте наступления у Макензена имелось одно полевое орудие на каждые 45 ярдов и одно тяжелое орудие на каждые 132 ярда. Такая плотность выглядит небольшой по более поздним стандартам, но ее было вполне достаточно для организации прорыва русского фронта. Гораздо большей проблемой было поддержание таких темпов наступления, чтобы преодолеть все линии обороны до того, как русские резервы смогут прибыть и занять их. Чтобы добиться этого, Сект выпустил инструкцию, гласящую, что «все офицеры должны стремиться поддерживать непрерывный темп продвижения». Корпусам и дивизиям специально не назначались конкретные дневные цели, «чтобы такие ограничения не сковывали их продвижение», поскольку «быстрое наступление одной части фронта ослабит противника в других частях, где он оказывает больше сопротивления… наше продвижение должно содействовать расширению успеха, достигнутого в одном месте, на остальной фронт». Эта концепция переменного продвижения вместе с гибким использованием резервов предвосхищала известный метод «инфильтрации» 1918 года, тоже построенный на принципе развития успеха там, где он наметился, вместо попыток подавить сопротивление в других местах. Вдобавок успех немцев был обеспечен тем, что Иванов (командующий русской группой армией) не верил сообщениям об угрозе наступления противника и таким образом позволил поймать себя врасплох, с крайне неудачно размещенными резервами.

Поздно вечером 1 мая части штурмовой пехоты преодолели нейтральную полосу и вплотную подошли к вражеским окопам. В 10 часов утра 2 мая, после 4-часовой интенсивной артиллерийской бомбардировки, сравнявшей с лицом земли окопы русских, германцы, прикрываясь облаком газа, перешли в атаку и без большого труда преодолели русскую оборону. «Здесь и далее видны землисто-серые фигуры, лежащие вверх и вниз лицом, безоружные, в серых меховых шапках и распахнутых серых шинелях. Вскоре их не осталось ни одной. Точно так же стадо овец убегает в диком замешательстве». Внезапность была достигнута полная; успех развивался быстро, так что, несмотря на отчаянное сопротивление русских на рубеже реки Вислока, весь русский фронт вдоль Карпат оказался сбит. 14 мая австро-германское наступление докатилось до реки Сан — в 80 милях от их исходной позиции.

Поражение русских грозило превратиться в бедствие, когда австро-германцы у Ярослава форсировали реку Сан, но стремительность наступления к этому времени уже выдохлась, резервов же не было. Новым фактором стало объявление Италией войны Австрии. Фалькенгайну удалось, хотя и с большим трудом, убедить австрийское командование не снимать войск с русского фронта, а придерживаться на границе с Италией чисто оборонительной стратегии — тем более что она и так была прикрыта барьером гор. Фалькенгайн понимал, что войска его зашли слишком далеко вглубь Галиции, чтобы можно было безопасно отступить, и лишь перебросив еще войска из Франции, можно было надеяться осуществить свою основную цель — высвободить достаточное количество войск, дабы перебросить их обратно во Францию. Но это станет возможным лишь тогда, когда наступательная мощь России будет сломлена, и угроза для Австрии полностью исключена.

Получив подкрепления, Макензен во взаимодействии с австрийцами вновь перешел в наступление, вернув 3 июня Перемышль, а 22 июня захватил Львов, разрезав этим фронт русских на две части.

Но ни Фалькенгайн, ни Конрад не могли быть уверены в итоговых результатах, и их достижения не были еще прочно закреплены последствиями победы. Поспешная импровизация не была подкреплена из-за отсутствия подготовки, а последствия задержек позволяли противнику отыграть успех, усилив давление на левый фланг.

Благодаря неистощимым запасам живой силы русские почти покрыли свои потери, достигавшие 400 000 только пленными. В итоге Фалькенгайну, чтобы укрепить положение союзных австрийцев, пришлось уступить настояниям фон Секта и продолжать наступление, хотя и с ограниченными целями, беспокойно озираясь на ситуацию во Франции. Направление наступления все же было изменено: вместо движения на восток войска повернули на север — вверх по широкому коридору между Бугом и Вислой, где стояли главные силы русских. В связи с этим наступлением Гинденбургу было приказано ударить из Восточной Пруссии на юго-восток через реку Нарев в направлении к реке Буг.

Людендорфу план этот не понравился: он был слишком фронтальным. Русские могли быть прижаты при замыкании флангов наступления, но пути их отступления не были бы отрезаны. Он еще раз предложил свой весенний план широкого охватывающего маневра через Ковно на Вильно и Минск. Конрад принял его к рассмотрению — но Фалькенгайн отверг это план, опасаясь, что он потребует больше войск и более далекого проникновения а Россию, а это в дальнейшем могло бы сковать силы германцев.

2 июля кайзер принял решение в пользу этого плана. Но результат его подтвердил опасения Людендорфа: великий князь смог вывести свои войска из Варшавского выступа прежде, чем немецкие клещи закрылись за его спиной. С другой стороны, Фалькенгайн считал, что Людендорф не вложил в эту атаку всех возможных усилий. Это вызвало конфликт. Гинденбург написал не только Фалькенгайну, но и руководителю военного кабинета кайзера, заявив, что его титул главнокомандующего на Восточном фронте превратился в «насмешку». Фалькенгайн поймал его на слове, выведя из его подчинения одну из армий и сформировав новую группу армий — таким образом, снизив статус Гинденбурга.

Как бы то ни было, к середине августа было взято 750 000 пленных, занята вся Польша, и Фалькенгайн решил прекратить на Восточном фронте операции широкого масштаба. Уже было подготовлено вступление в войну Болгарии, и он хотел поддержать совместную атаку Австрии и Болгарии против Сербии, а затем перебросить войска на Западный фронт, чтобы противостоять ожидаемому там в сентябре наступлению французов. Кроме того, в надежде на возвращение утраченной возможности и успокоение его прежних оппонентов, Фалькенгайн дал санкцию на проведение небольшого удара по русским. В итоге Людендорфу — правда, с опозданием — было позволено осуществить план его Виленской операции, но только с теми войсками, которые находились в его распоряжении, и как самостоятельную операцию. В то же время Конрад планировал удар на восток от Луцка, пытаясь повторить «Горлице» и отрезать русские силы южнее Припятских болот.

Операция Людендорфа началась 9 сентября. Армия Белова на Немане и 10-я армия Эйхгорна образовали два больших рога, которые вонзились в оборону русских, прокладывая себе дорогу один с востока к Двинску, а другой — с юго-востока к Вильне. Русские отступали по сходящимся направлениям, а германская конница, наступавшая между обеими армиями, продвинулась за Вильну и подошла к железной дороге на Минск.

Но сил у немцев было мало, и русские могли свободно сосредотачивать резервы для отражения этого удара. Убедившись, что сопротивление врага крепнет, Людендорф принял наиболее разумное решение в сложившейся обстановке: он прекратил операцию. Сложность обстановки заключалась в том, что русским армиям позволили ускользнуть из сетей германцев задолго до организации виленского маневра, так долго откладываемого.

Однако степень достигнутого успеха, даже с такими слабыми силами, вполне подтвердила целесообразность этого маневра и утверждений Людендорфа, что мощный удар по русским в то время, когда они еще стояли в Польше и могли быть захвачены клещами охвата, привел бы к уничтожению вооруженных сил России.

Австрийское наступление не удалось развить до 26 сентября, и закончилось оно печально. Конрад неблагоразумно упорствовал в своем стремлении вперед, но к середине октября австрийцы, потеряв 230 000 человек, остановились без каких-либо впечатляющих достижений. Военная мощь России была надломлена, но не уничтожена, и хотя она никогда больше не представляла собой прямой угрозы Германии, ее все же было достаточно, чтобы задержать на два года (до 1918 года) полное сосредоточение германских армий на Западном фронте. Осмотрительная стратегия Фалькенгайна оказалась стратегией наиболее рискованной — и, без сомнения, именно она подготовила путь к позднейшему краху Германии.

Таким образом, к концу сентября после ряда острых ситуаций, создававшихся на участках, которые германцы то и дело пытались отрезать и окружить, русское отступление окончательно остановилось на прямой линии, протянувшейся от Риги на Балтийском море до Черновиц на румынской границе. Но русские армии купили эту временную передышку дорогой ценой, а западные союзники России сделали мало, чтобы отплатить России за жертвы, понесенные для них последней в 1914 году.

Франко-британское наступление на Сомме, предпринятое 25 сентября, оказалось не более плодотворным, чем все предшествующие. Главный удар был проведен французами в Шампани во взаимодействии с франко-британской атакой в Артуа по обе стороны Ленса. Одна ошибка заключалась в том, что секторы этих двух наступлений были слишком удалены друг от друга, чтобы оказывать какое-либо взаимное влияние. Но еще хуже было то, что командование пыталось согласовать два несогласуемых фактора: оно поставило себе целью неожиданный прорыв, но предварило его длительной бомбардировкой, которая, конечно, исключала всякую внезапность. Планом Жоффра намечалось после прорыва обоих этих секторов развить общее наступление на всем франко-британском фронте, которое «заставило бы германцев отступить за Маас и, возможно — окончить войну».

Неунывающий оптимист! И в Шампани, и в Артуа атаки без труда привели к овладению передовыми позициями германцев — но дальнейшее промедление в выдвижении резервов позволило германским резервам закрыть прорыв. Задача эта облегчалась и узостью фронта атак. Незначительный выигрыш местности не соответствовал огромной цене, заплаченной за него: союзники потеряли примерно 242 000 бойцов против 141 000 германских. Если это наступление и дало несколько больший практический опыт союзному командованию, то немцы также много приобрели в искусстве обороны. Участие британцев в этом наступлении знаменательно тем, что здесь начала уже проявляться мощь «новых армий». Под Лоосом они впервые получили боевое крещение, и хотя недостаточный боевой опыт сказался на их действиях, все же их мужество и порыв являлись доказательством способности Британии быстро создать национальную армию, не уступающую долго собираемым континентальным.

Руководство действиями этой армии внушало все меньше доверия, и в сентябре 1915 года сэр Джон Френч был заменен на должности главнокомандующего сэром Дугласом Хейгом. Одновременно в России верховное командование войсками номинально перешло от великого князя Николая к царю, фактически же — к его новому начальнику штаба, генералу Алексееву.[61]

Начальник штаба Френча Уильям Робертсон, которого Френч мало ценил, находясь под более сильным влиянием Генри Уилсона, вернулся в Англию, чтобы стать начальником имперского Генерального штаба, энергичнее руководить общей стратегией британцев и окрасить ее опытом Западного фронта. Любопытно, что Хейг выбрал себе начальником штаба своего старого друга Киггеля, совершенно незнакомого с французской армией и впервые попавшего во Францию только во время войны.

Отсутствие повторных морских атак после неудачи 18 марта было правильно истолковано турками как подготовка сухопутной операции. Уверенность эта была подкреплена многочисленными донесениями из различных портов Средиземного моря, главным образом из Александрии и Порт-Саида. Там как минимум один из работников штаба Иена Гамильтона получал служебные письма из Англии, посылаемые по почте с таким адресом: «Константинополь. Полевая армия». Конечно, всякие надежды на секретность операции после выгрузки войск в Египте давным-давно исчезли.

Таким образом, 25 марта Энвер на основании всех этих данных решил организовать отдельную армию для защиты Дарданелл и поставить во главе ее Лимана фон Сандерса. После лихорадочного ознакомления с обстановкой и осмотра Лиман, обращаясь к своему подчиненному Гансу Канненгиссеру, воскликнул: «Если бы только англичане оставили меня в покое на восемь дней!».

Англичане не беспокоили его в течение четырех недель! Этого месяца милости оказалось, как пишет Сандерс, вполне достаточно, чтобы провести в жизнь самые необходимые мероприятия и подвезти из Константинополя 3-ю дивизию под начальством полковника Николаи. Прибытие этой дивизии увеличило силы армии до 6 дивизий. Теперь в Галлиполи у турок было в шесть раз больше сил, чем до начала морской атаки.

Сандерс нашел, что силы эти слишком разбросаны по всему побережью. Первым его шагом было сосредоточение этих войск. Чтобы оно оказалось действенным, ему надо было решить, где возможно ожидать десанта. Он счел наиболее опасным местом азиатское побережье, где действовать противнику было удобнее, и где он легко мог угрожать тылу армии Сандерса. Поэтому Сандерс разместил две дивизии близ бухты Бесика, чтобы прикрыть линию фортов на этой стороне.

На европейском берегу он больше всего опасался десанта у Булаирского перешейка, где воды Саросского залива от вод Мраморного моря отделяла узкая полоска суши шириной всего лишь в 3,5 мили. Высадка противника здесь отрезала бы защитников полуострова от Фракии и Константинополя — хотя, если бы войска не растерялись и действовали хладнокровно, они могли бы долго продержаться здесь, получая снабжение и пополнение с азиатской стороны через пролив. Но, конечно, это было только возможностью. Поэтому у Булаира Лиман фон Сандерс сосредоточил еще две дивизии.

Двумя другими, менее опасными, но тоже возможными пунктами высадки противника были Габа-Тепе в шестимильном заливчике, где берега побережья были очень пологи и откуда широкая долина вела через Майдос к проливу, а также берег близ мыса Хеллеса на южной оконечности полуострова, где постепенный подъем вверх по холмам к Ачи-Баба мог без труда простреливаться огнем британского флота. Лиман фон Сандерс выделил еще одну дивизию для охраны всей южной части полуострова, а последнюю дивизию, под начальством подполковника Мустафы Кемаля, расположил как резерв северо-западнее Майдоса.

План обороны был построен главным образом на подвижности: Лиман фон Сандерс планировал наилучшим образом использовать свои войска и маневром уравновесить легкость, с которой британцы могут передвигаться по морю. Всю свою энергию и внимание он сосредоточил на прокладке новых дорог и улучшении существующих.

Диспозиция Лимана фон Сандерса — лучшее оправдание плана Иена Гамильтона. Для последнего руководящими факторами были небольшая величина сил британцев и поставленная им задача. У британцев имелось лишь 5 дивизий — 75 000 человек против 84 000 турок. Задача заключалась в том, чтобы проложить флоту дорогу через пролив, а не завязать самостоятельную кампанию ради каких-либо крупных стратегических целей. Скупые инструкции Китченера «строго запрещали», хотя без всякой расшифровки, наступление на Азиатском побережье — там, кроме первоначальной поддержки при высадке на берегу, орудия флота ничем больше не могли помочь войскам.

Наиболее уязвимым местом в стратегическом отношении был Саросский залив — но, как указал сам Лиман фон Сандерс, «оттуда не было возможности впрямую действовать артиллерией» по укреплениям пролива. Более того, побережье у Булаира было подготовлено для стойкой обороны, а десант на западной стороне залива чувствовал бы себя неспокойно в слишком большой близости от болгарской границы. Кроме того это направление при дальнейшем наступлении вело через трудную и неудобную местность.

В каждом из описанных случаев небольшой десантный отряд подвергался бы опасности удара во фланг и тыл с материковой части Фракии и попадал бы таким образом между двух огней и глубоким морем.

Взвесив все эти условия и все препятствия, Гамильтон остановился на двойном ударе в южной половине Галлиполлийского полуострова. 24-я дивизия должна была высадиться в четырех пунктах побережья на южной оконечности полуострова и захватить Ачи-Баба; французы оставались в резерве и ждали, выслав одновременно один полк для высадки в Кум-Кале на азиатском побережье в качестве демонстрации и отвлечения внимания турок от направления главного удара. Обе дивизии Австралийско-Новозеландского армейского корпуса, инициалам которого было суждено обогатить словари и историю словом «Анзак», должны были высадиться севернее Габа-Тепе, а Королевской морской дивизии было приказано произвести демонстрацию у Булаира.

Хотя идея десанта на южной оконечности полуострова диктовалась соображениями безопасности, но результатом ее неожиданно явилась внезапность. А к внезапности стремились многие, неутомимо изыскивая самые разнообразные способы достигнуть ее. Коммандер Анвин, вдохновившись близостью Трои, решился на хитрое предложение — воспроизвести идею бессмертного деревянного коня, заменив его в данном случае «морским конем». Угольщик «Ривер Клайд» должен был с разбега выскочить на берег на пляже «V» и извергнуть войска через широкие отверстия, прорезанные в его боках.

Иен Гамильтон лично добавил другую стратагему, несколько напоминавшую действия Вольфа в Квебеке: отряд в составе двух батальонов должен был высадиться выше на побережье, в месте, явно неприступном и потому вряд ли защищаемом. Оттуда он мог бы угрожать тылам турок, защищающих южное взморье. Это место было обозначено как пляж «Y». Далее французские транспорты должны были создать видимость высадки войск в бухте Безика. Гамильтон хотел увеличить шансы на достижение хотя бы частичной внезапности и понизить возможные потери, произведя высадку войск ночью, хотя это и было связано с отказом от поддержки десантной операции огнем орудий флотилии. Но Хантер-Уэстон, командующий 29-й дивизией, предпочитал дневную высадку, дабы избежать путаницы и беспорядка.

Он добился своего при поддержке моряков, которые возражали против проведения десанта ночью из-за больших трудностей, связанных с течением. Командир корпуса Бердвуд для высадки «АНЗАКа» разумно предпочел пойти на любой риск, чем на явную опасность, и хотя высадка его корпуса пострадала от некоторого беспорядка (что, безусловно, вызывалось отсутствием соответствующей подготовки войск, а не потерей ими направления в темноте), то все же войска корпуса понесли значительно меньше потерь, чем 29-я дивизия.

К 20 апреля вся подготовка этой отважной операции была закончена, и войска сосредоточены в Мудросе на своих транспортах. Погода, не благоприятствовавшая операции, уже в течение нескольких недель являлась решающим и в то же время самым случайным фактором. Только 23 апреля она наконец позволила приступить к выполнению операции. Механизм ее проведения требовал, чтобы прошло 36 часов, и тогда, как по будильнику, был подан знак к началу операции.

Вечером 24 апреля 11 транспортов с пехотой королевской морской дивизии отплыли в Саросский залив, эскортируемые военными судами, которые с рассветом начали редкий обстрел побережья у Булаира. К вечеру на виду у турок войска были пересажены на десантные шлюпки, которые медленно направились к берегу. Сразу с наступлением темноты, когда их окутал бы мрак, они должны были вернуться назад к судам. Ночью один из офицеров, лейтенант Фрейберг, проплыл с лодки к берегу около двух миль и зажег вдоль взморья факелы. Его геройский поступок и эффект этого поступка — лишнее доказательство того, что на войне иногда один человек может оказаться полезнее тысячи.

Для десанта у Габа-Тепе были отправлены 1500 человек прикрывающей группы на трех боевых судах к сборному пункту в море, в пяти милях от берега. Там они в 1:30 ночи, как раз, когда месяц стал прятаться в тучи, начали забираться в шлюпки. Затем военные суда (катера) взяли шлюпки на буксир и тихо двинулись к берегу, пока расстояние до берега не уменьшилось наполовину. Шлюпки и катера сопровождались семью истребителями с остатком войск прикрывающей группы. Здесь 12 шлюпок, каждая имея впереди себя небольшую моторную лодку в виде дозора, отдали концы и продолжали уже самостоятельно приближаться к берегу.

Но в темноте и при сильном течении шлюпки относило в сторону, и они подошли к берегу на милю севернее намеченного места высадки. Здесь побережье оказалось более суровым, оно было загромождено отвесными скалами, изрезано крутыми расселинами и усеяно камнями. Начинало светать, когда в 4:24 утра под редким и неточным огнем немногих мелких и растерявшихся постов 48 лодок на веслах прошли последние 50 ярдов и пристали к берегу. В безудержном порыве австралийцы начали карабкаться вверх. Потерь почти не было, но части сильно перемешались, и вскоре путаница стала еще больше. Последующие части, прибывавшие с эсминцев, несколько сильнее пострадали от огня — главным образом слева, но прошли вперед вглубь полуострова на милю. Один небольшой отряд продвинулся столь далеко, что уже видел внизу мерцание вод пролива по ту сторону полуострова.

Высадка у мыса Хеллес оказалась менее счастливой, хотя противника здесь было не намного больше. На всем пространстве южнее Ачи-Баба имелось только два турецких батальона, и лишь два из пяти намеченных пунктов высадки войск имели проволочные заграждения и пулеметы. Это были центральные участки «W» и «V» по обеим сторонам самого мыса Хеллес. Британский отряд прикрытия состоял из четырех батальонов 86-й бригады Хэйра, которые вместе с дополнительным полубатальоном должны были высадиться на взморье на участках «V», «W» и «X». Еще один батальон высаживался на участке «S», а два батальона — в пункте «Y», чтобы отсюда угрожать тылам противника. Таким образом, на берег сразу выбрасывались 7,5 батальонов; за ними должны были последовать еще 5 батальонов из состава главных сил и последней — французская дивизия.

В 5 часов утра под прикрытием мощного огня, развиваемого судами, буксиры поползли к берегу. Первой помехой оказалось сильное противное течение; особенно оно сказалось на буксирах, шедших к пляжу «S» на восточном фланге. Это привело к задержке отправки войск на основные участки пляжа до 6 часов утра. Несмотря на это, буксиры, направившиеся к пляжу «X», огибая западную оконечность полуострова, пристали к берегу, не понеся никаких потерь под защитой нависших утесов, где турки не ожидали десанта и могли противопоставить ему только пикет из 12 человек.

Но у пункта «W», ближайшего удобного места высадки к востоку, высаживавшиеся части попались в ловко задуманную смертельную западню. Пока шлюпки выгребали к берегу, не было произведено ни одного выстрела, но как только они коснулись земли, на них обрушился град пуль, а люди, выпрыгивая из шлюпок, запутывались в спрятанных в воде, едва выступавших из нее проволочных заграждениях. Несмотря на тяжелые потери, десант продвигался вперед, выбил обороняющихся и занял позицию на утесах. Но командир бригады не пощадил себя и был ранен, а с его уходом порыв войск ослабел.

Высадка в пункте «V», вблизи старых фортов Седд-эль-Бар, оказалась еще труднее. Здесь вторгавшиеся попали, как гладиаторы, на арену, медленно поднимавшуюся вверх, устроенную самой природой и подготовленную турками, безопасно разместившимися на ее склонах, подобно зрителям в цирке.

Шлюпки, которым течение мешало приблизиться к берегу, были взяты на буксир угольщиком «Ривер Клайд»; они подошли к берегу, когда уже было совсем светло. В шлюпках весла вырывало из рук бойцов, а сами шлюпки беспомощно мотались на волнах, наполненные грузом мертвых и раненых.

Многие пытались спастись, выпрыгивая из лодок раньше времени, но тонули в окрашенной кровью воде. Немногие доплыли до берега и укрылись за невысоким гребнем, которому суждено было стать рубежом наступления этого дня. Те, кто пытался выбраться с угольщика «Ривер Клайд» и достигнуть берега по мосту из лихтеров, оказались не более счастливыми и тоже падали грудами. Немногим уцелевшим на пляже и тысяче человек, оставшимся на «Ривер Клайд», не оставалось ничего иного, как ждать наступления спасительной темноты ночи. Две роты турок, распределенные на побережье между пунктами V и W, сорвали десант главных сил британцев.

Однако пляж «S» по другую сторону бухты Морто, как и пляж «X», представлял собой маловероятный пункт высадки и поэтому охранялся лишь одним взводом турок. Батальон, производивший здесь высадку, благополучно добрался до берега и затем действовал согласно полученным предварительным инструкциям — ожидать развертывания наступления на других участках взморья, выполнив их буквально. Безынициативность этого батальона была даже одобрена Хантер-Уэстоном — вероятно, переоценившим силы турок. Фактические силы двух батальонов, благополучно высадившихся на пляжах «S» и «X», на обоих флангах полуострова, в четыре раза превосходили силы турок, оборонявших участок «V» — «W». Охватывающее наступление этих батальонов ударило бы по тылам турок.

Вскоре число британских войск здесь возросло, но натиск их не усилился. Два батальона 87-й бригады (два остальные батальона были использованы для первоначального десанта на взморье в пункте «S» и «Y») благополучно высадились на берегу у «X» в 9 часов утра, но они были предназначены для резерва дивизии, и командир бригады не счел возможным располагать этими батальонами. Он отдал им приказ окопаться и ждать получения дальнейших инструкций от Хантер-Уэстона. Но инструкции вовсе не пришли. Таким образом все силы, высадившиеся на пляже «X», остались в бездействии.

Между тем после другой напрасной попытки высадиться на пляже «В», при которой был убит командир 88-й бригады, оставшиеся 2,5 батальона главных сил были высажены на пляже «W». Но, как осторожно говорит официальная история:

Еще более блестящие возможности были упущены на участке «Y», в трех милях выше по взморью, где:

Единственный человек, который понимал обстановку, был Иен Гамильтон, но он находился далеко в море, а руководство десантом поручил командиру 29-й дивизии. В распоряжении Гамильтона резервов не было. Он мог вмешиваться в ход действия только своими советами. Но он быстрее молодых командиров, находившихся на месте, оценил неблагоприятно сложившуюся на юге обстановку и еще в 9:21 утра запросил Хантер-Уэстона: «Хотите ли вы получить еще войск на берег в точке „Y“? Если да, то имеются тральщики». Но внимание Хантер-Уэстона было приковано к залитому кровью берегу, где противник лучше подготовился для отражения, и Уистон предпочел сосредоточивать свои усилия там.

На побережье в районе «Y» высадка протекала без выстрела; ни один турок не показался. Но старший начальник в этой зоне, полковник Мэттьюз, предпочел пассивное ожидание дальнейших приказов. «Кучки солдат лениво сидели на утесах», и только поздно вечером попытались окопаться. Когда стемнело, подоспел один турецкий батальон и организовал серию контратак, направленных против обоих батальонов британцев.

Вскоре после 7 часов вечера турки, несколько раз успешно отбитые, отступили в беспорядке. Но атака, возобновленная ими ночью, привела к таким потерям и смятению в рядах обороняющихся, что войска были охвачены паникой. Ряд тревожных донесений был передан судам световыми сигналами, и множество беглецов бросилось к берегу, переполняя лодки, присланные для эвакуации раненых. Паника продолжалась и после исчезновения турок. Мэттьюз, не получая ответа на свои срочные требования подкреплений, скрепя сердце решил последовать примеру своих беглецов. К 11:30 утра весь отряд погрузился обратно на суда. Несколько часов спустя морская разведывательная команда лейтенанта Кейса высадилась на берег и произвела длительную разведку в поисках раненых. Отряд ни разу не был обстрелян.

Если что-либо может оправдать действия Мэттьюза и предшествующую его бездеятельность, то лишь еще большее бездействие и пренебрежение к подчиненным его начальника, Хантер-Уэстона. За сутки пребывания войск на суше «ни одно распоряжение, ни одно слово не поступило от штаба дивизии». Ни один офицер не прибыл навестить войска, никакого ответа не было послано на настойчивые просьбы Мэттьюза.

А когда рано утром 26-го числа вновь вмешался Иен Гамильтон с предложением использовать французскую бригаду (шесть батальонов), то Хантер-Уэстон не мог придумать ничего лучшего, как высадить их на берег в районе «W», где налицо был противник. Умеренный приговор официальной истории о возможностях, упущенных в точке «У», гласит:

В районе «АНЗАК» также предоставлялись возможности, хотя осуществлению их здесь помешала инициатива командира противника, неизвестного тогда еще Мустафы Кемаля.[73] Внезапная высадка англичан привела к тому, что на берегу к 5 часам утра оказалось 4000 человек противника, а затем к 8 часам утра высадилось еще 4000 человек. Побережье охраняла только одна турецкая рота. Вторая рота стояла более чем на милю южнее по берегу; два батальона и батарея — в оперативном резерве в 4 милях от берега. Наконец, еще дальше находился общий резерв в составе 8 батальонов и 3 батарей под начальством Кемаля. Он был в поле, наблюдая за обучением одного из полков, когда внезапно появилось много жандармов, без головных уборов и оружия, неистово бежавших по направлению к нему и кричавших: «Они идут, они идут», — «Кто идет?» — «Англичане, англичане!» Кемаль повернулся и спросил: «У нас есть шрапнель?» — «Да». — «Хорошо. Вперед!»

Став во главе роты и приказав остальным частям полка следовать за ним, Кемаль бегом направился к большому разделявшему местность хребту Чунук-Баир, и прибыл туда вовремя (около 10 часов утра), чтобы достигнуть вершины и помешать наступлению передовых частей австралийцев, карабкавшихся туда же по более отвесным склонам с запада. 500 турок удерживали здесь 8000 австралийцев, но постепенно турки накапливались, и к вечеру число их достигло шести батальонов (около 5000 человек).

С 4 часов дня турки предприняли целый ряд контратак, которые оттеснили австралийцев, но все же не сумели прорвать их редкий фронт. Обе стороны потеряли около 2000 человек (турки относительно их числа пострадали серьезнее). Но необстрелянным австралийским частям пришлось действовать на незнакомой местности, под обстрел они попали в первый раз (это было их первое боевое крещение), и моральное действие шрапнели из горсточки орудий противника оказывалось тем большим, что своих орудий у высадившихся не было.

Хотя к 6 часам вечера на берегу было уже 15 000 человек, фронт представлял собой тонкую линию, занятую перемешавшимися частями, а пляж был усеян отдельными бойцами, которые вернулись сюда, скорее потерявшись, чем потеряв самообладание. Зрелище это усиливало опасения командиров, которые сами находились позади, и доклад их Бордвуду, когда он высадился на берег в 10 часов утра, был так мрачен, что он послал Гамильтону донесение следующего содержания:

Был отдан приказ послать все имевшиеся в распоряжении шлюпки и катера к этому пункту побережья.

Только по счастливой случайности это донесение вообще дошло до главнокомандующего. Впопыхах оно никому не было адресовано. Оно было доверено одному из моряков, отправлявшемуся на флагманское судно, где он его передал адмиралу Тюреби. Прочтя донесение, Тюреби решил отправиться на берег и обсудить вопрос эвакуации войск с Бордвудом, но в это время неожиданно от мыса Хеллес подошла «Куин Элизабет» с Гамильтоном, и взамен этого Тюреби отправился к нему с докладом. Таким образом, ряд счастливых неудач помог важному донесению Бордвуда вовремя достигнуть Гамильтона.

Инстинкт руководил им в принятии весьма ответственного решения, потому что других руководящих данных или советников в его распоряжении не было, да и не было времени постараться их получить. Ответ, который он написал, увековечен в его резолюции:

Как свежий ветерок, этот определенный и бодрый приказ рассеял тягостную и неясную атмосферу на взморье. Тыл перестал говорить об эвакуации — а фронт вообще не знал, что о ней толковали. Когда настало утро, выяснилось, что страшный противник действительно дает войскам передышку. Дело в том, что Мустафа Кемаль не имел резервов, с которыми мог бы возобновить свои контратаки, а шрапнель его горсточки орудий больше не была страшна войскам, окопавшимся и зарывшимся в землю. Зато турки были теперь деморализованы огнем с моря, особенно воздействием огромных 15-дюймовых снарядов, посылаемых с «Куин Элизабет».

Могли ли быть возвращены упущенные возможности? История отвечает — да! И причины этого заложены в глубоком впечатлении, произведенном первоначальным планом операции на командующего войсками противника. Лиман фон Сандерс рассказывает о первом дне высадки 25 апреля:

Последняя фраза знаменательна, так как Лиман фон Сандерс в действительности думал, что место, где британцы производили просто демонстрацию, является местом, где они ищут решения. Если он и не потерял головы, то все же потерял способность руководить.

Первым его распоряжением был приказ 7-й дивизии выступить из города Галлиполи и двинуться к Булаиру. Второе его решение заключалось в том, что он сам верхом отправился туда и оставался там все время, пока рискованная борьба развивалась на другом конце полуострова. До самого вечера он не хотел уделить пять батальонов из своих двух дивизий, сосредоточившихся у Булаира, и направить их в зону фактической высадки. Только спустя 48 часов после высадки британцев он направил туда и остальные части.

Но британцы не сумели использовать эту благоприятную обстановку. Отчасти это произошло из-за того, что в их распоряжении имелось мало войск, в то время как огромное их количество, по сравнению с данной операцией, было напрасно задержано на Западном фронте. Отчасти же вина заключается в недостаточности усилий тех войск, которые здесь действовали. Оптимизм Иена Гамильтона, имевший под собой реальную почву, не разделялся в утро 26 апреля подчиненными ему командирами. Пассивны были не только войска группы «АНЗАК», но и Хантер-Уэстон, обращая внимание на усталость своих войск и упуская из виду слабость противника, отказался от всякого продолжения наступления до прибытия французских подкреплений.

Ожидая жестокой атаки турок и опасаясь впечатления, которое она произведет на войска, он отдал приказ: «Пусть каждый боец умрет на своем посту, но не отступит». Турки же, далекие от намерения атаковать, отошли назад к новому рубежу перед Критией. Они поступили правильно, потому что все силы их до 27 апреля заключались только в 5 батальонах, понесенные же потери свели фактическую мощь практически до 2 батальонов. Только 28 апреля турки решили начать новое наступление, а к этому времени франко-британские войска потеряли свое преимущество в численности, зато страдали от незнакомства с местностью. Жажда увеличивала усталость войск, задача же их осложнялась тем, что наступление было соединено с захождением правым крылом.

Небольшой выигрыш местности был потерян в итоге контратаки турок, и еще на самом побережье фронт наступления дрогнул и сломался. Опасность была предотвращена одним-единственным шрапнельным снарядом с «Куин Элизабет». Он разорвался, разбросав свои 24 000 пуль как раз в центре бросившейся на штурм группы турок, и когда дым рассеялся, то ни одного турка не было видно.

С наступлением темноты вся 29-я дивизия вернулась на свои исходные позиции. За это время войска «анзаков» были реорганизованы и принялись укреплять свой фронт. Но то же делали и турки. Таким образом, «анзаки» оказались заперты в крошечной «камере» длиной в 1,5 и шириной в 0,5 мили, а турки, сидя на «стене» — окружающих высотах — смотрели сверху на арестованных захватчиков.

К ошибкам, сделанным союзниками, добавили свою скромную лепту и турки. Подгоняемый настойчивыми приказами Энвера «сбросить разбойников в море», Лиман фон Сандерс организовал ряд штыковых атак в ночи 1 и 3 мая. На заклание было принесено несколько тысяч человек, трупы которых грудами лежали перед фронтом союзников, фронт же дрогнул, да и то временно, лишь в секторе, занятом французскими войсками.

Но ошибка турок вскоре была превзойдена еще более нелепыми действиями британцев. Из состава «АНЗАК» подтянули две бригады, а из Египта прибыла новая территориальная бригада. Теперь союзники могли выставить у мыса Хеллес 25 000 человек против турок, силы которых лишь едва достигали 20 000. И тем не менее войскам союзников не пришлось схватиться с турками.

План наступления союзников, назначенного на 6 мая, страдал от всевозможных недостатков. Оно было задумано как чисто фронтальный удар на узком — всего лишь 3-мильном — фронте против неразведанных позиций противника. Препятствий встретилось много. Запас снарядов был ограничен, мало было авиации для корректировки огня и, что хуже всего, приказы Хантер-Уэстона дошли до бригад только в 4 часа утра, тогда как наступление было назначено на 11 утра.

Опять руководство боем и распоряжение последними имевшимися резервами было всецело передано Гамильтоном Хантер-Уэстону. «Ему оставалась, — как говорит официальная история, — на высоком посту главнокомандующего только его доля ответственности».

Наступление было сорвано скорее усталостью войск, чем сопротивлением врага. Войска, истомленные предшествующими усилиями и недосыпанием, не имели сил и энергии довести дело до рукопашной схватки и даже не отбросили передовое охранение турок. Хантер-Уэстон, полагая, вероятно, что лучшее лекарство от усталости — оживленная деятельность, приказал на утро возобновить наступление. Попытка эта оказалось не более успешной. Единственным ее результатом стало почти предельное истощение имевшихся боеприпасов.

На третье утро была назначена третья атака. В ней по крайней мере оказались не так велики потери. 4 слабых батальона новозеландцев были на рассвете брошены на позицию, удерживаемую 9 турецкими батальонами. Затем Гамильтон, вспомнив, что в резерве есть еще три бригады, вмешался сам. Весь союзный фронт получил приказ: «примкнуть штыки, вскинуть винтовки и ровно в 5:30 утра ударить на Критию». Это привело к тяжелым потерям, но и только. Атакующие войска потеряли за три дня боя треть своих сил. После этого на двух небольших складках местности, выигранных союзниками, действия безнадежно замерли. Вскоре здесь наступил полный застой на фронте, в то время как турки поспешно превращали свои временные укрепления в систему укреплений позиционной войны.

Теперь наконец Гамильтон решился попросить подкреплений и открыть правительству глаза на серьезность обстановки и нужды войск. До сих пор он хотя и отдавал себе отчет в недостаточности своих сил, но оставался верен Китченеру — а быть может, хорошо зная своего старого начальника, не хотел его беспокоить своими несвоевременными просьбами. До отъезда из Англии ему сказали, что 75 000 человек может и должно хватить, и что даже 29-я дивизия придана временно. Китченер предупредил Максвеллла, командующего в Египте, чтобы он предоставил Гамильтону в случае надобности дополнительные войска — но тот не передал это распоряжение Гамильтону, несмотря на точные инструкции Китченера.

Вторым препятствием являлся недостаток боеприпасов. Когда Гамильтон обратил на это внимание военного министерства, ему просто ответили, что необходимо «идти в штыковую».

Интересно сравнить, что за три дня тщетной атаки Гамильтона с 6 по 8 мая, когда он мог истратить только 18 500 снарядов, Хейг на Западном фронте у Оберс-Ридж за один день выпустил 80 000 снарядов — с гораздо меньшими результатами, ради меньших целей и понеся потери, в два раза большие.

Наиболее характерной чертой действий в Галлиполи является именно близость Гамильтона к успеху, даже с такими слабыми силами и средствами.

Часто критикуют выбор места десанта — но вряд ли мог быть сделан более удачный выбор, даже если бы Гамильтон чудом смог угадать намерения и дислокацию противника. Избегнув естественного участка, где мог ожидаться десант, — западни для посредственного полководца, — и приковав внимание противника к этой линии, Гамильтон обеспечил своим войскам громадное превосходство сил в тех пунктах, где фактически проводилась высадка, хотя в общей сложности силы союзников уступали силам турок. Внимание командиров противника было так сильно приковано к Булаиру, что в течение 48 часов после того, как британцы высадились на побережье, слабым турецким отрядам, которые пытались этому воспрепятствовать, отказывали в соответствующей поддержке. Факт этот — лучший ответ на обывательскую критику, что Иен Гамильтон должен был ударить у Булаира. Направление это было столь очевидно для каждого в Англии, что не удивительно, если противник также стал его рассматривать.

Также широко распространено утверждение, что Гамильтон рассредоточил свои войска по слишком большому количеству пунктов, тогда как ему следовало сосредоточить все свои усилия на небольшом секторе. На это ответ дают не только «бледные лица», о которых рассказывает Лиман фон Сандерс, но и опыт таких же быстро выдыхавшихся попыток в течение последующих трех лет на Западном фронте — опыт, который достался ценой значительно больших потерь.

Быть может, бухта Сувла, также слабо охраняемая турками, могла оказаться более удачным местом для десанта, давая те же выгоды, которых искал Гамильтон, но обладая меньшим количеством отрицательных сторон. Но в апреле точных сведений о характере и условиях побережья не было, а на действия морской артиллерии у мыса Хеллес возлагались преувеличенные надежды.

Более разумной критикой является мнение, что способность британцев к быстрым перемещениям по морю должна была использоваться более полно. Можно было бы снимать войска там, где они встречали серьезное сопротивление, но до того, как они несли большие потери, и перебрасывать для усиления десантов, не встречавших такого сопротивления, или даже для организации новых высадок. Этим самым, благодаря способности перебрасывать силы, мог быть частично уравновешен недостаток резервов. На это накануне организации десанта указывал Брайтуэйту, начальнику штаба оперировавших здесь войск, капитан Эспиналь, один из офицеров Генерального штаба. Он настаивал, что необходимо выработать план действий на случай, если один или оба десанта «анзаков» у мыса Хеллес будут сорваны.

Такая же или даже большая ошибка плана заключалась в том, что в нем не были приняты меры на случай частичного успеха — наиболее вероятной ситуации на войне, и в руках главнокомандующего не было оставлено «плавучего» резерва, чтобы быстро ввести его в дело на участке побережья, обещавшем наибольший успех.

К несчастью, как план, так и его выполнение страдали от недостатка гибкости — свойства, чрезвычайно важного на войне. Частичный же успех обоих десантов в первой фазе операций привел к еще большему окостенению плана, пока он, наконец, не сделался совершенно негодным.

Но и к 1 мая германцы продвинулись вперед лишь на несколько сот метров. Когда же наконец бой здесь замер (в конце мая), единственным видимым отличием было то, что выступавшая прежде вперед часть сектора сравнялась, причем произошло это главным образом из-за добровольного отхода британцев. Любопытным контрастом к обычному опыту прежних операций явилось то, что в данном случае из двух сторон наиболее тяжелые потери понесла обороняющаяся. Потери британцев составили 59 тысяч человек — почти вдвое больше, чем потеряли атаковавшие их немцы.

Почему же германцы упустили возможность использовать внезапность созданную химической атакой? Почему британцам удалось спастись от разгрома, хотя полный паралич боеспособности французов явился для них неожиданностью? Наконец, почему, они понесли такие огромные потери, когда германцы фактически почти отказались развить свой успех? Вот три вопроса «Второго Ипра».

К концу марта пленные, захваченные на юге сектора, занятого тогда французами, подробно рассказали, что в окопы доставлены в больших количествах баллоны с газом. Они рассказали также о способах пользования этими газами. Французские командиры не обратили никакого внимания на это предостережение — быть может потому, что вскоре части их должны были быть здесь сменены. Любопытно, что 30 марта в бюллетене 10-й французской армии, находившейся далеко отсюда, в Пикардии, появилось подробное изложение этих же данных.

Еще более полное и точное предупреждение было получено 13 апреля, когда вблизи Лангемарка к 11-й французской дивизии, оборонявшей тогда этот участок, перебежал германский дезертир и рассказал, что

Далее он сообщил, что

Действительно, при дезертире была найдена примитивная маска, которыми в качестве противогазных средств были снабжены атакующие.

Французский дивизионный командир генерал Ферри, на которого известие это произвело большое впечатление, предупредил об этом французскую дивизию — своего соседа слева, британскую 28-ю дивизию — соседа справа, канадскую дивизию, которая должна была занять через два дня часть его фронта, и алжирскую дивизию, занимавшую остальной участок его фронта обороны. Еще более важным было то, что Ферри предупредил об этом своего командира корпуса Бальфурье и офицера для связи от штаба Жоффра, который прибыл навестить его дивизию.

Как же реагировали на это два влиятельных лица? Бальфурье назвал Ферри легковерным шутником и пропустил мимо ушей оба его предложения: обстрелять окопы германцев, чтобы уничтожить баллоны, и уменьшить число бойцов на тех участках фронта, которым угрожали газы.

Офицер для связи не только назвал всю эту историю мифом и тем поставил на ней крест, но и устроил Ферри выволочку — во-первых, за то, что он снесся с британцами непосредственно, минуя соответствующие инстанции, а, во-вторых, за то, что Ферри вопреки доктрине Жоффра принял меры к уменьшению гарнизона поставленной под угрозу позиции. В итоге на основании свойственных французской армии обычаев Ферри поплатился за свою инициативу отстранением от должности.

Генерал Пютц, принявший от Бальфурье оборону левой части сектора своими двумя дивизиями, был не больше последнего склонен верить рассказам о газах, хотя новое предупреждение пришло 16 апреля уже из бельгийских источников.

Пютц с усмешкой рассказал при случае эту историю британскому офицеру для связи от 2-й армии Смит-Дорриена — но, видимо, не счел нужным поставить о ней в известность свои собственные войска. В итоге они оставались в полном неведении, пока не задохнулись в облаках ядовитых газов.

Единственные меры предосторожности были приняты британцами. Была проведена воздушная разведка, но ей не удалось обнаружить чего-либо необычного, и Плюмер просто передал предупреждение о возможной опасности своим командирам дивизий, с оговоркой: «За что купил, за то и продаю!». Частям не было предложено или приказано принять какие-либо меры предосторожности против отравляющих веществ, а через несколько дней был позабыт и самый факт предупреждения, ибо газы казались весьма «неджентельменской» новинкой!

Знакомство с обычной для германцев практикой использования в печати всяких инсинуаций и провокаций должно было бы привлечь внимание британского командования и пробудить его подозрения. Дело в том, что переданное по радио 17 апреля германское коммюнике гласило:

Фактором, безусловно усыплявшим всякое подозрение о готовившейся атаке, было отсутствие всяких сведений о том, что германцы накапливающие здесь резервы для атаки. Отсутствие таких признаков было обязано не особым мерам предосторожности, а просто отсутствию резервов вообще. И только благодаря этому германцы не смогли использовать наиболее эффективную внезапность, превзойти которую им не удалось затем за все время войны.

Германское главное командование, столь же некомпетентное в научных вопросах, как и командование его противника, придавало немного значения новому оружию. Оно так мало в него верило, что изобретатель Габер, встречая на своем пути препятствия вместо поддержки, должен был использовать как емкости для ОВ не снаряды, а баллоны. Выпуск газа из баллонов всецело зависел от благоприятного ветра, а так как чаще всего во Фландрии дуют западные или юго-западные ветры, то германцы всецело зависели от случайности.

Обнаружив свое новое оружие преждевременно и за низкую цену, германцы позволили своим противникам отплатить им тем же, пока не было произведено достаточное число химических снарядов, которые могли заменить собой газобаллоны.

Однако, как ни слаба была вера германцев в это оружие, все же представляется непонятным, как они могли совершенно не подготовиться к развитию возможного успеха. Оказывается, Фалькенгайн не дал никаких свежих резервов для этого наступления и даже отказал в просьбе выделить дополнительные боеприпасы. Фалькенгайн просто хотел испробовать газы в помощь наступлению, которое само по себе являлось маскировкой задуманного им удара против России. Если бы удалось сгладить выступ ипрского фронта, тем лучше, — но дальше его побуждения не шли, и шире вопрос не ставился.

Как было задумано вначале, атаку должен был развить XV корпус против южной части сектора обороны, а газовые баллоны были расставлены уже к 10 марта. Но атаку пришлось несколько раз откладывать из-за отсутствия благоприятного ветра. Лишь к концу марта была подготовлена другая атака на северном краю сектора. Эта атака была намечена на 15 апреля, но и она, в свою очередь, была отложена на неделю. Затем она была произведена двумя дивизиями XXVI резервного корпуса, а одна дивизия XXIII резервного корпуса была брошена в атаку справа. В помощь удару главных сил другая дивизия XXIII резервного корпуса должна была ударить по местечку Сфенстраат, которое являлось одновременно центром дуги фронта на этом участке и стыком между французами и бельгийцами. Этот вспомогательный удар, не поддержанный газовой атакой, не привел почти ни к каким результатам. В армейском резерве была только одна дивизия, и то она оказалась задержана до следующего дня, а затем передана XXIII резервному корпусу, а не XXVI корпусу, перед которым зиял прорыв.

Но если отсутствие резервов явилось основной причиной провала операции германцев, то ближайшей причиной этого стала боязнь войсками своих же газов. Войска были снабжены только грубыми, малоэффективными масками, которые многие даже не надевали. Не была придумана какая-либо особая тактика действий, вследствие чего, пройдя через французские окопы, заполненные агонизирующими, задыхающимися бойцами обороны, наступавшие были рады придерживаться буквы полученных ими ограниченных приказов, окапываясь, как только они достигали ближайшего поставленного им рубежа.

Спустившаяся темнота также помешала им распознать размер их успеха и беспомощность немногих отважных группок канадцев, которые были брошены им наперерез. А в последующие дня германцы удовольствовались пассивной тактикой — закреплением результатов, достигаемых огнем артиллерии. Они просто делали несколько шагов вперед, чтобы занять и укрепить те свежие участки местности, на которых орудия своим огнем фактически смели всех защитников. Как ни близорука была эта тактика чисто осадной войны в первые дни, когда возможность развития успеха была так беспредельна, все же она имела глубокий смысл для последующего времени. В ней был уже заложен метод действий под Верденом, где позднее, благодаря Фошу, союзники постарались сделать все, чтобы позволить германцам извлечь наибольшую пользу из этого метода действий.

Фош был в то время уполномоченным Жоффра, осуществляя высший контроль над французскими войсками во Фландрии. Ему было поручено объединять здесь усилия французов, британцев и бельгийцев. Услыхав новость о германском прорыве, он приказал Пютцу обеспечить Удержание местности — теперь хотя бы линии канала — и организовать контратаку для возвращения себе потерянных участков. Но французы потеряли свою артиллерию, а потому все, что они смогли сделать, — это выполнить только первую часть приказа. К счастью, бельгийцы сломали попытки германцев прорваться на стыке. Пютц все же сообщил британцам, что переходит в контратаку, и чтобы помочь ему, два канадских батальона в полночь также пошли в контратаку. Они прорвали новый фронт германцев и захватили лес Китченера — но, так как атака французов не развивалась, им пришлось позднее отступить.

На следующий день британцы наскребли горсточку резервов и предприняли ряд мелких контратак — которые, естественно, не удались и стоили тяжелых потерь, ибо контратаки эти проводились днем и при небрежной поддержке французов и артиллерии. Все же вечером 23 апреля широкая дорога от Ипра и тыл британцев были забиты остатками 21 британского батальона (из них 12 канадских), тщетно пытавшихся противостоять 42 батальонам германцев при пятикратном превосходстве последних в артиллерии.

Джон Френч приказал продолжать эти тщетные попытки и 24-го числа, но германцы предупредили его. В 3 часа утра они атаковали стык бельгийцев и нарвались на большие неприятности. С этого времени они уже не могли здесь ни расширить, ни углубить свой небольшой успех и овладеть каналом.

В 4 часа утра германцы развили тяжелый удар с применением отравляющих веществ против обнаженного фланга канадцев. До сих пор войска все еще не были снабжены противогазами, и единственная защита их заключалась в носовых платках, полотенцах и разных тряпках, намоченных в моче или в лужах и повязанных так, чтобы прикрыть рот и нос.

Многие пострадали от газов, и хотя первый штурм противника привел к небольшому прорыву фронта, прорыв этот постепенно стал распространяться. Некоторое время меткая артиллерийская бомбардировка мешала германцам нащупать прорыв, но после полудня они проникли в него и прошли вперед за Сен-Жюльен. Обстановка казалась критической, но контратака двух йоркширских территориальных батальонов помогла батареям канадцев открыть по противнику огонь прямой наводкой, отбросившей передовые части наступавших германцев назад в Сен-Жюльен.

Слегка вкусив неудачи, германцы, видимо, утолили на этот день свою жажду к дальнейшему наступлению. Но заминка эта в общем смятении и суматохе не была замечена британскими командирами. Фронт, воздвигнутый поперек пути наступления германцев, был составлен, как лоскутное одеяло, из канадцев, британцев, регулярных войск, территориалов и даже зуавов (различных дивизий и бригад). Войска эти перемешались и цеплялись за местность там, куда они были брошены, как мазки цемента при кладке стены. Выступ был сдавлен натиском германцев и превратился в узкий коридор шириной не более 3 миль, но глубиной около 6 миль. Таким образом, пытаясь его удержать, оборонявшиеся были настолько скучены, что обеспечивали собой легкую и обильную жатву германским орудиям.

Джон Френч, обманутый оптимизмом Фоша и Пютца, а также уверениями, что две свежие французские дивизии прибывают, чтобы вернуть потерянную местность, не хотел разрешать никаких отступлений. Рано утром 25-го числа, в день десанта в Галлиполи, была подтянута свежая регулярная бригада и слепо брошена в бой близ Сен-Жюльена, где была «скошена огнем пулеметов, как хлеб на корню». В одно мгновение полегло 2400 человек, т. е. больше, чем потерял отряд Иена Гамильтона при овладении галлиполийским побережьем. В этот вечер ядро канадской дивизии было оттянуто в резерв. Дивизия, в безумной попытке одними винтовками бороться с газами и тяжелыми орудиями противника, потеряла около 5000 человек. В этой дивизии почти не было орудий, а имевшиеся, представляли собой, по определению официальной истории, «старое и устаревшее оружие времен Бурской войны».

Со сменой канадцев эта бесполезная борьба не прекратилась — тяготы ее просто были переложены на другие плечи. Операции суждено было тянуться еще целый месяц; в ответ на систематические наступления германцев следовали беспорядочные наступления британцев. Я совершенно не преувеличиваю всей бесполезности этих усилий. Пусть за меня говорят печальные и мрачные слова официальной истории:

Чтобы понять причины трагедии, надо нам перенести наш взор от фронта к тылу. Расстроив Индийскую и Нортумберландскую территориальную дивизии в другой тщетной атаке 26-го числа, приведшей к потере еще 4000 человек, Смит-Дорриен понял бесполезность таких усилий и маловероятность взаимодействия с французами. Поэтому он 27-го написал Робертсону, начальнику Генерального штаба, прося его изложить истинное положение вещей Френчу и добавляя:

Далее он замечал, что разумно было бы подготовить отступление, чтобы выправить сильно изогнутую линию фронта и занять рубеж ближе к Ипру. Все, что он получил в ответ, — это короткое сообщение, переданное по телефону: «Начальник не считает обстановку столь неблагоприятной, как это представлено в вашем письме».

Письмо Смит-Дорриена представляло обстановку много радужнее, чем это позволяла мрачная действительность.

Конец этой истории был значительно хуже: за этим «успокоительным» сообщением спокойного и мирно настроенного Генерального штаба последовала посланная незашифрованной телеграмма, которой Смит-Дорриену приказывалось сдать командование всеми войсками, введенными в дело под Ипром, генералу Плюмеру и передать последнему также своего начальника штаба генерала Мильна.

Отношения между Френчем и Смит-Дорриеном сильно обострились с тех пор, как Смит-Дорриен спас положение у Ле-Като в августе 1914 года, действуя по собственной инициативе вопреки приказам Френча. Теперь Френч воспользовался случаем, чтобы наказать Смит-Дорриена за его верный прогноз, и своей телеграммой дал ему публичную пощечину. Смит-Дорриену не оставалось иного выхода, как намекнуть, что, если этого желают, он подаст прошение об отставке. Френч сейчас же воспользовался этим предложением и приказал ему сдать командование и вернуться в Англию.

Несмотря на все это, первые указания Френча Плюмеру заключались в подготовке именно того отступления, которое предлагал Смит-Дорриен. Затем Френч отправился в Кассель, чтобы повидать Фоша, и вернулся с совершенно другим настроением.

Фош резко возражал против отступления: говорил, что потерянную местность можно вернуть имеющимися уже сейчас войсками; настаивал на том, чтобы отход «был запрещен», и просил Френча «поддержать французское наступление, начинающееся на рассвете 29 апреля, для возврата, чего бы это ни стоило, района Лангемарка».

Последующие дни были комедией для тыла и трагедией для войск на фронте. День за днем Френч слышал от своих подчиненных, участвовавших в бою, о страданиях, которые приходится выносить бойцам, и о неуклонном отсутствии обещанного французского наступления. Под впечатлением этих сообщений он начинал склоняться к идее отступления, но жизнерадостные уверения и льстивые просьбы Фоша вновь заставляли его менять решение.

Обратимся еще раз к официальной истории:

Все же он уцепился, как утопающий за соломинку, когда позднее, 1 мая, Фош сознался, что Жоффр не только не собирается присылать подкрепления, но снимает ряд частей с ипрского фронта, чтобы усилить готовящееся наступление в районе Арраса. Френч немедленно отдал приказ о давно намеченном отступлении, распорядившись провести его ночью. Но войска должны были отойти на рубеж, проходивший всего лишь в 3 милях от Ипра; поэтому фронт все еще сохранял форму дуги, хотя и более пологой. Фронт этот был менее удобен для обороны и наблюдения, чем первоначальный; голова его была открыта ударам со всех сторон, а сам Ипр представлял собой опасное и узкое горло, через которое шло снабжение войск.

Политические и сентиментальные доводы говорили против сдачи территории, особенно бельгийской, а военные устремления облегчить задачу запоздалым усилиям Франции заставляли Джона Френча побороть естественное желание сражающихся командиров выпрямить фронт и отступить на естественный прямой оборонительный рубеж, образуемый Ипром и каналом.

В итоге они стояли на узком участке, представляя собой «большую скученную цель для артиллерии», непрестанно забрасываемые тоннами металла и отравляемые газами. Скудные боеприпасы их таяли. Наконец в мае наступила некоторая передышка, так как германцы, видимо, израсходовали свой излишек снарядов.

Германцы, по крайней мере, имели здравый смысл прекратить атаки, когда пришлось выбирать, что беречь: жизни пехотинцев или снаряды. Все, что французы предприняли за этот промежуток времени, выражалось в очистке 15 мая западного берега канала. Между тем не прекращавшимся штыковым ударам британцев восточнее Ипра не удалось даже предупредить переброску германцами с этого сектора фронта резервов на французский сектор, чтобы отражать возможные мелкие атаки французов. Действительно, гора родила мышь! Британцев, заплативших жизнью 60 000 человек за честь быть «повивальной бабкой» так и не родившейся французской операции, заставили затем удерживать крайне неудобный, сдавленный новый сектор — вернее, мишень — и на защиту его тратить зря жизни еще в течение двух лет.

Безумно пускать деньги на ветер, но растрачивать человеческие жизни, когда нет ни малейших шансов на успех, преступно. В пылу боя возможны ошибки командования, иногда они даже неизбежны, и их можно извинить. Но суровый обвинительный приговор надо выносить командованию, когда оно отдает приказы о проведении атак, заранее обреченных на неудачу, и отдает их только потому, что если они «как-нибудь» удадутся, то смогут оказаться полезными. За такое избиение войск, за такую бойню — безразлично, произошла ли она от неведения, неправильного понимания войны или от отсутствия морального мужества — командование должно держать ответ перед нацией!

Но, несмотря на послевоенные заявления Фалькенгайна, вопрос о первоначальной цели этой операции все еще вызывает сомнения. Выдающийся германский критик полковник Ферстер указывал, что трудно примирить заявления Фалькенгайна с тем, как эта операция проводилась в жизнь. Он утверждал, что первоначально операция мыслилась исключительно в виде быстро развивающегося удара с целью решительного прорыва. Он приводил выдержки из личного приказа Фалькенгайна от 27 января 1916 года и его уничтожающие критические пометки на полях донесения, присланного штабом кронпринца 31 марта, — донесения, объясняющего причины неудачи. Это показывает, что Фалькенгайн рассчитывал на безудержное и непрерывное наступление.

Поэтому есть основания подозревать, что действительный замысел, лежавший в основе плана, заключался в возрождении идеи двойного охвата — «Седана», к которому немцы стремились еще в сентябре 1914 года. Теперь эту попытку можно было организовать с более явными перспективами успеха, так как участок предстоявших действий был больше выдвинут вперед, чем во времена Марнского сражения. Произошло это из-за клина у Сен-Миеля, вбитого на восточном фланге описываемого участка. А тот факт, что сектор этот пересекался рекой Маас, должен был мешать обороняющимся противодействием смыканию клещей охвата.

Более того, гипотеза эта дает логическое объяснение того, что иначе кажется грубой ошибкой германцев, а именно — организации ими первой атаки только на восточном берегу реки. Но если германцы стремились к «Седану», то они могли рассчитывать, что их атака на восточном берегу привлечет туда французские резервы, а когда разовьется последующая атака на западном берегу, то она легко разобьет тыл французов, используя реку как стену их тюрьмы. Этим не только отрезалась часть французской армии, но и остаток ее рассекался на две части, а широкий прорыв привел бы к ликвидации всего позиционного фронта во Франции.

Новый свет на это загадочное сражение проливают немецкие архивы и важные свидетельства — в частности, приведенные в книге Германа Вендта (Hermann Wendt). Этот новый материал дает объяснение нерешительности действий Фалькенгайна и позволяет понять внутренние противоречия немецкой стратегии.

Судя по всему, Фалькенгайн не имел единого ясного курса, а питал надежды на ту или иную случайность, на возможные внутренние проблемы во Франции, вызванные комбинацией естественного упадка сил с активной вражеской пропагандой. Но если даже Фалькенгайн лучше других стратегов понимал значение политических факторов, он не имел никаких ясных идей относительно того, как воздействовать на эти факторы. К сожалению для него, его исполнительные подчиненные видели только военную перспективу. План, составленный начальником штаба кронпринца Шмидтом фон Кнобельсдорфом, далеко отклонялся от направления мысли Фалькенгайна. Этот план предлагал окружение Вердена энергичной атакой с обоих флангов, «дабы избежать длительного сражения и непредсказуемого расхода сил».

Но столь далеко идущая азартная игра не соответствовала стилю и мышлению Фалькенгайна, поэтому он отменил план атаки на восточный фас выступа — очевидно, надеясь контролировать порывистого командующего, плотно держа свою руку на резервах, предназначенных для развития операции. В достижении этой цели, как и в остальном, ему было суждено потерпеть неудачу. Трудно определить, была ли эта неудача вызвана его собственными ошибками или же неспособностью контролировать действия подчиненных. Подчиненными королевской крови было трудно управлять, а положение Фалькенгайна было не настолько устойчивым, чтобы позволить себе в этой ситуации оказывать на них сильное давление. Но, вне зависимости от его неудач, Фалькенгайн, по крайней мере, имеет приоритет использования нового принципа в тактике.

Германское наступление должно было основываться на мощности огня, а не на мощности живой силы. Основным выразителем его должна была явиться интенсивная артиллерийская бомбардировка, причем сравнительно небольшая длительность этой подготовки должна была возмещаться числом батарей и их скорострельностью. Этим немцы пытались обеспечить себе огромное преимущество внезапности, которое неизбежно терялось при артиллерийской подготовке в течение нескольких дней или даже недель. Именно так союзники действовали в сражениях у Лооса и в Шампани — и, несмотря ни на что, еще будут действовать на Сомме.

Чтобы повысить свои шансы на внезапность, немцы не устроили ни одного из обычных «исходных для штурма» окопов в непосредственной близости от расположения противника. Они всецело полагались на то, что чудовищная артиллерийская бомбардировка позволит их пехоте пройти широкую полосу «ничьей» земли, не встретив серьезного сопротивления, хотя местами полоса эта достигала до полумили ширины.

Труднее было сохранить в тайне подготовку тыла к этой операции. Но хотя разведывательный отдел французского Генерального штаба смог разгадать намерения германцев, оперативный отдел не обратил никакого внимания на эти предупреждения. 1 февраля к Вердену была послана горстка сил — две территориальных дивизии, и лишь в последнюю минуту туда были подброшены соответствующие подкрепления — 2 армейских корпуса. Даже когда первый из этих корпусов прибыл к месту назначения, на правом берегу реки Маас оказалось только 3 дивизии, на левом — 2 дивизии, а южнее крепости — 3 дивизии, фронтом на восток. Резервов вовсе не было. Нетрудно угадать, что могло произойти, если бы наступление германцев началось 13 февраля, как вначале и намечалось, еще до прибытия этого первого корпуса. Плохая погода в двойном смысле спасла обороняющихся, так как она мешала и выдвижению вперед тяжелых немецких орудий.

Есть и другая крайне важная сторона подготовительной фазы Верденской операции, которая сравнительно мало изучена. Поспешные обобщения, сделанные на основании легкого падения бельгийских и русских крепостей, оказали большое влияние на последующее критическое положение Вердена. Вначале французские крепости не входили в ведение полевой армии, но Жоффр воспользовался примером Льежа и Намюра как предлогом, чтобы убедить французское правительство «деклассировать» Верден как крепость. Добившись в августе 1915 года передачи Вердена в свое ведение, Жоффр постепенно начал выкачивать из него людей и оружие.

Извлечение оттуда орудий продолжалось до 30 января 1916 года, а казематами стали просто пользоваться как укрытиями для войны. Вместо круговой обороны за фортами устроили один ряд окопов, а в тылу в порядке была только еще одна вспомогательная линия окопов.

Для защиты этого значительного фронта генерал Эрр, командовавший на этом участке, не имел ни достаточного числа людей, ни материалов, чтобы занять этот фронт или держать его в удовлетворительном оборонительном состоянии. Проволочные заграждения были несовершенны, а окопы имели редкие укрытия, мало защищавшие от снарядов. Неудивительно, что, когда разразился удар, окопы были сравнены с землей.

Резким контрастом явилась исключительная непроницаемость фортов. Форты Дуомон и Во попали в руки германцев, а когда в октябре они были отбиты, то французы убедились, что месяцы чудовищной бомбардировки почти не оставили на них никакого следа. Подземные убежища совершенно не были тронуты, ни одна орудийная башня не была разрушена, и лишь немногие казематы приведены в совершенно неисправное состояние. Горькая ирония судьбы! Французы сами, вследствие поспешного вывода, что крепости бесполезны, отбросили в сторону свой щит и стали мишенью.

Первоначальный комендант крепости, генерал Кутансо, не разделял этого вывода. Он осмелился отстаивать свою точку зрения перед парламентской делегацией, идя наперекор командующему армейской группой генералу Дюбайлю. В итоге он не только получил выговор, но и был смещен. Некоторое время носились слухи о неудовлетворительном состоянии оборонительных сооружений Вердена, проникнувшие даже в Париж, и в декабре Галлиени в качестве военного министра написал Жоффру, спрашивая разъяснений на этот счет и требуя, чтобы укрепления эти были усовершенствованы. Ответ Жоффра можно застеклить и повесить в рамке в бюрократических учреждениях всего мира, чтобы служить образцом ответа не по существу, простой отписки.

Опровергая соображения, высказанные Галлиени, Жоффр добавлял:

Противнику скоро было суждено развенчать его доктрину «непогрешимости», а восстания 1917 года должны были доказать, что бездарность генералов и свобода их в обращении с человеческими жизнями являются наиболее действенными факторами в деле подрыва дисциплины в армии. Но возмездие обычно приходит поздно. Полковник Дриан, депутат в парламенте от города Нанси и известный военный писатель, предупреждавший о несовершенстве укреплений Вердена, пал первой жертвой пренебрежительного к ним отношения, а Жоффр на время покрыл себя новыми лаврами и приобрел еще большую популярность за героическое заклание Дриана и его товарищей по оружию.

В четверть восьмого 21 февраля, сухим морозным утром, началась германская бомбардировка на обоих берегах реки Маас, захватившая фронт протяжением в 15 миль. Твердо и планомерно окопы и проволока были сравнены с землей или вздыблены в кучи хаотически перемешанной земли. «Воронки, сделанные тяжелыми снарядами, придали всей местности сходство с поверхностью Луны».

Хотя бомбардировка такой силы после февраля 1916 года стала обычным явлением, тогда она была новинкой и потому произвела большое впечатление. Бомбардировка не прекращалась, и к 4 часам дня ураган огня достиг апогея. Прошло еще три четверти часа, и тоненькая стрелковая цепь германской пехоты поползла вперед. Вначале ее движение было даже не замечено. За первыми пехотинцами следовали группы гранатометчиков и огнеметчиков, целью которых было подавить сопротивление на французских передовых позициях, пока не подойдет остальная пехота. Такая система наступления экономила жизни солдат. Она также подчеркнула необычный эффект германской артиллерийской бомбардировки — хотя местами артиллерия противника серьезно страдала от меткого контрбатарейного огня французской артиллерии.

Первая германская атака велась только 6 дивизиями и только на фронте протяжением в 4,5 мили, между Буа-де-Амон и Хербебуа — на восточном берегу реки. На таком узком фронте отдельные уцелевшие группы французов причиняли больше задержек, чем это имело бы место при разумной ширине фронта атаки. Вдобавок зимний день был короток, и темнота приостановила атаку после овладения передовыми окопами. Но на следующий день наступление развернулась еще шире. С этого дня и до 24-го числа фронт обороны французов постепенно, но верно рушился.

Французские командиры попросили у командования разрешения эвакуировать долину Вёвр и оттянуть линию фронта назад на высоты по правому берегу реки Маас. Даже этот отход должен был, как они полагали, явиться вступлением к эвакуации всего правого (то есть восточного) берега реки Маас.

Но вдали от фронта едва ли отдавали себе отчет в серьезности обстановки. Оперативный отдел продолжал заверять, что Верденское наступление — просто демонстрация с целью замаскировать настоящий удар, готовящийся в Шампани. Даже когда дошли слухи о том, что Верденский фронт поддается и начинает крошиться, на Жоффра это не произвело почти никакого впечатления и не создало ему беспокойства. Наконец, уже вечером 24-го числа генерал де Кастельно, которого со времени его назначения начальником французского Генерального штаба искусно изолировало всегда ревнивое и рьяное entourage[75] Жоффра, решился на самостоятельный шаг. Непосредственно отправившись к Жоффру, он добился разрешения последнего послать армию Петэна на защиту Вердена.

Еще более тревожные донесения поступили позже, и в 11 часов вечера де Кастельно с беспримерной дерзостью потребовал, чтобы дежурный офицер постучал в закрытую дверь спальни Жоффра и разбудил его. Прежде чем «великий» человек вернулся досыпать свою неизменную порцию сна, он разрешил де Кастельно отправиться в Верден, не ограничивая ничем его полномочия. Покинув той же ночью Шантильи, де Кастельно несся на автомобиле к штабу командующего армейской группой Лангля де Кари. Жоффр за это время протелеграфировал, что фронт севернее Вердена должен удерживаться во что бы то ни стало. «Каждый командир… отдавший приказ об отступлении, будет подвергнут военному суду». Он предоставил Ланглю де Кари решить, следует ли оттянуть правый фланг назад или отойти на высоты на берегу реки Маас, и последний действовал в связи с этим разрешением.

Первый день, проведенный де Кастельно в Вердене, сулил мало радости. Дело в том, что 25-го числа имело место странное происшествие с фортом Дуомон, знаменовавшее первый кризис долгого сражения. Как и большинство других фортов, этот форт не имел гарнизона, за исключением команды в 23 артиллериста, занимавших одну башню. Но все же, когда прилив германского наступления докатился до форта, генерал Кретьен, командовавший правым сектором, отдал приказ, которым линия фортов назначалась главной линией сопротивления.

Приказ был отдан незадолго до полуночи 24-го числа. К несчастью, штаб ждал составления нескольких схем для приложения к приказу и тем самым задержал передачу его частям до 9:45 утра 25 февраля. За это время дозор бранденбуржцев, увидев, что подъемный мост опущен и нет никаких признаков оборонявшихся (артиллеристы спали там, где были, мертвым сном), вошел в форт и овладел им без единого выстрела.

Торжествующее сообщение германского правительства трубило о захвате Дуомона «штурмом» в присутствии кайзера. Этот образчик официальной напыщенности оказался превзойденным и еще более смешным, когда вследствие плохо понятого донесения, переданного по телефону, правительственное сообщение от 9 марта объявило о захвате форта Во — опередив таким образом фактические события на три месяца. Но квинтэссенция этого анекдота достигла апогея, когда командир дивизии, который передавал донесение, и офицер, который не взял форта, получили от кайзера высший прусский орден «Pour le merite».[76] И испорченный телефон иногда бывает полезен!

25 февраля Петэн принял командование над Верденом, и в тылу стало собираться ядро резервной армии. Первая задача, разрешением которой пришлось заняться Петэну, относилась скорее к снабжению, чем к обороне. Огонь германских тяжелых орудий нарушил все пути подвоза, за исключением одной слабой железнодорожной ветки и шоссе от Bap-ле-Дюк к Вердену. Последнее вошло в историю под названием «Крестного пути» или «Дороги в рай».

Сосредоточение войск бесполезно, если их невозможно кормить и снабжать боеприпасами. Дороги уже не выдерживали напряжения беспрестанного движения. Поэтому сюда были переброшены отряды территориалов, которые должны были чинить дорогу, поддерживать ее в исправности и прокладывать параллельные пути. С этого времени поток сообщений возрос до 6000 грузовиков в сутки. Сам фронт Петэн разделил на определенные секторы, каждый со своей тяжелой артиллерией, и начал новые контратаки. Хотя контратаки эти почти не приводили к выигрышу местности, они смущали атакующих германцев и являлись для них помехой.

Другим фактором, помогавшим французам, было то, что чем дальше германцы продвигались вперед по восточному берегу реки, тем больше они подставляли себя под фланкирующий огонь французской артиллерии, развиваемый через реку.

В итоге время было упущено. Наступление потеряло свой порыв, стало затихать. Как рассказывает нам Цвель, на германской стороне уже стал «проявляться мрачный пессимизм».

Теперь германское командование с опозданием пыталось расширить фронт наступления. 6 марта, после двух дней артиллерийской подготовки, войска кронпринца начали атаку на западном берегу реки Маас, а 8 марта к этому последнему и решающему усилию примкнули и войска на восточном берегу. Успех не оправдал потерь: на западе усилия атакующих разбивались о высоту Морт-Ом, а на востоке — о высоту Пуавр. Все надежды на прорыв померкли, так как оборона французов была теперь укреплена и силы уравновешены.

Что бы мы ни думали о событиях этих дней, не вызывает никакого сомнения, что невозмутимый темперамент Жоффра сыграл большую роль, успокаивая возникшую в те дни панику, а в Петэне он нашел как раз того человека, который был здесь нужен. Вдобавок французам помогли еще две большие удачи: успешное подавление французскими дальнобойными орудиями всех германских 17-см гаубиц и взрыв крупного германского артиллерийского парка близ Спинкура, где хранилось 450 000 тяжелых снарядов. Генерал Палат, к примеру, считает, что оба эти события в совокупности спасли Верден.

Начиная с 9 марта и далее не вызывает уже никаких сомнений, что тактика германцев в первую очередь была нацелена на измор. Поскольку объектом действия являлся Верден, это стало чисто моральной целью. Общественность придавала Вердену символический смысл, несоизмеримо более высокий, чем его действительное военное значение. Надо сознаться, что эта хитрая стратегия почти удалась. Наступления были небольшими, но эффект их был сложным, собирательным, представляя собой сумму многих факторов. Что еще хуже — соотношение потерь было не в пользу обороняющихся: около трех французов на двух германцев. Петэн делал все, что мог, чтобы смягчить тяготы обороны, быстро подавая подкрепления и сменяя измолотые в германском огне части так быстро, чтобы каждая дивизия оставалась в огне минимум времени. Но в результате большая часть французских сил была провернута сквозь эту «мясорубку», а истощение французских резервов почти свело на нет их участие в приближавшемся наступлении на Сомме.

На германской стороне неутешительный исход операции сказался еще раньше. В конце марта Фалькенгайн запрашивал, имеется ли хоть какой-то шанс на успех наступления в пределах разумного времени; как альтернативу он рассматривал одновременную атаку под Ипром. Но кронпринц уверенно заявил, что большая часть французских резервов уже исчерпана, и он «полностью убежден, что судьба французской армии будет решена под Верденом». Кроме того, старая идея относительно единого командования была отвергнута с мотивировкой, что «французские резервы… уже исчерпаны, у них нет больше людей, также как и оборудования и снаряжения». Фалькенгайн согласился с этим.

Таким образом кронпринц при поддержке Шмидта фон Кнобельсдорфа продолжал лить кровь солдат, в то время как Фалькенгайн тратил время на изучение возможных альтернативных вариантов действий. Но к концу апреля бесплодность многочисленных атак и огромные потери сделали ясной необходимость изменения тактики.

Прежняя тактика настолько явно показала свою бесполезность, что даже Шмидт фон Кнобельсдорф согласился с бессмысленностью дальнейших атак. Но когда он посетил Фалькенгайна, намереваясь признать свою неправоту, то обнаружил, что последний также изменил свои взгляды — на полностью противоположные. В итоге Шмидту фон Кнобельсдорфу было предписано продолжить наступление. Но исчерпание германских ресурсов теперь было компенсировано ошибкой Жоффра, приказавшего любой ценой отбить форт Дуомон; Жоффр также сместил Петэна с поста командующего армией и передал район Вердена в прямое подчинение Нивеля.[77] Бросая своих солдат в повторенные бессмысленные атаки, Нивель теперь играл на руку Фалькенгайну.

7 июля после героического сопротивления, форт Во действительно пал. Из-за новой германской телефонной ошибки опять боевую награду получил не тот офицер. Но успех этот позволил германскому приливу затопить большую полосу местности. Испуганным наблюдателям казалось, что это действуют стихийные силы, а не простые люди. 11 июня Петэн был вынужден попросить Жоффра поторопиться с «освободительным» наступлением на Сомме. 20 июня немцы впервые использовали снаряды с новым отравляющим веществом дифосгеном, и им удалось парализовать французскую артиллерийскую поддержку.

23 июня было днем последнего кризиса. В этот день наступление привело германцев почти к высоте Бельвиль, последнему внешнему укреплению Вердена. Беспрестанные контратаки Манжена смогли только затормозить это наступление, и Петэн все подготовил для эвакуации восточного берега, хотя не показывал войскам никаких признаков беспокойства и все время повторял бессмертные теперь слова «On les aura!»[78]

Но в стратегическом отношении оборона достигла своей цели, так как на другой день, 24 июня, Фалькенгайн остановил поток боеприпасов, притекавших в Верден. В этот день на Сомме британцами был открыт артиллерийский огонь — подготовка к долго готовившейся атаке, которая наконец началась 1 июля.

С этого дня германцы в Вердене не получали свежих дивизий, и их наступление буквально умерло от истощения. Этим была подготовлена почва для осенних блестящих контрударов французов, которые большими кусками вернули себе все, что раньше теряли по крохам.

Не будет унижением для честной обороны признание, к которому мы должны прийти: во-первых, Сомма спасла Верден, во-вторых, германцы, отказавшись от возможного и быстрого успеха и развив наступление на слишком узком фронте, четырьмя месяцами раньше были на волосок от успеха!

В последующей дискуссии Жоффр непрестанно нажимал на британцев, требуя, чтобы они провели подготовительную атаку севернее Соммы и во взаимодействии с французами и бельгийцами между Ипром и бельгийским побережьем, чтобы, вклинившись здесь, сковать резервы противника и этим облегчить проведение главного франко-британского удара. Хейг предпочитал организовать один мощный удар, использовав для него все имевшиеся силы и развив его тогда, когда все для этого будет полностью готово.

Хотя точка зрения Хейга оправдывалась неполнотой его ресурсов и бесплодностью таких же подготовительных атак прошлой осенью, критик должен признать, что на стороне Жоффра был опыт истории и что опыт войны должен был показать всю тщетность решительных наступлений, пока резервы противника не отвлечены демонстрацией на каком-либо другом направлении. Но если Хейг сдался, неохотно уступив давлению Жоффра и внеся при этом свои изменения, он был безусловно прав, отстаивая свою точку зрения, что любое подготовительное наступление, чтобы отвечать поставленным ему целям, должно предшествовать главному на десяток дней, но не больше.

Он считал, что британцы могли бы организовать одну такую атаку, если французы организуют другую. Но эта идея не вдохновила Жоффра, который, по словам Пуанкаре, теперь «держал в уме войну на истощение, которая должна в основном вестись нашими союзниками — Англией, Россией и Италией». Поэтому обсуждения продолжились. Забавно отметить, что британский Генштаб относился к ситуации следующим образом: «Британская армия готова нести свою долю трудностей, но мы не можем справиться с политическими деятелями, которые являются нашими самыми большими врагами после немцев».

В конечном счете на конференции 14 февраля было достигнуто соглашение, по которому Хейг принимал план Жоффра, предусматривавший наступление на Сомме, назначенное на 1 июля, в то время как Жоффр согласился с его требованием организовать предварительные наступления.

В результате этой отсрочкой наступления союзники уступили инициативу германцам, и атака Вердена с 21 февраля и дальше помешала всем планам союзников и их кампании 1916 года.

22 февраля Жоффр вновь стал требовать, чтобы британцы немедленно развили подготовительные атаки и заняли более широкий участок фронта: Хейг не считал себя в состоянии исполнить первое требование Жоффра, и до июльской атаки никаких действий предпринято не было. Чтобы удовлетворить второе требование, он поспешил сменить французскую 10-ю армию, стоявшую у Арраса и зажатую между 1-й и 3-й армиями Хейга. 3-я армия Алленби передвинулась к северу, а вновь организованная 4-я армия под начальством Раулинсона взяла на себя защиту фронта между Марикуром и Гебютерном. Британцы теперь занимали непрерывный фронт от Ипра почти до самой Соммы.

Поскольку французы истощали свои силы под Верденом, постольку рассеивалась как дым их доля участия в плане наступления на Сомме. В конечном счете фронт их атаки сократился с 25 миль до 8, а силы — с 40 дивизий до 16, из которых 1 июля атаковало только 5. С этого времени британцам пришлось взвалить всю тяжесть кампании на Западном фронте на свои плечи, и уже одно это сделало 1 июля 1916 года новой вехой в истории войны.

Остается вопросом, насколько оперативные стремления Хейга были ограничены этим уменьшением ресурсов и его материальными возможностями. Его приказы больше уже не ставили неограниченных целей, как в боях у Лооса и в Шампани, не предвидели они также быстрого прорыва, который затем оказывался миражом. Хейг набросал даже план для переброски в случае полного поражения своей резервной армии на север к Ипру. Но по-видимому, он не предвидел случая, когда частичный успех перемежается с частичным поражением, — обычно же это наиболее распространенное явление на войне. Именно отсутствие такой гибкости помешало выполнению плана Хейга при проведении его в жизнь.

Возможно, что план страдал и от отсутствия реализма: во-первых, британское командование питало «умеренные» надежды прорвать фронт германцев между Марикуром и Серром, во-вторых, оно хотело овладеть высотами между Бапомом и Жинши, причем одновременно французы захватывали высоты у Сайли и Ранкур; в-третьих, зайдя слева, свернуть фланг германцев вплоть до Арраса, расширив этим прорыв. Для этой цели все имевшиеся части, включая конницу, должны были быть брошены вперед в северном направлении с линии Бапом — Миромон, а удар объединенными силами проводился против германского фронта юго-западнее Арраса. В-четвертых, рассчитывали на переход в общее наступление на Камбрэ — Дуэ.

Что за контраст между намерениями и претворением их в жизнь!

В стратегическом отношении план был задуман хорошо, и Хейг был прав, заглядывая так далеко вперед. Но при этом он, видимо, потерял способность решить ближайшие задачи. Самая уверенность в таких далеких возможностях говорит о неумении оценить действительную обстановку. В основе этого плана была заложена нереальность, так как он, отбрасывая старое и вечно новое преимущество — внезапность, не пытался ничего выдвинуть взамен.

Главная атака на 15-мильном фронте между Марикуром и Серром была поручена 4-й армии Раулинсона, состоявшей из 18 дивизий. Из них 11 должны были повести атаку, а 5 остаться в ближнем резерве. В армейском резерве имелось всего 2 пехотных дивизии и 3 кавалерийских дивизии. Дополнительно Хейг передавал в распоряжение Раулинсона для развития успеха две кавалерийские дивизии под командованием Гуфа вместе с прибывающим за ними корпусом в две дивизии. В районе боя размещены были корпус в составе 3 дивизий и штаб резервной армии с командующим, причем эта группа считалась резервом главного командования. Две дивизии 3-й армии должны были провести вспомогательную атаку на участке фронта у Оммекура. Всего было сосредоточено 1537 орудий, из них 467 тяжелых.

В среднем одно орудие приходилось на каждые 20 ярдов фронта. Для того времени это являлось большим достижением — хотя последующим массированием артиллерии рекорд этот был далеко превзойден. Мощь артиллерии была такой же, как мощь германской артиллерии при крупном прорыве на Дунайце — но нельзя было сравнивать силу укреплений русского фронта год тому назад с сетью проволоки и окопов на фронте реки Соммы. Другим ярким контрастом являлось то, что у французов было 900 тяжелых орудий, а британцы, атакуя на более широком фронте, имели меньше половины этого числа — одно на 57 метров фронта.

Британская официальная история отмечает: «Главная задача союзников фактически состояла в штурме крепости. Согласно историческому опыту и прецедентам, здесь должна была присутствовать главная атака самыми крупными силами (или в самом слабом месте), несколько вспомогательных ударов на второстепенных участках — которые сами по себе должны были являться достаточно сильными, чтобы поддержать основную атаку, — и ложные атаки». Вместо этого распределение сил было столь же равномерным, сколько стереотипны оказались методы атак. Артиллерия, в любом случае недостаточная, была равномерно размазана по всей линии фронта. Почему же так произошло, что стало причиной подобной слепоты Главной квартиры? Причины имели еще довоенную основу. «Следует признать, что задачи войны, которая носила бы в значительной мере осадный характер и требовала высокой концентрации артиллерии, необходимой для атаки мощных фортификационных сооружений, никогда не изучались Генеральным штабом на практике. Под влиянием генерала Г. Г. Уилсона (позднее сэр Генри Уилсон) имело место следование французским представлениям о природе будущей войны. Практически игнорировалась вся полученная от разведывательной службы информация о приготовлениях немцев и методах, отрабатывавшихся ими на маневрах».

Для того, чтобы понять проблему и развитие этого боя, необходимо вначале кратко описать местность этого театра военных действий. Во многих сражениях на Западном фронте топография имела исключительное значение и сильно влияла на сознание борющихся сторон. От Перонна, где Сомма под прямым углом заворачивает на юг, в северо-западном направлении тянется ряд холмов. Холмы эти образуют водораздел между Соммой и бассейнами рек Скарпы и Шельды. Этот хребет, прорезанный естественной долиной маленькой речки Анкр, был в руках германцев с октября 1914 года — со времени знаменитого «бега к морю». Хребет этот позволял противнику господствовать над окружавшей местностью и просматривать как позицию союзников, так и местность в ее тылу. В первый год этот недостаток не имел большого значения, ибо, когда британские гости сменили здесь в июле 1915 года французов, фронт выглядел здесь так мирно и настроения были столь миролюбивы, что это даже ошеломляло людей, привыкших к не прекращавшимся стычкам под Ипром или Ла-Бассе.

Донесения гласят, что на некоторых участках солдаты союзников уходили dejeuner[80] в деревни сразу позади линии фронта, почти не тронутые войной. В окопах оставались только часовые. В одной деревушке, оказавшейся на «ничьей земле», каждую ночь враждующими сторонами соблюдалась полюбовная очередь на право переночевать с удобствами. Я сам могу поручиться за достоверность того, что в первые месяцы после занятия британцами этого фронта батальоны могли без всяких помех проводить занятия (учения) в поле, на виду у германских позиций. А шесть месяцев спустя точно там же биваки, расположенные в нескольких километрах за линией фронта, обстреливались постоянным артиллерийским огнем.

Политика французов в этом году (за исключением, конечно, активных столкновений) руководствовалась мудрым изречением: «Живи и жить давай другим». Оглядываясь на прошлое, можно с уверенностью сказать, что политика эта была разумнее политики британцев — беспрестанного «подливания масла в огонь» (беспокойства противника). Ибо в тех случаях, когда позиция германцев позволяла им господствовать над местностью и они обладали превосходством в средствах и боеприпасах, такая тактика изнуряла британские войска сильнее, чем войска противника, так что в конечном счете «измор» оказывался не там, где было желательно. Вдобавок такой тактикой англичане вынуждали германцев укреплять их систему обороны, искусственно развивая естественные преимущества позиции, в результате чего наступление вместо сравнительно слабой сети обороны, существовавшей осенью 1915 года, наталкивалось на почти непреодолимую крепость.

Мазефильд в своей книге «Старая линия фронта» удачно и точно описывает эту обстановку:

В настоящее время хаотическое запустение и разорение, которое когда-то было ареной боев на Сомме, прошло. Хотя Мазефильд переоценивает фактор времени, инстинкт его верен. Он говорит, что когда:

Но если уже трудно восстановить в памяти, как эта местность выглядела во время войны, то все же и теперь большое впечатление производит крутизна подъема этого хребта и господство его над местностью. Впечатление это еще сильнее, чем в те дни, когда успех измерялся метрами, а рельеф местности осматривался бойцом, зарывшимся в землю. С артиллерийской точки зрения атака вверх по холму давала то преимущество, что окопы германцев сильнее подставлялись действию артиллерии, но со всех остальных точек зрения это являлось и физическим, и психологическим препятствием не только для атакующей пехоты.

Внезапность, трудно достигаемая, когда имеешь перед собой такую господствующую над местностью позицию, затруднялась еще и тем, что войска до сих пор не овладели искусством скрытой подготовки и маскировки. В результате сооружение новых укрытий по обоим берегам реки Анкр в феврале дало германцам первую нить к распознаванию намерений союзников. С этого времени признаки все больше и больше умножались. Фалькенгайн намечал даже попытку сорвать британское наступление, но вскоре убедился, что ему не удастся выделить для этого нужных войск.

Если обширная подготовка и не выдала британского наступления целиком, то бомбардировка, продолжавшаяся неделю, безусловно говорила о надвигавшемся штурме. Но еще раньше неосторожная речь английского министра труда Артура Гендерсона, 2 июня обратившегося с призывом к рабочим снарядных заводов, позволила германскому командованию угадать намерение союзников перейти в ближайшем будущем к активным действиям.

Единственным ограничивающим фактором было то, что Фалькенгайн, несмотря на верные предсказания и предостережения о готовящейся атаке, исходившие как от командующего 2-й армией, так и от заграничных агентов, продолжал верить, что это лишь прелюдия, введение к настоящему решающему наступлению, которое начнется севернее. Фалькенгайну казалось, вероятно, что британская подготовка слишком вызывающа, чтобы быть истинной. В соответствии с этим он задерживал подкрепления. Только 5 июля он убедился, что Хейг действительно выбрал ареной своих действий Сомму. За этот промежуток времени он успел отстранить от должности начальника штаба 2-й армии — за то, что тот справедливо требовал «все больше и больше».

Расхождение во взглядах среди немецкого командования дало британцам шанс, которого они лишились из-за расхождения во мнениях своего собственного командования. Степень этих разногласий и их последствия стали известны только в последние годы. Наступление продолжалось всего несколько недель, когда официально вдохновленные апологеты уже начали распространять рассказы о том, что Хейг всегда стремился к кампании на истощение и не мечтал о «прорыве». Эта версия рьяно отстаивалась в течение многих лет после войны; она представляет собой одно из самых продуманных искажений исторической правды, какое знает мир. «Дымовая завеса», состоящая из частиц бессовестно перетасованной истины, была наконец рассеяна с публикацией официальной истории в 1932 году.

Из этой публикации видно, что Жоффр только рассматривал возможность битвы на истощение, и Раулинсон склонялся к той же точке зрения, в то время как Хейг, являясь посредником, стремился к прорыву и верил в него. Его решение определило цель Британии. Но сомнения Раулинсона привели к тому, что британский план стал компромиссом разных методов, что сделало его практически непригодным для достижения любой цели. Из-за своих «сравнительно небольших ресурсов» в артиллерии и глубины германских позиций Раулинсон предпочел длительную артподготовку и наступление в несколько этапов. Первое неизбежно снижало шансы на неожиданность, которая наилучшим способом могла скомпенсировать недостаток ресурсов, в то время как второе стало препятствием для развития любых достигнутых успехов, давая противнику время восстановить целостность обороны и подтянуть резервы.

Хейг правильно понимал эту проблему и также склонялся к короткой бомбардировке; но, похоже, будучи кавалеристом с нетехническим складом ума, он пренебрег проблемой ликвидации проволочных заграждений, которые закрывали подход к позиции противника. После обсуждения Раулинсону разрешили его долгую бомбардировку — но ему было приказано одним залпом накрыть часть второй немецкой позиции вместе с первой.

Официальная история, показывая, что прорыв едва ли имел бы решающее значение, и даже предполагая, что тот просто создал бы опасный выступ, подразумевает, что этот прорыв был возможен. Но не так, как он был предпринят. Нацелившись на прорыв, Хейг фактически полагался на единственное средство — в котором он был, по всеобщему мнению, слишком ограничен. Его специалист по артиллерии сказал ему, что он чересчур «растягивает» свою артиллерию. Раулинсон «выразил опасение», что он «просит слишком большую часть» доступных войск, что его огневая мощь будет слишком размазана для оказания нужного эффекта и что попытка откусить кусок от второй позиции будет «авантюрой». Тем не менее именно для этой авантюры Хейг решил задействовать своих командиров и их людей.

По мере того, как день сражения приближался, Хейг выказывал «растущий оптимизм», хотя французские ресурсы и, следовательно, доля их участия неуклонно сокращались из-за утечки под Верден. Возможно, еще более примечательным является то, как его основные подчиненные присоединились к этому оптимистическому хору и пели так громко, словно хотели заглушить свои собственные сомнения, возникшие у них во время хладнокровного рассмотрения этой проблемы. Они не просто уступили мнению Хейга, они разделили его. Большей лояльности и быть не могло.

«Неофициально» Раулинсон «был убежден, что они [распоряжения Хейга] были основаны на ложных посылках и преувеличенном оптимизме». Тем не менее, он «внушал на всех конференциях и в других случаях… „что после бомбардировки в области, охваченной ею, ничто не уцелеет“ а пехоте останется только прийти и вступить во владение». Это текущий оптимизм был принят и его подчиненными, в результате чего даже после того, как бомбардировка оказалась неэффективной, батальонам, «которые сообщали, что вражеские пулеметы не подавлены, люди из дивизий отвечали, что они слишком пугливы». Ужасные слова для официальной истории, поскольку сказаны они были людьми, готовыми платить жизнью за такое пренебрежение своими словами!

Из-за своих катастрофических последствий причины этого фантастического оптимизма требуют более подробного анализа. В отношении некоторых офицеров в значительной степени — и, возможно, большинства офицеров в некоторой степени, — это могла быть забота о своих личных интересах. Говоря беспристрастно, это нельзя поставить в особенный упрек солдатам, поскольку в любой профессии, предполагающей пожизненную карьеру, человеку свойственно следовать командам, отданным свыше.[81] Но более общей причиной, пожалуй, был именно самообман. В некоторых случаях он, возможно, имел причиной смутную идею лояльности — «слепой лояльности» — которую поощряла военная система XIX века; даже здесь инструкции 4-й армии, в которых было упущено так много тактических моментов чрезвычайной важности, прилагали все усилия, чтобы особо подчеркнуть, что «вся критика со стороны подчиненных… приказов, полученных от вышестоящей власти, в конечном счете скажется на самих критиках…» Но в других случаях оптимизм был настолько жизнерадостным, что не нуждался в инициации свыше. Поэтому когда Хейг, тревожась о недостаточной готовности одного из армейских корпусов, направил туда генерала Чартериса с правом отменить приказ о наступлении, «поскольку у него было мало шансов на полный успех», его эмиссар обнаружил, что командир «более чем доволен» и восторженно сообщает, что он чувствует себя «как Наполеон перед битвой при Аустерлице». В итоге Чартерис уступил его желанию, хотя и «вернулся обратно, полный мрачных предчувствий».

Официальная история наводит на мысль, что истоки этого рокового оптимизма среди высшего командования могут быть связаны с поразительной неспособностью понять главный урок предшествующих событий — урок, который давно уже усвоило большинство полковых солдат. «Неудачи прошлого объясняются иными причинами, нежели активным использованием пулеметов противником и его научно спланированной обороной». Подобное экспертное «рассуждение», безусловно, является одним из самых примечательных зафиксированных в истории случаев, когда за деревьями не был замечен лес.

С рациональной точки зрения предположение, что в результате бомбардировки в противоположных окопах никого не останется в живых, кажется совершенно необъяснимым. Ибо, помимо изначальных сомнений Раулинсона, имеется и тот факт, что он сам равномерно растянул по фронту свою ограниченную артиллерию «без оглядки на силу и важность той или иной части», в результате чего «огонь неизбежно был настолько рассеян, что многие опорные пункты и пулеметные посты так и не были им затронуты». Кроме того, большая часть доступных тяжелых орудий была устаревшего образца и малой дальности стрельбы, в то время как значительная часть боеприпасов оказалась некондиционнной. Таким образом, снаряды не могли проникнуть в блиндажи, в которых укрывались, пережидая обстрел, немецкие пулеметчики. Но только исходя из предположения о потенциально подавляющем эффекте бомбардировки, мы можем полностью понять тактику, принятую британским командованием. Вряд ли можно поверить, что кто-то, обладая крупицей здравого смысла или хотя бы каким-то пониманием предшествующих событий, повел бы войска в атаку таким способом, если бы не был опьянен уверенностью в действенности бомбардировки. Этот способ определенно представляет собой наглядный пример предельного отрыва от реальности.

Официальная история продолжает: «В начале обсуждения Хейг заявил, что корпус не будет атаковать, пока их командиры не посчитают, что оборона противника достаточно разрушена; но похоже, что впоследствии это условие было отброшено». Эта небрежность в поддержании условий, необходимых для всей войны, особенно осады, представляет собой еще один удивительный факт. И в этом тоже заключается вина командующего кампанией.

Ради справедливости стоит отметить меру предосторожности, которую можно считать неким оправданием — или то, что могло стать таковой мерой. Хейг заранее предложил, что прежде чем пехота будет массово пущена в дело, результаты бомбардировки и состояние защиты следует проверить, отправив вперед разведывательные патрули или небольшие группы, подобные тем, что немцы использовали под Верденом. Но это предложение было «отклонено его командирами».

Было ли что-нибудь, что могло привести к благополучному исходу или, по крайней, мере уменьшить жертвы? Да — если бы британская пехота смогла добраться до траншей противника до того, как защитники откроют огонь. Этого можно было достичь двумя способами. Солдатам следовало преодолеть расстояние до врага, прежде чем он мог увидеть их, чтобы открыть огонь, или прежде чем он изготовиться к стрельбе. Без тумана, природного или искусственного, единственный шанс первого подхода заключался в нападении в темноте или в тусклом предрассветном свете. Мы знаем, что «некоторые командиры… хотели, чтобы нападение было произведено по крайней мере при первых лучах, прежде чем вражеские пулеметчики смогут увидеть свою добычу». Нам говорят, что «Раулинсон сам принял» это предложение «и добился согласия от своих французских соседей». Но они удвоили количество его тяжелых орудий и хотели хорошего наблюдения за ними. Поэтому он согласился на более поздний час, хотя и, очевидно, с некоторым опасением.

Остается вопрос, могла ли британская пехота пересечь нейтральную полосу до того, как начнется заградительный огонь? Это была гонка со смертью — величайшая из таких гонок, в которой на первом этапе участвовало почти 60 000 человек. И эта гонка была безнадежно проиграна. Вся масса, состоящая из плотных человеческих волн, должна была стартовать одновременно, не подозревая о том, что бомбардировка действительно парализовала сопротивление. Согласно указаниям командования 4-й армии эти волны должны были наступать с постоянной скоростью, симметрично выровненными, подобно рядам кеглей, готовых к тому, чтобы опрокинуться. «Необходимость пересечения нейтральной полосы в хорошем темпе, чтобы добраться до бруствера до того, как до него доберется враг, не была упомянута». Но сделать это было невозможно физически, и самым тяжелым препятствием из всех стало то, что «пехотинцы были нагружены столь тяжело, что не могли передвигаться быстрее, чем шагом». Каждый человек нес на себе около 66 фунтов — более половины массы своего тела, «что мешало им выбраться из траншеи и делало невозможным передвижение более быстрое, чем неспешная прогулка, и не давало возможности быстро встать и лечь». Даже армейские мулы, пресловутые естественные вьючные животные, предназначены для перевозки только трети от своего веса!

«Гонка» была проиграна еще до того, как она началась, а бой вскоре после этого. Заградительный огонь продолжался, пехота не могла идти дальше, артиллерийский огонь не удавалось возобновить, и пехотные подкрепления были оттеснены туда, где пехота не могла продолжать действовать — вот трагическая череда ошибок.

Бомбардировка началась 24 июня. Атака была намечена на 29 июня, но затем отложена до 1 июля из-за испортившейся погоды. Эта отсрочка, сделанная по просьбе французов, не только была совмещена с растягиванием боеприпасов на более долгий период и с уменьшением насыщенности огня. Она вызывала также большее изнурение и большее напряжение ударных частей, поднятых уже для атаки, но ждавших ее еще 48 часов, скучившись в окопах, при утомительном грохоте огня своей артиллерии и потерях, наносимых огнем противника. Условия эти ухудшались проливным дождем, буквально затопившим окопы.

1 июля уже рассвет обещал томительный зной. К 7 часам утра бомбардировка достигла своего апогея. Получасом позднее пехота выступила из окопов. Но прежде чем германские окопы были вообще достигнуты, тысячи британцев усеяли своими телами нейтральную полосу. Ведь их противником были германцы 1916 года, в большинстве своем — упорные и искусные бойцы. Снаряды сравнивали с землей их окопы, но они укрывались в убежищах или воронках, а затем, когда огневой вал продвигался дальше, вытаскивали свои пулеметы и обрушивали стальной град на слишком плотные волны атакующих.

1916 год знаменателен как год, когда искусство пехотной атаки упало наиболее низко. Из-за формализма военных и отсутствия возможности к маневру на поле боя он возродил боевые порядки, которые более соответствовали XVIII веку. Батальоны атаковали четырьмя или восемью волнами, каждая на расстоянии не более сотни ярдов от другой. Люди в каждой волне шли плечом к плечу, в симметричном и хорошо выдержанном равнении. Их учили наступать спокойно во весь рост, медленным шагом, держа винтовки наперевес — то есть именно так, чтобы было как можно удобнее целиться противнику. Это стало полным подражание пехотным «автоматам» времен Фридриха — с той лишь разницей, что наступление велось уже не против ружей, обладающих эффективной дальностью огня не более чем в сотню шагов.

Поэтому не удивительно, что к ночи 1 июля многие батальоны не насчитывали и сотни бойцов. Хейг приказал применять методы действий германцев под Верденом: перед тем, как главная масса пехоты попадет под удар, сильные дозоры должны нащупывать пути и проверять результаты артиллерийской подготовки. Но начальник его штаба Киггель, несмотря на это распоряжение, все равно приказал наступать «волнами». И лишь когда эти волны разбились об огонь противника, британцы получили возможность атаковать.

Дело в том, что человеческая природа и первобытные инстинкты восстали против указанной выше тактики. Наиболее предприимчивые и менее запуганные бойцы, уцелевшие во время этой передряги, стали образовывать маленькие группки. Обычно каждой такой группкой руководил случайный командир. И группки эти пробирались вперед короткими скачками, переползая от одной воронки к другой, прокрадываясь мимо пулеметов противника и обтекая их, часто проникая таким образом даже на значительную глубину и неся сравнительно небольшие потери. Но в результате во многих местах оказались оставлены неподавленные группы противника и пулеметные гнезда. Под их огнем тяжко расплачивались подкрепления, выступавшие в прежних плотных построениях.

В конечном счете, за исключением южного сектора боя, силы наступающих постепенно уменьшались, пока атака наконец не захлебнулась совсем.

Фрикур — центр правого фланга наступления — стал поворотным пунктом как атаки на этом участке, так и успеха в этот день. Французы южнее Соммы и севернее ее, вплоть до Марикура, овладели всеми объектами атаки, понеся небольшие потери. Успехом этим они были обязаны отчасти своей более гибкой тактике и более мощному сосредоточению артиллерии, а отчасти меньшей силе германской обороны. Наконец, определенную роль сыграла здесь и тактическая внезапность, так как германцы ожидали атаки только на британском фронте.

Между Марикуром и Фрикуром британский XIII корпус (30-я и 18-я дивизии), хотя и со значительными потерями, тоже достиг поставленных ему целей, захватив Монтобан. Слева от него XV корпус частично выполнил свою задачу, ликвидировав сопротивление противника в лесу и деревне Фрикур. 7-я дивизия свернула один фланг, захватив Маметц, а на другом фланге 21-я дивизия проникла вглубь германской позиции на полмили, удержавшись на узкой полоске земли, причем оба ее фланга были обнажены до тех пор, пока на следующий день не пал Фрикур.

Но 21-я дивизия была последней, отметившей предел успеха. Севернее же все завершилось поражением — причем поражением, в котором британцы понесли потери, не превзойденные ни в один из других дней войны. Большое значение при этом сыграло то, что здесь ширина нейтральной полосы была больше. 34-я дивизия (III корпус) наступала мимо Ла-Буассель к Контальмезону, но ей пришлось отойти назад, так как ее фланг попал под жестокий фланкирующий огонь со стороны Овиллера, против которого тщетно разбивались волны атаковавших частей 8-й дивизии. Севернее X корпуса (32-я и 36-я дивизии), британцам также удалось проникнуть на некоторое расстояние вглубь позиции противника. Часть 36-й Ольстерской дивизии достигла даже Гранкура, но поддержкам не удалось продвинуться вперед; передовые части оказались отрезаны от них, и когда спустилась ночь, в руках ольстерцев оставались лишь небольшая часть германских окопов близ Тьепваля.

Атака VIII корпуса (29-й, 4-й и 31-й дивизий) на левом фланге была совершенно отражена — и значительно быстрее, хотя и здесь несколько изолированных групп просочились вплоть до Бомон-Гамеля и Серра.

Неудача с подведением мины под позиции противника привела к использованию тяжелой артиллерии, открывшей огонь за десять минут перед атакой пехоты — с фатальным исходом. Что же касается вспомогательного удара VII корпуса у Жоммкура, то неудача 46-й дивизии свела на нет весь успех, достигнутый 56-й дивизией, в то время как тяжелые жертвы, понесенные корпусом в целом, оказались бессмысленными на фоне провала главного наступления.

Румынская пехота не имела автоматических винтовок, противогазов, газового оборудования и окопных мортир. Пулеметов было мало: в 10 активных дивизиях имелась только обычная довоенная пропорция — 2 пулемета на батальон, а из 13 новых дивизий 8 вовсе не имели пулеметов. Артиллерия румынской армии была неоднородна, а авиация незначительна.

К моменту вступления Румынии в войну она имела только шестинедельный запас боеприпасов. Взрыв арсенала в Бухаресте уничтожил 9 000 000 патронов, а союзники Румынии не сдержали своего обещания доставлять ей ежедневно 300 тонн боеприпасов. Громоздкость дивизий румынской армии плюс невысокое качество ее офицерского корпуса сами по себе уже являлись препятствием к маневренным действиям.

Стратегическое положение Румынии представлялось другим источником ее слабости. Территория Румынии имела вид обратной латинской «L», причем нижний участок — Валахия — был зажат между Трансильванией и Болгарией. Более того, протяжение границ Румынии совершенно не соответствовало глубине страны. Румыния имела ограниченное число рокадных железнодорожных линий, а столица ее находилась всего лишь в 30 милях от болгарской границы. Далее, у Румынии на другой стороне Дуная, в Добрудже, имелась полоска местности[85], которая представляла собой удобные ворота для вторжения противника.

Эти внутренние и географические недочеты усиливались разноречивыми советами союзников о том, как следует действовать Румынии. Британский Генеральный штаб одобрял наступление в южном направлении против Болгарии — наступление, которое могло бы раздавить вооруженные силы болгар между румынской и салоникской армиями. Русские настаивали на наступлении в западном направлении, которое могло бы находиться в более тесном взаимодействии с их наступлением в Буковине. Политические и моральные преимущества наступления в Трансильванию заставили румын остановиться на втором решении — и каким бы горьким ни оказалось их поражение, безумие этого решения не было так уж велико, как это утверждали критики.

Территория Болгарии представляла собой множество препятствий для успешного вторжения столь дефектного инструмента, каким оказалась румынская армия, а болгары имели в своем распоряжении достаточно пространства, чтобы сорвать усилия Саррайля, двинувшегося навстречу румынам.

С другой стороны, теперь мы знаем, что более быстрое вторжение румын в Трансильванию поставило бы австро-германцев в тяжелое положение, особенно тогда, когда им, к несчастью, дали возможность перевести дух, так как германцы почти выбились из сил в попытках наскрести войска для этого нового фронта. Ошибка Румынии была не столько в выборе цели наступления, сколько в неспособности нанести быстрый и мощный удар.

Наступление румын началось в ночь с 27 на 28 августа тремя колоннами, каждая в составе примерно четырех дивизий. Колонны эти двигались в северо-западном направлении через Карпатские перевалы. Замысел заключался в том, чтобы сделать осью захождения левый фланг, а правым флангом, когда будет достигнута равнина Венгрии, зайти на запад, выровняв его на одну линию с левым. Три дивизии были оставлены для прикрытия Дуная и еще 3 дивизии — на «заднем дворе» в Добрудже, куда русские обещали прислать одну кавалерийскую и две пехотных дивизии. Румыны рассчитывали, что русские пришлют им до 150 000 бойцов.

Медленное и осторожное наступление румынских колонн, задерживаемое плохими горными дорогами и мостами, разрушенными австрийцами, но не сопротивлением неприятеля, остановилось перед пятью слабыми австрийскими дивизиями, прикрывавшими границу. Это позволило главному командованию противника подтянуть сюда пять германских и две австрийских дивизии и сосредоточить их по линии реки Марош, чтобы перейти в контрнаступление.

Во исполнение другой половины плана Фалькенгайна 2 болгарских дивизии (позднее должны были добавиться еще 2 дивизии) с германским отрядом и австрийским мостовым парком были подчинены Макензену. Войскам этим было поставлено задание занять Добруджу. Фалькенгайн добавляет, что были сделаны приготовления, чтобы «в изобилии снабдить армию Макензена таким оружием, которого до сих пор не знали румыны — тяжелой артиллерией, минометами и газами».

Таким образом, вначале Румыния имела 23 дивизии против 7 дивизий противника — но через неделю она уже должна была иметь дело с 16 дивизиями противника. Ясно, что шансы на успех всецело зависели от быстроты ее действий.

В то время как румынские колонны ползли на запад, в Трансильванию, Макензен 5 сентября атаковал предместные укрепления Туртукая, разбив три румынских дивизии, прикрывавших фронт на Дунае. Обеспечив свой фланг, Макензен поспешил на восток, вторгшись в Добруджу. Это стало сильным моральным ударом, так как стратегическим эффектом его явилось отвлечение румынских резервов, предназначенных для поддержки наступления в Трансильвании, причем наступление это было сорвано именно из-за отсутствия питающих его резервов. А рассредоточение сил привело к тому, что румыны сделались слабы повсюду.

Таким образом, когда 18 апреля Фалькенгайн прибыл, чтобы руководить австро-германским наступлением в Трансильвании, он нашел, что движение румын вперед почти приостановилось, а колонны их разбросаны далеко друг от друга на фронте протяжением более 200 миль. Необходимо отметить, что на данный момент Фалькенгайн был сменен на должности главнокомандующего Гинденбургом и Людендорфом, и руководство этой операцией было поручено бывшему главкому в виде утешения.

Первым решением Фалькенгайна было сосредоточить большую часть своих сил против южной румынской колонны, которая пересекла перевал Ротер-Турм, а меньшей частью сдержать наступление других колонн. Даже учитывая превосходство разведки австро-германцев, он шел на большой риск и пережил много тревожных минут — но успех, как это часто бывает на войне, стал уделом более смелого. Альпийский корпус, пройдя по горам за три дня 50 миль, обошел южный фланг румын и принял участие в искусном маневре резервов, чтобы ударом в лоб отбросить румын от Сибиу (Германнштадт) и заставить их отступить через горы.

Второй шаг Фалькенгайна был облегчен тем, что румынское главное командование слишком разбрасывалось. Оно позволило своей трансильванской армии бездействовать, а резервы отвлекло для недолгой попытки форсировать Дунай в районе Рахово, чтобы ударить по тылу Макензена. Это позволило Фалькенгайну сосредоточить свои силы против центральной колонны румын в Брасове (Кронштадт), и 9 октября он уже ударил по тылу румын, но упустил при этом более заманчивую цель — окружить и разбить колонну противника, что открыло бы ему свободный путь в Румынию.

Неудача эта подвергла опасности весь план германцев и почти спасла Румынию. Пока перевалы через горы оставались в руках Румынии, войска ее стойко отражали все попытки австро-германцев прорваться сквозь хребет и заставляли противника поджидать подкреплений. Попытка Фалькенгайна быстро зайти несколько южнее и проложить себе дорогу через перевалы Вулкан и Чурдук тоже была сломлена румынами, а начинавшийся снегопад вот-вот должен был приостановить операции. Но в последнюю минуту Фалькенгайн сосредоточил все свои силы и между 11–17 ноября прорвался в том же самом месте.

Быстро последовавшее преследование через долины Валахии отбросило румын назад на линию Трансильванских Альп.

Отступление это явилось сигналом для следующего момента этого искусно разработанного и скоординированного плана; Макензен, оставив небольшой отряд, чтобы удерживать северную часть Добруджи, оттянул главное ядро своих сил на запад к Оистову, где 23 ноября он форсировал Дунай и автоматически обошел фланг румынского фронта по линии реки Альт.

Быстрый и хорошо задуманный контрудар румын, вдохновителем и инициатором которого являлся генерал Персон (новый румынский начальник Генерального штаба), на некоторое время создал серьезную угрозу войскам Макензена; даже почти удался охват их фланга. Но когда этот контрудар был отражен, то охватывающий натиск Макензена и Фалькенгайна сумел сломить последние отчаянные попытки румын сопротивляться на линии Аргес, и 6 декабря австро-германцы вступили в Бухарест. Преследование быстро оттеснило румын и русских (действия которых в Добрудже оказались безрезультатными) на линию от Серета до Черного моря. Большая часть Румынии с ее плодородными и нефтеносными землями оказалась в руках противника. Румынская армия была разбита, а союзники Румынии получили моральный удар, значительно более сильный, чем любые материальные выгоды, на которые можно было рассчитывать в итоге вступления румын в войну.

Для военной истории эта короткая кампания представляет собой наглядное доказательство того, что люди не значат больше, чем машины. Наоборот, хорошая машина, управляемая хорошим специалистом, может свести на нет ценность «больших батальонов». Оружие и подготовка значат несоизмеримо больше, чем одна только численность.

Стратегический замысел и организация этой кампании были несоизмеримо более здравы и надежны, чем ее тактическое выполнение. Кампания эта отмечается рядом упущенных возможностей, несмотря на большое превосходство сил. Признавая трудности, которые представляла для действий здешняя местность, у историка все же создается впечатление, что здесь пытались кузнечным молотом прихлопнуть блоху. Пока молот опускался, блоха, конечно, ускользнула. Но если измерять искусство армии ее качеством, а не количеством, то сравнение приводит нас к выводу, что наступление и отход 6-й дивизии Таусенда перед лицом превосходящих сил противника — при недостаточном снаряжении войск, примитивных средствах связи и полной изоляции в самом сердце страны противника — вписало действительно славную страницу в британскую военную историю.

Успехи 1917 года, помимо всего прочего, обязаны стратегическому руководству, а также искусству и энергии тех, кто правильно поставил организацию снабжения и транспорта. Более того, преимуществ этих было достаточно, чтобы достигнуть намеченных военных целей без всякого дальнейшего невыгодного выдергивания войсковых частей из более важных театров войны. Общее руководство операциями на этом фронте теперь всецело перешло в Лондон.

После капитуляции Таусенда в Куте, несмотря на героические, но дорого стоившие попытки его спасти, начальник Имперского Генерального штаба Уильям Робертсон резко выступал за оборонительную стратегию в Месопотамии. Робертсон склонялся на отход к Амара как на простейший и наиболее дешевый способ сохранить в своих руках нефтеносные участки и контролировать две речные артерии — Тигр и Евфрат.

Но новый командующий Мод, выбранный лично Робертсоном, ознакомившись с обстановкой, настаивал, что выдвинутая вперед позиция у Кута удобна с военной и разумна с политической точки зрения. Его поддержали Дафф и Монро, главнокомандующий в Индии. Робертсон сдался, согласившись с точкой зрения людей, находившихся на месте.

Психологически глубоко интересно изучение того, как сильная воля Мода и военные успехи, которые он шаг за шагом одерживал, незаметно изменили его оборонительную тактику, превратив ее в наступательную. Некоторое влияние оказал также мираж взаимодействия с Россией. Наступление это началось просто как поддержка русского наступления, но затем оно превратилось в чисто британское.

Все лето и осень 1916 года были посвящены тщательной реорганизации и подготовке, начатой еще Лэйком, но развитой и усиленной его преемником Модом. Он поставил себе целью улучшить не только материальное состояние своих войск, но и их подготовку, усовершенствовать ненадежные коммуникационные линии и сосредоточить возможно больший запас предметов снабжения и боеприпасов. Таким образом Мод весьма тщательно создавал надежную базу для своего последующего наступления, согласно заветам Наполеона.

Его план операций также был замечателен, соединяя в себе элементы дерзости и осторожности. Изучение его приказов как до начала операции, так и во время ее показывает, что в недостатке энергии и воли Мода нельзя упрекнуть. В вину ему можно поставить исключительную централизацию и чрезмерную секретность. По-видимому, чрезмерное увлечение тайной отчасти явилось причиной досадной задержки у Азизии на пути к Багдаду.

Даже генерал-инспектор военных сообщений впоследствии жаловался, что он вовсе не был предупрежден о готовившемся движении войск, а потому не мог вовремя провести необходимую подготовку.

Это «незаметное» наступление началось 12 сентября 1916 года, когда был сделан первый шаг к серии хорошо продуманных окопных стычек, методически и неторопливо проводимых на западном берегу реки Тигра. Когда они начались, Мод атаковал турецкие окопы под прямым углом к Тигру и постепенно завернул левым плечом, сделав осью захождения реку и одновременно распространяя свой фронт все дальше и дальше вверх по реке. Наконец к 22 февраля 1917 года он очистил западный берег реки, а растянувшийся фронт британцев стоял теперь против главных сил турок на другом берегу реки от Санна-и-Ят до Шумрана в районе Кут.

Туркам приходилось опасаться не только прямого удара с юга по их укрепленной позиции у Санна-и-Ят, но и удара через реку с запада, а последнее угрожало их коммуникационным линиям. Длительность этого перехода и чисто осадных действий, которыми он сопровождался, объясняется не только сложностью оборонительных сооружений или стойкостью сопротивления слабых турецких отрядов на западном берегу реки. Дело в том, что Робертсон не проявлял склонности идти на дальнейший риск. Его инструкции, присылаемые из Англии, были составлены так, чтобы пресекать всякие попытки в этом направлении. У историка, изучающего приказы и операции, создается впечатление, что действия Мода имели целью не только преодолеть турецкие позиции, но и — прямо или косвенно — обойти также инструкции Робертсона.

В результате этих неторопливых и экономных операций Мод к третьей неделе февраля оказался в столь выгодном положении, что рискнул на более крупную ставку. План его заключался в сковывании левого фланга турок у Санна-н-Ят и одновременном ударе по их коммуникациям форсированием реки в районе Шумрана (Бенд), где кончался правый фланг, а путь отступления противника удлинял бы его линию фронта. Мод правильно понял, что удар только у Санна-и-Ят окажется бесполезным. Необходима действительная одновременная угроза обоим флангам врага, чтобы надежно сковать турок, пока те не будут отрезаны от своих сообщений. К несчастью, намерения его не были претворены в жизнь. Как ни геройски части форсировали реку у Шумрана, все же задача была слишком трудна. Наступление затягивалось. Атака же у Санна-и-Ят не могла сковать обороняющегося на необходимый период.

Но даже при этом положение турок было столь серьезным, что, как они сами потом признались, «только медлительность противника» спасла их от полного разгрома. Главная причина заключалась в запоздалом и вялом преследовании, которое вела конница. Отчасти это было вызвано слишком централизованным руководством Мода, отчасти же недостатком энергии и инициативы у кавалерийских начальников. Сыграла здесь роль и присущая коннице уязвимость в условиях современного боя.

24 февраля, когда представилась блестящая возможность превратить отступление противника в его полный разгром, кавалерийская дивизия оторвалась от противника и стала биваком в 7 часов вечера, потеряв всего лишь 23 бойца. В последующие дни действия дивизии были не более успешны.

Кое-кто пытается оправдать это недостатком воды и препятствием, которое представляет собой современное огнестрельное оружие. Подобные утверждения скорее углубляют, чем сглаживают вывод об ограниченной ценности конницы в современных условиях, даже в Азии. Только смелое преследование речной флотилии вносило смятение в планомерное отступление турок. Английская флотилия действовала на реке так, как несколько вездеходных бронированных машин могли бы действовать на суше.

По крайней мере стратегическая победа дала Моду разрешение свыше попытаться захватить Багдад. 5 марта началось его наступление от Азизии. Когда произошла задержка на фронте наступления у Дияла, Мод перебросил свою кавалерийскую дивизию и 7-й корпус на западный берег для охватывающего фланг движения прямо на Багдад. Ряд ошибок со стороны наступавших помог туркам противостоять этой угрозе, но, учтя свое безнадежное меньшинство сил и неизбежный конец, к которому должно было привести двойное мощное наступление противника, сходившееся в одной точке, турки ночью 10 марта оставили Багдад и отступили к северу, вверх по реке. На следующий вечер Мод вступил в город, и в список бесчисленных завоевателей Багдада было внесено еще одно имя.

Для престижа Британии и подъема настроения у всех союзников захват Багдада являлся необходимой моральной поддержкой, ради которой стоило провести эту операцию, сознательно, пожалуй, закрывая глаза на цену усилий, которыми был куплен этот успех.

Любопытно, что в Мировую войну генералы были охвачены таким воинственным пылом и так рвались в бой, что добровольно приносили в жертву военное искусство, повторно завязывая явно невыгодные бои наперекор желаниям правительства, которое затем вынуждалось идти у них на поводу. Адмиралы, напротив, были так преданы принципам военного искусства, что подчас умышленно игнорировали распоряжения политиков или уклонялись от выполнения явного желания правительства дать бой — хотя последнее знало, что преимущество над врагом не обеспечено.

Если понимание адмиралами реальной обстановки и было отрадным, оно все же вело к перекладыванию большей части тягот войны и потерь на армию. Однако необходимо отметить, что армия не несла бы таких чудовищных потерь, если бы генералы не подставляли с такой исключительной готовностью свои спины. Возможно, что различие это объяснимо тем, что адмиралы управляли своими силами, находясь в передовой зоне, рядом с боем — а генералы сидели в штабах, находившихся в далеком тылу. Несомненно, что понимание обстановки обостряется при личном соприкосновении с ней: таким образом командиру легче оценить, где больше и где меньше видов на успех, и он быстрее улавливает, что возможно и что вообще невозможно.

Естественно ожидать, что моряки должны были в результате этого различия проявлять большую склонность к тактике, а солдаты — к стратегии. Фактически же вышло наоборот. Объяснение этого парадокса, видимо, лежит в различном опыте подготовки мирного времени: сухопутный военный несет службу в малых гарнизонах и проводит учения на тесных участках, моряк же пересекает широкие океаны и учится навигации, приучаясь видеть в ней основной элемент своей силы.

С начала войны морская стратегия Британии руководствовалась главным образом тем соображением, что принципиальнее обеспечить господство на море, чем разгромить германский флот. Это господство на море стояло на первом плане. На этом были основаны все боевые усилия Британии и ее союзников, ибо от этого зависело само существование страны. Черчилль увековечил тогдашнюю обстановку яркой фразой: «Джеллико — единственный человек, который может проиграть войну в один вечер». Поэтому стремление разбить германский флот всегда отодвигалось на второй план. Если бы это удалось, то значительно ускорило бы победу союзников и могло даже явиться вестником поражения центральных держав. Коллапс России и почти удавшееся германским подводным лодкам сведение Англии к полуголодному существованию можно расценить как признаки неспособности британского флота раздавить германский. Но если бы, пытаясь разбить германский флот, британский потерял свое стратегическое превосходство, поражение оказалось бы неминуемым.

Целью германской морской стратегии с августа 1914 года являлось стремление избежать риска решающего столкновения, пока британский флот не будет ослаблен настолько, что шансы на успех из маловероятных станут обнадеживающими. Мины и подводные лодки были теми средствами, которыми германцы надеялись ослабить британский флот.

Боязнь подводного оружия и опасение, что случайно или преднамеренно оно изменит соотношение сил на море не в пользу британского флота, внесло в осторожную стратегию последнего еще большую осмотрительность. В письме от 14 октября 1914 года Джеллико с пророческим предвидением писал Адмиралтейству, что если дело дойдет до боя, он всякое уклонение германского флота будет принимать за попытку заманить его в западню, где его будут поджидать расставленные мины и подводные лодки врага. Он писал, что не хочет попасться на такую хитрость и быстро продвинется к одному из флангов. Другими словами, Джеллико собирался отступить, чтобы не быть захваченным врасплох. Таким образом он не только выбьет из рук противника его лучшее оружие, но, возможно, выведет его этим из равновесия. Расчет этот является одним из указаний того, как тщательно Джеллико продумал свою тактику действий.

Доминирующие замыслы как германской, так и британской стратегии верно учитывали объективные условия и реальные возможности. Но обстановка в мае 1916 года, после почти двух лет войны, была такой, что британский флот все еще ждал благоприятного случая, чтобы дать сражение — германский же флот был дальше, чем в начале войны, от осуществления даже своей предварительной задачи: ослабить британцев до начала решающего боя.

Несмотря на потери, вызванные минами и подводными лодками, британский флот улучшил соотношение сил, которое имелось в начале войны. В возможном столкновении он мог выставить 37 «капитальных» судов (линейных кораблей и линейных крейсеров) дредноутного типа против 23 германских. Что касается орудий, то разница здесь была еще больше: 168 орудий калибра 13,5-15 дюймов и 104 орудия калибра в 12 дюймов могли быть выставлены против 176 германских орудий только 12-дюймового калибра.

Правда, германский флот включал еще 6 броненосцев додредноутного типа — но в составе действующего флота суда эти вряд ли могли сослужить какую-либо пользу. Скорее они стали бы просто мишенями для более тяжелых орудий британцев. Более того, своим присутствием они существенно уменьшали скорость хода и так уже менее быстроходного германского флота.

Британцы обладали также значительным превосходством в крейсерах и эскадренных миноносцах: 8 броненосных и 26 легких крейсеров против 11 легких крейсеров, 80 миноносцев — против 63.

Другое преимущество, которое было достигнуто за годы войны, касалось информационной области. Дело в том, что британцы не только имели более полное представление о способностях и возможностях оружия противника, но и получили его сигнальный код. В августе 1914 года германский легкий крейсер «Магдебург» погиб в Балтийском море. Русские нашли в руках утонувшего германского унтер-офицера судорожно зажатые книги шифра и сигнального кода германского флота и разделенную на квадраты карту Северного моря. Эти документы были посланы в Лондон; после этого, перехватывая шифрованные радиосообщения противника, британская разведка могла заранее получать сведения о многих передвижениях противника.

Хотя подозрительность заставила противника внести различные изменения в коды и карты, все же его попытки положить конец утечке информации были сорваны развитием радио как средства получать информацию о расположении и направлении движения вражеских судов. Именно это и привело к единственному морскому сражению Мировой войны — Ютландскому бою.

В январе 1916 года был назначен новый командующий германским Флотом Открытого моря. Это был адмирал Шеер — кандидат, предложенный адмиралом фон Тирпицем, сторонник более агрессивной боевой политики. Гнет британской блокады и ослабление под давлением президента Вильсона германской подводной кампании явились стимулом к более решительным действиям. А слух о разделении британского флота для защиты побережья от вражеских рейдов послужил толчком к проявлению активности прямо сейчас.

К середине мая у Шеера окончательно выкристаллизовался его план. Было решено совершить рейд крейсеров к Сандерленду, чтобы выманить часть британского флота для парирования этого удара. В засаде должны были развернуться германские подводные лодки, а Флот Открытого моря расположиться сразу за ними — готовый с налету броситься на эту часть британского флота. Подводные лодки были заблаговременно отправлены в море, но плохая погода помешала разведке германской авиации. А без этой предосторожности Шеер не хотел делать решающего шага.

Подводные лодки истощили свой запас топлива и должны были вернуться. 30 мая Шеер решил отказаться от своего плана использовать свои подводные лодки для иной задачи. Заключалась она в посылке разведывательной группы линейных и легких крейсеров под началом адмирала Хиппера для демонстрации у норвежских берегов. За этой группой должен был следовать вне поля зрения и сам Шеер. Он рассчитывал, что угроза британскому блокадному патрулю из крейсеров и других легких сил завесы сможет привлечь сюда часть британского флота, и таким образом германцам представится случай его уничтожить.

Хиппер вышел на север на рассвете 31 мая. В 50 милях за ним следовал Шеер. Уже в предшествующий вечер о выходе германского флота — хотя и не о его намерениях — стало известно британскому Адмиралтейству, а потому Гранд-флит получил приказ приготовиться к походу. Джеллико с большей частью Гранд-флита вышел в море в 10:30 вечера, двинувшись на восток — к сборному пункту, расположенному примерно в 50 милях от норвежского побережья. По пути к нему присоединилась эскадра Джеррама из Инвергордона. Битти со своими линейными крейсерами и дредноутами, усиленными четырьмя новейшими линейными кораблями типа «Куин Элизабет», также вышел из Росайта (близ Эдинбурга), получив приказ Джеллико к 2 часам утра 31 мая достигнуть точки в 69 милях юго-юго-восточнее главного пункта сбора.

Отсюда, если бы не удалось обнаружить противника, Джеллико должен был двинуться на юг, направляясь к Гельголандской бухте, а Битти был отдан приказ идти на соединение с Джеллико и следовать за ним, не теряя его из виду.

Битти достиг указанной ему точки в назначенный час и поворачивал на соединение с главными силами, когда «Галатея», один из его легких крейсеров завесы, заметил торговый пароход. Вместо того, чтобы повернуть вместе с остальными, крейсер продолжал двигаться на восток-юго-восток, чтобы задержать и обыскать это судно. Это оказалась первая из многочисленных шуток судьбы. Дело в том, что германский легкий крейсер «Эльбинг», прикрывавший левый фланг Хиппера, также заметил пароход и решил познакомиться с ним поближе. Через несколько мгновений оба ничего не подозревавших врага обнаружили друг друга и уведомили об этом своих высших начальников.

Таким образом, иностранный торговый пароход не только привел к Ютландскому бою, но и, вероятно, стоил британцам решающей победы. Если бы не было этой случайной встречи, оба флота, скорее всего, встретились бы значительно севернее — когда германцы были бы дальше от укрытия и ближе к пасти Джеллико.

Теперь дорога была каждая минута. Существуют противоречивые мнения относительно того, как их следовало использовать — но большая часть критики, даже высказываемой профессиональными моряками, не учитывает всей неопределенности условий, создавшихся в Северном море в полдень 31 мая 1916 года.

В 2:20 дня «Галатея» сообщила:

Едва был услышан звук орудийных выстрелов с далекой «Галатеи», как Битти в 2:32 вновь повернул на юго-восток, чтобы отрезать путь отступления крейсерам противника. К несчастью, сигнал Битти о повороте, переданный флагами, из-за дыма и отсутствия ветра не был прочтен эскадрой линейных кораблей Ивен-Томаса, которая шла за Битти на расстоянии 5 миль. Поэтому Ивен-Томас повернул только в 2:40 дня, очутившись в 10 милях позади броненосных крейсеров Битти.

Высказывалось мнение, что подача сигналов могла проще и эффективнее быть сделана вспышками прожекторов — довод, который нечем опровергнуть. Говорилось также, что Ивен-Томас должен был повернуть по личной инициативе, когда увидел (так как он не мог этого не видеть), что Битти поворачивает, — довод, который можно подвергнуть серьезной критике, если учесть приказы, полученные Ивен-Томасом, а также незнакомство его с тактическими намерениями Битти.

Другие утверждают, что, во-первых, Битти сам должен был действовать поспешнее, а, во-вторых, он должен был дать возможность Ивен-Томасу нагнать его либо продолжать двигаться в северном направлении, пока Ивен-Томас заворачивал; либо, что еще лучше, остановиться и подождать его подхода прежде чем самому повернуть. Но это идеальное решение совершенно не учитывает условий обстановки — ни физических, ни психологических.

И Джеллико, и Битти двигались не спеша. И по мере того, как проходили часы, надежды на встречу с врагом все более и более меркли. Существенную роль здесь сыграла также передача Адмиралтейством по радио сообщения, что германский флот все еще находится в местах своих стоянок.

Если должным образом учитывать неясность обстановки, то Битти, по-видимому, принял свое решение достаточно быстро и обдуманно. Что касается самого решения, то он имел все основания, учитывая предшествующий опыт, опасаться, как бы германские крейсера не ускользнули из его рук. Имелось мало оснований подозревать, что эти крейсера маскируют более значительные силы. В худшем случае Битти мог рассчитывать столкнуться с германскими линейными крейсерами, последних же было только пять, тогда как он имел их шесть.[86] Хотя Битти и обладал скорее порывистым, чем расчетливым темпераментом, его прошлый опыт, как и общая стратегическая обстановка, здесь, пожалуй, оправдывали его действия — решение отказаться от дополнительной силы ради выигрыша нескольких лишних минут.

Решив, что вражеские крейсера, по-видимому, следуют за «Галатеей» на северо-запад, Битти сам постепенно стал менять курс, пока не повернул на северо-восток. Вследствие этого он и Хиппер оказались идущими навстречу друг другу. Около 3:30 минут дня они увидели друг друга. Хиппер быстро повернул, чтобы отступить к своим главным силам, но Битти также правильно повернул и пошел параллельным курсом. В 3:45 обе стороны открыли огонь с дистанции около 9 миль. Благодаря тому, что солнце било им в глаза, британцы ошиблись в определении дистанции и не только потеряли преимущество, даваемое их орудиями, бьющими дальше германских[87], но и вообще отвратительно стреляли.

Британский же флот хорошо проецировался на западной стороне небосклона, поэтому условия стрельбы складывались для германцев благоприятнее. Вскоре после 4 часов дня британцев постигла катастрофа. Снаряд с «Лютцова», флагманского судна Хиппера, попал в среднюю башню «Лайона» — флагманского судна Битти. Один из моряков, майор Харви, которому снарядом оторвало обе ноги, уже умирая, успел передать по переговорной трубе приказ затопить пороховые погреба и этим спас крейсер от взрыва. Но тем временем «Индефатигебл» был поражен тремя снарядами с «Фон дер Танна» и выкатился из строя, а после новых попаданий перевернулся и затонул с 1000 моряками. К счастью, в этот критический момент Ивен-Томас, срезав угол, приблизился на дистанцию эффективного огня. Его меткие выстрелы несколько понизили точность германского огня, хотя плохое качество британских снарядов (которые взрывались, не пробивая брони[88]) спасло германцев от серьезных повреждений.

В 4:26 немцы добились нового успеха: в «Куин Мэри» попал залп противника. Крейсер взорвался и затонул со всей командой в 1200 человек. Их могила была отмечена гигантским столбом дыма, поднявшимся вверх на 800 футов.

Таким образом, у Битти против пяти крейсеров врага осталось только четыре крейсера. К этому времени и «Принцесс Ройал» почти мгновенно исчезла в зловещем облаке дыма и водяных брызг, а сигнальный с «Лайон» лаконически донес: «„Принцесс Ройал“ взорвалась, сэр!» На это Битти также кратко сказал своему флаг-капитану: «Четфилд, что-то чертовски не везет сегодня нашим судам. Возьмите на два румба левее к противнику!»

Это был красивый жест и демонстрация геройской выдержки — но со вступлением в бой эскадры Ивен-Томаса кризис фактически уже миновал. Появление эскадры линкоров расстроило ловушку, в которую Шеер собирался поймать Битти. Вместо того, чтобы захватить Битти в тиски, образуемые Хиппером и своими главными силами, Шеер вынужден был отправиться непосредственно на помощь Хипперу.

В 4:33 эскадра легких крейсеров Гуденафа, двигавшаяся в 2 милях впереди «Лайона», заметила флот Шеера на юго-востоке и сообщила об этом Битти. Гуденаф продолжал смело идти тем же курсом, пока ему не удалось установить, что это именно германский Флот Открытого моря. Затем он отправил радиодонесение непосредственно Джеллико, который уже увеличил скорость своего движения и шел навстречу Битти.

Битти продолжал идти прежним курсом, пока не заметил корабли Шеера. Повернув в 4:40 дня на 180°, он поспешил на север, навстречу Джеллико. Поворот был сделан своевременно, чтобы суда Битти, служившие теперь приманкой, были видимы Шееру, но вместе с тем не попадали бы в сферу эффективного огня противника. Но сигнал о повороте, снова переданный флагами, опять-таки не был замечен Ивен-Томасом, который продолжал придерживаться своего курса на юг, пока не прошел точку поворота Битти на север. Благодаря этому он попал под огонь головных линейных кораблей Шеера, став одновременно приманкой для Шеера и щитом для Битти во время движения последнего на север.

Опасность, которой подвергалась группа судов Битти во время последовательного поворота в одной точке, частично была устранена геройской отвлекающей атакой противника британскими миноносцами. Два из этих кораблей были искалечены и, беспомощные, оказались на пути движения германского флота. Со славным бесстрашием они выпустили в неприятеля свои последние мины, пока не были буквально изрешечены снарядами. Германские миноносцы все же рыцарски остановились и подобрали уцелевших.

Между тем оба огромных флота мчались навстречу друг другу: Шеер — в полном неведении, а Джеллико — зная о приближении врага, но не зная точно его курса. Однако от этого должны были зависеть распоряжения Джеллико. К несчастью, над Северным морем стоял не только реальный, но и психологический туман. Битти, возглавлявший к кильватерной колонне эскадру линейных кораблей, потерял при повороте на север соприкосновение не только с флотом Шеера, но даже с Хиппером. Между тем последний шел в тумане параллельным курсом к Битти. Ивен-Томас, хотя все еще поддерживал соприкосновение с Шеером, не слал об этом донесений. Единственные донесения, которые получил Джеллико, пришли в самый момент отхода: четыре — от Гуденафа и одно — от Битти, радиоантенна которого была снесена снарядом. Поэтому Битти пришлось передавать свои донесения через третьи руки.

Но значение этого отсутствия информации о противнике было преувеличено. Дело в том, что германский флот не изменил своего курса, а путаница в действительности возникла от того, что британцы не могли толком установить свое собственное местоположение: обнаружилась большая неувязка между счислением Битти и Гранд-флита. В результате, когда оба флагманских судна сблизились и увидели друг друга, оказалось, что «Лайон» находится в 7 милях дальше к западу, чем считал Джеллико. А в довершение всего противник был обнаружен с правого борта Гранд-флита англичан вместо того, чтобы оказаться прямо перед ним. Более частые донесения Битти о своем местоположении могли бы, посредством вывода средних данных, привести к меньшему просчету.

Джеллико двигался на юг компактной массой, широким строем фронта, подивизионно шестью параллельными колоннами, как гигантский гребень с шестью зубцами; расстояние от одного его фланга до другого составляло 4 мили. Но это было не боевое построение, так как при нем лишь незначительное число всех имевшихся орудий могло при встрече с противником стрелять вперед. Для того, чтобы развить максимум огня, суда должны развернуться бортом к противнику и быстро перестроиться в кильватерную колонну по правой или левой дивизии. Если противник открылся бы прямо по носу, то флот должен был последовательным поворотом дивизий направо или налево развернуться и дать залп по неприятелю всеми бортовыми орудиями. Гранд-флиту для такого развертывания надо было только 4 минуты, но при этом требовалось, чтобы противник открылся прямо по носу.

Другое дело, если бы противник оказался справа или слева. Тогда одна из колонн, обычно крайняя, должна была быстро вырваться вперед, а остальные завернуть и идти ей вслед. И в этом случае флотилия смогла бы образовать кильватерную колонну в течение 4 минут. Но чтобы выровняться, ей пришлось бы затратить значительно больше времени.

Посмотрим теперь, что же фактически случилось. Джеллико послал 3-ю эскадру линейных крейсеров Худа на поддержку Битти, но из-за ошибки в счислении эскадра вышла не прямо к месту боя, а прошла слишком далеко на восток. Поэтому, сама того не сознавая, эскадра Худа стала верхней челюстью капкана, в который не подозревавший опасности Хиппер готов был всунуть свою голову. Между тем Хиппер все еще продолжал двигаться параллельным курсом к Битти, но вне поля его зрения. В 5:40 вечера Хиппер внезапно вновь увидел Битти с западной стороны и, попав под огонь, несколько уклонился к востоку. Затем он услышал грохот орудий эскадры Худа, открывшей огонь по его легким крейсерам. Встревоженный Хиппер в 6:34 повернул, чтобы попытаться уйти в юго-восточном направлении, Но ему это не удалось: его легкие крейсера были атакованы четырьмя эскадренными миноносцами Худа. Хиппер решил, что это передовые разведчики главных сил флота Джеллико, поэтому он вновь отклонился на юго-запад.

Между тем Джеллико и Битти обнаружили друг друга лишь незадолго до 6 часов вечера, хотя их передовые крейсера установили взаимную визуальную связь еще в 5:30 вечера, находясь тогда в 5 милях друг от друга. В 6:01 Джеллико запросил: «Где флот противника?» Ответа на это ему дано не было. Битти был весь поглощен исчезновением своего собственного противника, следуя за ним по длинной охватывающей дуге, которая случайно вела Битти поперек фронта Джеллико. В 6 часов 10 минут вечера Джеллико повторил свой вопрос. 4 минуты спустя Битти почти одновременно с Ивен-Томасом донес о местоположении противника. Оба эти донесения позволили Джеллико приблизительно определить позицию Шеера, но не курс, которым он шел. Курс этот фактически был северо-западным, вслед Хипперу.

Не прошло и минуты после получения донесения Битти, как Джеллико принял решение и отдал приказ о развертывании влево. 2 минуты спустя его правый фланг, выполняя захождение налево, открыл огонь. Кое-кто утверждал, что Джеллико должен был развернуться раньше — но это значило бы действовать, имея крайне неточную и недостаточную информацию, рискуя поставить себя в невыгодное положение. Возражали также, что он должен был развернуться по правому флангу. Но это означало рисковать тем, что противник пересечет голову его фронта раньше, чем самому Джеллико удастся перерезать линию фронта противника и быть заранее уверенным, что пока линия не выправится (а на это уйдет 22 минуты), только часть — хотя и большая часть — его судов сможет вести огонь. Возражали (и это возражение выдвинул Черчилль), что Джеллико должен был развернуться по одной из своих центральных дивизий. Этим он сэкономил бы 7 минут, а кроме того, воспользовался бы преимуществом развертывания несколько ближе, хотя и не слишком близко к подходившему противнику. Но этот маневр был более сложным и крайне редко практикующимся, вдобавок он приводил к тому, что огонь левого разветвления хвоста колонны был бы временно затруднен.

На деле развертывание, проведенное Джеллико, обеспечивало достаточно времени, чтобы пересечь голову колонны судов противника, проделав исторический и убийственный маневр «палочка над „Т“». Во-вторых, огонь любого его крейсера или корабля не был бы стеснен другими судами во время выравнивания в линию.

По-видимому, несправедлива и критика, утверждающая, что неразумно было отказаться от выгод, которое могло дать развертывание дальше от противника. Между тем это скорее стало преимуществом. Дело в том, что Шеер намеревался сразиться с Гранд-флитом только в том случае, если ему будет обеспечено преимущество.

Действительно, достаточно было Шееру увидеть, что линия судов Джеллико, скрытая в течение некоторого времени дымом крейсеров завесы, находящихся между вражескими флотами, видимо, собирается сделать «кроссинг „Т“», как в 6:30 вечера он решил резко повернуть «все вдруг» и лечь на противоположный курс. Это было ловким маневром: корабли поворачивались кругом каждый в своей точке, в итоге вся линия судов в кратчайший срок могла выйти из сферы эффективного огня противника. Поспешность Шеера объясняется тем, что он ошибся и принял линейные крейсера Худа за головные суда главных сил Джеллико. Он решил, что маневр британцев разворачивается быстрее, чем это было на самом деле — но его ошибка оказалась невыгодна для британцев.

Фактически же Джеллико в 6:29 вечера дал сигнал кораблям повернуть на юго-юго-восток по полудивизиям с целью ближе подойти к противнику. Но он задержал свой приказ, убедившись, что хвост колонны еще не выровнялся. Выравнивание это так и не было достигнуто, когда Шеер под прикрытием атаки миноносцев и выпущенной ими дымовой завесы проделал свой поворот «все вдруг», и через несколько минут его поглотил туман. Хотя несколько головных судов германской колонны серьезно были повреждены снарядами, но целиком был потерян лишь один из легких крейсеров Хиппера — «Висбаден». Но прежде чем исчезнуть, Хиппер уничтожил еще один британский линейный крейсер, «Инвинсибл», а также потопил один броненосный крейсер.

Наиболее важным по своему значению фактом при отступлении Шеера было то, что он повернул на запад, прочь от своей базы. Если бы он заметил на своем фланге линейный флот британцев — а это случилось бы, если бы Джеллико иначе провел развертывание, — то Шеер, естественно, повернул бы не «все вдруг», а направо, и таким образом начал отход в базу. Поэтому лучшим оправданием решения Джеллико является то, что это позволило ему отрезать путь отступления Шеера. Вдобавок решение это заставило германский флот оказаться на светлой западной части неба.

Джеллико быстро использовал этот удобный случай. Непосредственная охота на Шеера, когда английский флот находится в 6 милях за германским, а в распоряжении остается только 2 часа дневного света, сулила немного шансов на успех. Вдобавок подвергла бы линейный флот риску нарваться на мины, поставленные противником, и на атаку его миноносцев, а этого Джеллико хотел избежать.

Вместо этого он в 6:44 вечера приказал каждой своей дивизии взять курс на юго-восток. В результате этого маневра флот вновь выстроился шестью колоннами, расположенными уступом назад подобно лестнице, слева направо.

В следующие четверть часа Джеллико сделал еще два частичных поворота. Это привело его к маневрированию между невидимыми германцами и их линией отступления, в то же время подводя его ближе к противнику.

Только надвигавшаяся темнота и сгущающийся туман могли сорвать выгоды, выигранные Джеллико его искусным маневром. Все же одно критическое замечание кажется вполне уместным: по инициативе Битти либо по приказу Джеллико линейные крейсера Гранд-флита, главная роль которых заключалась в том, чтобы быть его «щупальцами», должны были резко развернуться и попытаться сохранить соприкосновение с противником. Фактически же линейные крейсера были еще дальше от противника, чем главные силы Гранд-флита.

Однако противник сам, на свою беду, собирался установить боевое соприкосновение с британцами. Ускользнув из одной западни, он чуть не попал в другую, созданную главным образом его собственными просчетами. Дело в том, что, пройдя на запад около 20 минут, Шеер внезапно изменил свой курс и вновь лег на восток, появившись из тумана почти на том же месте, что и раньше. В своих последующих воспоминаниях он утверждает, что собирался нанести второй удар, сохранив таким образом инициативу и поддержав престиж германцев.

Утверждение это не делает ему чести, так как ни один хороший тактик не пошел бы ради такой цели в середину превосходившего его британского флота. Логически маневр этот скорее объясняется тем, что Шеер планировал прорезать хвост британской флотилии, получив одновременно возможность отрезать часть его и прорваться на дорогу, ведущую домой. Ведь, как ранее указано, он ошибся, приняв эскадру Худа за головные суда главных сил Гранд-флита. Таким образом он переоценил расстояние, на котором шел Гранд-флит. И когда Шеер вынырнул из тумана в 7:10 вечера, то оказался против центра расположенной «лестницей» линии британцев.

Концевая эскадра англичан первая открыла огонь с дистанции всего лишь 5 миль. В ближайшие минуты к этому огню присоединилась большая часть британского флота. Но Джеллико, быть может, слишком опасаясь потерь, приказал своей концевой эскадре построиться позади него — говоря техническим языком, повернуть на восток и идти ему вслед. Этим он оттянул эскадру дальше от противника. А в этот момент и Шеер решил уйти. Он так торопился вырваться из лап Джеллико, что не только совершил новый поворот «все вдруг» (правда, уже менее чисто, чем первый), опять-таки пользуясь прикрытием дымовых завес и атак миноносцев, но и бросил свои линейные крейсера в «рейд смерти».

Это оказалось наиболее эффективным средством спасения, так как, еще издалека увидев, как миноносцы выпускают мины, Джеллико изменил свой курс двумя быстрыми поворотами по два румба каждый (в сумме 22,5°). Этот поворот был маневром, который большинство во флоте признало наилучшим выходом — хотя меньшинство ядовито указывало, что угроза атак миноносцев была переоценена, и пользование этим маневром ведет к отрицанию наступательной ценности линейных кораблей и крейсеров.

Трудно решить здесь, кто прав, а кто нет. Можно прийти только к логическому выводу, что если такая предосторожность была необходима, то вместе с тем она являлась признанием слабости и подтверждала, с какой легкостью наступательные попытки крейсеров и дредноутов могут быть парализованы несоизмеримо более дешевым боевым средством — эскадренными миноносцами. В данном сражении эта предосторожность может быть оправдана тем, что лишь один британский линейный корабль получил торпедное попадание. Оправданием мнения меньшинства может служить то, что этот линейный корабль был поврежден незначительно и остался в строю.

Как средство спасти германский флот эта атака эскадренных миноносцев оказалась не только наиболее действенной, но и наиболее дешевой, поскольку всего лишь один из них оказался потоплен огнем британских легких крейсеров. Между тем германские линейные крейсера пострадали серьезнее. «Лютцов» был выведен из строя еще раньше, чем начался «рейд смерти», а остальные четыре крейсера получили несколько попаданий снарядами британцев в те немногие минуты, пока сигнал Шеера об отбое не приостановил исполнения над ними смертного приговора. Тактический эффект атаки миноносцев выразился исключительно в том, что когда германский флот шел на запад, британский Гранд-флит уходил в противоположную сторону.

Четверть часа спустя, решив, что мины уже выпущены и опасность больше не грозит, Джеллико выправил свой поворот, уводивший его от противника, понемногу меняя курс к югу. Только в 8 часов вечера он повернул на запад. Это промедление, безусловно, заслуживает критики. Ведь для того, чтобы сохранить свое тактическое преимущество, которое заключалось в том, что он оказался поперек пути отступления противника, желательно было одновременно отогнать его прочь от побережья и не терять с ним соприкосновения. Тогда у противника было бы меньше шансов проскользнуть в темноте мимо подвижного заграждения британцев.

Критики особенно упирают на тот факт, что после того, как Битти в 7:40 вечера снова увидел противника, он десять минут спустя послал по радио следующее донесение Джеллико:

«Предлагаю приказать, чтобы головные линейные корабли следовали за мной. Тогда мы сможем отрезать весь неприятельский флот».

Но как красиво это ни звучит, и как ни великолепен был замысел, историческое значение этого предложения умаляется тем, что прежде, чем оно было расшифровано и вручено Джеллико, последний уже сам повернул на запад, а сам Битти продолжал держать курс на юго-запад, как это явствует из его последующих донесений. Более того, германский флот был уже отрезан от своей базы. Быть может, Битти послал донесение Джеллико сгоряча, еще не разобравшись в обстановке. Его следующий приказ своим легким крейсерам, предлагавший отыскать голову колонны противника, шедшего теперь на юг, как будто свидетельствует за такое объяснение. Более того, ему удалось самому нащупать противника, так как, попав под огонь его эскадры после 8:23 вечера, германцы вновь быстро уклонились на запад. А то, что они благодаря этой встрече потеряли свой курс на юг, только помогло им позднее удачно проскользнуть мимо британского хвоста.

Лучший и безусловно единственный шанс сблизиться с германцами был упущен в те полчаса, которые последовали за их поворотом назад в 7:20. Теперь же основным вопросом являлось, удастся ли Джеллико преградить дорогу германскому флоту в течение ночи и сможет ли он с рассветом вновь атаковать, имея впереди целый день для боя и используя свое стратегическое преимущество, к которому теперь прибавилось и преимущество в силах.

Когда около 9 часов вечера покров тьмы спустился над морем, он не только усилил туман всего этого дня, но превратил его в непроницаемую пелену. Британский Гранд-флит потерял преимущества, которые ему давали его дальнобойные орудия; миноносцы выигрывали, так как они могли с меньшим риском сближаться с неприятелем, а флот в целом с трудом мог отличить друга от недруга.

Джеллико благоразумно отказался от ночного боя, так как это означало бесцельно рисковать своими силами. Поэтому он решил помешать противнику найти свободный путь домой в течение пяти с половиной часов ночи до рассвета.

Имелось три вероятных пути отступления немцев, причем каждый из них вел по расчищенному каналу между минными полями, покрывавшими подступы к Гельголандской бухте и германским гаваням. Один путь на востоке вел на Хорнс-Риф и дальше вниз к датским берегам. Другой, более центральный, также вел мимо Гельголандской бухты. Третий — на крайнем юго-западе — начинался близ германского побережья и вел на восток. Расстояние до него было 180 миль. Это был самый дальний путь, а потому меньше всего можно было рассчитывать, что противник им воспользуется.

Джеллико справедливо мог опасаться, что хитрый противник захочет воспользоваться именно этим маршрутом, если бы этому не препятствовало одно очень важное обстоятельство: меньшая скорость хода германского флота по сравнению с британским.[89] Если бы германский флот обладал равной или большей скоростью, последний путь предоставил бы германцам больше шансов и пространства, чтобы избежать британского охранения в течение ночных часов. Но этих данных не было, и германцы оказались достаточно умны, чтобы пойти на больший непосредственный риск, связанный с более короткой дорогой.

Джеллико не хотел совсем снять охранение с одного пути, чтобы лучше прикрыть два остальных. И он выбрал метод «облавы», который до известной степени примирял трудности прикрытия всех дорог. Такой метод действий оставлял германцам только один выход — прокрасться за Джеллико между колоннами главных английских сил и их арьергардами и проложить курс прямо на Хорнс-Риф.

Следовательно, можно было полагать, что Джеллико проявит особое внимание к любым признакам попытки врага пройти позади него.

В 9:17 вечера Джеллико отдал флоту приказ на ночное крейсерство. Линейные корабли были сведены в три параллельные колонны, двигавшиеся курсом на юг со скоростью в 17 узлов. Миноносцы были сосредоточены в 5 милях позади главных сил. Такое построение удлиняло поисковый барьер и вместе с тем защищало тыл флота от атак миноносцев противника, а главное — предупреждало риск ошибок при установлении в темноте идентичности того или иного судна. Если бы линейные корабли заметили миноносцы, или же, наоборот, миноносцы заметили крупные корабли, то каждый мог уже знать, что туманные формы, движущиеся в темноте — это противник. Сам Битти занял свое место на западном фланге Гранд-флита, то есть на фланге, обращенном к противнику, выдвинув вперед свои крейсера.

Историческое значение этого ночного построения было в том, что оно исключала возможность всяких попыток со стороны германцев обогнуть британцев либо пройти южнее их. Таким образом, это построение могло стать еще одной причиной для особенной бдительности к малейшим попыткам противника пройти за спиной британского флота.

Построение Гранд-флита можно символически и метафорически сравнить со строением традиционного британского льва: линейные и легкие крейсера Битти были его носом и ушами, а эсминцы — хвостом. Но, увы, нос ничего не почуял, уши лишь кое-что слышали, хвост слегка трепетал, однако лев как целое оставался столь же величественно неподвижен, как и львы, окружающие колонну Нельсона.

Необходимо предварительно остановиться еще на одном моменте, а именно на решении Шеера. Оно было простым и нехитрым, что до некоторой степени облегчало задачу его парирования. Создается такое впечатление, что именно отчаяние в предвидении мрачных перспектив завтрашнего дня вдохновило Шеера на такое решение. Он остановил свой выбор на кратчайшем пути домой — через Хорнс-Риф, готовый понести тяжелые потери, но прорваться во что бы то ни стало. В противовес Джеллико он, по крайней мере, чувствовал, что счастье ночной встречи скорее улыбнется ему и окажется другом его смелой попытки.

Чтобы повысить шансы на удачу и увеличить свою безопасность, Шеер поместил поврежденные линейные крейсера и старые линейные корабли в хвост колонны и прикрыл их миноносцами и легкими крейсерами.

Сцена была подготовлена для действия. Но примет ли вызов владычица морей и ринется ли она вслепую в бой? Она горела нетерпением — но со сцены, приготовленной для спектакля, был слышен только звон шутовского колокольчика. А когда взошло солнце, сцена уже была пуста…

В 9:32 «Лайон», флагманский корабль Битти, запросил световыми вспышками другой крейсер «Принцесс Ройал»: «Пожалуйста, отзовитесь и отвечайте теперь открыто, так как их нет!» По-видимому, ответ оказался частично виден и судам противника. Получасом позднее несколько немецких крейсеров было замечено с «Кастора», лидирующего британскую флотилию эскадренных миноносцев. Немцы окликнули флотилию, воспользовавшись для этого перехваченным ими британским секретным световым кодом. Затем крейсера замигали прожекторами и открыли огонь. «Кастор» ответил таким же недружественным образом, но несколько миноносцев задержались с пуском торпед из-за вполне естественного сомнения в идентификации крейсеров. Однако эффект этой неудачи и упущенного удобного случая был далеко превзойден позднейшими событиями.

Дело в том, что с 10:20 до 11:30 вечера британский «хвост» неоднократно ввязывался в огневой контакт с противником, пытавшимся силой проложить себе путь. В 10:20 минут противник пытался протиснуться через строй легких крейсеров Гуденафа, но отошел после того, как легкий крейсер «Фрауэнлоб» затонул, получив торпеду с сильно поврежденного английского миноносца «Саутгемптон». В течение следующего часа британские эсминцы действовали с беспримерной лихостью, но и сами несли потери. Легкий крейсер «Эльбинг» попал под форштевень германского линейного корабля «Позен» и начал тонуть, а британский миноносец «Спитфайр» оказался достойным своего имени, протаранив германский линейный корабль «Нассау». После этого дерзкого и отчаянного поступка миноносец не только ушел целым и невредимым, но и унес на своем носу как вещественное доказательство своей удали длинную полосу брони «Нассау». Германский флот еще раз отошел, но около 11:30 вечера, переменив курс, вновь ринулся вперед, — и на этот раз прорвался, хотя британские «шершни» тревожили его более часа, и немцы поплатились четырьмя кораблями.

Однако тут было проявлено много героизма, но мало ума. Единственное донесение об этих стычках, которое получил Джеллико, было отправлено Гуденафом в 10:15 вечера. Поскольку радиоантенна на «Саутгемптоне» была снесена снарядом, донесение попало к Джеллико лишь в 11:38. Можно найти еще некоторое оправдание легким судам, которые вели жаркий бой с противником и потому не сумели послать донесения. Однако, даже те суда, которые не вели боя, ни словом не обмолвились о том, что они видели.

5-я боевая эскадра Ивен-Томаса также находилась позади главных сил Гранд-флита, образуя промежуточное звено. Она великолепно знала о не прекращавшихся атаках, а два концевых линейных корабля фактически увидели даже уходящие германские линкоры.

В 11:35 вечера «Вэлиант» заметил, как «два германских крейсера с как минимум двумя трубами и подъемной стрелой между ними на полной скорости уходят в восточном направлении». Подъемные стрелы позволяли опознать линейные корабли типа «Вестфален», поэтому ошибочное предположение, что это были крейсера, кажется невероятным, но это так. С «Малайи» пятью минутами позже заметили «крупные вражеские суда на три румба позади траверза по правому борту, идущие тем же курсом, что и мы». Это очевидно были вражеские линейные корабли, поскольку они совершили быстрое уклонение от атаки эскадренного миноносца. Была отмечена «хорошо заметная стрела» у головного судна, на основании чего сделан правильный вывод, что это был «очевидно тип „Вестфален“». Ни «Вэлиант», ни «Малайя» не сообщили об увиденном — очевидно, считая, что идущий впереди «Бархэм», их флагман, видел то же самое. Как «Бархэм» умудрился ничего не заметить, никто так и не объяснил. В итоге эскадра так ничего и не сообщила командующему флотом о своей встрече.

Но разве Джеллико совсем не получал разведывательных донесений, которые могли бы усилить его подозрения и стать основой для каких-то действий? Он действительно получил два сообщения, посланные Адмиралтейством. Это были перехваченные радиодонесения немцев. Первое указывало расположение германского флота к 9 часам вечера. Сообщение это не имело ценности, так как из-за ошибки позиция, указанная в нем, была явно неверной. Это обстоятельство заставило Джеллико недоверчиво отнестись и ко второму сообщению — которое, к сожалению, оказалось чересчур верным. В нем указывалось, что германскому флоту в 9:14 вечера был отдан приказ повернуть домой, и указывались диспозиция, курс и скорость хода. Но из-за другой несчастной случайности в нем был пропущен наиболее важный факт, присутствовавший во многих радиограммах противника, которые были здесь сведены воедино, а именно — что Шеер просил на рассвете провести воздушную разведку близ Хорнс-Рифа. Это, безусловно, достаточно ясно говорило, что он хочет воспользоваться данной лазейкой.

Сообщение это было получено в 11:05 вечера и прочтено после расшифровки около 11:30. Другое донесение пришло Джеллико около 11 часов 30 минут вечера и, таким образом, было прочтено уже после получения сообщения Адмиралтейства. Оно было прислано легким крейсером «Бирмингем» и гласило, что «замечены бронированные крейсера, видимо, неприятельские, отходящие на юг и на запад». К несчастью, «Бирмингем» заметил их в тот момент, когда они уходили от атаки британских миноносцев.

Если Джеллико не был склонен доверять сообщению Адмиралтейства, которое не побудило его ни к каким действиям, то вполне естественно, что два последних донесения, поступившие от «Саутгемптона» и «Бирмингема», только усилили его сомнения. Интересно, но нелегко объяснить, почему Джеллико так упорно не хотел принять явных указаний на боевые действия, завязавшиеся позади. Ведь, помимо этих двух донесений, слышали возникшую перестрелку, а вспышки выстрелов видны были как на его флагманском судне, так и на других кораблях. Огонь этот явно велся легкими орудиями. Правда, это еще не говорило о присутствии линейных крейсеров противника, но не являлось и доказательством того, что их тут нет, так как крейсера, завязав ночью бой с легкими британскими силами, вполне естественно должны были ввести в дело свое более легкое вооружение.

Любопытен и тот факт, что Джеллико сделал только одну попытку (в 10:46 вечера) запросить, что является причиной стрельбы, а формулировка его сигнала сразу наводила на мысль, что это была просто атака миноносцев противника. Таким образом, можно прийти к выводу, что если отсутствие у Джеллико ясного понимания обстановки является результатом небрежности его подчиненных, то недостаток подозрительности всецело лежит на его ответственности. Это и спасло Шеера.

Но пока германский флот не оказался в безопасности и на свободе, произошло еще одно более серьезное столкновение. В тусклом предрассветном освещении приближение врага заметила 12-я флотилия миноносцев кэптена Стирлинга. Стирлинг (как исключение, когда это должно было быть правилом!) послал по радио одно донесение Джеллико в 1:52 ночи, до того, как вступил в бой с противником, а другое — во время самого боя. Атакой его миноносцев был потоплен германский линейный корабль «Поммерн» — это было больше, чем удалось всему Гранд-флиту англичан.

Но указанные донесения не дошли до Джеллико. Таким образом, британский Гранд-флит безмятежно продолжал крейсировать, держа курс на юг, а германцы в это время были уже на пути домой. Когда начало светать, Джеллико в 2:39 утра повернул кругом и поплыл на север, надеясь увидеть германский флот, а нашел пустое море. Затем пришло новое сообщение от Адмиралтейства, в котором говорилось, что германский флот находится близ Хорнс-Рифа. На этот раз сообщению поверили. Поискав отставшие суда противника и не найдя их, Гранд-флит, в свою очередь, направился домой.

В конечном итоге он потерял 3 линейных крейсера, 3 броненосных крейсера и 8 эсминцев. Немцы потеряли: 1 линейный крейсер, 1 линейный корабль[90], 4 легких крейсера и 5 эсминцев. Потери британцев в офицерах и матросах составили 6097 погибших; пленных не было. Германцы потеряли 2645 моряков погибшими и 177 пленными.

В конечном счете ценность единственного морского «сражения» мировой войны оказалась ничтожна во всех отношениях. Установить какую-либо связь между этим сражением и окончательной и бескровной сдачей германского флота, последовавшей 2,5 года спустя, абсурдно, а говорить об этом смешно.

Если Ютландский бой мог воодушевить германцев искать решительного столкновения в открытом море, то вместе с тем он должен был и разочаровать их. Немцы выиграли первую ставку, поставив на свои линейные крейсера, а их превосходная артиллерийская стрельба дала им честь оказаться «вне конкурса». При второй ставке, их обошли, а поставив третью ставку, немцы выкинули несколько хитрых ходов, в итоге всего лишь сорвав игру.

Как молодое и еще неопытное создание, германский флот, безусловно, чувствовал себя слабее флота, который мог похвастаться непревзойденным списком побед и нельсоновскими традициями. Ютландский бой рассеял этот страх неопытного «новичка» перед известным «неизвестным».

Через 3 месяца германский флот вновь сделал смелую попытку захватить врасплох британцев. Под прикрытием воздушных дозоров германский флот 19 августа подошел почти вплотную к английскому побережью с целью обстрелять Сандерленд и этой приманкой заманить Гранд-флит в ловушку к югу, где его поджидали подводные лодки. Бой опять был сорван чрезмерной осторожностью и случайным происшествием. Один из передовых крейсеров Битти подорвался на мине, и Джеллико, подозревая, что впереди устроено новое минное заграждение, повернул обратно, в течение двух часов держа курс на север. Когда он вновь лег на юг, германский флот уже ушел. Уход его был вызван тем, что Шеер получил сообщение о приближении крупных британских сил. На самом деле с юга подходила эскадра легких крейсеров из Гарвича, и Шеер сгоряча решил, что это Гранд-флит. Если это было верно, то британский флот не только избегал западни, но в свою очередь угрожал теперь отрезать германский. Поэтому Шеер повернул домой.

Для британского флота было бы лучше, если бы Ютландский бой вовсе не происходил. Он безусловно подорвал в глазах союзников морской престиж Британии и поколебал доверие к нему в самой стране. Этому не могли помочь отдельные геройские поступки и тот факт, что Британия не потеряла своего господства на море. Господство это обеспечило неизбежное падение сил Германии и неспособность ее продолжать войну. Но победоносного, решающего морского сражения не было — а именно оно должно было помочь сократить тяжелый и дорогой процесс изнурительной бойни на суше. Ютландское сражение просто обеспечило то, что фактически уже было обеспечено и без сражения, поскольку британский флот и раньше сохранял свое пассивное превосходство сил.

Но это общие рассуждения. С технической же стороны Ютландский бой более интересен, хотя и дает меньше поводов для энтузиазма. Он продемонстрировал, что германские достижения в артиллерийском деле намного выше, чем это признавало общественное мнение в Англии. Сражение это заставляло также менее благоприятно думать о британской морской артиллерии.

В материальной части Ютландский бой показал, что Адмиралтейство и его технические советники не сумели предвидеть или использовать имеющийся опыт так же хорошо, как это удалось германцам. Помимо более низких бронебойных свойств британских снарядов, необходимо отметить и недостаточную защиту британских судов против пожаров — особенно против проникновения в пороховые погреба огня от взрывов в орудийных башнях. Именно это, по всей вероятности, стало причиной таинственной внезапной гибели «Куин Мэри» и «Индефатигебла». Возможно, это стало следствием такой конструкции линейных крейсеров, в которой часть брони принесена в жертву ради небольшого увеличения скорости. Быстроходность сама по себе в значительной степени косвенно дает защиту — но главным образом защиту обеспечивает уменьшение размеров цели из-за большей трудности для противника поразить ее. Таким образом, в этом смысле для эффективной защиты необходимо уменьшение размера, а не просто некоторое уменьшение брони ради выигрыша нескольких лишних узлов.

Тактическая сторона Ютландского боя вызвала гораздо больше критики и привела к большим противоречиям, чем техническая.

Критику основного замысла парировать труднее, чем критику фактического руководства этим боем. Пренебрежение моряков к изучению тактики, отсутствие морских тактических учебников и тайна, которой принято окружать скудные инструкции, всегда вызывали изумление у сухопутных военных, которые из истории и опыта хорошо знают, что гибкая тактика в армии является главным образом продуктом бесконечного размышления и дискуссии многих умов. La critique est la vie de la science.[91]

Изучающим военную историю известно, что попытка держать тактику в секрете губительна и ведет к гибели того, кто этим пользуется. Никакой тайной не была окружена тактика, при помощи которой Александр Македонский, римляне, монголы, Густав-Адольф, Фридрих Прусский и пехота Веллингтона неоднократно одерживали свои блестящие победы. Только беспримерная гармония в действиях, достигаемая частой практикой и взаимным пониманием, давала им такие преимущества, которых не мог добиться ни один соперник и подражатель. Секретность ведет к окостенению тактики; открытая дискуссия и критика — к гибкости и разумной инициативе подчиненных при встрече с неизвестным в боевой обстановке.

Самое существенное в критике морской тактики за время мировой войны заключается в том, что здесь недооценивался основной тактический принцип — гибкость. Более того, флот сражался при Ютландии как одно целое и действовал так, как действовали армии в донаполеоновские времена, пока Наполеон не развил системы самостоятельных дивизий. Тактически флот оказался безруким калекой. Поэтому, как бы искусно Джеллико ни маневрировал своим флотом, он не мог безусловно надеяться сковать противника. А сковывание противника — жизненно необходимая предпосылка к решающему маневру. Это действие дает двойное значение старой истине: «Разделяй и властвуй!». Британский флот, к сожалению, оказался слишком «единым и неделимым».

В первую очередь это и тяготело над Джеллико. Поэтому его руководство флотом 31 мая — если мы учтем всю неясность обстановки — может быть оценено как искусные, но чрезмерно осторожные действия.

В 1916 году неясность обстановки достигла своего предела, так как воздушная разведка не была еще соответствующим образом развита как корректив, к далеким дистанциям, возникшим благодаря прогрессу артиллерии.

Что касается часто критикуемого развертывания Джеллико на левом фланге, то оно, по всей вероятности, в данной обстановке было наиболее удачным, хотя восхваляющие это решение склонны проглядеть то обстоятельство, что проведено оно было не без помех (и здесь были теневые стороны). При таком развертывании крейсерам Битти требовалось больше времени, чтобы уйти с линии фронта. Таким образом они мешали ведению огня и вызвали ряд задержек — те же недочеты, которые были выдвинуты и против предложения Черчилля, развертывания из центра.

Уроки этой ночи были подытожены нами выше. Единственный оставшийся еще вопрос заключается в том, не следовало ли Джеллико воспользоваться предоставившейся возможностью предупредить попытку противника к прорыву, используя свои миноносцы наступательно, а не оборонительно, как довесок к боевому порядку?

Но если, не обращая внимания на всю критику, мы согласимся, что руководство боем Джеллико является безупречным мастерством, с чем соглашаются многочисленные поклонники флота, то это признание лишь усиливает убеждение: худшая ошибка Ютландского боя в том, что он вообще был затеян!

СИЛЫ СТОРОН В ЮТЛАНДСКОМ БОЮ[92]

.

Прорыв в Италии. Выходом России из войны не окончилась цепь неудач Антанты. Каждую осень, с деморализирующей аккуратностью, Германия взяла себе за правило «съедать» по одному из слабых своих противников. В 1915 году была проглочена Сербия, в 1916 году — Румыния, а теперь настала очередь Италии — по крайней мере, так считали германцы.

Решение Людендорфа, принятое им в сентябре, было вызвано просьбами австрийцев, которые видели, что их войскам не вынести напряжения еще одного оборонительного сражения на итальянской границе. В мае Кадорна вновь начал наступление на фронте Изонцо, но контрудар австрийцев в секторе Карсо свел на нет часть в целом и так небольших итальянских успехов. Потери же при этом были понесены большие.

Вопрос о взаимодействии союзников на итальянском фронте был поднят вновь, и опять безрезультатно. Но Кадорна, несмотря на это, наметил на август «одиннадцатое сражение на Изонцо». 2-я армия Капелло захватила большую часть плато Байнзица к северу от Гориции, но Длительные усилия не привели ни к каким дальнейшим результатам, и Кадорна после месяца борьбы был вынужден оборвать наступление, которое настолько истощило сопротивление тщедушных австрийцев, что, по словам Людендорфа, «необходимо было решиться на атаку в Италии, чтобы не допустить крушения Австро-Венгрии».

Людендорфу приходилось решать трудную задачу: Россия еще не сложила оружие; фронт против нее и так уже сравнительно с его протяжением был занят крайне слабо, британское же наступление во Фландрии не позволяло снять большое число войск с французского фронта. Людендорф смог наскрести только шесть германских дивизий, а боевые качества австрийских войск были ниже, чем когда-либо. Поэтому Людендорф пришел к выводу, что единственная возможность успеха заключается в том, чтобы наметить для удара особенно слабый сектор, обещавший простор для стратегического развития прорыва. Такие условия были найдены на участке Тольмино — Капоретто.

24 октября после короткой артиллерийской подготовки был нанесен удар, и немецко-австрийские войска по западным склонам гор двинулись вглубь Италии, угрожая итальянским силам как с юга, так и с севера. 28 октября наступление достигло Удине — бывшего местоположения итальянской главной квартиры, а 31 октября был занят Тальяменто.

Не последней характерной чертой этого наступления был путь, которым оно было подготовлено, — путь моральной бомбардировки. В течение ряда месяцев противник пользовался пропагандой как средством подорвать дисциплину итальянской армии и ее волю к сопротивлению. И действие этой пропаганды нельзя преуменьшать. Наиболее серьезной, как это было и у французов в апреле, оказалась пропаганда, поставляемая стратегией измора, применяемой итальянским командованием. Стратегия эта утомила войска своими ограниченными результатами, достигаемыми ценою неограниченных потерь.

Но результат наступления оказался неожиданным и для Людендорфа. Он со своими слабыми силами не рассчитывал на такие далекие цели. Теперь же о них можно было не только мечтать. Во время развертывания прямого преследования Людендорф, хотя и с опозданием, пытался перебросить войска с левого фланга к армии Конрада, которая с севера примыкала к венецианскому участку. Но попытка эта была сорвана слабой сетью железных дорог. И все же Кадорну, центр которого был прорван, спасли только фланги, постепенно отступившие на линию реки Пьяве и прикрывшие Венецию. Однако в руках противника оказалось 250 000 пленных.

В тот же день Диаз сменил Кадорну в должности главнокомандующего. Союзники Италии начали стремительно подбрасывать ей подкрепление: два корпуса — один британский и один французский. 5 ноября политические и военные вожди Антанты собрались на конференцию в Рапалло. Здесь было решено создать союзный совет в Версале и — как конечный результат — единое командование.

Противник оторвался от своих тылов, и итальянцам, подстегнутым угрозой родине, удалось удержать в своих руках линию Пьяве, несмотря на ряд штурмов. Энергичные попытки Конрада обойти итальянский левый фланг у Трентино также не удались. К началу сентября британские и французские войска, до того ожидавшие в резерве на случай нового прорыва, двинулись вперед, чтобы занять наиболее уязвимые сектора, но атака немцев была возобновлена только на севере, а 19 декабря с первым снегом она окончилась.

Хотя сражение у Капоретто стало поражением Италии, оно же явилось для нее и оздоровлением. После некоторого периода восстановления сил и укрепления, Италия реабилитировала себя у Витторио-Венето.

18 ноября 1916 года союзные главнокомандующие встретились в Шантильи, чтобы обсудить свои планы на 1917 год. Результатом этого явилось решение: в начале февраля британскими 4-й и 5-й армиями возобновить наступление на Сомме с южной стороны дуги — у Оммекура, а 3-й армией (Алленби) ударить с северной стороны — от Арраса. После захвата Монши-ле-Пре Алленби должен был развить наступление на юго-восток, чтобы отрезать пути отступления германцев вдоль долины реки Кожель (Cojeul), а если удастся — то и в долине реки Сансе. Одновременно 1-я армия Хорна должна была немедленно перейти в атаку севернее 3-й армии и прикрыть ее фланг, а французы — атаковать южнее Соммы. Три недели спустя французы должны были организовать свой главный удар в Шампани, что безусловно являлось ненужной отсрочкой, если хотели, чтобы оба эти удара протекали во взаимодействии, помогая этим друг другу.

Но вся эта схема был разбита объединенными усилиями французов и германцев. Усилия французов выразились в смещении своего главнокомандующего Жоффра, репутация которого лопнула как мыльный пузырь из-за откровенно плохой подготовки Вердена и менее справедливо — из-за поражения на Сомме. Жоффр был сменен Нивелем, популярным героем Вердена. Назначение его вызвало изменения в плане кампаний на 1917 год в том смысле, что французам теперь была отведена более пассивная роль — роль болельщика.

В соответствии с этим британцы должны были взять на себя значительно больший участок фронта. Между тем возникли трения, вызванные диктаторским поведением Нивеля по отношению к своим союзникам. Помог здесь и штаб Нивеля, интриговавший за смещение Хейга.

Худшим в этой перемене плана было то, что она вызывала задержку с наступлением союзников. И раньше, чем наступление это могло начаться, германцы подсекли его в корне, не только проведя стратегическое отступление, но и отойдя со всей прежней разведанной линии фронта между Аррасом и Суассоном. Была сделана глупая попытка изобразить это как победу британцев и как плод — правда, несколько запоздалый, — наступления на Сомме.

Если это и был плод, то не в том смысле, в каком это толковало британское командование. Дело в том, что система мелких, ограниченных наступлений, продолжавшаяся союзниками всю осень, предоставила германцам широкую возможность вырыть — в буквальном и переносном смысле — яму для нападавшего на них противника. Выпрямив свой фронт отступлением на вновь выстроенную «позицию Гинденбурга», они заставили британцев сделать своим новым тылом трудно проходимую пустыню, которую создали сами германцы, искусно и тщательно все здесь разрушив. Это отступление свело на нет подготовку союзников к атаке, ограничив виды на будущее наступление секторами на обоих флангах эвакуированного германцами района.

Таким образом центр тяжести наступления британцев ложился на 3-ю армию под командованием Алленби. Если бы ему удалось прорваться сквозь старую полосу укреплений как раз на севере, где кончалась «позиция Гинденбурга», он мог бы автоматически обойти эту новую позицию с фланга и тыла.

Но, предвидя такую попытку, германцы вырыли параллельную линию окопов от Кеана (у северного края «позиции Гинденбурга») мимо Дрокура, чтобы прикрыть тыл старых укреплений севернее Арраса. Таким образом все виды Алленби на стратегический успех всецело зависели от того, удастся ли ему достигнуть этой лишь частично доведенной до совершенства промежуточной позиции, лежащей в 5 милях за передовой линией обороны, и прорвать ее, прежде чем сюда подойдут в достаточном числе германские резервы.

Проложить дорогу могла только внезапность. Поэтому действительная трагедия наступления у Арраса заключается скорее в предварительном планировании этой операции и в подготовке к ней, чем в самом сражении.

От внезапности, если не считать 14 июля, отказались и при наступлении на Сомме. Это лучшее оружие всех великих полководцев истории было в загоне и покрывалось ржавчиной с весны 1915 года. Два способа, которыми могла быть обеспечена внезапность и вовремя достигнута промежуточная позиция Дрокур — Кеан, заключались в массированной атаке танков или ураганной бомбардировке, короткой, но мощной. Первое средство оказалось невозможным из-за медлительности в поставке новых танков после мало обнадеживавших донесений, поступивших об их работе в 1916 году. Удалось наскрести только 60 старых машин.

Алленби и его артиллерийский советник Холланд хотели добиться по возможности более короткой бомбардировки и предложили вначале, чтобы она длилась только 48 часов. Если это, учитывая последующие нормы, оказалось на 40 часов больше, чем следовало, то все же оказалось лишь робким шагом в сторону достижения внезапности. Главное командование сохраняло веру в эффективность длительной бомбардировки, питая глубокое отвращение ко всяким нововведениям.

Несмотря на это, Алленби стойко придерживался своей точки зрения, пока главная квартира не выбила у него почву из-под ног, назначив его артиллерийского советника на другое место и заменив его человеком, разделявшим взгляды главного командования. Тогда был принят план пятидневной артиллерийской подготовки, предшествуемой трехнедельным прорезыванием проходов в проволоке, что опять-таки говорило о полном отказе не только от внезапности, но и вообще от действительного прорыва. Это, наряду с чересчур заметными приготовлениями, повлекло за собой гибель всех надежд на достижение внезапности. В бомбардировке приняло участие 2879 орудий (в том числе 989 тяжелых) — одно орудие на 9 ярдов фронта.

Самое яркое впечатление от британского пренебрежения внезапностью под Аррасом можно найти в немецком отчете о контрподготовке, который фиксирует итоги последних трех недель перед наступлением:

Сам Людендорф посетил сектор и остался доволен: даже если британцы ценой огромных потерь смогут занять передовые линии, они увязнут во вновь созданной глубокой системе германской обороны.

Однако не все трудности были германского авторства. Генерал Чартерис, глава разведывательной службы Хейга, в своих дневниковых заметках сообщает такую информацию, относящуюся к указанному времени: «Алленби разделяет с Дугласом Хейгом одну особенность: он не может хоть сколь-нибудь внятно сформулировать, каковы его планы. На переговорах между ними это выглядит довольно забавно. Д. X. с трудом формулирует свои соображения, а сентенции Алленби, хотя и выглядят законченными, в действительности не позволяют понять ход его мыслей».

«Они прекрасно понимают друг друга», — правда, другие свидетельства подвергают сомнению это утверждение, — «но, поскольку штаб каждого из них воспринимает только поверхностный смысл сказанного другим, впоследствии приходится утрясать множество деталей… На этих армейских совещаниях никакое другое мнение не может быть высказано…»

Но Алленби, хотя и с меньшим упорством, старался все же как-нибудь спасти внезапность. Он планировал связать между собой подземные канализационные трубы и каменоломни Арраса, Сен-Совера и Ронвиля, чтобы укрыть там две дивизии, которые должны были пройти под землей и перепрыгнуть через головные дивизии.

Другая характерная особенность этого плана заключалась в том, что после прорыва тремя атакующими корпусами 3-й армии первой полосы системы обороны противника, кавалерийский корпус (Кавана) и XVIII корпус (Максе) должны были в центре развивавшегося наступления протиснуться через человеческую гущу и броситься вперед к промежуточной позиции. Ради скрытности частично пошли на смелый риск и решили провести эти силы, предназначенные для преследования противника, через город Аррас, дома которого почти вплотную подходили к линии фронта.

Намерения эти, свежие и оригинальные, были на деле сорваны не только отсутствием начальной внезапности, но и сравнительно узким фронтом первоначальной атаки — всего около 12 миль. Таким образом прорыв в центре был настолько узок, что Людендорф легко мог его закрыть. Сам Людендорф под Вильно осенью 1915 года воспользовался лучшим методом действия — двойным прорывом, как бы протыкающим вражеский фронт двумя рогами, через широкий промежуток между которыми неожиданно для противника появились преследующие войска.

Фундаментальным недостатком плана Аррасского наступления была, кроме того, ширина базы операции по сравнению с шириной участка фронта, на котором проводился удар. Все дороги, по которым текли снабжение и поддержки, сходились в Аррасе. В результате этого узкое отверстие горловины оказалось совершенно забито.

Когда начальным атакам не удалось продвинуться вперед так успешно, как это предполагали, затор еще более увеличился прибытием в передовую зону конницы, хотя опыт 1915 и 1916 годов должен был с достаточной наглядностью показать, что выбрасывание вперед конницы совершенно бесцельно, пока ей не расчищена широкая дорога для преследования.

Но если стратегический смысл наступления фактически и был утрачен еще до того, как 9 апреля пробил час «зеро», начальный тактический успех являл собой яркий и воодушевлявший контраст по сравнению со всеми предыдущими британскими наступлениями. Новые британские снаряды, начиненные отравляющими веществами, весьма удачно парализовали артиллерию немецкой обороны. Они не только заставили орудийные расчеты надеть противогазы и не снимать их часами — от действия газов лошади гибли, как мухи, поэтому немцам не удавалось подвозить боеприпасы.

Атаку начали VII, VI и XVII корпуса 3-й армии и Канадский корпус 1-й армии. На крайнем правом или южном фланге находился VII корпус Сноу; 21-я дивизия корпуса, расположенная у Круазиля, образовывала ось наступления остальных частей корпуса — 14-й, 30-й и 56-й (Лондонской) дивизий. Слева был расположен VI корпус Хальдана, где 3-я, 12-я и 15-я дивизии шли в атаку, а 37-я дивизия ожидала в резерве, чтобы затем прыгнуть через передовые дивизии и овладеть основной позицией германцев у Монши-ле-Пре.

Правый и левый британские фланги разделяла болотистая долина реки Скарп — разграничительная линия между VI корпусом и его соседями. Севернее реки Скарп атака была поручена XVII корпусу Фергюссона. Ее должны были вести 3-я, 34-я и 51-я дивизии, а 4-я дивизия пройти впоследствии через 9-ю дивизию на правом фланге корпуса. Еще севернее канадский корпус Бинга должен был штурмовать пользовавшийся дурной славой зловещий гребень Вими-Ридж, который вот уже столько времени был непреодолимой преградой для союзников. Поэтому захват большей части этого гребня 9 апреля стал особо шумно известен — по причине дурной славы, с которой у союзников был связан этот гребень.

Подвиг канадцев хорошо был подготовлен и также хорошо проведен. Все же справедливо отметить, что, с одной стороны, задача здесь решалась легче, чем южнее, так как сам факт атаки вниз под гору давал атакующим лучшие возможности для артиллерийского наблюдения и более сухую почву, нежели частям, которым приходилось продвигаться по вязким болотистым участкам вблизи реки Скарп.

В 5:30 минут утра атаковавшая пехота на всем фронте атаки двинулась вперед под прикрытием ползущего огневого вала, прекрасно рассчитанного по времени. Менее чем через час была захвачена почти вся передняя полоса обороны германцев. Севернее реки Скарп наступление развивалось довольно успешно, так что когда головные дивизии достигли указанных им трех последовательных целей, 4-я дивизия прошла через них на правом фланге корпуса и, овладев Фампу, прорвала последнюю германскую позицию впереди промежуточных укреплений Дрокур — Кеан.

Но южнее реки Скарп, вначале у железнодорожного треугольника, затем у Телеграфного холма, наконец, на линии Ванкур — Феши сопротивление германцев, поддержанных пулеметным огнем с холма Монши-ле-Пре, оказалось настолько сильным, что оно значительно задержало наступление 12-й и 15-й дивизий, хотя совершенно сломить его германцам не удалось. В итоге резервная 37-я дивизия не смогла в этот день пройти вперед, кроме того совершенно напрасно подошла сюда и конница, еще больше загромождая и без того забитый войсками район.

Результаты первого дня наступления оказались более значимыми (как по числу пленных, так и по пройденному пространству) и достигнуты быстрее, чем при любом из предшествовавших наступлений. Но все же эти результаты заставили окончательно померкнуть слабые надежды на стратегический прорыв. Помогло этому и неправильное применение танков. Было бы разумнее, имея только 60 машин, сосредоточить их на основном направлении для захвата Монши-ле-Пре, вместо того чтобы разбрасывать их по всему фронту наступления. Ошибка эта была повторена и во второй фазе операции. Если бы все имевшиеся танки были сосредоточены на южной стороне сектора, образовавшегося в итоге наступления первого дня, то они смогли бы ударить по германцам с фланга и разгромить их оборону.

10 апреля 3-я армия тщетно билась, пытаясь сломить усиливавшееся сопротивление неприятеля, но артиллерия находилась слишком далеко, чтобы поддержать пехоту. Только утром 11 апреля прибытие четырех танков помогло одному из батальонов 37-й дивизии овладеть Монши-ле-Пре, вклинившись в расположение противника. К сожалению, клин этот был и слишком узок, и слишком поздно вбит.

В то же утро часть 5-й армии начала атаку на «позицию Гинденбурга» с юга, пытаясь этим ослабить сопротивление германцев на фронте 3-й армии. Это была отчаянная попытка выйти из безнадежного положения. Дело в том, что армия, медленно и с трудом преодолевая очищенное германцами пространство, не имела времени на проведение штурма долговременных укреплений «позиции Гинденбурга». Не было времени даже на то, чтобы провести подготовку к наступлению или подтянуть артиллерию, необходимую хотя бы для обычной стычки в условиях позиционной войны. Неизбежные трудности привели к попытке по-новому применять новое оружие — попытке, в которой уже можно было найти зародыш методов действий, позднее с таким триумфом и с таким успехом применявшихся у Камбрэ.

Но вместо 381 танка, как под Камбрэ, собрать удалось только одиннадцать. Поскольку артиллерийская поддержка была недостаточной, эта горстка машин вынуждена была действовать как подвижный огневой вал, а также разрушала проволочные заграждения, поддерживая 4-ю австралийскую дивизию при штурме линии Гинденбурга возле Буллекура.

Азартная игра потерпела неудачу — приготовления были слишком поспешными, ресурсы неадекватными, а фронт наступления слишком узким. В течение нескольких часов сохранялась иллюзия успеха. Если танки прибыли слишком поздно для назначенной им роли, они по крайней мере помогли отвлечь внимание врага и создали панику, которая «охватила часть немецкого гарнизона, бросившегося бежать через сельскую местность». Австралийцы ворвались на линию Гинденбурга, но сразу же были контратакованы со всех сторон, в то время как иллюзия широкого прорыва помешала оказать им артиллерийскую поддержку.

Если бы прикрытие фланга наступления было лучше обеспечено, то захваченное удалось бы удержать. Но британцы вряд ли могли сделать больше: упорное сопротивление немцев в Энинеле и Ванкуре, справа от 3-й армии, совершенно исключало возможность соединения обеих армий.

На следующее утро героическим штурмом 21-я и 56-я (Лондонская) дивизии овладели обоими этими бастионами, но все возраставшая сила германских контратак привела 14 апреля к завершению первой и главной фазы этого наступления. Стратегический успех не был достигнут, но все же удалось захватить 13 000 пленных и 200 орудий.

Вторая фаза наступления привела к незначительным результатам, если сравнить их с подавляющим итогом потерь британцев. Зато французское наступление 16 апреля на реке Эн, прологом к которому служила атака у Арраса, оказалось еще более тяжелой катастрофой, уничтожившей легкомысленные надежды и предсказания Нивеля, и под своими развалинами похоронившей его карьеру.

Британцам удалось возобновить свое наступление лишь неделю спустя. Хотя Хейг и решил «всеми силами продолжать британское наступление… чтобы поддержать наших союзников…», к этому времени французы все еще не перешли в наступление. Нечего и некого было поддерживать.

23 и 24 апреля Алленби, неся тяжелые потери и встречая энергичное сопротивление, несколько продвинул свой фронт вперед, заняв Гемапп и Гавре ль.

На совещании командующих армиями 30 апреля Хейг сообщил, что у него мало надежд на возможность дальнейшего наступления французов, но он решил все же продолжать наступление британских частей, «чтобы методично продвигаться вперед» до хорошего оборонительного рубежа.

Несмотря на бесплодные дальнейшие атаки и большие жертвы 3 и 5 мая, а также невзирая на скороспелые штурмы, где войска проявляли больше упорства, чем искусства или осмотрительности, рубеж этот так и не был достигнут.

Наконец, отказались вообще от наступления, имевшего такой печальный конец. Центр тяжести действий британцев был перенесен тогда к северу, чтобы 7 июня вспыхнуть блестящим достижением у Мессина, а затем жалко погаснуть 6 октября в болотах Пашендаля.

Рядом последовательных ударов против неприятеля, уже бывшего теперь настороже и усилившегося, достигнуть Арраса не удалось; тогда Хейг решил перенести центр тяжести усилий британцев севернее, во Фландрию, как он первоначально и собирался. Лояльность к союзникам и большая щепетильность к общим интересам вдохновили его придерживаться наступательной политики и дальше, хотя бы при этом французы и не оказывали ему никакого содействия. Его замечания на конференции командующих армиями 30 апреля показывают, что сам он фактически махнул рукой на возможность действительного участия французов в операции 1917 года, записав долю их участия в реестр безнадежных долгов.

Напротив, немцы потерпели неудачу, не прислушавшись к предупреждению, и позднее заплатили за это огромную цену — что признают даже их официальные историки. В то время как более дальновидные германские офицеры говорили о необходимости ответа на новые британские методы действий, другие утверждали, что «дальнейшая механизация сражения» будет ослаблять боевые качества войск. Этот пылкий традиционализм породил мысль, что «страх перед танками отражал в большей степени призрачную, нежели реальную опасность». Успех контрнаступления подкрепил аргументы тех, кто не видел необходимости опасаться новых и нетрадиционных методов действий; в результате консервативное мнение возобладало, как это часто случалось в истории войн. Таким образом послевоенным историкам германской армии осталось с горечью констатировать, что это «внешне блестящее немецкое наступательное сражение стало прологом к огромной трагедии».

11 дней этого сражения являются, пожалуй, наиболее драматическими из всех эпизодов мировой войны. Как ни сенсационно развивались события в эти дни, резко переходя от успеха к поражению, действительной и правдивой истории «Камбрэ» все еще нет.

Во-первых, громадное значение представляет вопрос о корнях этого сражения, так как им открылся новый цикл в истории военного искусства. Первоначальные корни этого сражения надо искать примерно на два года раньше, а более близкие — примерно за 4 месяца до Камбрэ.

Руководящей мыслью тех, кто лелеял танк в его младенческие годы, было бросить новую машину в бой внезапно и ввести ее в дело в больших количествах. Мысль эта, как мы уже видели, не только была поставлена, но и подробно разработана еще в феврале 1916 года — за семь месяцев до того, как горсточка танков была брошена в бой на Сомме, причем брошена в таких условиях, которые противоречили всем основным инструкциям и положениям использования танков. К счастью, в 1917 году штаб британского Танкового корпуса во Франции (не в пример главной квартире, этот штаб даже не видел меморандума, разработанного Суинтоном в 1916 году) на опыте пришел к таким же выводам. При этом вечный, но, к сожалению, так часто недооцениваемый принцип внезапности прочно засел в умах работников этого штаба. Таким образом в первые же дни «Третьего Ипра» — наступления у Пашендаля — инстинкт сразу подсказал им всю бесполезность применения здесь танков. В итоге быстро родился новый проект.

Один из офицеров Генерального штаба, полковник Фуллер, разработал 3 августа 1917 года план большого рейда танков на более подходящем участке фронта. Во введении к этому плану читаем следующие знаменательные по своему предвидению строки:

Затем шло новое предложение:

Далее указывалось, что предлагаемая операция в стратегическом отношении разумна как подготовительный шаг к наступлению на Ле-Като, а затем к Валансьену в 1918 году.

При обсуждении этого проекта было выдвинуто возражение, что для этого требуется комбинированная операция британцев и французов. Это уже усложняло операцию, лишало ее необходимой простоты и могло поставить под вопрос слаженность подготовки и четкость работы, которые были необходимы, чтобы удалась новая, применяемая здесь впервые тактика действий.

Поэтому 4 августа был набросан другой проект танкового рейда к югу от Камбрэ. Слово «рейд» необходимо особо отметить, ибо, как вначале было задумано, целью операции являлось «уничтожить живую силу и орудия противника, деморализовать и дезорганизовать его, но не овладеть местностью». А в подготовительных заметках устанавливалось:

«Продолжительность рейда должна быть небольшой — 8-12 часов, чтобы противник для организации контратак не мог сосредоточить значительные силы или вовсе не успел бы этого сделать».

Если бы так и поступили, то едва ли нам пришлось бы оплакивать 30 ноября.

Для этого рейда намечались три танковые бригады двухбатальонного состава каждая и «одна или лучше две пехотные или кавалерийские дивизии» с усиленной артиллерией.

Рейд должен был вестись на фронте в 8 км. Целью его, как предлагал Фуллер, было «пройти по исходящему углу, образованному Л’Эско — Сен-Кантеном — каналом между Рибекуром — Крэвкером — Бантэ». Рейдирующие силы разделялись на три группы; главная из них должна была очистить местность в этом мешке, образуемом каналом, а две меньшие, ведя наступление на флангах, должны были прикрывать действия главной группы.

Предложенный участок операции приходился в районе действий 3-й армии генерала сэра Джулиана Бинга. 5 августа подробный проект был ему передан для осведомления одним из командиров бригад танкового корпуса. Бинг охотно пошел навстречу этому проекту, но склонялся к расширению его до настоящего прорыва, чтобы овладеть Камбрэ. На следующий день он отправился в главный штаб, увиделся с Хейгом и предложил осуществить внезапную танковую атаку Камбрэ, перенеся ее на сентябрь. Главнокомандующий отнесся к этому благосклонно, но его начальник штаба, генерал Киггель, резко возражал на том основании, что армия не сможет одержать решающий успех одновременно в двух местах, поэтому лучше сосредоточить все до последнего человека в секторе Ипра. Кстати, Киггель ни разу за всю войну не удосужился даже побывать в этом секторе, и суждения его были совершенно беспочвенны.

Таким образом расширение замысла операции вызвало отсрочку рейда. Отказ понять действительное положение вещей под Ипром затянул проведение атаки у Камбрэ, пока вообще не стало слишком поздно, чтобы оказался возможным какой бы то ни было решающий результат этого удара.

Историк, отдавая должное выдвинутому Киггелем на первый план принципу сосредоточения усилий, все же может усомниться в пригодности Ипра для претворения в жизнь этого принципа и встать на ту точку зрения, что отвлечение сил противника всегда было и будет существенным дополнением к принципу сосредоточения усилий, сбора всех своих сил на каком-либо из направлений.

Возражений Киггеля оказалось достаточно, чтобы и Хейг изменил свое мнение; к тому же он пока еще расценивал этот удар как второстепенное, подсобное средство. В итоге проект удара у Камбрэ был отложен на неопределенное время, а главное командование упорно продолжало действия в болотах Пашендаля, не понимая всей их безнадежности.

Но ни Бинг, ни Танковый корпус не соглашались так легко поставить крест над своим замыслом. Кое-кто с этим был согласен и в главной квартире. В конечном счете, по мере того как Ипрское наступление становилось все более и более ощутимой неудачей, охотнее стали прислушиваться к новому плану, который обещал поднять британский престиж. Наконец, в середине октября план операции у Камбрэ был одобрен, сама она была назначена на 20 ноября. Но теперь обстановка изменилась к худшему. Если бы даже план и увенчался успехом, его все же нельзя было бы реализовать из-за отсутствия резервов — Пашендальские болота поглотили их.

Но хотя главная квартира и упустила время, когда операция могла обещать успех, зато она теперь быть может лучше, чем командование 3-й армией, отдавала себе отчет в неизбежных рамках этой операции, которые ставились отсутствием необходимых средств для нее. Киггель указывал, что целью удара должна быть только высота Бурлон, а затем уже должно последовать развитие успеха в северном направлении. Хейг в свою очередь установил жесткие временные рамки для этой операции.

Но приказы 3-й армии были более честолюбивы как по масштабу операции, так и по целям наступления, несмотря на то, что все имевшиеся в распоряжении дивизии и танки бросались сразу же в первую атаку, которая должна была привести к прорыву. План Бинга заключался в том, чтобы:

1) прорвать систему германской обороны — знаменитую позицию Гинденбурга между каналом Л’Эско и Северным каналом (Канал дю Норд);

2) овладеть Камбрэ, лесом Бурлон и переправами через реку Сенсе;

3) перерезать коммуникации германцев на участке южнее реки Сенсе и западнее Северного канала;

4) развить успех в направлении на Валансьен.

Силы, выделенные для проведения этого самонадеянного плана, включали III (Пультеней) и IV (Вуллкомб) корпуса в составе трех пехотных дивизий каждый, Кавалерийский корпус (Кавана) из трех дивизий (плюс одна из IV корпуса). Подготовленные силы включали 381 боевой танк и — в округленных цифрах — тысячу орудий.

Таким образом от первоначального проекта остался лишь основной замысел — использование танков и направление удара. Одновременно были внесены заметные отклонения, и в этом кроется зародыш неудачи. Рейд превратился в большое по масштабу наступление с далекими целями. Вместо того чтобы «вырезать карман» и быстро скрыться, организовали целое наступление по узкой равнине, перерезанной двумя каналами. Каналы эти, являясь естественной защитой фланга при рейде, становились опасными при таком наступлении, стесняя действия танков и мешая построению уступами танков, наступающих на флангах.

В остальном местность, в большей части слегка наклонная, была хороша для действий танкам. На ней было всего лишь два ярко выраженных местных предмета — гряда холмов, тянущихся от Флескиера к Гаврикуру, и высота Бурлон.

Основная слабость общего плана все же заключалась не в топографических условиях местности, а в полном отсутствии резервов — нельзя же считать резервом две кавалерийские дивизии! Правильность такой точки зрения и здесь блестяще оправдалась полной неспособностью конницы в современном бою чем-либо повлиять на его ход.

Шесть дивизий, брошенных в первую же атаку, были всем, что командующий 3-й армией имел в своем распоряжении для выполнения плана, которым предусматривался глубокий прорыв за Камбрэ вплоть до Валансьена. Крайне трудно понять, что же думали о дальнейшем. Без резервов самый полный успех мог лишь означать создание узкого и глубокого «мешка», требующего нагромождения дивизий, чтобы его удержать. Правда, можно было освободить Гвардейскую и одну или две другие дивизии. В конечном счете их сюда и перебросили, но они оказались слишком далеко, чтобы быстро вмешаться в ход боя. Обстановка несколько напоминала собой обстановку наступления у Лооса. Как раз перед атакой французы также подтянули один корпус к району Санлис — Перонн, но после первого дня атаки им было сообщено, что поддержки не потребуется.

Лучшим комментарием относительно недостатка резервов может служить рассказ о случае с генералом Франшэ д’Эсперэ, передаваемый здесь со слов офицера, который говорил с генералом. Долгая поездка на автомобиле в поисках сведений о ходе боя привела его в британский штаб в местечке Альбер. Войдя, он обратился к старшему офицеру, оживленно забрасывая его рядом вопросом о ходе атаки, фронте, на котором она развертывается, глубине удара. Затем наступила очередь последнего и существеннейшего вопроса: «А где ваши резервы?» — «Мон женераль, у нас их нет»! Французский командир воскликнул: «Мон Дье!», развернулся и исчез.

Перейдем теперь к плану использования танков. Задача заключалась в обеспечении внезапности, в прорыве широкого и глубокого препятствия позиции Гинденбурга и в обеспечении взаимодействия между пехотой и танками для взаимной их безопасности. Тщательная подготовка и отсутствие предварительной бомбардировки позволили осуществить первое требование. Трудности, представляемые позицией Гинденбурга, были преодолены весьма хитроумно — применением особо прочных фашин, которые возились на носу каждого танка и сбрасывались при подходе к окопу. Танки, действуя группами по три, могли, таким образом, преодолевать встречаемые ими последовательные препятствия. В учебных атаках все было проработано до мелочей, и взводы практиковались в них, пока хорошо не усвоили опыт. В каждом взводе головной танк шел на 100 м впереди главных сил — остальных двух танков, подавляя огонь противника и защищая главные силы, которые прокладывали дорогу пехоте. Пехота, выполняя роль «чистильщика окопов» («moppers-up»), следовала непосредственно за главными силами танковых взводов. Танки расчищали дорогу пехоте сквозь глубокие пояса проволочных заграждений и подавляли неприятельский пулеметный огонь. Пехота помогала танкам окончательно уничтожить противника, кроме того на близких дистанциях защищала танки от огня орудий противника.

Единственная ошибка в плане действий танков заключалась в том, что вопреки советам экспертов танки были брошены в атаку равномерно на всем фронте операции, а не направлены против определенных тактических пунктов. Поэтому в распоряжении не осталось резерва танков для использования их в последующих стадиях операции.

Подготовка к операции была проведена с большим искусством и скрытностью. Чтобы ввести противника в заблуждение относительно размаха и фронта атаки, к северу и к югу от действительного фронта атаки на широком фронте проводились химические и дымовые нападения, демонстрации с макетами танков, рейды и ложные удары.

Тем не менее один человек едва не раскрыл секрет, хранимый тысячами. Пленный одного из ирландских полков дал противнику сведения о готовившейся атаке и сосредоточении танков. К счастью, ему не поверили, и командующий германской армией генерал фон Марвиц донес 18-го числа, что ничто не говорит за возможность атаки. Однако 19-го числа вблизи Бюлленкура был подслушан разговор британцев по телефону и слова: «Четверг, Фландрия», смахивающие на маскирующий шифр и определенную дату. Это возбудило подозрения германцев. Этой же ночью войскам было приказано быть особенно бдительными, и Марвиц поспешно использовал только что прибывшую с русского фронта дивизию для усиления своей позиции.

Германцы теперь считались с возможностью атаки, но они ожидали, как всегда, подготовительной бомбардировки.[96] Отсутствие этой подготовки и обеспечило британской атаке полную внезапность. Эффект внезапности — как это было почти при всех увенчавшихся успехом операциях Мировой войны — был усилен предрассветным туманом.

20 ноября в 6 часов 20 минут утра танки и пехота двинулись в атаку на фронте, протяжением примерно в 6 миль. Почти повсюду они достигли начального успеха и сильно деморализовали противника. Исключением явился лишь центр левого фланга, наступавший на Флескиер.

Основная причина этой единственной серьезной задержки заключалась в том, что командир 51-й дивизии Харпер предпочитал тактику действий и не придерживался строя и порядка, указанных Танковым корпусом и принятых всеми остальными дивизиями. Передовые танки были им названы «пиратами»; они шли намного впереди пехоты. Порядки, в которых наступала пехота дивизии, недостаточно хорошо обеспечивали взаимодействие с танками. В этом отношении порядки, предложенные Танковым корпусом, были значительно выгоднее.

Такой «сепаратизм», видимо, был обусловлен существовавшим у командира дивизии мнением (которое он даже не скрывал), что план операции у Камбрэ — «фантастический и совершенно не военный». К тому же, еще работая в главной квартире, Харпер являлся противником пулеметов, тормозя их внедрение, а вот теперь он исключительно скептически относился к танкам. В результате пехота его дивизии оторвалась от танков, потеряла проходы, сделанные танками в проволоке, и была остановлена пулеметами. Офицер, изучавший позднее поле сражения, смог найти здесь только три небольших кучки патронных гильз. Отсюда следует, что горсточка пулеметов остановила целую дивизию — факт, проливающий яркий свет на будущее действий пехоты на открытой местности.

Утрата взаимодействия между пехотой и танками явился также основной причиной потерь, которые понесли танки, когда они перевалили гребень и попали под прямой огонь нескольких германских батарей. Если бы пехота сопровождала танки, она могла бы обстрелять орудийные расчеты. Здесь случился знаменитый эпизод, когда, как рассказывали, один-единственный германский артиллерийский офицер «собственноручно подбил 16 танков». Рассказ этот надо отнести к разряду исторических легенд, так как на этом месте, когда атака продвинулась дальше вперед, было найдено лишь пять подбитых танков — а один из офицеров разведывательного отдела, исследовавший местность, нашел следы, ясно указывавшие, что здесь стояли на позиции три батареи, которые и могли обстрелять танки. Да, возможно, что все орудия, за исключением одного, и вся прислуга, за исключением одного офицера, были, согласно этому рассказу, выведены из строя — но следует помнить, что впечатления в пылу боя зачастую вообще весьма обманчивы.

Все же геройский поступок германского офицера имеет ту смешную сторону, что о нем раструбила по всему свету именно британская главная квартира. Удивительно, что в официальных донесениях британцев не удостоились упоминания другие подвиги неприятеля, совершенные его пехотой или конницей.

Эффект этого эпизода на поле боя также был раздут. Справа 12-я, 20-я и 6-я дивизии быстро овладели поставленными им целями, хотя 12-й дивизии пришлось ожесточенно сражаться в лесу Лато. 20-я дивизия захватила и выдвинулась за Мазниер и Маркоинг, обеспечив этим переправы через канал в обоих этих местечках, причем в последнем случае в целости и сохранности остался даже мост. Слева 51-я и 62-я дивизии блестяще наступали, пройдя к вечеру до Анне (в 2 милях за Флескиером). Таким образом германцы, еще сопротивлявшиеся в Флескиере, оказались отрезанным островком, охваченным с флангов волнами наступавших, которые, минуя Флескиер, докатились до Маркоинга, Анне и даже до опушки леса Бурлон.

Прорыв достиг глубины в 5 миль, что возмещало месяцы тяжелой борьбы и огромных потерь на Сомме и в Третьем сражении под Ипром. Уделом британских войск мог быть решающий успех. Три основные полосы оборонительных сооружений противника были пройдены. Впереди была лишь одна полузаконченная полоса обороны, затем — открытая местность. Но дивизии, совершившие атаку, а также экипажи танков были измотаны и выбились из сил, а для развития успеха две кавалерийские дивизии, за исключением одного эскадрона канадцев (Форт-Гарри-Хорс), ничего не могли сделать.

Германское официальное исследование подчеркивает тот факт, что огромный промежуток между Мазниером и Кревекером остался открытым и «в течение многих часов полностью не занятым». По их мнению, «это стало большой удачей, поскольку никакие подкрепления не могли бы достигнуть этого участка до вечера». Для немцев также стало удачей и то, что как раз к моменту атаки сюда прибыла дивизия, переброшенная из России; к полудню 20-го часть ее сил как раз оказалась в состоянии прикрыть подступы к Камбрэ. Кроме того, немецкое командование с присущей ему быстротой организовало переброску сюда пяти резервных дивизий с других участков фронта, еще шесть были подготовлены к переброске. Это была гонка со временем; к радости обеспокоенных немцев, их противники оказались удивительно медлительны. «Британцы не сумели использовать полдень и вечер; они могли бы по крайней мере окружить немецкие силы, охваченные у Флескиера. Но оборона… судя по всему, лишила 51-ю дивизию всей инициативы». Что касается действий британской кавалерии, то отмечается, что они оказались запоздалыми и были легко остановлены продольным огнем.

21 ноября локальные резервы вновь несколько продвинулись вперед. В первые предрассветные часы из Флескиера отошли немногие уцелевшие защитники. С рассветом 51-я и 62-я дивизии начали энергичный натиск, очистив весь участок, на котором германцы упорно сопротивлялись в первый день атаки. Прилив британского наступления достиг Фонтен-Нотр-Дам, продвинув его границу по сравнению с результатами 20 ноября еще на 1,5 мили вперед. Однако на правом фланге войскам удалось продвинуться лишь ненамного: сюда как раз вовремя прибыла свежая немецкая дивизия, закрывшая прорыв и занявшая тыловую полосу оборонительной позиции.

Срок в 48 часов, поставленный Хейгом для этой операции, истек. Учитывая все невыгоды новой позиции британцев, связанные с угрозой, которую представляла собой оставшаяся в руках противника высота Бурлон, а также надеясь, что противник отступит, и желая в то же время ослабить натиск германцев в Италии, Хейг решил продолжать наступление. С некоторым опозданием, если не сказать больше, он предоставил в распоряжение 3-й армии несколько свежих дивизий. Но Танковый корпус — основа быстрого успеха, ставшего, по-видимому, не меньшей неожиданностью для британцев, чем для германского командования, был совсем измотан: люди устали, а машины требовали ремонта, так как корпус целиком участвовал в первом дне атаки.

Новые атаки теперь в большинстве случаев стали оканчиваться неудачами: противник был готов к их отражению. 22 ноября германцы вернули себе Фонтен-Нотр-Дам; 23 ноября 40-я дивизия, поддержанная танками, овладела лесом Бурлон, но попытки захватить деревни Бурлон и Фонтен-Нотр-Дам не увенчались успехом. Последовала ожесточенная и затяжная борьба с переменным успехом — обе деревни то захватывались, то вновь терялись. А между тем германцы быстро, инициативно и с огромным искусством готовили смертельный контрудар.

К несчастью, высшее командование, за небольшими исключениями, видимо, было склонно не верить многочисленным предупреждениям о надвигавшейся грозе. Оно даже с особым удовольствием потешалось над страхами тех, кто видел, как собираются тучи. Излишнее самомнение главного командования отчасти было вызвано легким успехом 20 ноября, а отчасти — убеждением, что наступление у Пашендаля поглотило все резервы противника. Действительно, эффект Пашендаля все время переоценивался.

По контрасту, генерал Сноу, командовавший VII корпусом, находившимся на южном фланге клина наступления, вбитого в оборону немцев, уже за неделю угадал направление и день готовившегося германцами контрудара. Подчиненные ему командиры, в частности командир 55-й дивизии (Юдвайн), примыкавшей флангом к III корпусу, донес о множестве фактов, подтверждавших это предположение: германская артиллерия пристреливалась к таким точкам, которые раньше вовсе не обстреливались. Германская авиация летала над окопами в большом количестве, британские же разведывательные самолеты вовсе не допускались на некоторые участки, где противник мог скрыто сосредоточивать свои силы.

Вечером 29 ноября 55-я дивизия настолько убедилась в неминуемой угрозе, что Юдвайн просил своего соседа — III корпус — в качестве контрмеры обстрелять в предрассветные часы тяжелой артиллерией овраг Банте, но просьба его выполнена не была. Сосредоточение живой силы врага стало полной противоположностью танкам, другим сюрпризом, сходным по принципам, но иным по методу проведения его в жизнь.

Отказавшись от долгой артиллерийской подготовки, германцы коротким ураганным огнем с химическими и дымовыми снарядами проложили дорогу своей пехоте, умело просачивавшейся вперед. Это стало провозвестием германских наступательных методов весны 1918 года — в то время как атака британцев была провозвестием методов наступления союзников летом и осенью 1918 года.

Вынырнув из укрытых исходных позиций — оврагов Банте и «Оврага 22-х» — в тот самый момент, когда должен был начаться так и не открытый заградительный огонь британской тяжелой артиллерии, германская пехота просочилась сквозь слабые точки в позиции британцев, а затем разлилась широким потоком, затопив деревни Гоннелье и Виллер-Гюислен, сметая в своем стремительном движении к Гузокуру артиллерийские позиции и штабы. Войскам грозило бедствие, ужасное по своим последствиям, но к счастью, им удалось сломить атаки противника на севере участка у леса Бурлон, а опасность была несколько уменьшена блестящим контрударом Гвардейской дивизии, вернувшей Гузокур, и последующими усилиями 2-й танковой бригады.

Некоторое время даже казалось, что представилась возможность вернуть потерянное и тяжело поразить германцев, расстроившихся и еще не приведших себя в порядок после одержанного британцами успеха. Но командующий армией, отклонив просьбу Сноу об организации удара конницей во фланг, направил ее в лоб германцам. Таким образом германцы смогли укрепить захваченное и даже возобновить атаки британских позиций. В последующие дни не прекращавшиеся успехи германцев, особенно в направлении на Виллер-Плюлып, и отсутствие у британцев резервов поставили британские позиции на участке Мазниер — Бурлон в столь тяжелое положение, что пришлось эвакуировать большую часть местности, захваченной 21 ноября.

До сих пор еще не рассеяна тень, наброшенная на войска и подчиненных командиров старшими начальниками, стремившимися обелить себя. Официальное расследование отнесло всю вину на счет войск на позициях, сочтя, что именно из-за их небрежности немецкий контрудар явился столь неожиданным, и утверждая, вопреки фактам, что войска вовремя не забили тревогу, не подали сигнала «SOS». Даже Бинг заявил: «Я приписываю местный успех противника одной и только одной причине — недостаточной подготовке наших младших офицеров, унтер-офицеров и солдат».

Хейг, которого держали в неведении относительно поступавших от войск тревожных предостережений, все же оказался исключением из общего правила. Посылая в Англию донесение о случившемся, он великодушно взял свою вину на себя, что не помешало ему одновременно отстранить от должности и отослать в Англию нескольких генералов.

Долг историка, основываясь на сохранившихся в архивах донесениях, сообщить, что многие младшие командиры остро чувствовали надвигавшуюся опасность и предупреждали о ней своих начальников. Что же касается оказанного войсками сопротивления, то в этом случае было сделано больше, чем кто-либо вправе был ожидать и требовать от войск, непрестанно сражавшихся с 20 ноября — дня первой атаки.

Для военной истории уроки Камбрэ безусловно заключаются в том, что здесь желанное возрождение внезапности было сорвано нарушением не менее важного принципа военного искусства — экономии сил, при оценке как необходимых средств для достижения определенной цели, так и способностей и предела человеческой выносливости.

Натиск британцев у Пашендаля и сама протяженность германских фронтов во Франции и России поглощали все ресурсы Людендорфа. Все, что ему удалось выделить, заключалось в небольшом общем резерве в 6 дивизий, которыми он только что воспользовался, чтобы отразить наступление Керенского, сломить последние затухающие усилия России и провести удар, которым была захвачена Рига.

Однако советник Людендорфа при стратегической разработке операций майор Ветцель придерживался мнения, что даже использования этих слабых сил в должном месте, где фронт противника не так стоек (на участке между Флитчем и Канале) будет достаточно, чтобы надломить, если не совсем ликвидировать угрозу дальнейших наступлений Италии.

Результаты показали, что он был прав. Эти результаты намного превзошли самые радужные ожидания. Местное наступление перешло в более честолюбивую по своим целям операцию, хотя средства и силы не увеличились по сравнению с тем, что первоначально намечалось в зародыше плана, который был 29 августа представлен германскому командованию офицером австрийского генерального штаба Вальдштеттеном.

Первоначальный план намечал прорыв у Тольмино, за которым должно было последовать свертывание фронта по реке Изонцо. Сражениям у Капоретто и при Камбрэ суждено было иметь любопытное сходство.

Людендорф послал генерала Крафта фон Дельмензингена со специальной задачей — разведать местность и донести о соответствии намеченного плана. Крафт руководил Альпийским корпусом во время кампании в Румынии и был большим специалистом в горной войне. Он обнаружил, что австрийцы сумели удержать в своих руках небольшое предмостное укрепление на западном берегу реки Изонцо у Тольмино, и это укрепление могло послужить хорошим исходным пунктом для предполагаемой атаки. Орудия подтягивались сюда большей частью вручную и ночью. Пехота подошла за семь ночных маршей, оставив обозы, а боеприпасы, снаряжение и продовольствие погрузив на людей или вьючных животных.

Сосредоточение 12 штурмовых дивизий и 300 батарей произошло незаметно для итальянцев. Частично это было обязано умелым мерам предосторожности, частично характеру местности, а отчасти и неудовлетворительной воздушной разведке противника.

Что же делалось у итальянцев? Главнокомандующий Кадорна, безусловно, был человеком, выделяющимся над общим уровнем, но, подобно некоторым другим великим полководцам, сила его интеллекта подрывалась отсутствием контакта с войсками и понимания их. Помимо этого у таких людей умственная оторванность зачастую усугубляется естественной изоляцией, в которой находится любой, кто занимает высокие военные посты. Учитывая сравнительную слабость сил противника, он верно рассчитал, что у него достаточно людей и орудий, чтобы успешно противостоять атаке. Но распределение этих людей на фронте не соответствовало обстановке и условиям действий в различных секторах. Войска, уже раньше сильно измотанные, долго задерживались на позициях, которые энергичнее всего атаковал неприятель. Сочетание ошибочного распределения войск с зорким глазом противника, безошибочно угадывавшего наиболее уязвимые места, привело вместе с другими факторами к такому успеху австро-германцев, который ни в коей мере не соответствовал введенным ими здесь в дело слабым силам и средствам.

Капелло, командовавший 2-й армией, недовольный оборонительными качествами позиции, на которой остановилось наступление итальянцев, захотел опередить атаку германцев ударом во фланг в северном направлении, с плато Байнзицца. Кадорна отклонил это предложение. К этому времени главнокомандующий не только отдавал себе отчет в малочисленности своих резервов, но и вообще, правда с некоторым опозданием, стал сомневаться в целесообразности придерживаться в дальнейшем наступательного образа действий. В этом он оказался по крайней мере умнее своего подчиненного, который по своему наступательному духу, по своим действиям как командир и как жертва германских новых наступательных методов, был своеобразным Гауфом итальянской армии.

Кадорна получал достаточно предостережений о намерениях противника от своих разведывательных органов и от дезертиров — чешских и трансильванских офицеров, — но он не был уверен в действительном направлении атаки противника, а потому не хотел преждевременно тратить свои резервы.

Как бы то ни было, но крайне любопытно, что, хотя разведывательные данные особо указывали на участок фронта в районе Капоретто, там на всем фронте протяжением в 15 миль оставалось только по два батальона на милю, между тем как несколько южнее на милю приходилось уже по восемь батальонов. Капелло резко отверг все просьбы своего левого фланга об усилении. Быть может, он не хотел выслушивать никаких доводов и проявил особую раздражительность, так как был болен, но тогда ему надо было лежать в госпитале. Взамен этого он с завидным упорством оставался в постели тут же в штабе и согласился передать бразды правления другому командующему лишь на следующий день после того рокового дня, когда фронт был уже прорван.

Приграничная итальянская область Венеции образовывала как бы язык, выдававшийся в Австрию. С юга к нему примыкало Адриатическое море, с востока и севера — Юлийские и Карнийские Альпы, за которыми находилось австрийское Трентино. 6 германских и 9 австрийских дивизий составили атакующую 14-ю германскую армию, во главе которой встал генерал Отто фон Белов; начальником штаба был Крафт — ум, питавший его. Эти войска должны были преодолеть горную преграду кончика «языка», а 2-я австрийская армия под начальством Бороевича должна была наступать вдоль полосы более ровной местности близ Адриатического побережья.

Трудности организации и развертывания атаки в горах были искусно преодолены. После продолжавшегося четыре часа обстрела химическими снарядами и одного часа общей бомбардировки войска двинулись вперед под моросившим мелким дождем и снегом. Во многих местах они быстро справились с сопротивлением пехоты, которая из-за повреждения телефонной связи местами поддерживалась своей артиллерией лишь с перерывами.

Но основным фактором успеха, как и в марте следующего года во Франции, стал туман. Именно он обеспечил внезапность — единственный и необходимый ключ, чтобы отомкнуть фронт противника и открыть дорогу наступлению. Хотя правый и левый фланги атаковавшей армии задерживались стойким сопротивлением тыловых позиций, центральная группа (4 дивизии), руководимая Штейном, совершила глубокий прорыв у Капоретто. Сквозь эту брешь уже вечером были двинуты резервы, и итальянцы не смогли больше держаться на всей оборонительной позиции. Этим была облегчена задача правого фланга (3,5 австрийских дивизии под начальством Краусса). Эти дивизии, почти не встречая никакой задержки, теперь тоже пошли вперед, спустившись вниз к кратчайшему пути в обход речной преграды, которую представляла собой река Тальяменто.

Это охватывающее наступление свело на нет усилия Кадорны закрыть прорыв, которые не могли также увенчаться успехом из-за трудностей, связанных с продвижением резервов по узким горным дорогам, уже забитым отступавшими деморализованными войсками. Это убедило Кадорну в необходимости дать приказ об общем отступлении к Тальяменто (как это раньше предлагал Капелл о). После двух критических дней 30 и 31 октября отступление это благополучно закончилось.

К счастью, преследовавший противник также страдал от заторов на дорогах и плохого подвоза продовольствия. Кроме того, мешали все возраставшие трения между германскими и австрийскими командирами. Попытки внезапно захватить перевалы не увенчались успехом. Хотя в энергичном порыве одна из австрийских дивизий (Краусса) перевалила через хребет у Корнино (2 ноября), однако, у Кадорны оказалось достаточно времени, чтобы подготовить дальнейшее отступление к реке Пьяве. Крупные части итальянцев были отрезаны клещами противника, но все же главным силам удалось к 10 ноября достигнуть реки Пьяве и здесь вновь построить свой фронт.

Но звенья цепочки, составившие этот фронт, оказались очень слабы. Было потеряно около 600 000 человек, а 2-я армия, по которой пришелся главный удар врага, фактически прекратила существовать как боевая сила. В такой обстановке Кадорна уступил свое место Диазу, основное преимущество которого заключалось в том, что он понимал солдата и знал, как поднять моральный дух войск. Он выполнил такую же роль, какую во Франции на год раньше фактически сыграл Петэн.

Тремя днями позднее над итальянцами нависла новая угроза. Это случилось 12 ноября. В этот день войска Конрада (10-я и 11-я австрийские армии) попытались ударить от Трентино в тыл итальянцам.

Но здесь подготовка к обороне велась Кадорной еще с давних пор. Позиции были сильно организованы и угроза не удалась. Людендорф с опозданием пытался перебросить Конраду подкрепления, но и эта попытка не увенчалась успехом из-за слишком редкой сети железных дорог и нехватки автомобильного транспорта. На самом деле основная причина неудачи все же лежит в слишком узком горизонте первоначального плана операции.

Между тем французские и британские дивизии поспешно перебрасывались по железной дороге в Италию. Еще до них прибыли Фош и Генри Уилсон. Но на сосредоточение этих дивизий нужно было время, а потому вначале они держались в резерве. Время, пока они не сменили дивизии своего сильно потрепанного союзника, было временем больших опасений и большого напряжения. Наиболее серьезная контратака имела место на участке между реками Пьяве и Брента. Здесь после пяти дней борьбы IX итальянскому корпусу Дадерши удалось остановить наступление германцев. В начале декабря корпус был сменен французами, а британцы под начальством лорда Кавана взяли на себя защиту сектора Монтелло.

Вопреки всем ожиданиям, противник ослабил натиск и оставил французов и британцев в покое. В течение оставшихся месяцев кампании этого года атаки врага ограничились новыми ударами войск Конрада и Краусса дальше к северо-западу в секторах Азиаго и Граппа. Хотя атаки эти и стали новой проблемой для измученных итальянцев, но все же с психологической точки зрения они были даже полезны, так как успешное и стойкое сопротивление, оказанное итальянскими войсками, позволяло им верить в свою боеспособность и тем самым закладывать основы для «реванша» Италии в 1918 году.

Рассматривая драму Капоретто в более четком свете истории, можно прийти к выводу, что совершенно напрасно в качестве причины поражения здесь выставляли на первый план разлагающее влияние на войска неприятельской пропаганды. Основная причина слабого сопротивления итальянцев была та же, что и во французской армии весной этого же года: войска морально устали от войны, а бесконечные и бесплодные атаки, когда их беспощадно гнали на пулеметы обороны, выхолостили боевой дух солдат. Когда же нависла непосредственная угроза стране, то это дало новый толчок бойцам и придало жертвенный оттенок долгу, который они, сражаясь на фронте реки Пьяве, схваченные за горло противником, выполнили с честью и героически.

С отступлением за реку Тальяменто, наиболее критический период в стратегическом отношении миновал, ибо то, что Клаузевиц называл «трениями войны», с этого времени так сильно влияли на нормальную работу коммуникаций атакующих, что их мощь и быстрота движения резко упали. Часть причин, приведших к этому, уже была указана выше. Однако необходимо подробнее остановиться на одной из них, сильно повредившей немцам и во Франции весной 1918 года. Переполненные снабженческие склады итальянской армии были слишком большим соблазном для питавшихся впроголодь солдат противника. Желание наесться взяло верх над желанием развить успех энергичным преследованием. Внезапные спазмы желудка усилили спазм наступления.

Знаменательно, что даже начальник германской дивизии генерал Лескюи мог восторгаться захватом кур, которых пришлось по две-три штуки на каждого из бойцов дивизии, больше чем захватом значительного числа пленных; обладание несколькими свиньями он расценивал как «верх человеческого блаженства!»

Поворот прилива. 15 июля Людендорф начал новую атаку, но она уже не стала неожиданностью для его противников. Восточнее Реймса германское наступление разбилось о гибкую оборону; западнее Реймса германцы проникли за Марну, но это послужило только им на гибель, сильнее впутывая их в сети обороны, так как 18 июля Фош начал давно подготовленный контрудар против другого фланга марнского выступа. Здесь Петэн легко повернул ключ, открывавший германские окопы (именно этого ключа и недоставало Людендорфу), используя большое количество легких танков, чтобы провести внезапную атаку по образу и подобию удара, проведенного у Камбрэ.

Германцам удалось достаточно долго удерживать в своих руках основание этого выступа и вовремя оттянуть силы, выпрямив свой фронт. Но резервы были истощены. Людендорф был принужден 20-го числа отложить или даже совсем отказаться от наступления во Фландрии, и инициатива действий явно и окончательно перешла к союзникам.

Первой заботой Фоша было удержать эту инициативу в своих руках, не давая противнику передохнуть и в то же время накапливая свои резервы. Для этого он договорился с Хейгом, Петэном и Першингом о ряде местных наступлений с целью освободить рокадные железнодорожные коммуникации и усовершенствовать позиции на фронте, чтобы подготовиться к дальнейшим операциям.

Хейгу он предложил атаковать на секторе Лис — но Хейг взамен этого выдвинул район Соммы, считая его более подходящим. Раулинсон, командовавший 4-й британской армией, стоявшей перед Амьеном, несколько раньше передал Хейгу план широкой внезапной атаки в этом районе. Фош, отказавшись от своего предложения, согласился на этот план. Чтобы расширить атаку к югу, Фош передал в распоряжение Хейга французскую 1-ю армию (Дюбеней). Таким образом армия Раулинсона была удвоена. Искусные меры предосторожности позволили сохранить в тайне подготовку к атаке, пока, наконец, 8 августа она не началась, причем в дело были введены 456 танков.

Удар захватил противника врасплох. Южнее Соммы австралийские и канадские корпуса быстро прошли позиции германских передовых дивизий и рассеяли их. К 12 августа наступление остановилось, так как войска достигли пустыни старых полей сражений 1916 года, а также из-за отсутствия резервов. К этому времени 4-я армия только пленных захватила 21 000, потеряла же 20 000 человек!

В материальном отношении успех был велик, хотя и не был полностью использован. Еще значительнее успех этот был в моральном отношении. Людендорф сказал;

Людендорф поставил в известность императора и правительство, что необходимо приступить к мирным переговорам, пока обстановка не станет еще хуже. Заключение, к которому пришли на совете в Спа, сводилось к следующему;

Другими словами, германское командование отказалось от надежд на победу или даже от надежд удержать в своих руках захваченное и рассчитывало только избежать капитуляции на позорных для страны условиях.

10 августа Фош издал новую директиву о подготовке наступления британской 3-й армии «в общем направлении на Бапом и Перонн». Вместе с тем он желал, чтобы Хейг продолжал фронтальный натиск 4-й армией, — но Хейг возражал против этого, считая такую попытку напрасной тратой жизней. Ему удалось отстоять свою точку зрения. С этих пор к выгодам новой стратегии, которой стали пользоваться, присоединились и выгоды экономии сил. Таким образом едва успели стихнуть действия 4-й армии, как двинулась 3-я армия.

С этого времени атаки французов не переставали таранить германский фронт. Фош наносил ряд быстрых ударов в различных точках; каждый из них был нацелен так, чтобы подготовить другой удар, а все вместе развивались достаточно близко друг от друга во времени и пространстве, чтобы оказывать друг на друга влияние. Этим была ограничена способность Людендорфа, резервы которого вообще истощились до предела, маневрировать ими, перебрасывая на угрожаемые направления.

10 августа 3-я французская армия ударила в южном направлении; затем 17 августа 10-я французская армия развила удар еще южнее. 21 августа в атаку перешла 3-я британская армия. За этим 26 августа последовал удар 1-й британской армии. Приказ Людендорфа об отступлении войскам, удерживавшим выступ фронта у Лиса, был ускорен атакой реорганизованной 5-й британской армии.

В итоге к первой неделе сентября немцы были отброшены назад на свою исходную линию — мощные укрепления позиции Гинденбурга, а 12 сентября Першинг завершил серию подготовительных операций, срезав выступ у Сен-Миеля, — первое самостоятельное достижение американцев как боевой силы. Першинг первоначально полагал сделать эту атаку «трамплином» для направления к угольным месторождениям Брией и к восточному концу основной германской железной дороги, идущей в тыл близ Леца, но от этого проекта отказались по причинам, на которых мы остановимся несколько ниже. Таким образом здесь не пытались развить успех.

Явные признаки падения боеспособности немцев и убеждение Хейга, что ему удастся прорыв позиции Гинденбурга, где германских резервов было больше всего, убедили и Фоша попытаться искать победу еще этой осенью, не откладывая попытки до 1919 года. Все союзные армии на западе должны были одновременно перейти в наступление.

Больше того, недоверие Хейга к исполнению французами подобных обещаний резко выражалось еще в предыдущие годы. Его замечания на этот счет были так язвительны, что просто удивительно, как он мог довериться маловажному и на все сто процентов французскому обещанию, когда он мог получить более серьезные гарантии от межсоюзнического совета, в состав которого входил и британский представитель!

Эта исключительная уверенность британского командования и задержка английским правительством подкреплений объясняется, вероятно, твердым убеждением в способности обороны противостоять германской атаке. Почему атака должна была удаться германцам, когда у британцев она так часто срывалась? Британцам какое-то подобие прорыва удалось добиться только у Камбрэ, когда в дело были введены танки — а Хейг безусловно знал, что германцы не могли за это время построить достаточного количества танков.

Но в своих оборонительных расчетах и в своих наступлениях прошлых двух лет Хейг недооценивал беспредельное значение внезапности, которая на протяжении 3000 лет существования военного искусства всегда давала мастерам этого дела ключ к победе. Действительное значение атаки у Камбрэ 20 ноября 1917 года заключалось в том, что она возродила внезапность, найдя ее в сочетании брони и гусеницы. К несчастью, эффект внезапности был большей частью напрасно растрачен, так как Хейг, изнурив и израсходовав свои силы в грязи Пашендаля, не имел больше возможности полностью развить успех. Иными словами, вставив «ключ в замок», он не имел достаточно сил, чтобы сделать полный оборот.

При контратаке 30 ноября германцы воспользовались подобным же по замыслу, но иным по осуществлению средством — короткой мощной бомбардировкой химическими и дымовыми снарядами, за которой последовал штурм пехоты, специально обученной новой тактике просачивания. Видимо и к марту 1918 года опыт ничему еще не научил британцев! Высказываемые задним числом жалобы 5-й армии на свою малочисленность и растянутость фронта, в общем, справедливы — но ведь командующий армией ранее убежденно говорил о своей способности противостоять атакам германцев.

Лишь когда фронт 5-й армии был прорван, то выявилась вся недостаточность подготовки и согласования усилий, чтобы глубже в тылу преградить дорогу противнику. Командующий армией Гауф не догадался подготовить разрушение некоторых шоссе, а главное командование не удосужилось дать ему на этот счет никаких определенных указаний. Хуже всего была путаница, вызванная тем, что взрыв наиболее важных железнодорожных мостов был поручен железнодорожным властям, а не командованию на месте; в результате вышло так, что важный железнодорожный мост у Перонна попал в руки немцев неповрежденным.

Подобная неопределенность вызывалась составленными главным командованием инструкциями для проведения оборонительного боя, поскольку в одном месте Гауф заявлял, что «мы должны подготовиться для ведения борьбы к востоку от Соммы», а в другом — «быть может, наиболее желательным вариантом было бы оттягивание обороны назад, позади Перонна и Соммы». Совместить эти варианты оказалось нелегко. Было бы куда проще просто предупредить атаку немцев своевременным отходом, также как сами немцы отводили свои войска в 1917, пойдя на необходимую жертву территорией, но политические соображения и военные чувства мешали осуществить такой шаг. Применение любой заданной схемы к конкретным обстоятельствам может оказаться необходимым, зачастую даже выгодным — но умение правильно сделать это является самым трудным испытанием для командира и требует от военного особой ясности мысли. Туман войны достаточно плох сам по себе, чтобы еще усиливать его неопределенностью фраз — сражение может быть проиграно из-за нечеткости приказов точно так же, как и из-за недостаточного упорства.

Следствием этой неопределенности указаний для 5-й армии стали трудности с отходом на промежуточные линии обороны, для удовлетворительной организации которых не хватало времени. Кроме того, отход на линию Соммы в самый разгар тяжелого сражения требовал мощных арьергардов, для организации которых командование и люди 5-й армии в целом оказались не подготовлены. Один из многих свидетелей, полковник Роланд Фейлдинг так записал свое впечатление: «Отступление было той возможностью, которая не приходила нам в голову — и, к сожалению, в такого рода маневрах мы не были сведущи, несмотря на весь наш опыт». Косвенно эта формулировка подтверждается тем фактом, что в первые два дня отхода противнику было оставлено не менее 500 орудий.

Возможность избежать потерь при отступлении уменьшилась еще и потому, что оно проводилось при опасном отсутствии резервов позади фронта Гауфа: для их переброски не хватало дорог, а Ставка главного командования отвергла его просьбу переместить эти резервы ближе к фронту перед сражением. Когда началось наступление противника, ему была передана лишь одна резервная дивизия, в то время как четыре Других, имевшихся в распоряжении верховного командования, были отправлены 3-й армии. Этот факт подтверждает его замечание: «Я не могу сказать, что Ставка выказала полное понимание обстановки и путей ее исправления». Шанс на это исправление был потерян, потому что

Накануне немецкой атаки только три из восемнадцати британских резервных дивизий были расположены позади фронта 5-й армии. Еще шесть стояли позади 3-й армии, а остальные располагались еще дальше к северу, где не было и не ожидалось никаких атак противника. Стремление Хейга держать резервные войска на севере отчасти оправдывает отсутствие твердой уверенности, что противник не будет действовать здесь, а также небольшое расстояние отсюда до портов Канала, через которые эти дивизии снабжались. Но и этим не исчерпывается объяснение его действий. На них до некоторой степени влияло его давнее сомнение в намерениях противника: на совещании с командующими армиями 16 февраля он выразил уверенность, что если немцы начнут наступление, главный удар будет направлен против французов.

Небольшая атака против 1-й армии на фронте возле Ленса иллюстрировала такую «возможность». Но Ставка не спешила реагировать на предупреждения, делавшиеся воздушной разведкой и поступавшие из 5-й армии. На следующем совещании 2 марта вероятность атаки была признана, но наиболее вероятной ее целью считалась «попытка отрезать выступ у Камбрэ и сковать наши резервы». И 8 марта даже было заявлено, что не имеется никаких указаний на возможность вражеской атаки южнее Сен-Кантена.

Повышенное внимание Хейга к району Арраса было оправдано ситуацией. Но, сохраняя большую часть своих резервов на севере, он рисковал безопасностью уже и без того ослабленной 5-й армии, чтобы перестраховаться против гораздо менее вероятной опасности прорыва противника к портам Канала. Одна из причин была в том, что он полагал, что лучше будет сдать территорию перед Амьеном, нежели в другом месте. Другой причиной стала уверенность — к несчастью, опровергнутая событиями, что немецкое продвижение не станет настолько глубоким, чтобы представлять угрозу общей ситуации на фронте. Полководцу всегда приходится идти на рассчитанный риск; вопрос заключается в том, была ли ошибка в расчетах Хейга неизбежной, и сделал ли он все возможное, чтобы ее избежать? Как минимум можно утверждать, что он предпочел рисковать на стыке с французами, а не на направлении, ведущем к портам Канала, а его схема расположения войск облегчила задачам немцев в большей степени, чем они могли ожидать.

Это было счастьем для немцев, хотя тщательная и искусная подготовка начального наступления вполне заслуживала награды успехом. И все же судьба явно благоприятствовала германской стороне.

Дело в том, что эффект, достигнутый применением химических снарядов, был предельно усилен самой природой. На рассвете 21 марта поднялся густой туман, скрывший просачивающуюся пехоту и мешавший огню пулеметов обороняющихся. Без этой помощи можно сомневаться, насколько удалась бы германцам тактическая внезапность. В этом — основная причина худшего качества тех средств, которые немцам приходилось использовать для достижения внезапности, по сравнению со средствами, обеспечивавшими союзникам внезапность под Камбрэ и позднее — 8 августа 1918 года, то есть танками.

Таким образом, разница была не только в материале, из которого был изготовлен ключ для отмыкания окопов, но и в «поворотной силе» самого ключа. В противоположность союзникам, Людендорф должен был полагаться на усилия не защищенной броней пехоты, которой предстояло развить прорыв, созданный короткой, но мощной бомбардировкой с применением химических снарядов. Он не сумел понять все значение танка и вовремя не позаботился о его развитии. Только в августе 1918 года, когда танки нанесли Людендорфу смертельный удар, он внес их в разряд «жизненно необходимых» военных средств.

План германцев отличался более тщательным и более действительным стремлением к тактической внезапности, чем при любой из их прежних операций. Германцы многозначительно пишут, что «донесения Хейга, касавшиеся наступлений 1917 года, оказались весьма ценными, так как по ним можно было учиться, как не надо вести наступление». К чести Людендорфа надо отнести то, что он понял, какой огромной помехой операции является ее «очевидность», и осознал, что никаким численным превосходством не сможет этого компенсировать. Если же противник будет начеку, то в очень редких случаях удастся добиться успеха.

Людендорф старался обеспечить и развить внезапность, пользуясь сложной смесью элементов, способных обмануть противника. К чести его надо отнести и то, что он, не в пример Фалькенгайну, который любил только офицеров-канцеляристов, окружил себя способными помощниками. Капитан Гейер составил новые руководства для подготовки войск, а полковник Брухмюллер, неожиданно всплыв на поверхность из тихой заводи отставки, стал знаменитым артиллерийским «прорывателем». Знаменательно, что Брухмюллера окрестили «Дурхбрухмюллер», что на немецком языке означает «Мюллер-Прорыв». Под его руководством масса артиллерии подтягивалась к самой линии фронта и размещалась скрыто, открывая огонь без предварительной пристрелки с «регистрацией у противника», применяя методы ведения огня, им впервые предложенные. Пехота обучалась новой тактике просачивания, основной целью которой являлось нащупывание головными частями слабых точек обороны и проникновение в них, а резервы направлялись только для того, чтобы действительно поддержать успех, а не просто скрасить поражение, как это раньше практиковалось. Были выделены специальные разведывательные команды, чтобы своевременно посылать назад донесения о ходе наступления.

Впереди обычных волн атакующей пехоты редкой цепочкой шли «штурмовые группы», вооруженные автоматическими винтовками, пулеметами и легкими минометами. Эти группы должны были идти напрямик там, где им удавалось найти лазейку, оставляя уничтожение «опорных пунктов» следовавшим волнам. Это ускоряло темпы наступления. Опять-таки не прилагалось никаких усилий, чтобы добиваться выравнивания боевого порядка наступающих. Требовалось «покончить со склонностью командиров сосредоточивать свои части с целью взять их вновь в руки после достижения определенного рубежа». И далее: «Если войскам известны замыслы и указания командиров, они смогут самостоятельно продолжать наступление».

Штурмовые дивизии подошли к исходной позиции за ночь; дивизии второй линии заняли позицию только в 1 миле за первой, а дивизии третьей линии расположились в 10 милях за исходной позицией. Все резервы двинулись вперед в час «X» с тем, чтобы в нужную минуту оказаться под рукой.

Когда в дело вводилась дивизия второй линии, то она поступала в распоряжение командира дивизии первой линии, который чувствовал пульс боя; прежде эта дивизия поступала в распоряжение старшего командира, сидевшего в тылу.

11 ноября в Монсе (знаменательны и место, и дата) германские лидеры собрались на тайное совещание, чтобы решить о времени и месте наступления. По германскому обычаю все вопросы решались не номинальными командующими, а их начальниками штабов — Людендорфом, Кулем (группа кронпринца Рупрехта), Шуленбергом (группа кронпринца Германского) совместно с личным стратегическим советником Людендорфа — майором Ветцелем.

Куль и Шуленберг хотели, чтобы атака была развита на фронте их армий; Куль предлагал Фландрию, а Шуленберг — Верденский сектор. Ветцель склонялся скорее к поддержке Шуленберга, считая, что атака на флангах Вердена, где фронт образует выступ, подорвет любое будущее франко-американское наступление на этом чувствительном для союзников направлении. Разгромив французов, всю мощь германских армий можно будет обрушить на британцев.

Людендорф отверг эту схему на том основании, что местность там мало благоприятна для наступления. Кроме того прорыв у Вердена вряд ли приведет к решению, так как французская армия за этот год слишком хорошо оправилась от поражений. Основным принципом Людендорф выставлял положение: «Британцы должны быть разбиты»; он полагал, что усталость, вызванная у них боями у Пашендаля, сделает их легкой добычей.

Но Людендорф не согласился и с предложением Куля ударить между Ипром и Ленсом в направлении на Хазебрук, так как при этом удар пришелся бы по главным силам британцев; кроме того, низменная местность этого района вряд ли могла скоро просохнуть. Взамен этого он одобрял наступление у Сен-Кантена.

Ветцель доказывал, что это наступление будет тормозиться необходимостью преодолеть давно разрушенный и опустошенный район Соммы. Помимо того, это направление удобно французам, позволяя им легко подбросить сюда свои подкрепления. К окончательному решению не пришли, и кронпринц Рупрехт записал в своем дневнике: «Людендорф недооценивает крепость британцев».

В декабре Ветцель попытался согласовать и умно соединить эти два проекта, разделив наступление на две части: первую — широкое фронтальное наступление по обе стороны Сен-Кантена, вторую — спустя две недели, прорыв во Фландрии в направлении на Хазебрук. Первая часть Должна была вестись только для того, чтобы отвлечь к югу британские резервы и, когда эта цель была бы достигнута, сразу закончиться. Он подытоживал:

На деле же оказалось, что не Людендорфу, а Фошу — хотя он и не подозревал, кому он за это должен быть благодарен, пришлось воспользоваться советами Ветцеля.

Дело в том, что после дальнейших совещаний Людендорф принял 27 января решение в пользу наступления у Сен-Кантена, известного под кодовым названием «Михэль», и высказался против наступления у Хазебрука («Санкт-Георг»), которое, в принципе, имелось в виду, но к которому непосредственно не готовились.

Здесь возникло новое осложнение. Фронт от бельгийского побережья до Сен-Кантена находился в ведении кронпринца Рупрехта, а по политическим, равно как и по личным соображениям, считалось необходимым дать германскому наследному принцу возможность загладить свои неудачи под Верденом в 1916 году которые, по сути, надо было скорее отнести исключительно за счет Фальгенгайна. Поэтому ему дали возможность участвовать в наступлении, введя в дело 18-ю армию (Гутьер) на южном фланге наступления. Армия эта входила в армейскую группу кронпринца. Возникаете вопрос — не смог бы кронпринц гораздо лучше использовать свою армию для диверсии у Вердена с целью отвлечь французские резервы от намеченного места прорыва фронта британцев, вместо того чтобы их туда как раз привлечь?

В широком смысле сектор от Арраса до Ла-Фера, на котором Людендорф остановил свой выбор соответствовал его новому принципу — выбора линии наименьшего сопротивления. Это направление было слабейшим по организации обороны, числу защитников и количеству резервов. Более того, направление это проходило в непосредственной близости от стыка французской и британской армий и, таким образом, было удобно для расчленения этих армий ударом.

Но хотя в целом мнение, что участок этот сравнительно слаб, являлось верным, все же он был занят неравномерно и неправильно. Северная треть этого участка была сильна и крепко удерживалась 3-й армией Бинга — 14 дивизий (из них 4 в резерве). Вдобавок ядро британских резервов стояло именно за этим флангом. Этот фланг мог быстрее (в действительности это так и оказалось) получить подкрепления и из других британских армий, которые стояли севернее. Остальные две трети участка, по которым пришелся удар германцев, удерживались 5-й армией Гауфа. Центральная часть, приходившаяся против армии Марвица, оборонялась 7 дивизиями (2 в резерве). Южная часть участка (против армии Гутьера) удерживалась также 7 дивизиями (1 в резерве).

Людендорф дал армии Белова, наступавшей у Арраса, 19 дивизий для начальной атаки одного только левого фланга протяжением в 9,5 миль. Южнее наступала армия Марвица. Поскольку выступ фронта британцев у Камбрэ не собирались атаковать в лоб, а считали, что его удастся ликвидировать охватывающим наступлением с флангов, эта полоска протяжением в 4 мили была занята лишь двумя германскими дивизиями. Марвиц же получил 18 дивизий, причем фронт его атаки равнялся 9,5 милям.

На крайнем южном фланге по обеим сторонам Сен-Кантена наступала армия Гутьера. Людендорф дал ей только 24 дивизии для атаки на фронте в 20 миль. Таким образом мы видим, что эта армия пропорционально обладала лишь половинной силой других двух армий. Вопреки своим принципам, Людендорф рассредоточил свои силы применительно к мощи обороны противника, а не искал успеха на направлении наименьшего сопротивления. Указания, данные Людендорфом в приказе, еще больше подтверждают это предположение. Главное усилие следовало развить севернее реки Соммы. Совершив прорыв, Белов и Марвиц должны были завернуть на северо-запад, свертывая фронт британцев, а река и Гутьер образовывали завесу, прикрывавшую в это время фланги этих армий. По сути, армия Гутьера служила просто активным фланговым охранением.

План этот при проведении его в жизнь претерпел коренные изменения и приобрел видимость преследования линии наименьшего сопротивления. Случилось это потому, что Людендорф достиг быстрого успеха там, где он меньше всего к этому стремился, и не смог достигнуть успеха там, где это ему больше всего нужно было.

Что же делали в это время британцы? В итоге военной игры, проведенной в Версале, Генри Уилсон предсказал, что противник разовьет свою атаку на участке Камбрэ — Лене, но подождет с ней до 1 июля, когда сможет максимально подготовить войска и сосредоточить силы. Уилсон несколько ошибся в месте удара и еще больше просчитался во времени. Соображения Хейга были несколько правильнее, хотя и он не учел полностью возможное распространение атаки врага к югу. По мере того, как подходило время, множились признаки, позволявшие Хейгу вернее рассчитать срок атаки.

18 марта германские пленные, захваченные у Сен-Кантена, сообщили, что атака назначена на 21 марта, а вечером 20 марта XVIII корпус Максе, проведя поиск, смог точно установить готовившуюся на утро атаку противника. Таким образом, правильно будет сказать, что стратегическая внезапность достигнута не была.[101] Да и вряд ли ее вообще можно было достигнуть в условиях войны 1918 года во Франции. Но когда противостоявшие армии столкнулись на широко раскинувшейся линии укрепления, то быстрый прорыв, за которым следует не менее быстрое развитие успеха по линии наименьшего сопротивления, мог обещать столь же значительные результаты, как и те, которые обычно удается достигнуть, лишь идя по линии наибольшей внезапности.

Ураганный артиллерийский огонь начался в 4:30 утра 21 марта и с неослабевавшей мощью в течение двух часов обрушивался на позиции британской артиллерии. Затем, будучи усилен огнем минометов, он обрушился на окопы пехоты. Почти все телефонные провода были повреждены, а радиостанции разрушены. Туман не позволял пользоваться средствами зрительной связи. Войска оглохли, а командиры ослепли. В 9:40 утра (в некоторых местах и раньше) германская пехота двинулась вперед под защитой подвижного огневого вала, дополненного огнем низко летевшей авиации.

К полудню зона передового охранения британцев была почти всюду пройдена. Но это было неизбежным злом и это предвиделось. Атака германцев, развиваемая на севере, столкнулась с таким упорным сопротивлением правого фланга армии Бинга, что даже к ночи 22 марта ей не удалось глубоко проникнуть в главную полосу обороны. Несмотря на последовательное введение в дело свежих подкреплений, предельным уровнем успеха оставался захват здесь Воль-Врокура. Фронт армии Гауфа и главная полоса обороны этой армии большей частью оказались столь же прочными, но потоку атакующих удалось найти лазейку на крайнем правом фланге у Ла-Фера и затем у Эсиньи и Ронсоя. Сопротивление 21-й дивизии у Эпена на время помешало распространению последнего прорыва к северу, но прорыв этот начинал так глубоко развиваться в глубину обороны, что заколебались и соседние участки.

Южнее у Сен-Кантена фронт поддался еще сильнее, и в ночь на 22 марта Гауф был вынужден отдать приказ об общем отступлении к реке Сомме. Подтолкнуло его принять это поспешное решение ложное донесение о том, что противник уже форсировал канал Крозат у Жюсси и, таким образом, обошел его правый фланг. Рано утром на следующий день 5-я армия оставила предмостное укрепление у Перонна.

Некоторые из подчиненных Гауфу командиров имели еще более смутное и неверное представление об обстановке. В итоге они выпустили управление войсками из своих рук. Возникли разрывы между частями. Наиболее опасный образовался на стыке между армиями Бинга и Гауфа, а германцы постарались еще более обострить здесь положение. И дальше к югу, на стыке между британцами и французами, возникла новая опасность.

Но Людендорф, продолжая пренебрегать своими новыми принципами, намеревался только питать свои атаки у Арраса, где не было никаких видов на успех. Между тем Гутьер, переправившись через канал Крозат, быстро продвигался вперед, не встречая никаких задержек, если не считать препятствий, поставленных ему его узкой задачей. 23 марта Людендорф вновь упомянул в своих приказах, что центр тяжести наступления — армия Белова. Он усилил ее еще тремя дивизиями и приказал 6-й и 4-й армиям, находившимся севернее, поддержать наступление армии Белова.

Два дня спустя, когда безнадежность наступления армии Белова выявилась сильнее, Людендорф принял меры, чтобы правый фланг Белова, до этого остававшийся пассивным, нанес 28 марта прямой удар на Аррас с целью преодолеть этот опорный пункт, задерживавший и обстреливавший продольным огнем левый фланг наступления Белова. А 6-й армии, усиленной 6 или 7 дивизиями, было приказано 29 марта распространить свои атаки к северу, между Аррасом и Ленсом, причем целью наступления была поставлена Булонь! Одновременно Гутьеру было приказано временно не переходить линии Нойон-Ройе.

26 марта Людендорф начинает сомневаться в успехе армии Белова и обращает свои взоры к югу. Но вместо того чтобы обрушиться там всей своей мощью, он просто предпринимает второе крупное усилие. Но даже при этом им намечен удар армией Марвица в направлении к Амьену, а Гутьеру опять-таки отдается приказ не переходить без дальнейших указаний реку Авр.

Это означало, что армия, которой надо было пройти по трудной местности старого поля сражения 1916 года на Сомме, толкалась вперед, а армия, путь наступления которой был легче, нарочно придерживалась. По-видимому, объяснения этому (как и объяснение постоянной смены оперативных замыслов Людендорфа) можно найти в последней фразе приказа, которая говорит, что он имел в виду широкое веерообразное расхождение армий. При таком маневре три армии Должны были завернуть на юг к Парижу, а Белов и его соседи — повернуть к северу, чтобы раздавить британцев на побережье, прижав их к морю.

Грандиозность этого замысла совершенно не соответствовала резервам Людендорфа. Казалось, что он в этот момент был опьянен успехом и, как Мольтке в августе 1914 года, считал своих цыплят до наступления осени. Другая параллель с 1914 годом заключалась в том, что донесения командовавших армиями о достигнутых успехах опережали рубежи, фактически достигнутые наступлением. Но и при этом командовавшие армиями оказались меньшими мечтателями, чем сам кайзер. Он, если верить Рупрехту, «еще 21 марта раструбил о полной победе».

27 марта Гутьер достиг Мондидье, пройдя в общей сложности 40 миль. На следующий день горькая действительность охладила пыл Людендорфа: атака на Аррас, проведенная 9 дивизиями армии Белова, была остановлена ураганным огнем бдительной и ожидавшей этого удара обороны. Не было и тумана, который помог бы атакующим.

Тогда Людендорф, хотя и с опозданием, приостановил тщетные усилия Белова и отменил приказ 6-й армии о проведении атаки, назначенной на следующее утро. Главной целью устремлений теперь был сделан Амьен, и Марвицу были даны все имевшиеся в распоряжении резервы — 9 дивизий. Но Гутьеру и теперь было приказано остановиться на два дня, пока к нему подойдут четыре свежие дивизии.

К этому времени волна наступления, подкатывавшаяся к Амьену, почти приостановилась: наступательный порыв войск выдохся, и даже не из-за встречаемого сопротивления, а скорее из-за усталости и трудностей снабжения. Дороги были забиты, транспорт застрял, а резервы постоянно тревожились частыми воздушными атаками авиации британцев, которая приобрела здесь большое значение.

Когда 30 марта наступление возобновилось, то оно оказалось беспомощно и вперед продвигалось слабо. Сопротивление союзников получило время окрепнуть и теперь, как цементом, было скреплено французскими резервами. Резервы эти спешно подбрасывались к рушившемуся фронту. Этот день был первым днем, когда французская артиллерия, прибывшая позднее пехоты, смогла массово вступить в бой. Но даже при этом был критический момент, когда германцы захватили хребет Морейл-Вуд. Хребет этот являлся не только стыком между французами и британцами, но и господствовал над переправами через Авр и Люс в месте стыка. А переправы эти прикрывали основную железнодорожную магистраль Амьен-Париж.

Угроза была предотвращена быстрым контрударом канадской кавалерийской бригады, проведенным по инициативе и под руководством генерала Сиили. Бывший военный министр превратился в Мюрата! Хребет был отбит, и хотя на следующий день другие части вновь отдали его противнику, все же контрудар канадцев как будто истощил лишь слабо тлевшее пламя энергии врага. Прошло около недели, прежде чем немцы 4 апреля предприняли новое усилие, проведенное 15 дивизиями, из которых только четыре были свежими. Натолкнувшись на еще более окрепшую оборону, они имели еще меньше успеха.

Убедившись, что и новые усилия не приводят к желательным результатам, Людендорф остановил также атаки, развивавшиеся в направлении к Амьену. Ни разу он не попытался мощно ударить по стыку британской и французской армий с целью их разъединить. Между тем 24 марта Петэн намекнул Хейгу, что, если германское наступление будет развиваться и дальше, ему придется оттянуть французские резервы к югу-западу, чтобы прикрыть Париж. Как мало усилий требовалось немцам, чтобы превратить трещину фронта противника в зияющий разрыв! Это является лишним свидетельством того важнейшего факта, что стык — наиболее чувствительное и наиболее выгодное место для удара.

Основная отличительная черты этого великого наступления — грандиозность его внешних результатов по сравнению с результатами любых предшествовавших наступлений на Западе. Британские войска показали на деле чудеса героической выносливости, что подтверждает длительное сопротивление, оказанное ими на большей части главной полосы обороны. Причина последующего быстрого отката лежит в частых нарушениях связи и в потере командирами управления. За три года позиционной войны была выработана сложная и кропотливая система связи, в большей своей части зависевшая от телефона. Она казалась хорошо продуманной и отвечавшей условиям окопной войны. Но когда то, что было неподвижным и постоянным, вдруг потекло и стало неопределенным, британцам пришлось своей кровью заплатить за потерю одного из основных принципов военного искусства — гибкости.

С германской же стороны Аррас фактически стал камнем преткновения, о который разбилось их наступление. Немцы дорого заплатили за свой военный консерватизм. Брухмюллер поведал, что хотя армия Гутьера придерживалась его указаний и провела внезапную бомбардировку, армия Белова на севере крепко держалась за устаревшие методы действий, не желая отказаться от предварительной долгой артподготовки. Еще раз в районе Соммы условность военного мышления Белова сделалась лучшим козырем для британской армии.

Но еще более важная причина неудачи германцев лежала в ограниченности самого Людендорфа. Он обладал достаточной восприимчивостью, чтобы признать новую истину, но ум его не был настолько гибок, и у него не было нужной убежденности, чтобы полностью претворить в жизнь новые мысли.

Принцип преследования линии наименьшего сопротивления был слишком нов для того, кто с детства насыщался доктриной Клаузевица — доктриной удара по главным силам противника. Лозунгом Людендорфа было: «Британцы должны быть разбиты». Его горизонт был сужен кровожадными инстинктами в предвидении легкой победы; он не мог понять, что в стратегии кружной путь к цели зачастую есть и кратчайший путь, а прямой изнуряет атакующего и укрепляет, вследствие очевидности намерений, сопротивление неприятеля. Наоборот, кружной путь может ослабить стойкость противника, опрокидывая все его расчеты и выводя его из равновесия.

Изучая фактическое течение наступления германцев, можно найти еще одну причину их поражения. Причина эта обычно упускается из виду, хотя значение ее огромно. Это — физическое влияние прорыва на питаемые впроголодь войска, когда они увидели набитые доверху продовольственные склады неприятеля, и психологическое влияние прорыва, когда войска убедились, что противник гораздо лучше питается и снаряжается, чем они сами. Их кормили сказками об убийственных результатах подводной кампании, сказавшейся на экономическом положении противника. Это двойственное влияние можно проследить по многим свидетельствам очевидцев. Одно из них, наиболее яркое и правдивое, принадлежит перу германского поэта и новеллиста Рудольфа Биндинга.

27 марта он записал в своем дневнике:

На следующий день последовала чрезвычайно знаменательная запись:

Все попытки оказались безнадежными; офицеры были в этот день бессильны собрать свои войска. А последствия этого события, о которых рассказывает поэт, были следующими:

Опьянение захваченной добычей сильнее и шире распространилось, чем опьянение вином. Основная причина этого — «влияние нескольких лет лишений». Даже офицер Генерального штаба, посланный со срочным поручением, останавливает в пути машину, чтобы выудить из придорожной канавы добротный английский плащ.

Из-за этого опьянения германцы не только упустили возможность достигнуть Амьена, но и хищнически разграбили источники снабжения, которые могли бы питать их собственное наступление. Даже водопроводные станции разрушались ради получения медного лома. Причина такой бессмысленной жажды разрушений зиждилась якобы в убеждении германцев, что:

Тем сильнее по окончании грабежа сказалась реакция и тем резче и гнетущее был контраст собственной бедности по сравнению с изобилием у противника. По мере того как увядали надежды на крупный военный успех, а вместе с тем и надежды вновь подкормиться и всласть потешиться, моральный дух войск понижался и росло разложение армии.

Всякий побывавший на войне знает, как насыщен горизонт солдата мыслями о пище и комфорте. Быстрота и внезапность, с которой падала моральная устойчивость германских войск, начиная с июля, когда их последнее наступление быстро оборвалось, не только обязано росту голода, но и тому, что у войск открылись глаза на лучшую материальную обеспеченность противника и потому на большую его выносливость.

Пропаганда и цензура могли скрыть это различие, пока фронт представлял собой непроницаемую преграду. Но когда немцы прорвались сквозь сеть британских окопов и попали в тыловой район, германским войскам открылась правда. Если историк должен проникать глубже поверхностной военной статистики и докапываться до психологических корней, то быть может придется сказать, что разгром британцев в марте 1918 года был большой удачей для тех, кто его потерпел.

Если же это так, то жалко, что они не попытались прибегнуть к этому раньше. Вместо того чтобы окольным путем посылать в неприятельскую страну своих «агитаторов», британское командование могло бы устроить германцам посещение своих тыловых районов, этой «страны с молочными реками и кисельными берегами». По крайней мере оно могло бы намеренно освободить часть пленных, предварительно подкормив их некоторое время соответствующим образом.

Такая стратегия сразу сняла бы с командования упрек в отсутствии у него воображения и изобретательности, которых, как многие находили, так недоставало военному руководству.

План этот целиком и полностью отвечал принципу Наполеона: «Весь секрет военного искусства заключается в том, чтобы выиграть господство над коммуникациями врага». Поскольку в распоряжении Алленби был большой перевес сил, он решил использовать его, чтобы выиграть господство не над одной, а над всеми коммуникациями турок. Успех этой его попытки во многом был обязан тому, что Алленби дополнительно тщательно продуманными мерами установил господство и над своими собственными коммуникациями, т. е. обеспечил их бесперебойную работу.

Три так называемых турецких «армии» — каждая немногим больше одной дивизии — питались одним-единственным стеблем основной железнодорожной магистрали, проходящей южнее Дамаска. У Дераа одна ветка отходила к западу, пересекая реку Иордан у Джиср-эль-Меджамие; непосредственно севернее Бейсана она раздваивалась у Эль-Афуле в долине Эсдраэлон: одна ветка отходила к морю, к Хайфе, а другая вновь поворачивала к югу, проходя через холмы Самарии к узловому пункту у Мессудие. Эта дорога питала 7-ю армию (Мустафа Кемаль) и 8-ю армию (Джевад) — армии, удерживавшие фронт между рекой Иордан и Средиземным морем. 4-я армия (Джемаль) восточнее Иордана питалась основной магистралью.

Перехват армейских коммуникаций означает, как известно, нарушение всего кровообращения армии. Преградить ей пути отступления — значит убить ее к тому же и морально. А разрушить ее внутренние коммуникации, по которым текут приказы и донесения — значит лишить армию разума, так как этим ломается основная связь между «мозгом» и «телом» армии. Алленби разработал свой план так, чтобы достигнуть не одной, а всех этих трех целей, причем третья являлась далеко не последней в деле обеспечения успеха задуманной операции.

Конфигурация грунтовых и железных дорог делала Дераа, Эль-Афуле и в меньшей степени Бейзан жизненными центрами турок. Если бы удалось наложить руку на Эль-Афуле и Бейсан, то этим были бы перерезаны коммуникации 7-й и 8-й армий и преграждены естественные пути отступления этих армий. Оставалась бы свободной крайне трудная лазейка через пустынный район и реку Иордан к востоку. Захват Дераа отрезал коммуникации всех трех армий и преграждал лучший путь отступления 4-й армии — но Дераа значительно больше был удален от фронта британцев.

Эль-Афуле и Бейсан лежали в удалении на 60 миль и потому были досягаемы для стратегического «прыжка» конницы, конечно при условии, что ей удастся достигнуть этих пунктов без остановок или задержек. Задача заключалась, во-первых, в том, чтобы найти удобный подступ, не загроможденный естественными препятствиями, и, во-вторых, обеспечить себя от попыток противника силой преградить дорогу коннице.

Как же была решена эта задача? Ровная прибрежная равнина Шарон представляла собой коридор, ведущий к равнине Эсдраэлон и к долине Езреель, в которой находились Эль-Афуле и Бейсан. Этот коридор преграждался лишь одной-единственной дверью, расположенной так далеко в его конце, что она не охранялась турками. Дверь эту образовал узкий пояс гор, отделявший прибрежную равнину Шарон от долины Эсдраэлон, лежащей глубже внутри страны. Но вход в этот коридор был крепко накрепко закрыт и прегражден окопами турецкого фронта.

Алленби предназначил свою пехоту, чтобы сломать замок этой «калитки» и с силой отбросить ее на северо-восток, открыв таким образом дорогу коннице. Но раз коннице удастся пройти сквозь «калитку» в начале коридора, ей все же придется открыть еще и дверь «на черном ходу», чтобы из него выйти. Турки легко могли замкнуть эту дверь, если дать на это время, и они были бы предупреждены об угрозе. Поэтому основное в действиях конницы была быстрота. Но одного этого было недостаточно — надо было отвлечь внимание и резервы турок. Однако, и при этом все еще приходилось рисковать. Опыт войны показал, как легко может быть остановлена конница: горсточки людей и пулеметов было бы достаточно, чтобы преградить оба перевала через промежуточный пояс гор. Чтобы обезопасить себя от этого риска, надо было сделать турецкое командование глухим, немым и слепым. Основное значение и историческая ценность победы под Мегиддо как раз и заключаются в полном параличе турецкого главного командования, который удалось вызвать Алленби.

Проследим, как это было достигнуто. Алленби имел два сравнительно новых средства: авиацию и арабов. Арабы Фейсала, руководимые полковником Лоуренсом, давно уже атаковали, сковывали и деморализовали турок на всем протяжении их основной железнодорожной магистрали. Теперь арабам пришлось принять непосредственное участие в операции, проводимой британскими силами. Появившись 16 и 17 сентября, как привидения из пустыни, они взорвали железную дорогу севернее, южнее и западнее Дераа. Это на время выключило приток к туркам подкреплений и снабжения — все, чего в данном случае требовалось добиться. Вдобавок, действия арабов имели еще и моральный эффект, заставив турецкое командование послать к Дераа часть своих скудных резервов.

Участие авиации в операции проявилось двояко. Во-первых, в итоге длительной и напряженной кампании она овладела безусловным господством в воздухе и совершенно изгнала авиацию противника. Кампания эта была заведена так далеко, что в конечном итоге английские истребители просто нависли над турецким аэродромом в Дженине и препятствовали даже вылету самолетов противника. Таким образом удалось ослепить противника на время подготовки операции.

Затем, когда настал час проведения в жизнь плана Алленби, авиация сделала командование противника глухим и немым, крайне эффективно обстреляв турецкие главные телеграфные и телефонные передаточные пункты в Эль-Афуле. В дополнение оба штаба армий противника в Наблусе и Тюль-Кераме были забросаны бомбами, а во втором штабе, игравшем наиболее серьезную роль, все провода были настолько серьезно повреждены, что штаб оказался на целый день отрезан от Назарета и от своих дивизий, находившихся в прибрежной долине.

Другой и более ранней формой деятельности авиации — деятельности менее боевой, но, быть может, стратегически еще более действенной, было сбрасывание вместо бомб целых тонн иллюстрированных листовок. В них рисовался исключительный комфорт, которым пользовались турецкие солдаты-военнопленные. Эта агитация хотя и была невесомой, тем не менее должна была произвести громадное впечатление на полуумиравших от голода и совершенно обносившихся турецких солдат.

Но если авиация и арабы были серьезными факторами, мешавшими подготовке противника к предстоящему удару, план самой операции отличался целым рядом остроумных и целесообразных уловок, характерных для всех выдающихся операций военной истории. Этими уловками Алленби пытался отвлечь внимание противника от побережья, приковав его внимание к флангу фронта у реки Иордан. В этом ему сильно помогла неудача двух попыток наступлений восточнее Иордана, в направлении на Амман и Эс-Салт, предпринятых еще весной. С целью все время держать в напряжении внимание противника Алленби, несмотря на неудачу, держал в течение всей зимы в долине реки Иордан конницу, периодически сменяя ее из-за подавляющей нездоровой жары. Когда же затем конница тайком была переброшена на другой фланг, то ее бывшие стоянки не только сохранялись и поддерживались в полном порядке, но к ним даже добавлялись новые. Кроме того, было сделано до 15 000 макетов лошадей, изображавших конницу, якобы занимавшую здесь линию фронта. Мулы, волоча сани, поднимали облака пыли. Днем батальоны походным порядком подходили к долине, а ночью тайком отвозились назад на грузовиках, чтобы вновь инсценировать днем подход сюда войск. В Иерусалиме была нанята гостиница, которая тщательно готовилась для мифического приема главного штаба. Усиленные мостовые работы и установка радиостанций поддерживали эту иллюзию. Наконец, Лоуренс послал агентов, чтобы закупить в районе Аммана большое количество фуража.

В течение всего этого времени тайно ночными маршами все больше и больше войск перебрасывалось вниз на другой фланг, к морю, и там укрывалось в апельсиновых рощах или в уже имевшихся лагерях. Таким путем Алленби на всем фронте удвоил свои силы, а на основном участке удара довел их до отношения пять к одному, проделав все это совершенно незаметно для противника.

Одно время Лиман фон Сандерс, несомненно, предвидел крупную атаку и даже думал о том, чтобы сорвать ее добровольным отходом на рубеж, расположенный глубже в тылу и проходящий близ Галилейского моря.

Хотя Лиман фон Сандерс боялся атаки близ побережья, но еще больше он боялся эффекта атаки англичан восточнее реки Иордан. Поэтому даже предупреждение о первой атаке, поступившее 17 сентября в последнюю минуту от дезертира-индуса, было затушевано более правдоподобными новостями о нападениях арабов на жизненно необходимую железную дорогу близ Дераа. Став жертвой своего предвзятого мнения, Лиман фон Сандерс охотно готов был верить, что дезертир — агент британской разведки, а история, рассказанная им, — ложь, маскирующая истинные намерения Алленби.

Далее Лиман фон Сандерс отклонил просьбу Рефет-бея, командующего прибрежным сектором, который хотел оттянуть свои войска на милю, чтобы в случае атаки артиллерийская бомбардировка британцев пришлась по пустым окопам. Запретив Рефету отступать даже на шаг, он обеспечил его отступление на сотни миль к Тиру с армией, рассеявшейся в пути убитыми или ранеными.

В ночь на 18 сентября началось то, что одновременно являлось последним шагом в «инсценировке», вводившей турок в заблуждение, и первым шагом в действительной операции. 53-я дивизия, образовавшая крайний правый фланг войск Алленби, провела демонстративный прыжок вперед в холмах долины Иордана. Этим самым она сделала первый шаг на пути к перерезанию единственного оставшегося открытым выхода для турок через Иордан на восток, когда основной маневр британцев привел бы к их окружению.

У моря, далеко на западе, все пока оставалось спокойным. Но в 4:30 утра 18 сентября 385 орудий открыли огонь по намеченному участку фронта. Орудия вели ураганный огонь лишь в течение четверти часа, затем вперед под прикрытием быстро переносимого огневого вала двинулась пехота. Не встречая почти никакого сопротивления, она смяла потрясенных оборонявшихся и прорвалась сквозь двойную систему окопов, мелких по сравнению с нормами Западного фронта, и со слабыми проволочными заграждениями.

После этого атакующая пехота совершила захождение, подобно громадной двери, поворачивающейся на петлях. В этой «двери» французский отряд и 54-я дивизия образовывали внутренний край, затем с интервалом в 5 миль шла 3-я индийская дивизия; 75-я и 7-я индийские дивизии образовали среднюю створку, а 60-я дивизия, находившаяся ближе к морю, — наружную. 60-я дивизия к ночи достигла Тюль-Керама. Но то, что уцелело от 8-й турецкой армии, давным-давно уже мчалось назад через дефиле к Мессудие, представляя собой беспорядочную массу войск и обозов. А над этим беспомощным сбродом реяла британская авиация, сбрасывая бомбы и осыпая бегущих градом пуль.

Между тем через открытую «дверь» прошла 3-я кавалерийская дивизия Конно-пустынного корпуса (Шовель). К вечеру конница достигла гряды Кармель — «промежуточной двери», выслав вперед отряды с броневиками, чтобы захватить оба перевала. К утру дивизии перешли и через перевалы. Одна бригада спустилась к Назарету, где стоял главный штаб противника, абсолютно не имевший представления о событиях, разыгравшихся за последние 24 часа. Связь штаба с его боевыми частями была совершенно прервана. Лиману фон Сандерсу все же удалось ускользнуть, так как бригада не сумела своевременно преградить северный выход из города. После ожесточенного уличного боя конница вынуждена была отступить.

Но основную стратегическую цель наступления конницы представлял собой не Назарет, а Эль-Афуле и Бейсан. Эти пункты соответственно были достигнуты в 8 часов утра и в 4 часа 30 минут дня. Чтобы достигнуть Бейсана, 4-я кавдивизия в 34 часа покрыла 70 миль. Преодолев хребет Кармель, австралийская конная дивизия повернула на юг к Дженину, чтобы прочно преградить путь отступления турок.

Единственная оставшаяся для противника лазейка вела к востоку через реку Иордан. Течение этой реки очень быстро; она протекает в глубокой долине у Мертвого моря на 1300 футов ниже уровня моря. Если бы не авиация, противнику, быть может, и удалось бы добраться до этой лазейки, так как из-за холмистого характера местности и геройского сопротивления турецких арьергардов британская пехота продвигалась вперед медленно и с трудом. Рано утром 21 сентября британская авиация обнаружила крупную колонну войск противника — фактически все, что оставалось от обеих турецких армий, — отступавшую в узкой долине от Наблуса к Иордану. Четыре часа непрерывной бомбардировки и пулеметного огня превратили эту колонну в беспорядочное нагромождение орудий и обозов. Те, кто выжили, представляли собой жалких потерянных беглецов. С этого часа можно считать, что 7-я и 8-я турецкие армии перестали существовать. Затем последовала охота конницы за беспомощной дичью, ничем не напоминавшей войска.

Оставалась лишь 4-я армия (восточнее реки Иордан), которая слишком долго откладывала свое отступление. Она начала свой отход 22 сентября.

На пути отступления этой армии к Дамаску лежали разрушенная железная дорога и арабы. А четыре дня спустя и 4-я кавалерийская дивизия двинулась от Бейсана к востоку, чтобы перерезать этот путь. Две же другие дивизии отправились непосредственно к Дамаску — цели отхода противника.

Здесь выхода туркам больше не было, но судьба их отличалась от судьбы других турецких армий. Это было скорее быстрое изматывание не прекращавшимися «уколами», чем поражение в итоге решительного столкновения.

При этом преследовании конный корпус пустыни действовал совместно с арабами, своими помощниками из пустыни, и в первый раз реально с ними столкнулся. До этого они оставались невидимыми и неуловимыми. Их присутствие обнаружилось, когда один из разведчиков донес: «На вершине холма, впереди нас, араб в „Роллс-Ройсе“. В совершенстве владеет английским языком, взбешен и грязно ругается». Дело в том, что никакой темп преследования не мог удовлетворить горячего Лоуренса, из всех сил подгонявшего своих арабов к цели всех устремлений — Дамаску. Британскому кавалерийскому офицеру, наблюдавшему марш арабов, он показался какой-то странной восточной версией состязаний в день Дерби, но… арабы все же опередили 4-ю кавалерийскую дивизию.

Жалкие остатки 4-й турецкой армии были окончательно окружены и пленены у Дамаска, который был занят 1 октября. Накануне гарнизон города был перехвачен австралийской конной дивизией, когда он пытался ускользнуть через ущелье Барада. Поливая с окружавших высот голову потока беглецов пулеметным огнем, австралийцы отогнали их назад к Дамаску. Тем самым число пленных возросло до 20 000 человек.

Следующий маневр был достойной концовкой этой исторической операции. 5-я кавдивизия была направлена в наступление на Алеппо, находящееся в 2000 милях. Во взаимодействии с дивизией наступали и арабы. Броневики прокладывали им дорогу и рассеивали встречаемое слабое сопротивление. Окрестности Алеппо были достигнуты арабами к 23 октября.

Два дня спустя сюда подошла и головная кавалерийская бригада. На следующее утро было достигнуто соглашение о совместной атаке города, но ночью арабы проникли в город и самостоятельно его захватили. Британские войска, слишком слабые, чтобы атаковать отступивший гарнизон, поджидали подкреплений из Дамаска, но капитуляция турок 31 октября положила конец этой кампании. В течение короткого промежутка (38 дней) британцы прошли 350 миль и захватили 75 000 пленных, потеряв менее 5000 человек.

В войне 1914–1918 годов, лишенной внезапности и широкого маневра, этих краеугольных камней военного искусства, хоть на одном из театров войны полностью сказалась вся их ценность. Внезапность и подвижность привели к победе фактически без боя. Интересно отметить, что турки были в состоянии противостоять пехотным атакам британцев до тех пор, пока не стало известно о «стратегическом барьере», отрезавшем их от тыла. Это произвело на противника сильнейшее моральное впечатление.

Необходимой предпосылкой для прорыва в условиях позиционной войны является наличие пехоты и тяжелой артиллерии. Но раз таким образом здесь вернулись к нормальным условиям ведения вой-ны — войне маневренной, победа была достигнута подвижными, способными к маневру элементами — конницей, авиацией, танками и арабами. А данные элементы представляли собой лишь незначительную частицу всех сил Алленби. Победа эта была достигнута не физической силой, а деморализующим использованием подвижности и маневра. Это еще раз подтвердило старую истину Наполеона: соотношение моральных сил к физическим равно три к одному.

Разница в результате атак левого и правого флангов частично может быть объяснена различной степенью опытности войск, а отчасти и различием в условиях проведения атак. Атака левого фланга началась, когда британцы находились почти вплотную у позиции Гинденбурга. На правом же фланге американцы должны были сначала овладеть целым рядом укреплений, эшелонированных в глубину; лишь после этого они могли бы перейти к атаке позиции Гинденбурга. Но прежде чем они ее достигли, их атака выдохлась. Поэтому, хотя упорные штурмы американцев, за которые они расплачивались дорогой ценой, и заставили германцев снять с французского участка еще 16 дивизий и перебросить их сюда, но стратегический эффект атак американцев был невелик.

Французы, находившиеся в центре, острым стратегическим чутьем правильно оценили, что решающие результаты зависят от быстрого проникновения и смыкания клещей охвата, а потому не ускоряли отступления стоявших перед ними германцев. Искусно наступая, французы обычно держались на несколько шагов позади уровня наступления своих союзников на флангах, продвигаясь вперед последовательными скачками, когда надо было несколько оттеснить противника.

В течение первых двух лет войны французы на своих плечах выносили всю тяжесть боев. Хотя французские командиры медленно и с трудом выучились экономить жизни солдат, но зато теперь они (и в еще большей степени — сами бойцы) хорошо усвоили этот урок. Быть может даже слишком хорошо! Но не дело было тем, кто пришел на войну к ее закату, жаловаться на чрезмерную осторожность и самосохранение союзников, которые с самого начала войны страдали под ее палящим зноем.

С другой стороны, критики неожиданно быстрой остановки Маас-Аргоннского наступления склонны недооценивать все невыгоды, связанные с исключительной неподготовленностью участвовавших в ней войск. Плохо было даже не то, что войска были слишком свежи. Хуже было то, что вся подготовка к операции тоже оказалась чересчур «сырой».

Американцы фактически имели на подготовку даже меньше недели, что представляло собой разительный контраст с месяцами подготовки предшествовавших французских и британских наступлений 1915, 1916 и даже 1917 годов. Даже теперь, когда боевая мощь германцев и их моральный дух значительно упали, такая поспешность требовала сверхчеловеческого напряжения от любых войск. В данном случае эти требования предъявлялись к новым войскам и к новой, сырой, несработавшейся организации. Общественное мнение может жаловаться на частоту, с которой американская военная машина застопоривалась. На самом деле удивительно, как она вообще не развалилась, и как американцам удавалось сравнительно быстро ее чинить и вновь пускать в ход!

К чести главного командования надо отнести и то, что первой атаке была в достаточной степени обеспечена внезапность. Этот успех обязан в значительной мере искусству разведывательного отдела американской армии, создавшего далее к востоку, близ Вогез, буквально художественный мираж наступления.

Когда было начато настоящее наступление, то весь фронт атаки протяженностью в 40 миль удерживался только 5 германскими дивизиями далеко не полного боевого состава, вдобавок собранными (за исключением одной) из низкосортных войск. Против них были брошены 9 американских дивизий, а еще 3 дивизии находились в ближнем резерве. Это давало численное соотношение сил более 8:1. В армейском резерве имелось еще 3 дивизии. Учитывая трудности, связанные с отступлением и переброской войск с Сен-Миельского сектора, вначале из этих дивизий могла быть использована только одна регулярная, а из всех участвовавших в операции соединений только 3 дивизии имели предварительный боевой опыт.

Атака была предварена трехчасовой интенсивной бомбардировкой, в которой участвовало 2700 орудий; сопровождалась атака 189 малыми танками.[112] Знаменательно отметить, что здесь пропорция этих танков значительно больше, чем в прежних наступлениях союзников 15 июля и 8 августа. Интересно также указать, учитывая намек Першинга сделанный им Фошу перед Сен-Миельским наступлением, что вся артиллерия была французская и наполовину обслуживалась французами. На 47 танках также были французские экипажи.

План Першинга был самонадеян и бил по далеким целям. Конечно, его нельзя упрекнуть в ограниченности или близорукости, так как ожидалось, что атакующие части достигнут и прорвутся сквозь позицию «Кримхильда» в первый же день, пройдя свыше 8 миль, и ночью же разовьют свой успех, чтобы следующее утро встретило их уже на открытой незащищенной местности, примерно на полпути к Седану и рокадной железной дороге. К несчастью, приказы Першинга никак нельзя было считать ясно и точно сформулированными.

Фош в личной записке намекнул, что американская армия не должна позволить связать себя скоростью продвижения своего соседа — 4-й французской армии Гуро, и добавил:

Но приказы Першинга его корпусам как раз и отличались этой тенденцией, как бы ни были далеки поставленные им цели. III корпус Балларда справа и I корпус Лиггета слева должны были вклиниться на обоих флангах командующей высоты Монфокон, помогая этим наступлению V корпуса Камерона в центре, который должен был преодолеть Монфокон и наступать дальше к позиции «Кримхильда», «не ожидая наступления III и I корпусов». Это указание было разумным — но менее удачно было то, что наступление III и I корпусов должно было «равняться по наступлению V корпуса». В этом и был зародыш паралича наступления.

Когда атака началась в 5:30 утра 26 сентября, V корпус наступал значительно медленнее своих соседей; лишь левофланговая дивизия корпуса (91-я) являлась здесь счастливым исключением. Справа от V корпуса 4-я (резервная) дивизия корпуса Балларда проникла далеко вглубь за высоту Монфокон. Хорошо наступали вдоль реки Маас 80-я и 33-я дивизии. На левом фланге армии, где местность представляла наибольшие трудности, а задача, поставленная войскам, была наиболее сложной, приказы Лиггета подготовили почву для удачного начала. Так, 35-я дивизия охватывающим наступлением овладела значительным препятствием — Вокуа, а затем с 28-й дивизией, наступавшей левее, проникла вглубь почти на 4 мили в долину Эр восточнее Аргоннского леса. Через сам лес двигалась 77-я дивизия, имевшая сложную задачу: держать связь с французами, наступавшими западнее леса.

Но затем распоряжения Першинга об остановке по достижении поставленных корпусам целей сыграли роль тормоза, задержавшего наступление, а после 6-часового отдыха трудно было восстановить прежний темп наступления. Указания Першинга, целесообразные в условиях чисто позиционной войны, были, как это правильно понял Лиггет, ошибкой, когда приходилось иметь дело со слабым и временно деморализованным противником.

Американцы не имели ни соответствующей подготовки, ни организации для методических «осадных» действий. Лучшие виды на решающий успех могло дать затопление обороны потокам людей, пользуясь первым действием внезапности на противника, пока он не успеет подтянуть свои резервы. Когда преждевременно затормозили наступление и тем искусственно приглушили порыв и энтузиазм атакующих, инерция потерялась, наступление выдохлось и после этого продвигалось вперед только судорожными толчками. Не удалось выдвинуть вперед орудия для поддержки наступавшей пехоты, управление потерялось, а снабжение зачастую вовсе отсутствовало, так как неопытность американцев в этом отношении усугублялась естественными трудностями местности.

Все эти факторы помогли успеху применявшейся обычно германцами тактики, имевшей целью сломать жало атак противника. Германцы повторили свою систему эластичной обороны, организовав эффективное сопротивление в нескольких милях за передовыми позициями. Беспечные американцы, ничего не подозревая, попали в искусно сплетенный германцами пояс огня, когда их первоначальный порыв уже несколько выдохся, и атакующие соединения пришли в некоторый беспорядок.

На второй день операции 79-й дивизии именно так удалось овладеть Монфоконом. V корпус смог выйти лишь на один уровень с корпусами, действовавшими на флангах, так что в этот день все три корпуса лишь незначительно продвинулась вперед. Грандиозное наступление фактически уже израсходовало весь свой пыл, а в последующие дни прибытие свежих германских дивизий позволило противнику перейти в контратаку и в некоторых местах отбросить разрозненно атаковавшие части, потерявшие взаимодействие.

Возобновленное 4 октября общее наступление дало, за исключением левого фланга, небольшой успех и вновь подтвердило безумие попыток бороться с пулеметами обороны одним голым весом живого мяса, без соответствующей огневой поддержки или защиты, даваемой внезапностью. Качество подготовки американских войск выявилось в действиях 1-й регулярной дивизии корпуса Лиггета. Атакуя, она глубоко вклинилась по восточному берегу реки Эн — правда, лишь на узком фронте.

Это позволило Лиггету попытаться 7 октября провести оригинальный и смелый маневр: подтянув 82-ю дивизию непосредственно к 1-й, он бросил ее против фланга противника к западу от реки Эн и затем повернул ее на север. Хотя проведение этого маневра в жизнь можно оценить намного ниже самого замысла — только десятая часть дивизии участвовала в нем, и потому была потеряна возможность отрезать противника в Аргоннском лесу, — но угроза эта все же убедила германцев очистить лес, пока не поздно. К 10 октября фронт американцев продвинулся за лес, и это препятствие наконец перестало им мешать!

Между тем очевидная для всех неудача американцев в проведении своего плана вызвала в тылу широкую реакцию. Клемансо посетил Фоша и горько заметил:

Нельзя сказать, что упреки эти были справедливы — тем более если принять во внимание, что французская армия Гуро наступала значительно медленнее американцев. Но Фош оказался честнее — или же просто лучше отдавал себе отчет в неприступности позиций Першинга. Он ответил:

Петен пришел к стратегически здравому решению: поручить сектор Аргоннского леса отдельной армии, наполовину французской, наполовину американской, поставив во главе ее генерала Гиршауэра. Но Першинг увидел в этом новый политический маневр и твердо его отклонил.

Першинг занялся ремонтом своей армии и пересмотром своего командного состава. Бездействовавшие части восточнее реки Маас были сведены во 2-ю американскую армию. Во главе ее был поставлен Баллард, Лиггету же поручили 1-ю армию и проведение Маас-Аргоннского наступления. Сам Першинг оставил за собой общее руководство обеими армиями, а Хьюго Драма передал в качестве начальника штаба Лиггету. Дикман сменил Лиггета в командовании I корпусом. Балларда сменил Гин, а Камерон был заменен Саммераллом. Остальные командиры падали под карающим мечом Першинга почти с такой же быстротой, как бойцы их соединений падали под косой германских пулеметов.

В течение некоторого времени все эти перемены производили мало впечатления на германцев. Следующее наступление 14 октября почти ни к чему не привело, хотя обошлось дорого: на поле боя осталось много не только бойцов, но и генеральских репутаций.

После этой неудачи даже главное командование поняло, что наступлению пришел конец. Попытка продолжать натиск с измотанными частями и приведенными в полный беспорядок коммуникациями не могла обеспечить достаточной мощи удару, чтобы тот явился реальным облегчением для действий других союзных армий. Тем более, что британский левый фланг наступления союзников, в котором принимали участие 27-я и 30-я американские дивизии, уже прорвался сквозь последние укрепления позиции Гинденбурга и к 5 октября вышел на открытую свободную местность. В дальнейшем его наступлению могли мешать лишь естественные препятствия, расстояние и опустошенная местность.

Лиггет, получив руководство американской армией, оказался достаточно умен, чтобы сообразить, что в данной обстановке лучше остановиться и привести в порядок свои войска и лишь затем, как только это окажется возможным, наверняка двинуться вперед, а не жертвовать, как сейчас, бесцельно жизнями в попытках достигнуть явно невозможного.

Используя эту передышку не только, чтобы пополнить ряды и наладить работу снабжения, но и для того, чтобы улучшить коммуникации и пересмотреть свою организацию, Лиггет одновременно провел ряд местных операций, обеспечивших ему хорошую исходную позицию для следующего броска вперед. Затем он пересмотрел не только тактику, но и план операции.

Першинг предлагал вначале развить удар левым флангом американцев, за которым последовал бы в свою очередь удар остальных корпусов, находившихся правее. Это означало завязку боя на сильной по своему естественному характеру и перерезанной крупными лесами местности Буа-де-Бургонь к северу от Аргонн, где численно противник был сильнее всего. Лиггет предпочел забить широкий клин в центре и таким образом охватить фланг леса Буа-де-Бургонь, угрожая окружить его и сочетая этот маневр с наступлением французской 4-й армии к западу.

Маневр этот был хорошо задуман, и когда 1 ноября Лиггет бросил в наступление свои войска, только один этот участок и оказывал сопротивление. На следующий день арьергарды противника исчезли и оттуда, отступая с такой же быстротой, как и другие германские части на остальных участках наступления американцев. Хотя немцы оказывали слабое сопротивление, но быстрота, с которой велось преследование, обгонявшее наступление французов на фланге, вызывала у войск большое напряжение.

Военная машина 1-й армии работала значительно ровнее прежнего. Этим она была всецело обязана реорганизации, проведенной Лиггетом. Это проявилось даже несмотря на проведение армией чрезвычайно сложного маневра, при котором вся она постепенно должна была при преследовании зайти вправо и изготовиться к наступлению в северо-восточном направлении на сильную позицию между реками Маас и Шьер, на которую отошли германцы. Данное захождение являлось прелюдией к наступлению на Мец, но прекращение огня опустило над ним занавес.

В стратегическом отношении это наступление могло оказаться более важным, так как германцы были особенно чувствительны к этому направлению. Оно было бы значительно серьезнее, чем случайный подход левого фланга союзников к кусочку рокадной железной дороги Кариньян-Седан, которая уже 3 ноября обстреливалась артиллерийским огнем, а 4 дня спустя ее достигла и пехота — но германцы уже ускользнули отсюда. Достижение Седана, конечно, стало бы волнующим и радостным финалом — но оно было показательно и с точки зрения выявления тех недостатков, которые имели место при розыгрыше этого финала.

Грубо и не считаясь с чувствами французов, Першинг прислал директиву, что он желает, дабы «честь вступления в Седан» выпала на долю американской армии, хотя Седан лежал теперь в полосе наступления французов. Першинг добавил следующее поощрение, вернее, побуждение: «Разграничительные линии не должны являться препятствием». Эта директива была передана корпусам даже без уведомления о ней Лиггета. В итоге 42-я дивизия со всех ног пустилась на левом фланге армии к Седану.

Но обычная для Першинга неясность терминологии привела к еще менее уместным, просто комичным результатам. 1-я дивизия, любимица Першинга, в составе корпуса, наступавшего в центре, так же наперегонки бросилась к Седану, выступив ночью. Попав в полосу наступления дивизий I корпуса и стремительно пройдя сквозь них, она внесла в боевые порядки смятение и беспорядок. Венец всей этой комедии заключался в захвате в плен этой дивизией командира 42-й дивизии. Вмешался Лиггет, который решительными действиями и энергичными словами навел порядок. Он сдержал обе дивизии и галантно позволил французам первыми вступить в Седан, загладив таким образом горькую память 1870 года.

Историк, обозревающий весь горизонт Мировой войны, должен признать, что это последнее наступление, начавшееся 1 ноября, не сыграло решающей роли. Оно оказало лишь дополнительное влияние на уже разворачивающиеся события. Дело в том, что Людендорф потерял авторитет и власть (просьба его об организации сопротивления германских армий на границе была отклонена), а немцы начали искать мира еще до удара, нанесенного Лиггетом.

Все же хорошо, что перемирие задержалось настолько, чтобы позволить союзникам организовать свое наступление 1 ноября. Это стало противоядием против горьких воспоминаний о первой фазе, вернее, о первом бое Маас-Аргоннской операции — и доказательством того, что американская армия, закаленная в горниле боя и отточенная опытом, могла показать образцы командной и штабной работы, достойные геройских жертв ее войск.

Русский фронт (см. также главу III, сцена 2)

Reichsarchiv, Der Weltkrieg, 1914–1918, vol. II (1924); vol. V (1929) [Германская официальная история, охватывает кампанию 1914 года]

Е. Ludendorff, My War Memories (Eng. trans. 1920)

P. von Hindenburg, Out of my life (Eng. trans. 1920)

A. von Cramon, Quatre Ans au G.Q.G. Austro-Hongrois (French trans. 1922)

M. Hoffmann, The War of Lost Opportunities (Eng. trans. 1924)

War Diaries and other Papers (Eng. trans. 1929)

Russian Historical Commission, La Grande Guerre. Relation de l’Etat-Major Russe (French trans. 1927)

Conrad von Hotzendorf, Aus meiner Dienstzeit, vols IV–V (1925-26) [Охватывает кампанию 1914 года]

Francois, Gorlice, 1915 (1922) [Горлицкий прорыв 1915 года]

A. Arz, Zur Geschichte des Grossen Krieges, 1914–1918 [Мемуары преемника Конрада]

J. E. Edmonds in Army Quarterly, July, 1921, The Austrian Plan of Campaign, 1914, and its development

K. F. Novak, Der Weg zur Katastrophe (1920) (French trans) [Свидетельства Конрада]

Buat, Hindenburg et Ludendorff Strateges (1923)

Camon, Ludendorff sur le Front Russe 1914–1915 (1926)

Y. Danilov, La Russie dans la Guerre Mondiale, 1914–1917 (French trans. 1927)

Sukhomlinov, Erinnerungen (1924)

B. Gourko, Russia in 1914–1917 (Eng. trans. 1918)

A. Knox, With the Russian Army, 1914–1917 (1921)

Hindenburg’s Second Offensive in Poland (in Army Quarterly, July, 1921) [Лодзь]

C. E. Callwell, Experiences of a Dug-Out, 1914–1918 (1921)

C. Maynard, The Murmansk Venture (1928)

Сцена 4. Лоос

J. Е. Edmonds, Military Operations. France and Belgium, 1915, vol. IV

Les Armees Francaises dans la Grande Guerre, Tome III (1927)

Army Quarterly, July, 1924, The Fight for Hill 70 [По германским источникам]

Crown Prince Rupprecht of Bavaria, Mein Kriegstagebuch (1928)

Palat, Vol. IX. Les Offensives de 1915

Huguet, Britain and the War

Oxford and Asquith, Memories and Reflections

Maurice, The Life of General Lord Rawlinson of Trent

J. Charteris, Field-Marshal Earl Haig

Частные свидетельства

Сцена 3. Сомма

C. Е. W. Bean, The Australian Imperial Force in France, 1916 (1929) [Австралийская официальная история]

J. Charteris, Life of Field-Marshal Earl Haig

Maurice, Life of Lord Rawlinson of Trent

Dewar and Boraston, Sir Douglas Haig’s Command

J. F. C. Fuller, Tanks in the Great War

Army Quarterly, January and July, 1924, The German Defence during the Battle of the Somme (July 1st)

Army Quarterly, January, 1925, Mametz Wood and Contalmaison 9th-10th July, 1916

Army Quarterly, October. 1925, Delville Wood, i4th-i9th July, 1916

Army Quarterly, October, 1926, The German Defence of Bernafoy and Trones, 2nd-i4th of July, 1916

Palat, Bataille de la Somme

Schwarte, Der Grosse Krieg, vol. II

Reichsarchiv, Somme-Nord. 1 Theil [13 июля]

Reichsarchiv, Somme-Nord. 2 Theil [14–31 июля]

Rupprecht, Mein Kriegstagebuch

Constantin Hierl, Der Weltkrieg in Umrissen (1927) [Германские методы обороны]

Неопубликованные документы

Частные свидетельства

Сцена 3. Прорыв к Марне

Дополнительно: неопубликованные документы и личные свидетельства

Западный фронт

The Memoirs of Marshal Foch (Eng. trans. 1931)

Liddell Hart, Foch — The Man of Orleans (1931)

The Memoirs of Marshal Joffire (Eng. trans. 1932)

E. L. Spears, Liaison, 1914 (1930)

J. Charteris, At G.H.Q. (1931)

С. B. Baker-Carr, From Chauffeur to Brigadier (1930)

Hubert Gough, The Fifth Army (1931)

С. E. W. Bean, The Australian Imperial Force in France, vol. IV, 1917 (1933)

J. Fabry, Jofifre et son Destin (1932)

G. Gallieni and Р. В. Gheusi, Les Cornets de Gallieni (1932)

Les Armies Frangaises dans la Grand Guerre:

Tome II [Описывает первую стадию позиционного тупика с ноября 1914 по май 1915 года и фиаско попытки Жоффра организовать большое наступление в декабре 1914-го]

Tome IV, vol. I [Февраль-май 1916 года]

Mordacq, Pouvait-on signer l’Armistice a Berlin (1930)

Mordacq, Le Ministere Clemenceau. Journal d’un temoin (1932)

General XXX, La Crise du commandement unique. Le conflit Clemenceau, Foch, Haig, Petain (1931)

R. Poincare, Au service de la France, vols VI, VII [1915]; and VIII [1916] 1930—32) Herbillon, Du general en chef au gouvernement. Souvenirs d’une officier de liaison (1930)

E. Mayer, Nos Chefs de 1914

F. Gazin, La Cavalerie Francaise dans la Guerre Mondiale, 1914–1918 (1930)

Castelli, Cinq Journees au 8e Corps (1931) [Описание пяти ключевых эпизодов кампании 1914 года в Первой французской армии]

Lucas, Le юе Corps a la Bataille de Charleroi (1931)

J. Delmas, Mes hommes au feu (1931) [Любопытные сведения о подготовке неудачного французского наступления в Лотарингии]

L’lnfanterie de la Victoire, 1918 (1932)

M. Caracciolo, Le truppe Italiene in Francia

P. Azan, Les Beiges sur 1’Yser (1930) [Некоторые интересные подробности об усилиях Жоффра убедить короля Альберта оставить побережье ради внутреннего наступления в октябре 1914 года]

Galet, Albert, King of the Belgians, in the Great War (Eng. trans. 1931) [Очень важные свидетельства о событиях 1914 года]

Historical Section, Belgian General Staff, La Defense de la Position Fortifiee de Namur en aout, 1914 (1931)

A. Cerf, La Guerre aux frontieres du Jura [Проливает некоторый свет на возможности германского транзита через Швейцарию]

Der Waffenstillstand, 1918–1919 (1931) [Германские документы периода перемирия в 3 томах]

W. Foerster, Aus der Gedankenwerkstatt des Deutschen Generahtabes (1931) [Сравнительное исследование влияния идей Шлиффена и Мольтке]

Poseck, The German Cavalry in Belgium and France, 1914 [Eng. trans. in US]