Пурга лютовала уже пятые сутки. Казалось, стылое море прорвало небесную твердь, хлынуло на казахстанскую степь и затопило ее. Огромные валы из ледяного крошева бесновались в беспомощном свете фар. Они сшибались друг с другом, взрывались тысячами смерчей. Чудовищные воронки готовы были всосать затерянный в пространстве, надрывно кричащий мотором многотонный бензовоз с двумя перепуганными солдатами: сидящим за рулем «стариком» и напарником-«салагой».
Очередной вал с грохотом прокатился по длинному узкорылому капоту «сто пятьдесят седьмого» ЗИЛа и сорвал с правого ветрового стекла дворник. На щитке приборов погасла лампочка. Двигатель вскрикнул раз-другой и заглох. В тускнеющем свете фар неторопливо проступала сплошная белая стена. Она поднималась от земли, охватывая машину со всех сторон.
— Хана-а… — «Старик» инстинктивно продолжал нащупывать ногой стартер и никак не мог попасть на самодельный стержень с круглой шляпкой на конце. Пронеслась мысль, что старенькие «комбайновские» аккумуляторы, высохли без электролиза, который не заливался в них с осени. В углу кабины по-щенячьи заскулил «салага». Жалкая фигура его, сжатая страхом в тугой серо-зеленый комок, торчала из продавленного сидения недозрелой сливой. Покорность «салаги» и собственная беспомощность пробудили в «старике» чувство злости. До теплого, растворенного в бесконечном пространстве желтого пятна под названием Капустин Яр было двести с лишним километров. До Баскунчака — сотня. А до «пупка», на который они торопились, не меньше тридцати. Если, конечно, не съехали с бетонной трассы, проложенной через степь прямо по верблюжьей колючке и перекати-полю безо всякой насыпи. «Старик» согнул ногу в колене, остервенело бросил ее вперед. Каблук сапога попал на стержень, вдавил венчающую его шляпку до самого упора. И в этот момент стена снега обрушилась. В кабине резко запахло пещерным холодом. Вскрикнул «салага». И все погрузилось в ночь…
«Старик» пошевелил пальцами на руках, зашарил по передней панели. Подумал о том, что окончательно посадил аккумуляторы. Но ключ зажигания с пластмассовым брелоком на кольце торчал из замка в положении «выключено». Облегченно вздохнув, «старик» откинулся на спинку сидения.
— Павел, — окликнул он.
Из угла донесся тихий сдавленный стон. Затем такой же тихий голос проплакал:
— У м-мекя н-но-о-ги…
«Старик» поморщился. Смяв в гармошку голенище правого сапога, помассировал голень. Пурга со злой настойчивостью выдувала остатки тепла через щели.
— Где м-мы?..
— В аду. Прорве-емся, падла. У нас почти пять тонн солярки. Такой фейерверк устроим — в Кап-Яре увидят.
«Старик» повернул ключ в замке зажигания. Щиток приборов по-прежнему был темным. Не отозвался зудением и стартер. Хлопнув ладонью по регулятору света, «старик» с досадой выдернул ключ. Он понял, что подсоединенные к аккумулятору в обход замка фары забирали последний ток. Нащупав пристроенный прямо сбоку сидения объемистый деревянный ящик, попросил:
— А ну-ка посвети. Я в аккумуляторы помочусь.
— Я н-не…
— Я тебе сейчас шею сверну, — вкладывая коробок спичек в безвольную руку «салаги», резко сказал «старик». — Подъем, салажонок. Подыхать тут из-за тебя…
Напарник завозился в своем углу. Спички в его руках ломались, гасли.
— Еще одну угробишь, я твоей башкой чиркну по своей подметке, — с тревогой наблюдая за скованными движениями напарника, пригрозил «старик».
Неровное пламя наконец-то осветило кабину дрожащим светом. Сунув в этот крохотный огонек свернутое трубкой письмо, «старик» направил пенную струю в горловины банок. Закрутив на ощупь пробки, нашарил на полу заводную ручку и попытался открыть дверцу. Она подалась, но тут же звонко захлопнулась.
— Пронесло, — вздохнул он. — Лишь бы вода в радиаторе и головке блока не замерзла. Тогда кранты. Никакая солярка при таком ветре…
Он сплюнул на пол и зло выругался. Подумал о том, что и без ветра солярка не спасет. Сама по себе она не загорится. Для этого нужно скрутить факел. А кроме одежды жечь нечего: старые сидения были обтянуты порванным во многих местах дерматином, под которым не было даже ватной подкладки. Сунув сигарету в рот, «старик» отобрал у напарника спички. Погремев ими, спрятал сигарету обратно.
— С-сука… Даже теплые рукавицы не выдал. — Рывком подняв воротник бушлата, он взялся за ручку дверцы. — Садись на мое место. Да подкачай сначала.
Длинный кнут из ледяного крошева хлестанул по лицу. Второй удар пришелся в грудь. Порывом ветра «старика» бросило под машину. Едва не задев затылком угол железного ящика сбоку цистерны, он судорожно ухватился за горловину бензобака. Сквозь тонкие дырявые рукавицы ладони обожгло металлом. Удары ветра сыпались со всех сторон. И когда он добрался до бампера, во всем теле сохранился единственный кусочек тепла — под сердцем. Этот очаг жизни заставлял шевелить одеревеневшими руками и ногами. Конец заводной рукоятки воткнулся в храповик. Просунув кисть между утеплителем и решеткой облицовки, «старик» потрогал радиатор. Но пальцы ничего не чувствовали. И тогда он, замирая от мысли, что вода и масло уже замерзли, собрал все силы и дернул рукоятку на себя. Маховик провернулся. Это придало уверенности, вызвало слабую волну тепла, которая прокатилась по всему телу. «Старик» вытоптал небольшой пятачок в неглубоком и сухом, как сода, снегу и снова взялся за рукоятку. После нескольких кругов двигатель чихнул. Сильная отдача едва не вышибла руку из плечевого сустава.
— Подкачай, подкачай, — морщась от боли, крикнул в ветер «старик».
Минут через десять двигатель чихнул еще раз и надолго замолчал. «Старик» проделал обратное расстояние до кабины, рванул дверцу на себя:
— Я тебе говорю, подкачай! Оглох… твою мать?
— Я ка-качаю…
«Старик» содрал налипшие на брови сосульки, скользнул взглядом вниз. Сапог «салаги» упирался в выступ в полу кабины.
— Ты что, сволочь, делаешь? Где педаль, а?
— Я н-ничего не ч-чувствую, — пролепетал напарник.
— Шевелись… Заведем машину — отогреемся, не заведем — хана.
«Старик» снял сапог «салаги» с выступа, поставил его на педаль акселератора. Горячей от рукоятки ладонью ощутил, что кирза превратилась в промороженную насквозь жестянку.
— Нажимай, брат. Дави. Мне полгода до дембеля.
— Я н-нажи…
Скрипнув зубами, «старик» захлопнул кабину и снова окунулся в снежную круговерть. Казалось, машина упала на дно глубокого омута, в котором и сверху, и снизу, со всех сторон били ключи. Они ворочали массами тугого, как вода, воздуха, бросая попавшее в него из стороны в сторону, вверх и вниз. Не давая ни всплыть, ни утонуть. С каждой минутой непроглядная тьма сгущалась все сильнее.
Двигатель ахнул громким выхлопом. Затем еще раз. И, набирая обороты, заработал, сотрясая машину крупной нервной дрожью.
— Отпусти чуть! Отпусти! — выдергивая рукоятку, крикнул «старик».
Но двигатель, как запущенная турбина в реактивном самолете, продолжал наращивать мощность, словно решил пойти вразнос. «Старик» бросился к кабине. Отшвырнув «салагу» в угол, прыгнул на сидение, торопливо поймал ногой педаль акселератора.
— Живе-ем, — чувствуя, как из печки ворвались первые струи теплого воздуха, зло оскалился он. — Не в таких кабаках бывали.
— А к-куда ехать? — промычал «салага».
— Эге-е. Не весна, когда грязь по яйца. Зимой в степи — как на Красной площади по брусчатке.
— А с-солончаки?
— Солончаки только дураков да пьяных с концами затягивают. Мы же не по казашкам шастаем.
«Старик» нахмурился. Закурив, щелкнул тумблером на щитке приборов. Под потолком кабины загорелся матовый плафон. Покосившись на «салагу», бросил красные руки на руль. Включил дворники. Не услышав обычного шороха, понял, что на стеклах образовался толстый пласт льда.
— Сейчас ледок сколем и — до первого фонаря, — вытаскивая из бардачка отвертку, успокоил он. — А ну покажи, что там у тебя?
«Салага» отозвался долгим стоном. «Старик» поднял его ноги на сидение, с трудом снял один из сапогов. С треском размотал промерзшую насквозь портянку, словно отодрал широкий кусок изоляционной ленты. Ступня и щиколотка были белыми, гипсовыми. «Салага» промычал что-то сквозь зубы и закрыл глаза. По пухлым, почти детским щекам, по синим губам пробегали гримасы боли. «Старик» с силой надавил пальцем на кожу. Она была твердой. Небольшое углубление не затянулось. Взяв горсть наметенного в кабину снега, он начал растирать ступню.
— Терпи, дорогой. Сейчас будет легче.
Напарник никак не отреагировал на это действие. Выдержав долгую паузу, он заговорил, помыкивая, подергивая подбородком:
— Мне мать шерстяные носки положила. «Покупатели» на призывном не отобрали, после бани все цело осталось. Уже присягу приняли, направление в техбат получили, и то сержанты при шмоне отдали, — он перевел дыхание и с обидой в голосе закончил: — А в роте старшина конфисковал. Сказал, что гражданские вещи носить не положено.
— Да с-сука он, этот старшина. Насквозь гнилой, — едва сдерживая ярость, погонял по скулам желваки «старик». — Откопал в каптерке два левых валенка пятьдесят растоптанного размера. Доберетесь, мол. Больше никаких нету.
«Салага» неожиданно вскрикнул, дернулся назад. На подъеме ступни неторопливо начало расползаться розовое пятно.
— Скрипи зубами, кореш. Матерись, но терпи. — Захватив новую горсть сухого жгучего снега, рассыпал его по ноге «старик». — Иначе костыли обеспечены.
— Ы-ын-н-х… Как пилой по живому. А до этого деревянная была. Только в середку будто кто железный штырь вбил.
— Значит, отходить начала. А вторая как?
— О-о-о-х! — закрываясь руками, задохнулся от боли «салага». — Вторая нога получше. Но я больше не…
— Вы-ыдержишь. Куда бедному крестьянину деваться…
Через дыру в углу проник очередной седой завиток, посыпался снежной пылью на пол, на сидение, на приборную доску. Но печка продолжала исправно выбрасывать струи теплого, теперь уже почти горячего воздуха. Они настойчиво выгоняли холод из кабины. На стеклах, на передней панели скопились крупные капли влаги.
«Старик» замотал растертую до пожарного цвета ногу «салаги» в свою сухую портянку, натянул на нее свой просторный сапог. Принялся было за вторую ногу напарника, которая не была такой костяно-белой, но вдруг почувствовал в пропитанном железом и маслами воздухе запах горячего пара. Взгляд невольно перекинулся на приборную доску. По циферблату температурного датчика, почти не задерживаясь на делениях, ползла белая стрелка. Он сразу все понял. Убрал ручной газ, сбавил обороты двигателя почти наполовину. Потом втиснулся в еще не разношенные кирзачи напарника, отверткой распорол подкладку бушлата. Выдернув приличный кусок ваты, отыскал под сидением проволоку и скрутил факел. Подумал о том, что, если вату пропитать бензином, она вспыхнет сразу, но пламя будет слабым. И сгорит такой факел быстрее. А если облить соляркой, то хватит ли спичек запалить горючее, которое и летом воспламенялось с трудом. Времени на размышления уже нет. Стрелка датчика трепетала на отметке сто градусов. Из печки вместо горючего сухого воздуха вырвались первые клубы пара.
— Что это? Вода закипела?.. — Испуганно потянув носом, приподнялся на локтях «салага».
— Радиатор прихватило. Когда заводил, утеплитель, наверное, сбил в сторону, — признался «старик». Выключив зажигание, он с тревогой прислушался к неровному стуку поршней двигателя. Наконец тот заглох. — Я пойду за соляркой, а ты пока руки отогрей. А то я с мороза не то что спичку — хрен не удержу.
— Ха-ана-а… — длинно выдохнул в темноте «салага». По стеклам кабины резко хлестанула очередная метла из ледяного крошева. Под полом что-то с гулом перекатилось. В лицо пахнуло стылой изморозью, словно под машиной шевельнул волной полярный океан. — Приплы-ы-ил-и…
«Старик» нашарил под сидением банку из-под тушенки, сунул ее в карман бушлата — и навалился плечом на дверцу. Каблук нового сапога скользнул по обледенелой подножке, и «старик», не успев ухватиться за ручку дверцы, полетел на твердый наст. По лицу потекла кровь. Две-три мокрые дорожки моментально застыли, стянув еще теплую щеку жесткими узкими ремнями. «Старик» перевалился на грудь и увидел, что лежит сбоку обнажившихся бетонных плит. С облегчением подумал, что по дороге когда-нибудь должны поехать. Или стройбатовцы, или ракетчики, или связисты с огромного, в центре степи, шарообразного локатора. А может, особисты на патрульном «бобике»… Ведь если прикинуть пройденное ими расстояние, то где-то здесь рядом полигон. Не раз и не два за службу он с ребятами мотался на этот полигон за запчастями. Удивлялся тому, что вылизанные до блеска автомашины, бульдозеры и тягачи вместо того, чтобы отдать на предприятия, в колхозы и совхозы, свозили на бескрайний кусок степи, обозначенный едва выглядывающими из житняка, костра и верблюжьей колючки красными предупредительными фонарями. И с примерным усердием отвинчивал, откручивал, отдирал все, что попадалось под руку и что под силу уволочь, потому что в техбате с запчастями было так же, как в самом захудалом гражданском колхозе. И не раз они едва успевали унести ноги. Занятые раскурочиванием, всё как-то пропускали тот момент, когда загорались зловещие фонари. И спохватывались только тогда, когда с неба обрушивался жуткий вой входящих в штопор беспилотных истребителей. Наученные горьким опытом прежних призывов, они не забирались в середину полигона, а копались с краю. И поэтому успевали пересечь опасную черту. Хотя Сашку Морозова из Краснодара осколок догнал далеко за фонарями… А километрах в десяти от полигона должна быть летняя кошара Дарханбаева. Казах со своим многочисленным семейством, наверное, в Урде. Но в саманной халупе есть печурка, в которой он накалял причудливое железное тавро для клеймения своих овец.
«Старик» поднялся на ноги. Нагнув голову, сделал несколько хромых шагов к бензовозу и уцепился за буксирный крюк. Весь зад машины, казалось, зарос желтой, густой ледяной травой. Горловину сливного крана покрыла толстая ледяная пробка. «Старик» вытащил кувалду из инструментального ящика, обстукал ею сливной кран. Подергал самодельный вентиль в разные стороны. Сильный порыв ветра едва не сбил с ног. С верха цистерны упало что-то похожее на деревянный чурбачок. «Старик» оглянулся и увидел под ногами смахивающий на кусок промерзлой грязи трупик сарыча-зимняка. Чертыхнувшись, в который раз подавил в себе чувство тревоги и снова взялся за кувалду. Солярка хлынула неожиданно. Широким потоком. Он не успел отскочить. И почувствовал себя так, будто прямо в одежде окунулся вдруг по пояс в прорубь. В груди возникло ощущение чего-то сладко ноющего, безнадежного. «Старик» не помнил, как закрутил кран, как, громыхая доспехами, донес до кабины банку с соляркой. Повернув ключ в замке зажигания, он включил плафон под потолком. И тут только увидел огромные глаза «салаги». Почувствовал, что и у самого под шапкой шевельнулись волосы. И засмеялся гавкающим смехом, не в силах справиться с частыми спазмами горла:
— Меня до… невес… ждет. Но я ус-пел… Один раз. Ах-ха-ха. Один…
Сорвав с головы шапку, он швырнул ее на пол, всхлипнул, посмотрел на свои «железные» брюки, на «стальные» сапоги. Меж плотно сжатых губ протиснулся длинный грудной стон, протяжный, как погребальная песня степняка. Ветер продолжал выворачивать из-под машины колеса. Пурга секла крупной картечью по жести облицовки. Казалось, еще немного — и она просечет кабину насквозь.
В своем углу тихо скулил «салага». Покорность разгладила безусое лицо, не оставив на нем ни единой твердой складки или черточки, которые только начали портить молочно-розовый глянец. И лишь в глазах продолжал плескаться ужас.
Но и ужас этот был каким-то покорным. Бараньим.
— Но я тебя довезу, — отчетливо сказал «старик». — Ты должен понюхать, чем пахнет… баба. А она сла-адкая…
Его безвольно опущенные вдоль туловища руки неожиданно взметнулись вверх. Пальцы рванули полы бушлата в разные стороны. Затрещал ворот гимнастерки.
— Довезу-у… А н-ну, раскрывай бардачок.
«Салага» втянул голову в плечи, поджал под сидение ноги. А «старик» уже сдирал с себя бушлат:
— Меня взять?! Меня-а-а?.. Внука Георгиевского кавалера? Вынимай дембельскую заначку.
Лязгая зубами, «салага» открыл бардачок. Извлек оттуда пузырь одеколона «Цветочный» и небольшой флакончик женских духов. «Старик» повертел духи и швырнул их обратно: — Пей!
Открутив пробку на объемистой склянке, он запрокинул голову. Тоненькой струйкой одеколон полился прямо в глотку. Когда выкатилась последняя капля, «старик» сделал гулкий глоток. «Салага» снял анодированный колпачок, отвинтил розовую пробочку и тоже присосался^к ребристому пузатому флакончику. Он задохнулся от проникшей в легкие ароматной волны, закашлялся.
— Занюхай рукавом, — сдергивая сапоги, рявкнул «старик». По его смугловатому лицу уже растекался сочный клоунский румянец. — Всю! службу, гад, на эту «Шанель» копил. Кап-Яр вверх дном перевернул. А он еще выпендривается, салаж-жонок…
Он выполз из гремящих царскими доспехами брюк. Одна из фланелевых портянок оказалась сухой. Растерев ею лоснящиеся ляжки, он воткнул ноги в рукава бушлата. Затем поднял факел, смочил его в банке.
— Запаливай.
Но вата не загоралась. Она таяла крупными каплями солярки, которые заливали беспомощный огонек на спичках. «Старик» сунул проволоку напарнику, отобрал у него коробок. Вывернув карманы, сложил на сидении небольшую кучу бумажек. Сверху бросил пустую пачку из-под сигарет, спрятав сами сигареты в бардачок. Не дожидаясь окрика, «салага» проделал то же самое.
Неустойчивое пламя от спички робко лизнуло угол свернутого в трубку конверта, будто снимало с него пробу. И через секунду с жадностью принялось пожирать яркий букет из садовых цветов. Занялись исписанные мелким и крупным детским почерком листы. По прежде, чем костерок превратился в горсть пепла, затрещала смоченная соляркой вата. Кабину заполнил черный удушливый дым. «Старик» быстро разорвал подкладку бушлата. Когда жарко запылал и второй факел, он приспустил боковое стекло. В кабине уже нечем было дышать. Ветер гонял из угла в угол густые клубы дыма, скручивал их в тугие узлы, которые сырой резиной забивали рот и ноздри. В голове промелькнула мысль, что все эти приготовления ни к чему. Вряд ли при такой круговерти можно будет отогреть радиатор. Если ветер и не сорвет пламя с факела, то будет трепать его из стороны в сторону, не давая возможности направить на прихваченный морозом участок.
«Старик» посмотрел на приборную доску. Стрелка на температурном датчике лежала почти на нуле. Он подумал, что негрол во всех трех ведущих мостах, наверное, застыл, и стронуть с места заправленную под завязку машину сразу не удастся. Если вообще не порвутся шестерни на полуосях и крестовины на карданах. Подергав рукоятку переключения скоростей, он понял, что опасения не напрасны, Вторая скорость включилась с трудом. Но лампочки на щитке приборов горели устойчиво — в аккумуляторах забродил какой-то ток. Стараясь не выдавать волнения, «старик» отобрал у напарника факел и попросил:
— Павел, иди открой кран.
— Какой кран? — сквозь кашель просипел «салага».
— В цистерне. Не будет открываться — мочи кувалдой. Оставим литров двести-триста. Если останется…. — И когда тот уже встал на подножку, приказал; — Но чтобы ни одна капля не упала на тебя. Работай только сбоку.
«Салаги» не было долго. Наконец, дверца кабины приоткрылась. В проеме замаячило круглое кирпичное лицо с черной дырой широко раззявленного рта:
— Хлещет.
«Старик» протянул один из факелов напарнику, подтолкнул к нему заводную ручку:
— Попробуем завести, Павел. Температура на нуле.
— У меня н-ноги…
— Топчись, Паша. Прыгай. Иначе мы не выберемся, — почти крикнул «старик». — Как заведется, сунь факел за утеплитель. Надо отогреть радиатор.
— Там… Там фонарь.
— Какой фонарь? — замер «старик». — Где ты видел фонарь?
— Там. Далеко.
Рывком открыв дверцу, «старик» высунулся из кабины. Ветер по-прежнему сдирал с головы шапку. Но ледяная крупа уже не секла лицо. Наступило какое-то тревожное затишье.
— Где фонарь?
Степь была покрыта тысячами снежных костров. Дым от них поднимался кверху, образовывая плотный серый купол, который готов был обрушиться в любую минуту. Две-три вехи обозначали края пропадавшей в этом дыму бетонки. И вдруг далеко впереди: что-то блеснуло. И через короткий промежуток времени снова подало сигнал. Радость вытеснила из груди чувство холода. Захлопнув дверцу, «старик» отбросил бушлат и суматошно принялся натягивать хрустящие брюки. Затем навернул портянки, сунул ноги в ледяные сапоги.
— Крути, Пашка, пока не накрыло.
— А может, это пэвээшники запустили? — прохрипел «салага».
— Какие, к черту, пэвээшники. Мертвая зона… Это маяк над дарханбаевской халупой.
Клацая зубами, «старик» выжал сцепление, чтобы коленвал крутился легче, и подкачал бензина в карбюратор. Ступни ног быстро схватывались холодом, немели. Пропустив сквозь непослушные губы добрую порцию мата в адрес старшины, он ударил кулаком по эбонитовому покрытию руля. Если бы у них были валенки, они бы смогли переобуться. Тогда все, что произошло, не казалось бы таким безнадежным. Фонарь, замеченный салагой, мог исходить от мощных тягачей, от «Бурана» или «Вихря», которые через минуту пропадут в степи. Он мог принадлежать и присевшему на вынужденную вертолету, или незнакомому летательному аппарату, которые своим внезапным появлением и таинственным исчезновением будоражили иногда умы солдат и офицеров. В конце концов, этот маяк мог быть просто миражом, возникшим в переутомленном разуме. А если это все-таки реальность, то расстояние до нее могло измеряться десятками километров.
«Старик» не услышал, а скорее почувствовал всем напряженным существом, что двигатель громко кашлянул. Торопливо потерзав носком сапога педаль акселератора, он потянул на себя круглую головку регулятора ручного газа. Машина дернулась, лихорадочно забилась от неровной работы поршней. «Ну, ну, еще немного, хорошая ты моя. Ты все можешь, — как большое доброе животное, мысленно умолял ее «старик». — Помоги нам, прошу тебя. Ты не в первый раз выручаешь». Стрелка на температурном датчике дрогнула и неторопливо поползла по короткой шкале. Осторожно отпустив педаль сцепления, «старик» зашарил вокруг в поисках отвертки. В кабину ввалился напарник. Бросив чадящий факел на пол, он откинулся на спинку сидения, глотая воздух дырой рта.
— Я не… Я не смог отогреть. Ветер.
— А фонарь? — косясь на водяной датчик, быстро спросил «старик».
— Мигает. У меня ноги… как деревянные.
«Старик» встал на подножку и короткими ударами отвертки пробил небольшую лунку в центре ветрового стекла. Оглянувшись назад, увидел, что солярка затопила диски на задних колесах. Густая темная масса неторопливо расползалась под машиной, грозя приковать ее к земле намертво. Чертыхнувшись, он захлопнул дверцу. Подумал, что нужно было бы добавить банку-две дизельного топлива в радиатор и оставить горловину открытой. Где-то он слышал про такой прием. Шоферы пользовались им, когда не было антифриза. Может, солярка разъела бы лед на стенках трубок. Но страх перед новой «прорубью» не позволил спрыгнуть с подножки. Включив первую скорость, он прибавил газу и медленно отпустил педаль сцепления. Облегченный бензовоз со скрежетом стронулся с места. Далеко впереди вспыхнул маячок. И погас. И снова блеснул. И пропал в снежном дыму. Стрелка на датчике перевалила середину шкалы. И тогда, отбросив предосторожности, «старик» начал разгонять машину. Он понял, что больше выхода нет, что никто не поможет. На факелах они продержатся день, от силы два, если не угорят, не задохнутся в дыму. Если мороз и ветер, проникающие в кабину во все щели, не сделают свое дело раньше. В части спохватятся не скоро, подумают, что они решили переждать непогоду в какой-нибудь точке. А пурге конца не видно. Она только вошла во вкус.
Стрелка датчика резко прыгнула по циферблату и, как гончая, помчалась к финишу. Спидометр не работал, но «старик» определил, что бензовоз идет со скоростью семьдесят — восемьдесят километров в час. Бетонку лишь в некоторых местах перекрывали тонкие пласты наносного снега. Ветер вылизывал их, как и всю степь, до тусклого блеска, унося миллиарды тонн ледяной крупы в центральные области России, где она превращалась в пушистые белые хлопья. На открытых участках.«старик» выключал скорость, давая машине возможность пробежать несколько десятков метров своим ходом. Он заклинал двигатель не спешить показывать «братскую руку».
Из печки вновь вырывались тугие клубы пара. В горло лезли куски черного резинового дыма от угасающего в руках «салаги» факела. Давление масла поднялось до предела. А «старик» давил и давил на акселератор, не замечая, что кровь из раны на лице капает на темные от солярки, оттаявшие брюки, что в правом колене и в правом плече усиливается боль и что «салага» перестал стонать. Голова напарника безвольно моталась из стороны в сторону по верху спинки сидения. Колени вихлялись, будто ноги принадлежали не ему, а кому-то другому. Но «старик» видел перед собой только редкие сигналы маяка, шкалу на температурном датчике и на датчике давления масла. Остальное для него перестало существовать. В голове, вопреки желанию поскорее достичь цели, возникла трезвая мысль, что испытывать двигатель на прочность больше нельзя. Что ему нужно дать отдохнуть, чтобы он маг накопить силы для второго рывка. Не совсем понимая, что делает, «старик», на полном ходу выбил рукоятку переключения передач в нейтральное положение, выключил зажигание. Машина прокатилась с сотню метров и замерла возле полосатой дорожной вехи, последней, видимой впереди. Двигатель продолжал сотрясать бензовоз в эпилептическом припадке. «Старик» врубил пятую скорость. Его с силой отшвырнуло назад, будто машина совершила предсмертный прыжок. И все стихло. Только из печки с беркутовым клекотом вырывался пар.
Напарник тихо застонал. «Старик» открыл глаза, с усилием разомкнул пальцы на руле. В кабине было темно и душно. Таяло, на глазах приобретая синеватый оттенок, пламя на факеле. «Старик» забрал факел из неживых рук «салаги», опрокинул на него пустую банку из-под тушенки. На чадящую вату тоненькой струйкой пролились остатки солярки. Но этого оказалось недостаточным, чтобы возродить пламя к жизни. Потрещав воробьями, несколько торопливых язычков снова начали умирать. «Старик» протер рукавицей запотевшее лобовое стекло, с тревогой заглянул в лунку. Маяк по-прежнему подавал короткие расплывчатые сигналы. Но таким далеким он показался, что от холода свело живот. «Старик» пошевелил пальцами ног. И ничего не почувствовал. Голени до самых коленей превратились в гранитные бруски. Только бедра и низ живота еще ощущали, как прет снизу мороз, как ворочает он ледяными своими щупальцами, высасывая тепло из новых и новых участков тела. И «старик» закричал. Дико, по-звериному. Как никогда, нигде и ни при каких обстоятельствах не кричал.
Когда первая волна ярости и страха иссякла, он направил второй вал бешенства на дверцу. Выбив ее, он вывалился из кабины и покатился по твердому колючему насту, раздирая лицо в кровь, кусая и царапая; этот наст, будто пытался добраться до горла врага. Он не видел, что языки белого пламени над степными кострами взметнулись еще выше, словно в них подбросили новую порцию сухого топлива, что там, вдали, заворочались гигантские клубы серого дыма. Он не знал, что это очередной снежный заряд готовился поглотить последнюю надежду — пульсирующий свет крохотного маяка. Его растаскивала на части ярость от собственного бессилия, от мысли о нелепом конце, от того, что в кабине сидело жалкое подобие человека, покорно ждущее своей участи. От взрыва внутренней энергии по спине заструились обильные ручейки пота. Пот скапливался под коленями, он оросил даже ступни. «Старик» вдруг почувствовал острые складки на смерзшихся портянках. И он вскочил на онемелые культи, бросился к кабине. От нее метнулся к бензобаку. Горловину закрывала сетчатая колба. Он вырвал ее с мясом. И когда наконец-то просунул банку в широкое отверстие, то вскрикнул от боли. Показалось, что вместо бензина в баке колыхался леденящий жидкий кислород. И все-таки он донес полную посудину до кабины. Наскреб снега, ледяной икры, снятым с рамы ведром, нацепил его дужкой на выдернутый до упора стержень ручного газа и, подпалив оба факела, укрепил их под дном. И только после этого зло развернул «салагу» к себе. На его прозрачном лице, не было никаких теней, кроме пугающей отрешенности. И «старик» не выдержал. Ударил кулаком по синим губам, по длинным неживым ресницам. Захлестал ладонями по утратившим краску щекам.
— Подъем… Подъем… — впиваясь пальцами в воротник бушлата, захрипел он. Тряпичное тело «салаги» с размаху вмялось в стенку кабины. Отлетело и снова мягко влепилось в железо. — Подъем… Убью, гад…
«Салага» открыл глаза. На губах запузырилась кровавая слюна, потянулась к округлому подбородку густой патокой. В затуманенных зрачках вспыхнул огонек. Напарник с ужасом уставился на «старика».
— Где мы? — едва слышно выдохнул он. Черты лица сломались от внезапной судороги: — Больно… Бо-ольно-о…
— Обувайся, сука. За-дав-лю…
Отшвырнув от себя напарника, «старик» обессиленно откинулся на спинку сидения. Вой за кабиной начал стихать. Пламя от факелов жадно облизывало цинковые бока вогнутого ведра, заполненного дымящейся водой наполовину. Оно не металось из стороны в сторону, а было устойчивым. Не кучерявился под ногами и маленький сугробик нанесенного через щели сухого снега. Откуда-то издалека прилетел звонкий хлопок, отдаленно похожий на взрыв боевой гранаты или зенитной ракеты, когда ее уничтожают в воздухе, высоко над землей. «Старик» попытался приподнять носки сапог. Нужно было идти заливать воду в радиатор, пока двигатель не остыл совсем. Этой капли влаги должно хватить еще на несколько километров. Но пальцы по-прежнему ничего не чувствовали. Вместо берцовых костей будто кто-то вставил толстые, покрытые шершавым инеем штыри. Кожа на икрах до самых щиколоток болезненно отзывалась на каждую грубую складку в портянках и в солдатских шароварах, укрывающих ляжки металлическими пластинами. Издалека снова прилетел звонкий хлопок. Теперь он прозвучал громче и раскатистей. «Старик» наклонился вперед, прильнул козырьком шапки к лобовому стеклу.
Когда-то, в самом начале службы, он вез на «джипе» замполита части майора Черняка на одну из отдаленных точек. Они уже проскочили площадку пэвээшников с установленными на наклонном старте длинными, тонкими, хвостатыми «сигаретами» — стосемидесятипятками. Было лето, на «джипе» не было тента. Впереди, слева от дороги, паслось большое стадо коров. И вдруг майор побледнел, согнулся в три погибели, пряча голову под передней панелью.
— Заворачивай… Вправо, вправо! — по-заячьи закричал он. — Гони…
«Старик», тогда еще желторотый салажонок, для которого весь этот начиненный грозным оружием полигон был восьмым чудом света, в недоумением завертел головой в разные стороны. И увидел, как сверху, кувыркаясь и мотая огненным хвостом, прямо на них падает ракета. Под ногами рычал и верещал замполит, а он, не отрывая взгляда от «сигареты», продолжал ехать по дороге. Тогда все обошлось благополучно, если не считать перевода с новенького «джипа» на собранный на заре советской власти бензовоз, десятка нарядов в батальонный туалет и пожизненно закрепленного звания «рядовой». Ракета упала в самый центр стада. Коровы прыснули от нее кто куда. И через несколько мгновений раздался звонкий хлопок, очень похожий на тот, который донесся издалека.
«Старик» нервно сморгнул набежавшую от едкого дыма слезу. За стеклом ничего не изменилось. Посылал короткие сигналы маяк, покачивалась сбоку дороги полосатая палка, бесчисленные костры взрывались кверху языками белого пламени. Покосившись на веху, «старик» снова уставился в пространство, напряженно ощупывая каждую неровность, каждый едва различимый непонятный контур. Но полосатая отметина не давала покоя. Полтора года ходил он этой бетонкой на «дальняк» и ни разу ее не видел. Дальше, когда трасса кончалась и начиналась грунтовая дорога, вехи ставили, чтобы обозначать редкие, как пирожные в солдатском буфете, крутые повороты. А бетонку метить было незачем…
В этот момент один из широких белых языков, простыней закрывающих пространство, опал. «Старик» отчетливо разглядел крышу какого-то строения. До него было так близко, что перехватило дыхание. Показалось даже, что из печной трубы вьется дымок. Но ветер поднял простыню, надул ее парусом. И строение исчезло, не успев удовлетворить животного любопытства. Над землей, будто привязанный к ней за ниточку, завис один маячок. Далекий, как звезда. И все-таки: увиденного хватило для того, чтобы надежда вспыхнула с новой силой. Кинув на «салагу», со стонами натягивающего второй сапог, неприязненный взгляд, «старик» снял ведро со штыря ручного тормоза. Дверца открылась легко, словно степные буйволы, которые упирались в нее рогами, унеслись вслед за ветром. «Старик» поднял длинную правую боковину капота, взобрался на бампер. Когда последняя капля выкатилась из ведра в горловину радиатора, он всей спиной почувствовал какую-то опасность. Резко обернулся. Но все было по-прежнему. Только маяк словно окутался легким туманцем или дымчатой вуалью, да в почти стоячем воздухе заискрилась колкая, как стекловата, снежная пыльца. Закрепив на раме ведро, «старик» открыл дверцу кабины, зашарил по полу в поисках заводной ручки. Наружу хлынули клубы черного дыма, в нос ударил едкий запах тлеющей ваты и горелой резины. Почудилось, что пламя от факелов подпалило электропроводку.
— Садись за руль, — боясь разглядеть под приборной доской огонь, прохрипел через кашель «старик». — Тут ничего не загорелось?
— Нет. Тт-только факелы, — откликнулся напарник. «Старик» снова пошарил по полу. Заводной ручки нигде не было. Он похолодел от мысли, что «салага» забыл ее вытащить из отверстия в кожухе радиатора и она по дороге выскочила.
— Где ручка?
— Какая руч-ка?..
— 3-заводная. К-кривой стартер…
«Салага» перевалился с боку на бок. Долго ощупывал собственные ноги. И наконец подтолкнул глухо звякнувшую железку к дверце.
Двигатель завелся после того, как «старик» окончательно выбился из сил. Казалось, поршни расплавились и накрепко впаялись в цилиндры. Но он все-таки сорвал их с места. Добравшись до кабины, потянул на себя набалдашник переключателя скоростей. Он понял, что завести машину больше не удастся, что это последний рывок. Перед носом бензовоза уже вспыхнули пеной первые волны очередного снежного заряда, уже затягивалось мглой и без того ограниченное кострами пространство. И все реже пробивались через эту мглу сигналы маяка.
«Старик» выбил скорость, торопливо нагазовал двигатель. Тот не заглох. Он снова разогрелся до» такой температуры, когда горючее воспламенялось самостоятельно, без искры от свечей. В любую минуту один из шатунов мог оторваться от своего поршня и пробить блок. Медлить было нельзя. И как только новый вал с грохотом и воем промчался над кабиной, «старик» врубил скорость. Свет фар застрял в месиве из ледяной крупы, распался на тысячи светящихся точек. Казалось, машина ехала по объятой пламенем степи, поднимая перед собой тучи искр. А откуда-то из небытия продолжал подавать едва различимые точки маяк. «Старик» больше не косился на приборную доску, по которой прыгали обезумевшие стрелки, не смотрел и в сторону затихшего в углу «салаги». Он знал, что если им овладеет страх, то это будет конец. Он давил и давил каменным сапогом на педаль газа, словно пытался растереть ее в пыль.
Бензовоз подпрыгнул и, как подстреленный на бегу лось, сунулся всей своей тяжестью на передние колеса. «Салага» без звука свалился с сидения на пол. Завозился, залопотал что-то, пытаясь найти точку опоры. В кабину влетело ядро из раскаленного пара, взорвалось на зарешеченном окне заднего вида и превратилось в рыхлое горячее облако. «Старик» с трудом отжался от баранки, выключил фары. Машину облепила вязкая серая мгла. Маяка больше не было. Он перестал существовать еще до того, как двигатель показал «братскую руку». Кабину бледно-синим светом слабо освещал плафон под крышей. «Старик» отрешенно посмотрел на все еще неспокойный брелок на ключе зажигания и глубоко вздохнул. «Салага» наконец-то уцепился за приваренную в низу бардачка скобу. Заметив, как тащит он за собой будто перебитые ноги, «старик» невольно поморщился. На полу продолжал чадить факел. Языки бордового пламени то шустрыми гусеницами перебегали с края на край обугленных кусков ваты, то прятались под плотными пластами чада. «Старик» потянулся было к банке с бензином. И увидел ее, пустую, под сапогами «салаги». Через дыры с полу кто-то с упорством протягивал бесполезные оренбургские пуховые платки и, встряхнув, укрывал ими пол. «Старик» уставился в темную промоину в лобовом стекле. В прорубь заглянула звезда. Она была такой далекой, что, казалось, светила со дна омута. «Старик» вяло приподнял одно плечо, чуть наклонил голову набок. И вздохнул. В омуте отражался плафон. Ноги снова были тяжелыми и ненужными. Теперь окаменели и ляжки. Но это обстоятельство не вызывало особого беспокойства. В углу посапывал белым, будто измазанным известкой носом «салага». Где-то совсем рядом попал в цель ПТУРС. Показалось, что снаряд разнес зад у бензовоза, что жарко вспыхнула солярка. «Давно бы так. А то мимо да мимо, — подумал «старик». — Это хорошо. Пока огонь доберется до кабины, мы успеем отогреться. До кошары, кажется, рукой подать…» Он еще раз заглянул в промоину в лобовом стекле. Темная вода поглотила мглистый день. В ней растворилось и отражение плафона. «Старик» закрыл глаза…
…Он стоял на пороге дарханбаевской кошары и метелкой из духовитого чабреца отбивал насевшую на сапоги пыль. Казах сидел возле костра, разведенного в центре саманной мазанки, прямо на глиняном полу. Разливая противный казахский чай в пиалы, он поглядывал на «старика» и улыбался:
— Второй год пошел, да? Из «черпаков» «старик» стал, да? Вижу, какой нарядный. На гимнастерке стрелка, на брюке стрелка. Сапог яловый.
«Старик» улыбался, горделиво поправлял на левой стороне гимнастерки незаслуженный иконостас из армейских значков.
— Чуть больше полугода осталось. Могу и расслабиться.
— Э-э. Это много. Настоящий «старик» еще только собрался на дембель.
— Какие «старики»! Из осеннего призыва у нас на всю роту три человека. Теперь хозяин я.
— Досрочно, да? А старшина? Значки снять, швы распороть, а сапоги себе забрать. Нет?
— Обижаешь, Дарханбай. Старшина сам предложил новые. Ему «салаг» в руках надо держать.
— Да-а. Старшина в техбат хороший, — согласился казах. — Когда Капустин Яр приходил, он шуба сто пятьдесят сом продал. Сказал, списанный. И валенки он, — сом пара. Десятка.
Жена Дарханбая нахмурилась и что-то резко сказала на тартаргакающем, твердожэкающем и глубокоякающем казахском языке. Чабан равнодушно пожал плечами, снова повернул плоское лицо к «старику»:
— В степи все так живут. Кальсоны лавка не продают, ватные штаны, теплый рукавица нету. — Он подбросил в костер несколько кизячных, похожих на картофелины, катухов. — Мне новый комолятор для «Жигуля» продал.
«Старик» покосился на стоявшие в загоне для овец, обросшие грязью «Жигули», с сомнением покачал родовой:
— У Гуркина запчастей нет. У него вещевой склад. Это у Мамедова. Из гаража.
— У Мамеда, у Мамеда, — обрадованно хлопнул ладонями по стеганым штанам Дарханбай. — Бензин, керосин, запчасти, масло — все гараж. Гуркин — валенки, бушлат, кальсоны… Такой теплый шуба.
Казах поцокал языком и посмотрел на стену, на которой висела длиннополая овчинная шуба. Их обычно выдавали ракетчикам или солдатам караульной службы, когда те заступали на пост по охране военных складов и других важных объектов. И снова «старик» засомневался. За всю службу в техбате он ни разу не видел таких шуб. Ребята уходили на дежурство в бушлатах. В крайних случаях, когда мороз переваливал за сорок градусов, им выдавали короткие тулупы.
Казах взял палку и постукал ею по подвешенному над костром котелку. Выдержав паузу, постукал еще раз. «Старик» с удивлением воззрился на него.
— Открывай!.. Эй, почему молчишь… — каким-то придушенным голосом закричал Дарханбай. — Эй, солдат, почему не едешь?..
От костра вдруг потянуло ледяным холодом. «Старик» хотел закрыться ладонями. И не смог. Руки были, словно свинцовые. Казах зверем бросился к нему, уцепился пальцами за плечо:
— Эй, солдат, проснись! Солдат!
«Старик» разлепил веки и повернул голову. По лицу больно стегнула мелкая дробь, порыв ветра проник за воротник, прополз по спине холодной скользкой змеей. В свете электрического фонаря маячило какое-то белое расплывчатое пятно.
«Старик» напрягся и попытался отцепить пальцы от бушлата.
— Дарханбай… Ты что, Дарханбай?
— Какой Дарханбай, сынок? Джаныбек я, Джаныбек…
— А где Дарханбай? Где кошара?..
— Моя кошара ты проехал. Я стрелял, стрелял… — Казах вдруг потянулся руками к лицу. — Дарханбаев?! А-я-а… Это муж моей сестры. Ты куда ехал?
— На «кип» капитана Устинова… — «Старик» запнулся. Он почти пришел в себя и теперь с удивлением разглядывал пожилого казаха, закутанного в длинную шубу, такую же, какая висела на стене саманной халупы Дарханбая. Из-за спины выглядывали сизые стволы охотничьего ружья. — На «пупок» капитана… Между Сайхиным и Урдой…
— Ай-я-а… Дом Дарханбаева там. Много километров. Его кошара никого нету, сынок. Эта дорога на «сборка»…
«Старик» почувствовал, как лоб покрылся испариной. Он знал про эту дорогу, которая вела в запретную зону. Изредка мощные тягачи протаскивали по ней укрытые стальной скорлупой от любопытных глаз даже здесь, в степи, огромные ракетные установки. Никто не знал, где кончалась эта дорога. Но начиналась она сразу за «межконтиненталкой», отделяясь от бетонки едва заметным отворотом в сторону.
— Вставай, сынок. Нельзя, сынок, спать.
«Старик» перевел дыхание. Проглотив ободравший горло ком, попытался шевельнуть ногами. Ноги были чужими. Каменными. Он снова откинулся на спинку сидения.
— Сначала Пашку, батя. Я подожду…
Он не узнал своего голоса. Не расслышал и того, что сказал казах. Краем глаза поймал целый ворох овечьей шерсти на поднятом воротнике огромной теплой шубы. В голове пронеслась мысль, что и она, эта шуба, тоже списанная.