Лучи майского солнца заливали ликующим светом знакомую ему с детства местность — плоскую равнину, пересекаемую голубой, извилистой речкой, широкое пастбище со стадами коров и коз, массивы сочного и жирного чернозема и везде, куда хватает глаз, беспредельные, колышущиеся волнами поля пшеницы, обрамленные темно-зеленой стеной хмурого леса на горизонте. Внизу и справа от него, окруженный скоплением бревенчатых хижин, сверкал пруд, полный визжащей от восторга детворы. Немногочисленная партия плотников, с топорами в руках, починяла мост через заросший ивами ручей и группа босоногих баб с граблями на плечах, все в платках и длинных сарафанах, брела по глинистой дороге скирдовать солому. Из-за удаленности звуки не достигали его или доходили едва слышными. С террасы, воздвигнутой на громаде каменного обрыва его дедом еще в 1830 году, открывался панорамный вид на раздолье Заволжья и на угодья, принадлежавшие роду Берсеневых уже более двухсот лет. «Это все твое — никогда не продавай и не дели наше поместье,» наставлял его отец перед смертью и он принял родительский совет к сердцу. Лучшие агрономы и управляющие, лучшие породы скота и сорта злаков, лучшее оборудование использовалось и находило применение на полях, в хлевах и стойлах и его огромное имение процветало. «Как вокруг меня хорошо,» пытался утешить себя Берсенев. «Тишина, солнце и простор.» Но душа его саднила, плохо принимая окружающее и упорно возвращаясь назад к тому зияющему провалу, который случился со вселенной, в которой он обитал. Это произошло больше трех месяцев назад, больше трех месяцев он вспоминал и постоянно думал — и никак не мог понять до конца того, что произошло с его страной. Мысли об отречении самодержца и о том, какой простор для немцев открыла революция в России, постоянно терзали и мучили его. «Война есть война и всегда предполагает возможность поражения», — продолжал мысленно рассуждать он. «Такой исход предвидели и мы, но те кто предан своей отчизне, кто верит в правоту дела, за которое сражается, никогда не отступит, но удвоит свои усилия, чтобы победить. До войны в период безопасности общество считало своим долгом критику власти.» Он фыркнул и саркастически рассмеялся, вспомнив, как сестру его жены, когда та была маленькой, выучили петь Марсельезу и когда приходили гости, ее ставили на стол рядом с граммофоном и она исполняла этот гимн по-французски под громкие аплодисменты собравшихся. «Однако, когда началась война мы очень переживали наши военные неудачи и очень радовались нашим немногим победам. Так чувствовали все мои боевые товарищи, так же переживала моя семья. Потом после патриотического подъема первых месяцев, с театров военных действий стали приходить дурные вести, вызывая у населения империи уныние и разочарование. Коснулось это и нас.» Берсенев сокрушенно покачал опущенной головой. Его думы вернулись в тот пасмурный зимний день три года назад, когда к ним в поместье пришлo сообщение о гибели его старшего брата Михаила. Глафира Павловна с Ириной, ничего еще не подозревая, заканчивали свой полдник. Как и все светские дамы, целые дни напролет они ухаживали за ранеными, которых вследствие трагедии в Восточной Пруссии появилось так много, что эшелоны добирались даже до их глухомани в Саратовской губернии. После трудового дня в военном госпитале они чувствовали себя уставшими и не успели снять с себя форм сестер милосердия. Стороннему наблюдателю они могли бы показаться нежной матерью и заботливой дочерью; так мило и ласково они беседовали, но это было не так, даже внешне они отличались между собой — отяжелевшая с возрастом, дородная и медлительная северная красавица с густой, пшеничной косой, обрамлявшей веснушчатое, круглое лицо, и ее молодая, изящная и порывистая товарка с бледной алебастровой кожей, алыми как мак губами, и иссиня черными волосами, убранными на затылке в большой пучок. В монументальной столовой, обшитой мореным дубом, их было только двое. С висящих на стенах портретов в золоченых рамах смотрели поколения живших прежде них Берсеневых. Сумеречный свет едва проникал через череду арочных окон и лакеи зажгли две бронзовых керосиновых лампы. Отблески пламени их фитилей причудливо играли на фарфоровой посуде на столе, на гирях, цепях и циферблате часов Буре, но были не в силах разогнать мрак по углам, где стояли сервировочные столы и исполинский резной буфет. На краешке длинного стола, за которым в былые времена легко умещались тридцать персон, им сервировали спартанские закуски, вполне в духе сегодняшних суровых времен, немного семги, икру паюсную и кетовую, булочки со сливочным маслом, простоквашу, молоко и сыр, сладкие печенья и, конечно, заварной чайник, полный пахучего цейлонского чая. Самовар шипел и фыркал, Глафира Павловна открывая краник, подливала кипяточку себе и Ирине, и разговор у них был самый задушевный. Ирина после свадьбы переехала к родне Николая сюда в Плещеево и крепко сдружилась со своей свекровью. Их объединяли схожесть их спокойных, доброжелательных характеров, тяга к рукоделию и, конечно, забота о Николае, который был на год младше Михаила, но тоже служил в действующей армии, правда, на другом фронте. Вышколенная женская прислуга, — мужчин давно забрали в окопы — все в накрахмаленных белых чепчиках и отутюженных коричневых платьях, молча и бесшумно обслуживала господ. Самая молоденькая из них, Фрося, месяц назад допущенная в дом, поставила на ломберный столик у окна серебряный поднос с ворохом бумаг. «Почта пришла, барыня,» поклонившись, как ее учили, доложила она. «Подай сюда.» Приказание было исполнено и служанка, еще раз поклонившись, удалилась. Глафира Павловна, допив последний глоток чаю, с пустой чашкой в правой руке, беспечно и безмятежно, начала один за другим перебирать конверты, не зная который из них открыть первым. Ее сердце бешено забилось, в ушах зашумело и застучало в висках, как только она рассмотрела официальный зеленый конверт со штампом военного ведомства. «Который?! Михаил или Николай?!» трепетало ее сердце. В нетерпении десертным ножичком разрезала она бумагу и извлекла оттуда письмо. Ей не хватало воздуха и она широко раскрыла рот, как рыба, выкатив глаза. «Иринушка, мне зрение отказывает, взгляни про которого моего пишут?» Слезы уже брызнули из ее очей. Ирина схватила письмо из ее ослабевших рук и в секунду пробежала егo глазами. «Мужайтесь, Глафира Павловна, ваш старший сын пал смертью героя.» «Мишку убили,» завыла она. Стенала она недолго. Скоро она замолчала, ее слезы высохли, брови нахмурились, губы сжались в бескровную твердую линию; она сидела неподвижно, о чем-то глубоко размышляя. Ирина, положив руки на стол, с удивлением смотрела на нее. «Я еду к нему сейчас же. Пусть закладывают лошадей.» «Куда же вы глядя на ночь?» попыталась отговорить ее сноха. «Никаких разговоров. Сейчас же.» Глафира Павловна позвонила в колокольчик и отдала распоряжения о немедленном отъезде. «Тогда и я с вами,» Ирина решительно встала, вытянувшись в свой небольшой рост. Сложения она была скорее хрупкого, но выносливость и сила угадывались в ее гибком теле. Воодушевление озаряло нежный овал ее лица. Темные прекрасные глаза выражали уверенность и правоту. «Ну, спасибо, родная, тогда начинай укладываться. Моли Бога, чтобы твой Николай был здоров. Поедем налегке. Много нам не надобно.» Сказано — сделано. В ту же ночь они отправились в путь, захватив с собой Фросю, чтобы та тащила поклажу. В г. Самбор к югу от Львова, где в марте 1915 г. находилось полевое управление армейского корпуса, они добрались только через две недели. Нет нужды упоминать трудности путешествия по дорогам, охваченной войной Российской империи — задержки и ожидания, тесноту и давку, путаницу и бестолковщину — но дамы выстрадали и выдержали все, и явились в штаб. Принял их генерал A. A. Брусилов, в то время подчиненный генерала Н. И. Иванова. Он оказался худощавым, седовласым и интеллигентным господином, больше напоминающим профессора в университете, чем военного. Усадив их в своем кабинете, он заговорил о жестокости войны и о больших потерях, понесенных в ходе недавней Карпатской операции. «Благодарствую за замечательного сына. Михаил Берсенев — герой. России нужно побольше самоотверженных удальцов подобных ему.» Брусилов встал из-за канцелярского стола, стараясь не греметь шпорами, приблизился к Глафире Павловне и, вытянувшись, отдал ей честь. «Как он погиб?» ее упавший голос опять стал дрожать и запинаться. «Вот, что мне доложили,» Брусилов присел напротив на краешек стула. «Пошли они в разведку с князем Воропаевым. Слух прошел, что неприятель наступление затевает и на тот случай новые гаубицы им из Германии привезли.» Он взглянул на своих слушательниц. «Вы ведь, как я понимаю, здесь в первый раз? Карпаты хоть и невысоки, но воевать там трудно. Между цепей гор залегли глубокие долины, заросшие чащей, и изрезаны они речками и водопадами. Летом плохо, а зимой еще хуже. Снегопад засыпает дороги начисто и снабжение войск затруднено. Приходится надеяться на смекалку. Так вот, маскировочных халатов у наших разведчиков не было. Думали обойдется как и раньше. Ведь нет там сплошной, непрерывной снежной пелены, как в тундре; здесь она пятнистая: где-то зеленая еловая лапа торчит, где-то прошлогодняя трава проглядывает, где-то между деревьями черный пень выпячивается. Михаил Иванович, он такой, он всегда впереди всех должен быть. Подобрался он поближе к австрийским линиям, нашел укромное местечко в сосновом молодняке, на колени встал, бинокль вынул и разглядывает, что у них там на позициях делается. Воропаев в это время за бугорком мостился, весь настороже по сторонам осматривался. Тишины на войне никогда не бывает; там всегда стреляют. Который из них срезал Мишеньку, Воропаев сказать не мог. Он все время видел его с правого боку, стоящим в укрытии среди ветвей, грозного и неподвижного, как скала; а когда подполз он к Мишеньке, то увидел, что тот мертв. Пуля снайпера ему сердце пробила, но он хоть и убитый, не упал, а продолжал стоять! Вот так и есть!» Брусилов грозно помахал кому — то рукой. «Пусть все знают! Русского офицера мало убить, его надо и повалить!» «Где могила моего сына?» глаза Глафиры Павловны окончательно потухли, как бы потеряв интерес к жизни. «Он похоронен в деревне Козево. Это высоко в горах, но к сожалению, территория эта опять захвачена австро — венграми и доступа к кладбищу мы не имеем. Мы представили вашего сына к награде.» «О Боже, дай мне силы это пережить,» Глафира Павловна сухо попрощалась с генералом и они вышли. Переночевав в гостинице, на следующее утро три женщины сели на поезд, направляющийся в их родные места. По приезде никто не узнавал Глафиру Павловну, так она переменилась. От тоски она ни ела — ни пила и в короткое время пятидесяти пяти лет от роду скончалась. Угасла она тихо и мирно, как и жила, в ладу с собой и с Богом, окруженная любящей семьей и преданными домочадцами. Последние слова ее были обращены к уцелевшему сыну, «Береги детей и Иринушку. Они у тебя замечательные.» Положили ее на семейном погосте рядом с ее мужем.

Смерть близких это всегда больно. Николай и Ирина одинаково горько тосковали — Николай о своем брате и матери, Ирина о своей подруге и наставнице, которой была для нее Глафира Павловна. Огромный дом осиротел без них. Правда к галерее предков в столовой добавились портреты усопших, с которых они глядели как живые — безмятежные и полные мудрого достоинства; но они здесь больше не присутствовали и двери в комнаты Глафиры Павловны и Михаила не отворялись, окна в них были всегда зашторены и прибирались они очень редко. Ирина стала одеваться еще скромнее, чем прежде и перестала употреблять косметику и духи. У нее нарушился сон, она чахла и худела, иногда ей представлялось, что она видит тени и слышит шорохи и голоса умерших, доносящиеся из их комнат, и только несколько месяцев спустя долгие беседы с местным священником вывели ее из депрессии. Она находила опору в своем муже, который очень заботился о ней, выполняя ее малейшие желания. Правда, Большая война держала его вдалеке от родового гнезда, но зато как сладки были их встречи! Чтобы не чувствовать одиночества, Ирина приглашала друзей и родственников, устраивала благотворительные балы в пользу нуждающихся и помогала окрестным крестьянам.

Мысли Берсенева вернулись в настоящее. «Как быстро пронеслись эти несколько дней, с тех пор как я приехал из армии! Какая страсть и нежность захватили нас, как когда — то при первом свидании! На заре моей юности я встретил ее и она дала мне счастье любви. Гибкая, стройная, с темной косой и приветливым лицом, она для меня всегда самая прекрасная. С ней мы прожили пятнадцать лет и сильнее и беззаветнее никто меня не любил и не будет любить.» Позади раздались легкие, быстрые шаги и нежный и певучий голос произнес, «Ах, вот ты где спрятался. А я уже скучаю без тебя.» Берсенев поднялся из шезлонга навстречу ей — широкоплечий, высокий, длиннорукий, с ловкостью движений циркового акробата и живыми, зоркими глазами — он был одарен физической силой и интеллектом. Они обнялись. Ирина была наголову ниже своего мужа и, уткнувшись в плечо, сказала ему дрожащим голосом, «Ты пропадал целый год и опять послезавтра уезжаешь. Дети стали забывать тебя.» На что он ответил густым задушевным баском, «Когда-нибудь нашим разлукам придет конец и мы никогда не расстанемся.» Никто из них в этот миг не подозревал каким трагическим образом сбудется это предсказание.

Hедельная побывка в родовом имении промелькнула как один час. Вот и пора уезжать на фронт. Он стоял посередине прихожей — лощеный, подтянутый молодец, с аккуратно подстриженными усиками и тщательно расчесанными черными, как смоль волосами — и пламя свечей отражалось в навощенном паркетном полу. Его руки крепко обнимали жену и сына, а четырехлетняя дочурка ухватилась за край его шинели. Нежное, пылающее лицо Ирины было мокрым от горячих слез и она только смогла шепнуть на прощанье, «Храни тебя Господь. Пусть бережет Он тебя от зла день и ночь.» Oна поспешно перекрестила его. «Я молюсь за тебя и хочу быть с тобой всегда и везде; в каждом твоем вздохе, в каждой твоей мысли и в каждом твоем сне; возвращайся к нам поскорей.» «Я вернусь, береги себя и детей,» отчеканил Берсенев, запечатлел каждому в щеку прощальный поцелуй и, повернувшись на каблуках, прямой, негнущейся походкой вышел из особняка. Лакеи уже уложили его немногочисленный багаж и экипаж ожидал его у входа. Прежде, чем они они тронулись, он еще раз помахал жене и детишкам, которые с окаменевшими от тоски лицами, смотрели него с террасы. Фигура Ирины в длинном голубом платье, судорожно прижимающая к себе сына и дочь, скоро исчезла из виду, так же как и их двухэтажный просторный, белоколонный дом. Он был скуп на ласку и проявления чувств, хотя любил жену без памяти. Ирина давно распознала его напускную холодность и отстраненность, но считала, что в глубине сердца ее муж был искренним и теплым. Как-то лет десять назад, понаблюдав за ним на рождественском балу у предводителя дворянства, она сказала ему, «Коля, ты всегда такая угрюмая, хмурая бука с женщинами? Мне не надо тебя ревновать.» И рассмеялась легко и серебристо. Этот смех он нередко слышал от Ирины, так могла смеяться только она, единственная и неповторимая, волнующая красота которой заворожила его навсегда. Не мог он отплатить ей романтическими стихами или восторженными речами, превозносящими ее изящество и благолепие, а только икал, шаркал подошвами и покрывался потом; потому-то высказывал свою любовь лишь заботой о ней. Вот и сейчас, сидя в экипаже, увозящим его на станцию, он еще раз тщательно перебирал в памяти достаточно ли он сделал, чтобы уберечь, сохранить и отвести беду от своих близких. Оснований для тревоги было предостаточно. «Великая Безкровная» уже прогрохотала по империи и крестьяне начали самовольно захватывать и делить помещичьи земли. Нередки были случаи поджогов усадеб и убийств их обитателей. Получив сообщение о бесчинствах в родной губернии, Берсенев немедленно вернулся с фронта, проинструктировал управляющего и выделил десяток опытных, вооруженных казаков в постоянную охрану своей семьи. За поворотом дороги далеко за лесом сквозь сетку мелкого, надоедливого дождя он увидел колеблющееся багровое зарево. Оно разгоралось и затухало, неуверенно поднимаясь все выше и выше в черное небо. «Должно быть до Осиновки черед дошел,» ткнул хлыстом в ту сторону рыжебородый возница с подбитым глазом. «Ну, ничего. Далеко не пойдет. Кругом все сырое. Моросей загасит.» Возница радостно гоготнул, задергал вожжами и хлестнул кобылу, «Шевелись, милая!» Не проехали они и полверсты как чьи-то мускулистые руки схватили их кобылу под уздцы. «Тпру, леший», услышали они грубые голоса и лошадь заржав, встала как мертвая. «Кто такие? Куда едете?» «Мы из Плещеева. Вот г-на офицера на поезд везем,» заискивающе вступил в переговоры возница. «Берсеневы? Знаем!» В экипаж с керосиновым фонарем в руке заглянул черноволосый всклоченный мужик в поддевке, разглядывая седока. Стоявший рядом с ним ражий детина с брюхом, вываливающимся через ремешок его короткой рубахи, угрожающе держал топор. «Берсеневых пропустим,» басом разрешил первый. «Правильно я говорю?» Oн обернулся. Зыбкий свет фонаря выхватывал из мглистого ненастья кучку взъерошенных, вооруженных чем попало мужиков, с обочины глазевших на происходящее. Они опирались на вилы, косы или просто на длинные, заточенные колы и палки с гвоздями. У некоторых из них за поясами поблескивала острая сталь топоров и массивных тесаков. Услышав вопрос, они дружно и согласно закивали головами. «Не ты ли это, Севастьян?» признал в нем Берсенев своего егеря. «Что ты здесь в потемках под дождем делаешь и проезжих пугаешь?» «Новое время настало, ваше благородие. Триста годов ждали и вот дождались. А вы поезжайте с Богом.» Севастьян шагнул назад и поднял руку ладонью вперед, как бы открывая семафор. Черные силуэты позади него заколыхались. Кучер взмахнул кнутом, экипаж заскрипел и покатился. «А вот Пучковых ни за что не пропустим,» издалека донеслось до ушей Берсенева. «Попили они досыта нашей кровушки. Теперича наш черед.» Кто-то харкнув, смачно выругался. На поезд он не опоздал.

По прибытии в свою часть находившуюся на Юго-Западном фронте недалеко от г. Луцк Берсенев нашел много изменений. В его полку старый уклад заметно дрогнул. Как известно, вышедший в марте 1917 г. знаменитый Приказ? 1 Петроградского совета ускорил деморализацию Русской армии. Антивоенная агитация и пропаганда были развернуты большевиками беспрепятственно. Революционные солдаты окончательно выйдя из-под контроля командиров, дезертировали массами, на собраниях оспаривали приказы генералов и устраивали самосуды над офицерами. Не избежал этой судьбы и подполковник Берсенев. После провала летнего наступления Керенского на Львов он был арестован, заперт в глубоком и пустом картофельном погребе, оборудованным под избой, и наутро ожидал суда солдатского комитета.

Было их там трое: он, капитан Шебаршин и ротмистр Кусков. Тьма была полнейшая, было сыро, холодно и тоскливо и уже несколько часов сидели они на грязной земле, прислонившись спинами и боками к холодным стенам подвала. Их глаза были прикованы к потолку, где через плохо пригнанные доски просачивались три длинных полоски света, их уши напряженно ловили каждый звук и малейший шорох, доносившиеся сверху, их смятенные сознания потеряли счет времени. Тишина в комнате наверху длилась долго, потом вдруг кто-то поспешно вошел, тяжело ступая сапогами и пересек избу, пыль, труха и солома посыпались им в глаза, они зажмурились и замигали, наверху звякнула жестяная плошка, послышалось журчание переливаемой воды, удаляющийся стук шагов, скрип затворяемой двери и опять тишина. «За что они нас?» воспросил из своего угла ротмистр Кусков. Голос у него был мальчишеский, и сам он был еще неоперившияся, безусый офицерик, только что прибывший из училища. «Ни за что,» отрезал капитан. Он подвинул свое большое, грузное тело, пытаясь сесть поудобнее. «Просто нас не любят.» «Ну почему же так? Bедь мы никакого преступления не совершали?» опять спросил Кусков. «Забьют до смерти по окончании собрания,» мрачно предсказал Берсенев. «Там будут большевики. Они будут требовать нашей казни.» «Подобное у нас в полку уже случалось. Зиберта вздернули на фонарном столбе за то, что у него немецкая фамилия, а Ермолаева с Васильевым разорвали на куски потому, что они командовали их ротой,» проинформировал капитан Шебаршин. «Ну как же так? Bедь солдаты жаловались, что к Пасхе командование не предоставило им ни куличей, ни яиц, ни свечей. Вот за это они на нас обиделись и заперли в холодную. Неужели же так плохо, господа? Мне казалось, что после обьявления в газетах свободы, равенства и братства все станут добрыми и с дружелюбием будут относиться друг к другу, а тут вышло как будто совсем наоборот,» пытался обьяснить себе Кусков. «То газеты,» вздохнул капитан. «Я вот в лепешку разбился в поисках продовольствия и попов. Ничего не нашел.» «Ну, это же естественно, мы в прифронтовой полосе, повреждения сети железнодорожного транспорта….» настаивал Кусков. «Но ведь солдаты же христиане, потому и разговеться хотят. Они нас не обидят и скоро выпустят. Нам даже руки не связали.» «Когда с ними большевики, солдаты превращаются в диких зверей. Бежать надо при первой возможности,» веско заявил Берсенев. «Я нашел здесь какую-то лопатку. Она, правда, ржавая и у нее нет черенка, но копать ею можно. Может выберемся наружу.» «А что толку. Сейчас же ясный день. Узнают и мигом схватят,» осторожничал Шебаршин. «Не обязательно,» подал надежду Берсенев. «Я помню, что эта изба самая крайняя к лесу. Если наш подкоп выйдет в правильную сторону, то нам повезло. Уйдем незаметно. ««Как прекрасно, господа,» посвежевшим от волнения голосом высказался Кусков. «Я всецело с вами.» «Давайте припомним в какой стороне может быть задняя стена?» предложил Шебаршин. «Надо торопиться. Солдаты могут вернуться в любую минуту,» пискнул из своего угла Кусков. Ненадолго они погрузились в размышления, уставясь на потолок, служивший им ориентиром. «Я думаю там,» Берсенев сделал жест, который никто из его однополчан не мог увидеть в темноте. «Вот туда,» Берсенев наощупь пересек подвал и стал копать стенку. «Согласен,» сказал Шебаршин, найдя его на слух. Земля была мягкая и работа шла справно. Они обмотали портянками зазубренное железо своего инструмента и сменяясь скоро углубились на пару метров. Тоннель сначало вели прямо, а потом стали загибать его вверх, надеясь выйти на поверхность. Выработанную землю выволакивали из прокопа на кителе Берсенева и сваливали в дальний угол подвала. Перепачканные черноземом и глиной, мокрые от пота, они дружно и молча копали путь к своему спасению. Наверху по-прежнему царил безмятежный покой. Отдаленные звуки деревенской жизни проникали в подземелье: скрип проехавшей телеги, блеянье овец и коз, позвякивание ведер на коромысле и где-то рядом визг расстроенной гармошки, раскаты хохота и замысловатой матерщины, и дробный стук каблуков танцующих. «Свет, господа, я вижу свет,» вскричал вполголоса Кусков. Подошвы его сапог не были видны в глубине тоннеля, но оттуда дышало его горячим присутствием. Берсенев и Шебаршин бросились к нему. Их сердца гулко забились в груди, их тела прошила мелкая дрожь, надежда озарила их своим сиянием. «Теперь надобно быть очень осторожными. Не выдайте себя,» посоветовал Шебаршин. «Пока не расширяйте отверстия,» добавил Берсенев. «Хорошенько рассмотрите то, что видите и скажите нам.» «Вижу кусты и деревья какие-то,» ответил Кусков. «Постройки или люди видны вам?» спросил Берсенев. «Никак нет.» «Значит правильно копали. К лесу вышли,» с удовлетворением заключил Шебаршин. Внезапно снаружи гармошка перестала играть и топанье прекратилось. Гул возбужденных мужских голосов с вплетающимися в него злыми бабьими выкриками и угрозами, нарастал ежеминутно. «Сюда их! Тащи их на площадь! Пусть народу скажут каковские они!» отчетливо доносилось до узников. «Немедленно уходим,» приказал Берсенев и арестованные заторопились. Раскоп был расширен и один за другим они выскользнули из заточения. Пробежав несколько шагов, офицеры растворились в лесу. «Не останавливаться,» тяжело дыша высказался Шебаршин. «За нами будет погоня.» «Верно,» согласился Берсенев. «Держите направление к реке Стыр — это может быть нашим спасением.» Когда после часового продиранья через кусты и буреломы их энергия иссякла, они повалились на лужайке у подножия какого-то дуба. Сквозь его ветви проглядывало ласковое голубое небо, по которому плыли легкие пушистые облачка. Над их головами щебетали птички и на солнечной полянке жужжали бархатные шмели и порхали яркие бабочки. Это было так успокоительно и усыпляюще после кошмара, от которого они бежали, что их стала одолевать дремота. Их глаза слипались и они заклевали носами, раскинувшись в теплой душистой траве. «Нельзя спать,» предупредил своих друзей Берсенев, заметив их состояние. «Бунтовщики нас сейчас ищут и в конце-концов могут найти.» Он строго осмотрел свой маленький отряд. «Подъем через пять минут и продолжаем движение.» Никто не посмел возражать, понимая необходимость приказа. Поднявшись, на трясущихся ногах они побрели за своим командиром. Река оказалась ближе, чем они ожидали. Через короткое время ее неторопливые зеленоватые воды заблестели между стройных, золотистых стволов сосен. Они спустились на низкий, болотистый берег, где под ногами чмокала грязь. «Осмелюсь спросить: куда дальше?» ротмистр Кусков повернул свое лицо к старшим. «В армию нам назад невозможно,» не раздумывая выпалил Берсенев. «В такой армии офицерам не место.» «Да это больше и не армия,» подтвердил Шебаршин. «Остается одно — по домам,» невесело рассмеялся Берсенев. «Кто в какую сторону, господа?» он выразительно взглянул на своих спутников. «Я думаю, что нам пока лучше держаться вместе. Мы еще недалеко от полка и солдаты нас по-прежнему ищут. Самое лучшее побыстрее уйти из этого места,» поделился Шебаршин. «Верно,» поддержал его Берсенев. «Нам надо найти что-то плавучее и спуститься вниз по реке,» внес свое предложение Кусков. «Хорошая идея,» Берсенев стал снимать с себя сапоги. «Именно это я и вижу в кустах.» Разувшись, он, зайдя по колени в воду и громко хлюпая, побрел к зарослям тростника, откуда торчала гнилая корма какой-то лодки. Встревоженная белая цапля издала печальный крик и захлопав крыльями, плавно поднялась в воздух. Кваканье лягушек в камышах прекратилось. Гущина тростника громко и протестующе зашелестела, когда он вторгся в ее заповедные владения. Берсенев уже достиг лодки и тащил ее на берег. Она оказалась плоскодонкой без весел. На дне ее скопилась дождевая вода, а давно некрашенные борта растрескались. Втроем они ее перевернули, вытряхнули воду и осмотрели. «По-моему, лодка исправна,» заключил Кусков. «Можно рискнуть,» обнадежил Шебаршин. «Надо захватить пару шестов вместо весел,» Берсенев отправился искать подходящий материал в буреломе на круче, где росла сосновая роща. «Да разве шесты в лесу валяются?» Шебаршин попытался разуверить его. «Там только ветки.» Берсенев был уже далеко и взбирался на вершину холма. Его спина была согнута на крутом подъеме, ноги его утопали в слое сосновых иголок, а голова, едва высовывалась над раскидистыми папорoтниками. Обходя муравейник, он заметил движение в глубине леса. Далеко от него, в углублении между двумя поросшими орешником возвышенностями, крадучись продвигалась редкая цепочка солдат с винтовками на перевес. «Они ищут нас,» Берсенев, забыв все, помчался вниз. Шебаршин и Кусков, нежившиеся на траве, с удивлением подняли головы, увидев во весь мах мчавшегося к ним подполковника. «Большевики!» Берсенев ткнул пальцем назад. «Скоро они будут здесь! Лодку на воду и уходим!» Разом они столкнули плоскодонку в воду. «Забирайтесь!» приказал Берсенев. Он, вошедши в реку, с напряжением толкал лодку к середине. Потом, когда он уже был по грудь в воде, друзья втащили его через борт. Плоскодонка наклонилась, выровнялась и устремилась вниз по течению. Извилистая неширокая река, играя солнечными бликами, неспешно несла их прочь от опасности. Непроницаемые массы высоких кустарников подходили вплотную к воде, иногда полностью скрывая берега. Утки безмятежно плавали на зеркальной поверхности. Дружные и семейные, они ныряли в поисках пропитания, потешно махая лапками. Берсенев с заметным усилием стянул с себя сапоги, вылил из них воду и положил рядом с собой на скамье на просушку. Все трое молча сидели с полузакрытыми глазами, так они были вымотаны. К их разочарованию вскоре через днище начала обильно просачиваться вода и дальнейшее путешествие стало невозможным. Они высадились на правом берегу у села Вараш. Десятки крытых соломой хат с белыми оштукатуренными стенами утопали в зелени садов и огородов. Цветущие поля с подсолнухами и зерновыми, яблоневыми и грушевыми деревьями тянулись вокруг, насколько хватало глаз. На цветах, листьях кустарников и тополей блестели, переливаясь, крупные капли воды. На пригорке стояла добротная, ухоженная церковь с устремленными ввысь куполами и блистающими золотыми крестами. Радуга развернулась в лазурном небе. Темнели леса на горизонте и прозрачный воздух был чист и легок. По накатанной грунтовой дороге упряжка волов с натугой тащила воз с бревнами. Друзья сумели выбраться из полузатопленной плоскодонки и остановились, осматриваясь на песчаной косе. «Похоже, что здесь все пока по-старому,» вывел заключение Берсенев. «Куда дальше, господа?» oбеспокоился Кусков. «Я иду к своим в Саратовскую губернию,» Берсенев наклонился и поправил свои сапоги. «Кому нибудь по дороге?» «У меня больная мама в Петрограде. Ей уход нужен,» виновато поежился Кусков. «А мне в Тамбов к семье тянет,» смутился Шебаршин. У каждого из них после невольного освобождения от армейского ярма, сразу появились неотложные личные заботы, но в сердцах залегла тяжесть расставания с друзьями, с которыми они прошли столько испытаний; глаза их посуровели. Они крепко обнялись и обменялись адресами, пытаясь заучить их наизусть. Полные надежд, oни направились в село искать помощи.

Никто из них не мог тогда представить, что их привычный мир рушится, что окружающему благополучию и покою приходит конец, что знакомые им с детства догмы и концепции исчезают навсегда. В далеком Петрограде заговорщики и коварные обманщики, неустанно плетущие козни против народа, уже вынесли им приговор, решив судьбы сотен миллионов людей.

Возвращение Берсенева в родное гнездо оказалось долгим и трудным. Разрушение государственного и социального устройства, начатое после февральской революции, стремительно нарастало. Ухудшение было видно на каждом шагу: железнодорожные расписания не выполнялись, поезда едва ходили, залы ожидания были забиты немытыми человеческими телами, продовольствие было доступно лишь по астрономическим ценам, свирепствовал бандитизм и городские улицы больше не убирались. На толкучке в Дубно он обменял свои золотые часы с цепочкой на толстую пачку новеньких керенок, которых хватило ему до Хацапетовки, где он начал свое путешествие на фронт пять месяцев назад. Отсюда до его имения было рукой подать. Берсенев вышел на привокзальную площадь. Он с трудом узнавал ее. Острые лучи восходящего солнца светили на скопище подвод и тарантасов, запрудивших площадь до краев. Мозаичный герб Российской империи, ранее украшавший двухэтажное здание полиции был поврежден и замазан какой-то дрянью, стекла в окнах были выбиты, а двери сорваны с петель. Прежде чинное, пустынное и почти стерильное место преобразилось. Исчезла очередь осоловелых, понурых извозчиков на стоянке рядом с камерой хранения, часами томящихся, чтобы заполучить седока. Не найти было и дворника в белом фартуке с бляхой на груди, усердно выметающего сор и крошки с булыжной мостовой. Отсутствовал и бравый городовой, зорко следивший за порядком. Все это кануло в небытие превратившись в неразбериху и сумятицу. Через гул тысяч голосов, кашленья, сопенья и смеха внезапно прорезывалось блеяние овец и баранов, и тревожное клохтание кур. Безликое множество народа роилось и кружилось, взметая ногами пыль, выискивая товары подешевле и до хрипоты торгуясь во всю мочь. Гвалт стоял невообразимый. Крестьяне или перекупщики, одетые под крестьян, предлагали разнообразнейшие виды съестных продуктов угрюмо взирающим на них горожанам. Эти две социальные группы было легко различить по сытым, здоровым лицам крестьян и желтоватым, изможденным физиономиям рабочих и людей умственного труда. Чего здесь только не было! Казалось, что этот рынок может накормить целую армию. Мешки с мукой и разнообразнейшими крупами громоздились на телегах, бочонки с творогом стояли на посыпанной соломой мостовой, румяные батоны и караваи хлеба были навалены на прилавках, а под башней с часами был мясной ряд, где на крюках висели ободранные и выпотрошенные туши скота. Упоительные запахи колбас наполняли воздух и Берсенев почувствовал как он проголодался. Он протолкался к продавцу, краснощекому малому лет шестнадцати, и купил фунт салями, который сравнивая с довоенными ценами обошелся ему в состояние. «Николай Иванович! Какими судьбами?» Длиннобородый русый крестьянин в полотняной рубахе и плисовых штанах, заправленных в смазанные дегтем сапоги, обратился к нему из-за прилавка. Ему было лет около сорока и он, по-видимости, был отцом парнишки, только-что отвесившим колбасы. Берсенев признал в нем одного из крестьян, обитающих в деревне недалеко от их усадьбы. «Здравствуй, Прибылов. Так ты при новом режиме торговцем стал?» «Да есть немного, ваше благородие. Простору у нас теперича больше. Вольготнее стало.» Крестьянин опустил глаза и смущенно осклабился. «А вы что же не на фронте?» перешел он на другую тему. «Вот семью повидаю и сразу назад,» неопределенно ответил Берсенев, сам не веря в свои слова. «Как у вас в деревне?» пытался он направить разговор в нужное русло, считая неудобным в лоб спрашивать о своих. «Все по старому. Однако ж сподручней без царя. Сами справляемся.» Берсенев ясно видел, что что-то смущало, что что-то скрывал от него этот человек, чего-то не договаривал. Hижняя губа Прибылова оттопырилась, обнажив желтоватые, крошащиеся зубы, а белесые брови взлетели дугой и мелко дрожали. Дурные предчувствия охватили его. Голову сжало как обручами, сердце забухало, а в желудке заледенело. Со времени отъезда он так и не получил от Ирины ни одного письма. Превознемогая волнение, до боли сжав свои пальцы в кулак, и нервно улыбаясь, он сухо попрощался и пошел вдоль базара искать попутчика до Плещеева. У облупившегося, одноэтажного здания почтамта его глаза заметили отъезжающую телегу, влекомую худой, понурой лошаденкой. Седой, морщинистый мужик одетый, несмотря на теплую погоду, в сивую шапку и кожух с заплатами держал поводья. Три или четыре пустых цинковых бидона гулко перекатывалась на соломе позади него. «Неужели ты, Фомич?» с теплотой в голосе окликнул его Берсенев. Мужик вздрогнул и уставился на Берсенева, как бы силясь припомнить своего помещика. Слезящиеся, подслеповатые глаза его вперились в лицо Берсенева, рот распахнулся в гримасе неизмеримого удивления, а брови изогнулись. «Г-н Берсенев?» выдавил он наконец заплетающимся языком. «А мы-то всем обществом рассудили, что окачурились вы на войне.» Он натянул поводья и остановил свою савраску. «Да почему же? Вот я живой и целый,» Берсеневу стало очень неприятно и он пожал плечами. «Ты не в Плещеево направляешься?» «Так точно.» «Мог бы подвезти до моего дома? Я заплачу.» «В миг доставим. Садитесь, ваше благородие.» Фомич приподнялся, гикнул, свистнул и лошадка удивительно резво понесла их вперед.

Через четверть часа они выехали из городка и затряслись по немощеной, глинистой дороге. Небо заволокло тяжелыми, сизыми тучами и стало слегка моросить. Потемнело и притихло в природе, даже птицы угомонились, спрятавшись в своих гнездах. В теплой, влажной дымке проступали пшеничные, ячменные и овсяные поля, длинные ряды картофельных грядок, пастбища с пасущимися стадами скота и группы занятых работой крестьян. Телега стонала и скрипела на каждом ухабе, бидоны перекатывались и громыхали, иногда ударяя ноги Берсенева, его зад и бока саднили на подпрыгивающих, твердых досках, но ничего этого он не замечал, наслаждаясь близостью родных мест. «Что так рано с базара возвращаешься?» осведомился Берсенев, пытаясь вытянуться на дне телеги. «Не рано. Я еще с ночи приехал, а к рассвету все молоко распродал.» Опять воцарилось молчание. Поля кончились и лес подступил к дороге, за ним замаячило их село, разделенное дорогой на две части. «Как в деревне? Все живые?» из вежливости спросил Берсенев. «Хочу остеречь вас, барин, деревня наша полна вооруженного народа, потому как солдаты с войны вернулись и на господ злые. Опасаться вам следует.» «Ерунда. И мы не лыком шиты,» Берсенев вытащил из-за пояса свой большой наган и помахал им в воздухе. Мужик круто повернулся и неодобрительно скосил глаза на своего седока. «Дюже много их и у каждого винтовка, барин. Приедете, увидите,» после этого Фомич надолго замолчал. «Ничего, я справлюсь с кучкой дезертиров,» Берсенев успокоил себя. «Не в таких передрягах бывал.» Kак током прошило Берсенева, когда телега поравнялась с узорчатыми, украшенными чугунными листьями и орлами, воротами иx усадьбы. Странно, что их створки были распахнуты настежь. «Вероятно, по причине дневного времени,» догадался он. «Сторож иногда бывает рассеян. Надо его пожурить.» Воспоминания нахлынули на него. Торопливо сунул он в ладонь возницы его плату и, схватив свой сидор, молодцевато соскочил на раскисшую землю. Фомич равнодушно и не задерживаясь продолжил свой путь. Он не оглянулся и не попрощался с барином. Скоро он и его кляча исчезли за холмом, хотя скрип тележных колес и дребезжанье бидонов еще долго висели в сыром, холодеющем воздухе. Наконец — то он дома! Его голова кружилась от счастья. Нос Берсенева уловил запах смолы, преющей хвои, подосиновиков, маслят и сыроежек, которых было видимо-невидимо в этом березовом и осиновом мелколесье. Как им было весело всей семьей собирать их в окрестных лесах и рощах! Это всегда была экспедиция на целый день! Ирина учила детей различать съедобные грибы, а он показывал сынишке как правильно ножиком срезать их, чтобы не повредить грибницу. Челядь следовала за ними, перенося стол со стульями вместе с посудой, пока проголодавшаяся семья не находила живописного места для своего пикника. Аппетит у всех после многочасовых игр на свежем воздухе становился гаргантюанским, пищи они съедали много и вереница лакеев, спотыкаясь, сновала с судками, иногда три — четыре версты между их бивуаком и кухней. Ирина, воспитанная в суровости и аскетизме, в таких случаях никогда не требовала от прислуги изысканной сервировки, камчатной скатерти или хрустальной вазы с розами в центре стола. Все было просто и по-походному. Они ведь понимали других людей. Берсенев тряхнул головой «Где родные и дорогие мои сейчас? Они и не догадываются, что я приехал! Какой им будет сейчас сюрприз!» Тихонько и весело, он засмеялся. Едва уловимый чад обдал его. «Должно быть готовят что-то вкусненькое на кухне,» подумалось ему. «Как я проголодался.» У него засосало под ложечкой. «Что у нас сегодня на обед?» Тем временем ноги, хрустя на гравийной дорожке, сами несли его к особняку, который был уже совсем рядом за поворотом, пока еще скрытый от него листвой могучих, вкрадчиво шумящих берез. То, что он узрел через пару шагов, заставило его замычать от боли, зажмуриться на секунду и пошатнуться. Как вкопанный встал столбом он, глаза его округлились, руки его, жгутами обвисли по бокам; он пытался осмыслить ужас, открывшийся перед ним. Его сознание затуманилось и он, хватая, ртом воздух, упал как подкошенный. На месте его элегантного жилища стоял теперь обгоревший, высокий остов здания с провалившейся внутрь крышей, и выщербленными и закопченными, растрескавшимися стенами! Через мертвые глазницы окон с тонким воем задувал ветер, смешанный с бесформенными и полусгнившими опавшими листьями и дождевой пылью. Роскошный цветник у подъезда, гордость хозяйки и предмет несчетных забот садовника, теперь был вытоптан вклочья и начисто, загаженный окурками самокруток, плевками, отпечатками сапог, битым стеклом и скомканной бумагой. Tри свежих могилки с некрашенными восьмиконечными крестами и скромными венками появились справа от крыльца. Дощечки, прикрепленные к колышкам на каждой из них, указывали имена усопших и даты их смерти. Эти могилы покоили его жену и детей!

Не знал и не чувствовал Берсенев сколько пролежал он перед родным пепелищем без памяти. Очнулся он от чьего-то голоса и прикосновения шероховатой ладони к своей щеке. Капли прохладной воды временами падали на его лицо. Он открыл глаза. Mорщась от душевной боли, пытался oн рассмотреть сухощавое и бородатое лицо старца в черной рясе, наклонившегося над ним. Оно было неясно и куда-то плыло и только через несколько минут, полностью очнувшись, Берсенев узнал в нем отца Василия, священника из их прихода, десятки лет окормлявшего пищей духовной всех нуждавшихся в ней. Не было в округе похорон, свадеб или крестин без его участия. Рослый и осанистый, он всегда находил доброе слово поддержки для каждого, кто искал его. Жил он в скромной избе со своей женой и двумя дочерьми. Сами пахали, сеяли и жали, скот пасли и птицу растили, кормясь плодами рук своих, и ни от кого, кроме Бога, не завися. Были они примером для всех прихожан: скромные, работящие, благочестивые, всегда готовые помочь ближнему. Завсегдатаем отец Василий был и у Берсеневых. Ирина часто приглашала его в дом и дети внимательно слушали рассказы батюшки о житиях преславных угодников и читали по очереди Священное Писание.

«Николай Иванович,» продолжал окликать его отец Василий. Берсенев застонал и попытался приподняться, обхватив руками гудевшую голову. Ему казалось, что мир вокруг него почернел, звенел и колыхался. Кровь в ушах бурлила и шум ее заглушал слова батюшки. Наконец Берсенев сделал огромное усилие и встал, опираясь на плечо святого отца. «Что здесь произошло?» почти прорыдал он. «Недавно это было, недели еще не прошло, «усталые, далеко устремленные глаза священника с печалью смотрели куда-то в сторону. «Налетело их к вам сюда великое множество, словно стая черная, все дезертиры с фронта; и подростков из нашего села за собой увлекли; все с красными лентами. Kричат, галдят, оружием машут, друг перед другом бахвалятся и спорят, кто главнейший из них подлец. Охрана ваша было в ружье, но долго не продержались и сдались без боя. Уговорили их большевики.» Заметно было, что отцу Василию нелегок был его рассказ. У губ его залегли глубокие складки, брови сдвинулись на переносице, а голос стал суше и жестче. «Что же дальше было? Дом всегда полон слуг! Неужели никто не заступился за моих?» Батюшка виновато опустил голову. «Никто. Заперлись они в главной спальне на верхнем этаже. Двери там толстые, дубовые, но долго не продержались; солдаты их бревном выбили. Толпа рыча ворвалась внутрь — дальнейшее неописуемо.» «Ну, а вы откуда все знаете?» воскликнул Берсенев, вздымая голову к небу в душевной муке. «Люди рассказывают,» лаконично ответил он. «Мы с матушкой подоспели сюда уже к вечеру. Было пусто и злодеи уже разбежались. Пожар еще не утих, но дождик помог его пригасить, хотя вон там еще что-то курится.» И он кивнул куда-то в сторону развалин. «По-православному обряду панихиду я отслужил, а вот на кладбище нести их не рискнул. Народ против вас озлоблен; могли воспротивиться. Похоронили их там же, где нашли, возле крыльца. Ваши слуги помогали им могилы копать, ваш же плотник гробы им смастерил и цветы погребальные принес.» «Они уцелели?» «Слуги все уцелели.» Берсенев никак не мог примириться со своей утратой и тем, что теперь он один — одинешек на всем белом свете. Скрестив руки на груди, он стоял с закрытыми глазами, понурив свою голову. Китель и галифе его были в прорехах, голенища стоптанных сапог измазаны свежей глиной, но офицерские погоны на плечах его все еще сияли золотом. «За что же народ на нас так зол?» Не открывая глаз, не поднимая головы, не повышая голоса вoпросил Берсенев, казалось бы ни к кому не обращаясь. «За что же? Крестьяне приходили к нам за помощью. Ирина давала бабам лекарства и лечила их детишек; я мужикам в долг денег и хлеба давал и никогда отдать не спрашивал. За что?» «Было еще что-то, Николай Иванович,» мягко, но не сразу, ответил отец Василий. «Подачками не откупишься. А это вековая зависть бедных к богатым, которая живет в народной памяти. Конечно, это не по-христиански, но все это из-за землицы. У них ее клочки, лоскуты, да обрывки, а у вас поля бескрайние, немерянные. Вот из-за нее они поместья у господ жгут и землю присваивают. Теперь-то при Керенском власти нет и полиции нет. Кто крестьян остановит? Вы ведь знаете, сколько зажиточных семей в губернии пострадало.» «Но это же наша собственность! Угодья были пожалованы моему прадеду императором Александром!» «Так-то оно так, а грамотеи им объяснили, что все это украдено и не по совести, а земля ваша принадлежит им, потому, что они ее обрабатывают.» «Что за чушь!» «Согласен, но попробуйте доказать свою правоту миллионам безземельных, оголтелых и вооруженных винтовками мужиков. Они вас разом на штыки поднимут.» Батюшка внимательно и заботливо взглянул в побледневшее и осунувшее лицо Берсенева. «Велика печаль твоя,» продолжил он, «но не забывай, что смерти нет, это только переход души в другое состояние. Твоя жена и дети не погибли, они сейчас с Богом и ты встретишь их в мире потустороннем, если сподобишься и не нагрешишь в своей земной жизни. Здесь твоя боль не уйдет, но ты научишься с ней жить. Тебе надлежит знать, что кроме явного вида, каждая вещь имеет еще и скрытый и преодоление соблазна человеческих вертепов станет предвестником твоей ангельской и восторженной радости. Крепись и не поддавайся искушению. Часто, кажущееся это не то, что есть действительность, а действительность иногда создается просто верой. Единственная возможность оставшаяся тебе это невозможность найти их здесь на земле. Не вздумай совершить грех самоубийства, чтобы ускорить вашу встречу — этим ты погубишь себя и огорчишь своих близких; сейчас они смотрят на тебя, переживают и сочувствуют твоему горю. Для тебя настало время твердости, ты должен стать как камень. Ты должен распасться изнутри, изменить себя и достойно дожить свою жизнь. Молись, молитва укрепляет. Бог не молчалив и не безответен к молящемуся человеку.»

Берсенев стоял, всем существом впитывая каждое слово отца Василия. Его лицо, повернутое к жемчужно-серой, однообразной пелене неба, озарилось надеждой; глаза его были полузакрыты, губы что-то беззвучно шептали. Казалось, он разговаривает с кем-то невидимым. Слабый румянец появился на его щеках; большие ладони были сложены вместе; чудесная, мягкая улыбка осветила его измученное лицо. Между тем священник, закончив поучение, повернулся лицом к могилам. Открыв Псалтырь, он запел:

После псалма последовала великая ектения, во время которой после каждого прошения молящиеся возглашали «Господи, помилуй».

Батюшка отслужил панихиду по каждому из погибших в отдельности. Берсенев со свечой в руке тихонько подпевал. В заключении отец Василий еще раз окропил могилы; Берсенев задул огарок и передал его священнику, который тот убрал в свой саквояж, вместе с молитвенной книгой, кисточкой и небольшим стеклянным сосудом со святой водой.

Вечерело. С севера подул порывистый, неровный ветер. Заходящее солнце пробивалось между темно — синих расплывчатых облаков, слегка подсвеченных по краям лёгкими оттенками пурпурного цвета. Сумеречный лес затих, встречая ночь. В скорбном молчании Берсенев побрел вдоль пепелища. Отец Василий шел рядом. Сгорел только иx особняк. Хозяйственные постройки, расположенные немного поодаль, включая конюшню были нетронуты огнем, хотя было заметно, что и они пострадали от буйства толпы. Кухня, разграбленная окончательно и бесповоротно, стала неузнаваемой. Не оставалось ни единого предмета: ни плошки, ни тарелки, ни кастрюльки. Столы, полки и шкафы, казалось бы навеки привинченные к своим местам, были вырваны с мясом и вынесены. Однако сальные пятна на деревянной обшивке, копоть на потолке, останки печи в углу и въевшийся за столетия неистребимый запах съестного могли подсказать вдумчивому наблюдателю, что здесь готовилась пища, питающая плоть многих поколений Берсеневых. Толстенная, укрепленная железными полосами, дверь амбара не смогла удержать воров. Сбитый колуном и ломом, пудовый замок валялся в луже у крыльца, а сквозь приоткрытую дверь были видны копошившиеся стайки крошечных бурых мышей; они подбирали с пола остатки зерна, оброненныx при расхищении. «Это все, что осталось от наших многолетних запасов,» промелькнуло в голове Берсенева. «Bпереди голод.» Больше всего Берсенева огорчила пустая конюшня. Лошади были его страстью, которую он унаследовал от своих предков. Их скакуны выигрывали императорские призы в обеих столицах и оценивались на аукционах в тысячи золотых рублей. Ладное кирпичное здание под железной крышей, где их держали, было предметом его особой заботы. Конюшня была построена незадолго до войны на месте старой, деревянной и содержала тридцать голов. Все они были как на подбор, кормленные лучшим овсом, ячменем и луговым сеном, но наипервейшим из них был жеребец Байсар. Родился он здесь пять лет назад глухой январской ночью. Севастьян, по совместительству конюх, прислал в господский дом мальчишку сказать, что кобыла Капитанша наконец-то разродилась. Всполошив жену, Берсенев выскочил наружу, едва успев накинуть овчинный полушубок, заячий треух и и сунуть ноги в валенки. Кружащийся снег и мороз обхватили его. С фонарем в руке он пробежал десятка три шагов и, сметая мокрые, слепящие снежинки с лица, толкнул дверь в конюшню. Внутри было тепло и уютно, огонь гудел в печке и лошади с любопытством высовывали свои головы в проход. Дверка в денник Капитанши была отворена, а на подстилке рядом с ней лежал комочек темно-шоколадный масти. Kобыла неуверенно поднялась и нежно облизала свое новорожденное дитятко. Оно слегка потянулось к маме, еще дрожа от слабости. Именем Байсар жеребенка нарекла Ирина. Не утерпев, она последовала за мужем и сейчас стояла позади, обнимая его за плечи. «Пусть будет Байсар,» Ирина счастливо засмеялась. «Это так подходит ему. Он похож на берберских коней. Мы никогда с ним не расстанемся.» Она принесла с собой в руке горсточку сахара и угостила им Капитаншу. Та с благодарностью слизнула все без остатка, оставив Ирине мокрую ладонь. Подрастая, Байсар становился знаменитым скакуном. Его крепкое сложение, окрас, выносливость и быстрая реакция пророчили ему большое будущее. После войны Берсенев собирался послать его на престижные конные забеги в Москву. Таковы были планы. Однако судьба решила иначе. Война затянулась и закончилась революцией. Сейчас он стоял в пустом помещении, из которого исчезли все его питомцы. «Кто за все это в ответе? Кто убил мою семью?» с тоской и гневом воскликнул Берсенев. На мгновение он замер, раздумывая. Черты лица его исказились, превратившись в безжизненно-серую, угрожающую маску страдания. Отчаянно взмахнув рукой, он резко повернулся на каблуках и большими, твердыми шагами направился к воротам усадьбы. Его губы сжались, а глаза полыхали праведным огнем. «Не делайте этого!» прозвучал ему вслед голос батюшки, угадавшего его намерение. «Простите их, Николай Иванович! Вы же верующий!» Берсенев не обернулся, но поглощенный ненавистью, уже бежал по дороге в деревню, придерживая болтающийся в кармане наган.

Начало смеркаться, когда он пересек околицу. В темнеющем голубоватом небе заблистали первые, неяркие звездочки. Широкая, ухабистая улица была пуста; крестьяне сели вечерять и в окнах и во дворах замелькал скудный свет керосиновых и масляных ламп. За плетнями заядлые огородники на коленях все еще возились со своими грядками. Слышалось мычание вернувшихся с полей коров и блеяние овец и коз. Шумная компания молодежи, усевшись где-то пооддаль на завалинке, горланила песни. Унимая быстрое дыхание, Берсенев замедлил бег и перешел на размашистый шаг. С высоко поднятой головой и чеканящей походкой, продолжал он свое продвижение вперед. Все его чувства были напряжены, глаза смотрели зорко, а слух исследовал каждый звук, плывущий в теплом, вечернем воздухе. Завидев из-за заборов складную фигуру своего бывшего барина, крестьяне сразу обрывали разговоры и замирали, смущенно провожая его глазами. В минуту все село узнало, что помещик вернулся и какие-то сгорбившиеся тени, заметавшись, стали перебегать по огородам из дома в дом и собираться кучками. Берсенев упрямо шел вперед. «Кого шукаете, господин хороший?» вступил с ним в разговор худосочный, прыщавый парнишка, внезапно заступивший Берсеневу путь. «У нас чужих нема. У нас все свои. Нам чужиx не треба, хучь немец, хучь барин.» С ехидной улыбкой он обернулся назад, ища поддержки у таких же огольцов, как и он, которые тут же оскорбительно захохотали. Прислонившись к стенам изб или устроившись на скамьях, они лузгая семечками, восхищались геройством своего главаря. Было их десятка два подростков — неоперившихся парней и девушек — собравшихся на посиделки. Каждого из них матери снарядили в лучшую одежду: на лохматые головы парней были нахлобучены картузы, расшитые сатиновые косоворотки, подпоясанные ремешками свисали чуть ли не до колен, а суконные штаны были заправлены в сапоги с набором; на девушках красовались глухие, высоко застегнутые кофточки, юбки до пола и обязательные платки, полностью покрывающие их волосы. «Прочь!» Ни на секунду не задерживаясь, Берсенев левой рукой оттолкнул парнишку в сторону и продолжал шагать. От толчка тот пошатнулся и в бессильной злобе замахал кулаками вслед Берсеневу, который даже не обернулся и продолжал свой поиск. «Вы чего? Вот папаньке все расскажу! «взвизгнул пострел. Еще через сотню саженей неожиданно услышал он низкий голос,» Николай Иваныч, какая радость!» Берсенев приостановился, всматриваясь в силуэт кряжистого человека, стоящего у частокола. Oн узнал Севастьяна, служившего их роду столько лет. Севастьян не изменился с той дожливой ночи полгода назад, когда его мужицкий патруль остановил экипаж Берсенева, едущий на железнодорожную станцию. Все та же черная борода, все та же степенность движений и солидность в голосе, даже поддевка на нем показалось Берсеневу все той же самой. «Милости просим,» осклабившись, он радушно отворил калитку. Берсенев вошел в обширное квадратное пространство, образованное длинной стеной избы и с двух других сторон хлевом и добротным, бревенчатым сараем. Кучи свежего лошадиного навоза вперемежку с обрезками соломы устилали двор. Проходя мимо сарая Берсенев услышал за дверью тихое конское фырканье, позвякивание уздечки и деликатный стук копыт, от которых он содрогнулся как от спазмы внезапной боли. Чудовищным напряжением всех своих сил обуздав себя, он с каменным лицом пoследовал за хозяином. «Вы должно быть с дороги. Мужики сказывали, что видели вас утречком в Хацапетовке. Ну, так мы и думали, что вы и нас навестить соизволите. Не побрезгуйте угощением. Прошу в избу.» Все это он выпалил скороговоркой, глаза его смотрели в сторону и загадочная полуулыбка порхала на его губах. Внутри было чадно и душно. Пламя поленьев, потрескивающих в большой беленой печи отбрасывало блики и колышущиеся тени на щелястые, с вываливающейся паклей бревенчатые стены, на длинные лавки вдоль стен, зипуны, овчины и телогрейки, кое-где наваленные на них, жгуты целебных трав, свисающих с темных потолочных балок и на лица и очертания людей, неясные в сумеречной полутьме. Берсенев, сняв фуражку, три раза перекрестился, и поклонился образам в святом углу и затем повернулся к собравшимся, невесело рассматривая их. Севастьян, лучезарно улыбаясь, представил его. Под низким потолком за столом, освещенным керосиновой лампой, сидело три поколения его семьи: обветшавшие дедушка с бабушкой, жена Севастьяна, сестра жены его, два его брата, чья-то гостившая тетя, смазливая молодуха в цветастом сарафане, и куча сопливых ребятишек, за которыми эта тетя и другие женщины наперебой присматривали. Те отпрыски Севастьяна, которые постарше, гарцевали в этот час на улице; их компанию и встретил недавно Берсенев. Все они, за исключением детей, были с обожжеными солнцем лицами, заросшими и неопрятными, в засаленной и неуклюжей рабочей одежде, с мозолистыми и заскорузлыми ступнями, которым были нипочем ни родная грязь весенней беспутицы, ни колкая стерня. Корявыми, грубыми пальцами они бережно отрезали ломти хлеба от большого пшеничного каравая на столе, долго и с наслаждением пережевывая каждый кусочек. По очереди, каждый своей ложкой, они, шумно сопя, хлебали какое-то варево из чугунка, стоявшего на столе, от которого разносился ароматный пар. Это были патриархальные, утомленные работой люди, на которых совсем недавно зижделся фундамент империи. Они поили ее и кормили, а в час беды, призванные на войну, умирали в ее славу. Как и их деды и прадеды, почти все они ревностно посещали церковь и стояли за христианскую веру. Такими их раньше знал Берсенев, но теперь, что-то новое появилось в их наружностях. Исчезли их прежние подобострастие и покорность. Их глаза больше преданно не смотрели на Берсенева, ловя каждое его желание. В их лицах появились достоинство, независимость и уверенность в своей судьбе. Они поверили, что бремя власти сброшено навсегда и худшее осталось позади. «Пелагея, подай барину табуретку,» обратился Севастьян к своей жене, дородной и приземистой бабе с красным, спокойным лицом. «Не побрезгуйте угощеньецем,» сказала она Берсеневу, когда тот уселся, и, отрезав ему порядочную краюху ситника, подвинула ее к нему вместе с чистой ложкой. «Щи с убоинкой; Панкрат вчерась борова заколол. А вот и лапшички попробуйте,» длинным ухватом, она проворно достала из огнедышащей печи еще один чугунок и с грохотом поставила его на стол. Кухонный нож, щи в первом чугунке и все хлебные крошки, рассыпанные на широкой, струганной поверхности, разом подпрыгнули от такого удара. Бронзовые часы с обнимающимися нимфами, разместившиеся на полированном овальном столике красного дерева в дальнем углу избы, там где были свалены тюки овечьей шерсти, накрытые рогожей, отозвались нежным, мелодичным звоном. Пятилетний карапуз, примостившийся на коленях у юной, тоненькой как былинка, мамы от неожиданности горько заплакал. Тетя бросилась утешать, схватила его на руки и начала баюкать. Мальчонка стал разглядывать чудесные переливы красок на материи ее сарафана и скоро успокоился. «Так вы значит к нам с фронта, гражданин?» завел разговор младший брат хозяина по имени Фрол. «Что ж так быстро? Солдат своих бросили без командования.» Он иронически фыркнул. «Они ведь и по сей день в окопах вшей кормят. Германская-то ведь не кончилась.» Было ему лет тридцать пять; сухощавый, узкоплечий, с узким и сосредоточенным лицом, он сидел на жесткой скамье прямо и несгибаемо. Его острый взгляд упорно буравил Берсенева. Левый рукав его косоворотки ниже локтя был пустым и аккуратно подшит вверх. «Призывник четвертой очереди,» безошибочно определил Берсенев. «Комиссован из-за увечья. Характер желчный и язвительный, не присущий добродушному русскому мужику, но появляющийся все чаще и чаще в солдатской среде.» «Изменников царю и отечеству много развелось. Вот они и подорвали армию. А ты не из большевиков ли будешь?» ответил он вслух. «А вы мне не тыкайте, гражданин. Ваше время кончилось. Мы на фронте много ваших передушили.» «Как же знаю, знаю. Теперь ведь полковой комитет может убить офицера безнаказанно. А про какое время, которое кончилось, ты говоришь?» «Какое время?! Господское!» «Что это значит?!» «А то, что было ваше — стало наше! Я что не вижу, как ты глазами по избе зыркаешь? Даже в твоих детей бирюльки моя маленькая сейчас играет. Зырь, валяй, мне не жалко.» Он грубо зареготал, хлопнув ладонью по столу. У Берсенева сжалось сердце, когда он повернул голову и всмотрелся пристальней. Деликатные фарфоровые куклы и набор раскрашенных оловянных солдатиков, рождественский подарок собственным его детям, купленный им год назад в московском пассаже Мюр и Мерилиз, валялись теперь на щелястом, замурзанном полу. Двое малышей, пыхтя и упираясь, тащили деревянную повозку, тоже из детской Берсеневых, через порог в сени. Третий мальчонка, изображая кучера, влез в нее и пронзительно задудел в розовый пластиковый рожок. Звук был так громок и неприятен, что «чья-то тетя» немедленно подбежала к сорванцу и забрала рожок, сунув его к себе в карман. Только тут-то Берсенев и припомнил, что за платье было на ней. Этот нежно-желтый персидский сарафан совсем недавно носила его жена! Берсеневу казалось, что он сходит с ума. Он заскрипел зубами, а на глазах выступили слезы. Тем временем трапеза продолжалась и на столе появился самовар. «Вам сахарку вприкуску или внакладку?» заботливо осведомилась Пелагея, ставя перед ним чашку и блюдечко. «Спасибо. Не имеет разницы,» рассеянно взглянул на нее Берсенев, дрожа всем телом и пытаясь собрать свои мысли в крепкий кулак. «Все ваше теперича наше,» не унимался Фрол. «Да угомонись ты, чертяка,» прикрикнул на него Севастьян. «Не видишь, как барин позеленел, еле сидит.» «Уморился с дороги. Пусть у нас до утра остается,» предложил один из родственников. «Уже на дворе темно. На сеновале вам постелим. Оставайтесь, Николай Иваныч,» услышал Берсенев хор голосов и не мог понять шутят они или всерьез. «Ведь ваши деревенские меня подчистую ограбили и убили всю мою семью,» прошептал он упавшим голосом. «Это не мы,» Севастьян испуганно вытаращил глаза. «Готов поклясться как на духу.» Он приложил правую руку к сердцу, а потом перекрестился. «Это наши с войны такие оголтелые вернулись,» он кивнул на Фрола, замершего неподвижно со змеиной улыбкой на устах. «А ты ведь целый остался, кровопиец,» вскричал Фрол. «Bойну дома просидел; а как без руки остался бы, вмиг в большевики бы записался!» Oн приподнялся и, задрав вверх единственную конечность, пригрозил кому-то над своей головой. Лицо его было в этот момент страшно. Оно сморщилось и брови собрались к короткому носу; длинные, острые зубы обнажились в хищном оскале, зеленые глаза полыхнули адским огнем. «Почему вы гутарите, як мы вас ограбили?» высказался другой брат Севастьяна, тот самый, который сейчас поднеся блюдечко к самому своему носу, старательно дул на свой чай. Он был постарше Фрола, его жесткие, с проседью волосы были подстрижены под горшок, острые кончики усов лихо закручены вверх, а белесые глазки под кустистыми бровями любовались на собственное отражение в самоваре. «Вы попользовались добром, теперь наш черед. Мы всем обществом и по справедливости ваши пожитки и разделили. Почитай в каждой избе ваши мебеля стоят.» С бульканьем всосал он чай из блюдечка, с хрустом разгрыз кусок рафинада и с наслаждением притворил веками глазки, все же оставив маленькие щелки; так на всякий случай, мало ли что может случиться. «Ну, а хрустальные сервизы наши вам зачем, а канделябры серебрянные, а пейзажи, маслом писанные?» Берсенев говорил в полголоса, ни к кому не обращаясь. Его голова была опущена, а руки бессильно лежали на столе. «Ну как же? Красота!» Севастьян оживился. «Всем миром любуемся; друг к дружке в гости ходим! А рояль ваш белый сейчас у Тарарушкиных в коптильне стоит. Они определись в него плотву да карасей складывать. Очень даже музыкально получается, ваше благородие!» «А вот кони ваши хоть куда,» Фрол злорадно засмеялся и с удовольствием обтер ладонью свои сальные волосы. «Мы с Миколой на прошлой неделе их в плуг запрягали. Очень справно складывается. А они побрыкаются и привыкнут; будьте спокойны. У нас не побалуешь!» Он вскочил и резко взмахнул рукой, показывая как он обламывает лошадиные бока кнутом. «Это на чистокровных арабских скакунах землю пахать?!» громовым голосом, от которого у всех присутствующих заложило уши, вскричал Берсенев. «А ты, гражданин, тут не ори, а то мигом в расход выведем!» Фрол, схватив со стола хлебный нож, угрожающе приблизился к Берсеневу, который схватился за карман с наганом. В этот миг снаружи послышались голоса, галдеж, восклицания, топот ног, как будто множество народа мчалось и торопилось, разыскивая кого-то в потемках, дверь со стуком распахнулась и тот самый прыщавый парнишка, которого Берсенев намедни толкнул на улице, влетел в избу. За ним следовала жестикулирующая толпа, возглавляемая десятком оборванных, расхристанных солдат с винтовками наперевес. «Вот он, батя!» торжествующе указал постреленок на Берсенева. «Не ушел гад!» рявкнули дезертиры. «А ну, во двор его!» Их винтовки уперлись в грудь и живот Берсенева, который с пышущим от ярости лицом, вскочил со своего места. «Это вы убили мою жену и детей!!» нечеловеческим голосом взревел он. Револьвер уже был в его правой руке, а левой, оттолкнув от себя длинные стволы, направленные на него, он проскользнул в гущу солдат. В толчее и давке они мешали друг другу и грубо ссорились. Грохнул винтовочный выстрел и где-то сзади завизжала баба, задетая пулей. Рукоятью нагана Берсенев неустанно молотил по головам дезертиров, проталкиваясь во двор. Трое из них, обливаясь кровью, с раскроенными черепами, рухнули на колени и медленно завалились на пол. Толпа любопытствующих сельчан с молчаливым ужасом расступалась перед господином офицером. Вид его был страшен. С горящими как уголья глазами, с руками по локти в крови, он стремглав побежал к сараю, где раньше уловил присутствие лошадей. «Стой! Не уйдешь, голубая кровь!» Дезертиры нагоняли его. За этим выкриком последовало клацанье затворов и команда «Целься!» Берсенев обернулся, выпрямился в полный рост и принял боевую позицию; наган его был крепко сжат в обеих руках, ноги широко расставлены для устойчивости, задержав дыхание, он, как мишени в тире, расстрелял бунтарей, каждому угодив в лоб. Семь раз яркие снопы искр вылетели из его ствола; семь раз гулкий грохот выстрелов прокатился над крышами, вернувшись из-за реки затухающим эхом; семь трупов, слегка подрагивая конечностями, валялись в разнообразных позах в лошадином навозе. Берсенев открыл защелку, высыпал на землю пустые гильзы и перезарядил барабан. Полная луна заливала резким потусторонним светом окружающие постройки и деревья, отбрасывая длинные тени на силуэты оцепеневших от страха, застывших на месте крестьян. Берсенев отворил дверь сарая, легко и беззвучно повернувшуюся на густо смазанных петлях. Перед ним стоял Байсар, а в глубине еще пара жеребцов, привязанных ременными петлями к своим стойлам. Они безмятежно и неторопливо помахивали хвостами, а кормушки перед ними были полны овса. Все скакуны приветствовали своего хозяина коротким ржанием, но больше всех обрадовался Байсар. Он стукнув копытом, стал тереться головой об одежду Берсенева, ища губами нет ли в кармане лакомства. «Бежать нам надо отсюда, дурашка,» едва слышно промолвил он и обняв своего любимца за шею, вывел его во двор. Там стоял плач и вой до небес. Матери, дети и жены взахлеб рыдали и причитали, припав к телам убитых. Их обступила суровая и молчаливая толпа. Народ перестал кашлять, шевелиться и вздыхать, взирая на происходящее с сочувствующими лицами, однако готовый сорваться в насилие и жестокость в мгновение ока, как только завидит обидчика. Все глаза обернулись на Берсенева и их руки сжались в кулаки; в глазах их зажглась угрюмая ненависть. Сомкнувшись безмолвной стеной, они угрожающе стали приближаться к нему. Он вскочив в седло, резко поднял скакуна на дыбы. Байсар, молотя передними копытами в воздухе, звонко заржал. «Разойдись!» гаркнул Берсенев и для острастки бабахнул из нагана вверх. Как от удара грома, съежившись и закрыв головы руками, все попадали навзничь. Берсенев убрал оружие в кобуру и успокоил горячившегося жеребца. «Прошу не поминать лихом. Не приведи вам Господь горе мое в одночасье изведать и пережить. Bпрочем, прошу извинения за все.» Ударив каблуками бока коня, он пустил его вскачь и, перескочив через забор, помчался стрелой вдоль по улице.

Выскочившая было на них из лопухов, свора бродячих дворняг с визгом и лаем шарахнулась в сторону, и поджав хвосты, опять укрылась на обочине, а из палисадника, напротив заросшего сиреневыми кустами дома, грянул поспешный выстрел. Пуля прожужжала высоко над его головой не причинив никому вреда, однако принудила осторожного Берсенева искать кратчайшего выхода из села и свернуть на тропинку, ведущую по дну оврага в сторону леса. Лунный свет не проникал в лощину, погруженную в кромешную темноту, но он знал местность назубок еще с раннего детства, когда он двадцать лет назад играл здесь с деревенскими в казаки-разбойники и сейчас уверенно направлял коня. Проехав таким образом около часа, обострившееся зрение Берсенева стало замечать блики лунного света, серебрившиеся на раскидистых перистых листьях папортников, растущих на круче над его головой, лучики звезд в небе, больше не заслоненного густой чащей, а под копытами коня мерцание воды в ручье, прилежно журчащем вдоль его пути. Овраг наконец-то закончился и перешел в долину, заросшую соснами. Здесь было гораздо светлее и просторнее и приятно пахло смолой. Берсенев остановил коня и спрыгнул на пружинистый и толстый слой хвои. «Здесь ночевать будем,» сказал он Байсару, снимая с него седло. В глубине леса, в тихой безветренной ночи все пережитые опасности казалось отступили далеко-далеко и он, выбрав удобное место, мгновенно уснул, растянувшись на мягком мху. Холодные лучи солнца пробрались через сосновые лапы, наклонившимися над его лицом. Берсенев проснулся от голода. Колбаса, вчера купленная в Хацапетовке, была давно съедена, в карманах не оставалось ни крошки, а свой сидор, в котором завалялась банка тушенки, он вчера потерял. Он потянулся и встал. Над ним вершины высоких сосен тихонько шумели, будто шептались между собою. Вековой бор, подернутый утренней дымкой, был полон своих тайн. Вдалеке грациозно прошевствовала стайка оленей. Зайчишка что есть мочи удирал от рыжей, с пушистым хвостом лисицы. Меж стволов промельнула угрюмая тень волка. Разноцветные птицы щебетали в ветвях. Становилось теплее. Стреноженный Байсар на солнечной лужайке выщипывал траву. Берсенев подвел жеребца к быстрому, чистому ручью и они оба напились. «Нам надо с тобой провиантом обзавестись, друг. У меня и крошки нет,» сказал он своему коню. «Этим мы запасемся на станции,» дотронулся он до его гривы. Байсар тряхнул головой в знак согласия. «Однако, времена меняются и это может быть небезопасно. Мы на вражеской территории.» И сгорая со стыда он срезал с кителя свои погоны и кокарду с фуражки, спрятав их глубоко в свой карман. «Понадобятся, обязательно понадобятся,» подбодрил себя Берсенев в веселом отчаянии и, осторожно ступая, они отправились в путь.

Поздним утром добрались они до города. Берсенев не нашел здесь никаких перемен за истекший день. Bсе так же, приспосаблившиеся к революции горожане, опустив головы, нервно шмыгали по улицам, пугливо вздрагивая при виде солдатских патрулей; все так же стены и афишные тумбы были оклеены угрожающими декретами городского совета рабочих и солдатских депутатов вперемежку с пустопорожними воззваниями Временного правительства; все так же были замусорены кривые, пыльные и обшарпанные улицы и зарастающие травой, мощеные булыжником площади. У мануфактурных лавок уже появились первые терпеливые очереди добротно одетых, холеных буржуазных дам; зато рынок был до отказа завален сельскохозяйственной продукцией — крестьяне, предоставленные самим себе, выращивали рекордные урожаи, продавая избыток в окрестных городах.

Берсенев занял место у въезда на толкучку возле большого деревянного щита. Поверх вылинявшего и висевшего с прошлой зимы плаката о пяти процентном займе свободы были наклеены множество рукописных обьявлений о разыскиваемых родственниках. Эти пожелтевшие и выгоревшие листочки бумаги не смогли заслонить фигуру могучего ратника, изображенного на плакате, который лихо поражал дракона, извивающегося у его ног. Непроизвольно круп жеребца, стоявшего рядом, время от времени касался напечатанной крупным затейливым шрифтом строки плаката «Старый строй повержен — воздвигайте здание свободной России». Бумага была вся в дырах и в лохмотьях и шевелилась на ветру. Похоже, что Байсару здесь нравилось. Мимо пробегали другие лошади, с которыми он уже переговорил коротким ржаньем и забавно подмигнул, и по дороге в толчее он ухитрился слямзить порядочный клок сена, который сейчас с хрустом пережевывал. Свой золотой портсигар с вензелями Берсенев не торгуясь уступил двум развеселым розовощеким купчишкам, слоняющимся по рынку с самого утра и скупающими драгоценности у нуждающихся горожан. На вырученное он купил корму своему жеребцу и провианту себе. Теперь они были готовы в далекий путь. Из города надо было уходить немедленно. Его маскировка не скрывала его офицерской выправки и аристократичного лица. Пробираясь через толпу с конем под уздцы, через несмолкавший гул громко спорящих голосов, он расслышал, «Вон погляди — снял погоны так уже и не офицер? Да вот идет, а сразу видно, что за гусь. Стрелять таких надо.» С трепетом, ожидая, что вот-вот спросят удостоверение Берсенев выбрался из города.

По долгу сердца направился он к родителям своей жены в Тамбов, чтобы сообщить им трагическую весть. Преодолеть более пятисот верст без документов, через гущу озлобленной солдатни было рискованной задачей и могло закончиться для него трагически, но Берсенев был оптимист и твердо верил в Провидение, решив путешествовать в одиночку и избегать мест скопления людей с их внезапными облавами, а в случае затруднения прибегать к своему нагану. Ехал он то рысью, то шагом в зависимости от условий. Поначалу немощеный тракт вел его вдоль двухколейного железнодорожного полотна. Небо, покрытое толстым и ровным слоем синих туч, навевало тоску. Местами в песке укоренились лиственницы, стояли небольшие ели, кое-где торчали пучки травы. Было безлюдно и жутко, и только в телеграфных проводах на покосившихся столбах посвистывал ветер. Его обогнал тяжело отдувающийся, пыхтящий паровоз, тащивший цепочку бурых товарных и пассажирских вагонов. На крышах и на подножках висели солдаты; из открытых дверей и опущенных окон торчали их смеющиеся рожи, одна другой пьяней и веселей; увидев одинокого всадника на дороге, они замахав руками, что-то закричали и засвистели Берсеневу. «Фронту пришел конец,» подумалось ему. «Управы на них нет.» Фонарь хвостового вагона покачиваясь исчез вдали, а он продолжал свой путь, в горьком одиночестве, опустив голову и глубоко задумавшись. Смеркалoсь и пора было искать ночлег. Стал накрапывать осенний дождь, мелкий и частый. Холодные капли одна за другой просачивались за воротник, в рукава, во все щели. К счастью при последнем свете дня Берсенев разглядел заброшенную избушку с треснутой печной трубой, которая дала им приют. Крыша была цела и внутри было сухо, но пусто, ничего кроме пыли и кирпичей от поврежденной печи, разбросанных по щелястому полу. Он поел и покормил коня, оставив его под навесом, где горкой валялись расщепленные поленья. Безмолвие, мрак, застывший над лесом, жуткие мысли, спутанные в мучительный клубок, и тяжелый полусон мучили его, не давая забыться и набраться сил. На рассвете было очень холодно, но они упрямо продолжали свой путь. Непросохшие капельки дождя повисли сверкающими бриллиантами на еловых ветвях, но на голубом небе появилось солнце, согревая все кругом своим ослепительным огнем. Издали до ушей Берсенева донoсились свистки маневрирующего паровоза и колокольцы коровьего стада. Его зубы лязгали, выбивая барабанную дробь. Через три дня подобного пути он остановился на дневку в крохотной деревушке, где нашелся кузнец, сменивший подковы его коню. Так, проходя 60–70 верст в день, и каждые три дня давая отдых Байсару, он на утро девятого дня въехал в Тамбов. Он переутомился и еле держался в седле. Короткие, прерывистые ночи, ночевки на холодных досках, а иногда и на сырой земле, проникающая до костей сырость, постоянное беспокойство, оглядки направо и налево — все это измотало его и превратило в комок нервов. Он стал задумываться узнает ли Марья Петровна в этом обросшем, изможденном оборванце, когда-то щеголеватого, остроумного и самоуверенного мужа своей дочери. В парикмахерской на Большой улице, куда Берсенева долго не пускали, принимая за босяка, его привели в порядок, хотя солнечные ожоги на носу и на лбу, и диковатый взгляд так скоро измениться не могли.

Богатыревы занимали двухэтажный, деревянный дом на Дворцовой улице, где селились чиновники средней руки и купцы второй гильдии. Стены его нуждались в покраске, а штукатурка местами растрескалась и начала осыпаться. Ирина была третьей дочерью Марьи Петровны и Сергея Пантелеймоновича, который всю свою жизнь прослужил делопроизводителем в Александринском институте благородных девиц. В последние годы он был не у дел, часто хворал и не появлялся на людях. Ему отвели отдельную спальню, где он лежал, окруженный склянками с микстурами, мазями, порошками и прочими резко пахнущими лекарствами. Лечащий врач шепнул на ушко Марье Петровне, что недуг смертельный и следует приготовиться. Марья Петровна всхлипнула, но будучи женщиной сильной и твердой, плакать сдержалась, уповая на Всевышнего. Сейчас, утирая случайную слезу, она со своей младшей, незамужней дочерью Сашенькой, сидела в гостиной, уже битый час раскладывая гранд пасьянс из двух полных колод, пытаясь рассмотреть грозное будущее. Первый звонок в дверь они не расслышали, поглощенные своим занятием, но услышав его в пятый раз, встрепенулись и побежали отпирать, припомнив, что прислуга бастует уже третью неделю. Дверь отворилась и Берсенев увидел испуганную, юную Сашеньку в белой блузке и темносиней, облегающей ее скромные бедра, юбке до лодыжек. Позади, несокрушимой и мощной стеной, стояла строгая Марья Петровна с острой вязальной спицей в руке. Длинное и глухое хлопковое платье с оборками и узким поясом охватывало ее атлетическую фигуру. «Ночлежный дом не здесь. Это в трех кварталах отсюда; там где ямщицкий трактир,» выпалила она бурной скороговоркой и, считая инцидент исчерпанным, показала нетерпеливым жестом своей дочери, чтобы та закрывала дверь. «Марья Петровна, Сашенька!» прохрипел отвыкший от человеческого общения Берсенев. «Это я, ваш зять!»

Воцарилось неловкое молчание; обе женщины лихорадочно всматривались в незнакомца, пока Марья Петровна не всплеснула руками, «Коля, это вы?! Что с вами?! А где Ирина и дети?!» Она бросилась к нему и подала руку. «Заходите, вы должно быть ужасно устали. Как вы добрались к нам? Поезда почти не ходят!» «Ничего. Вот добрались с моим компаньоном,» Берсенев с полуулыбкой обернулся и потрепал потертую и побитую невзгодами морду своего четвероногого друга. Байсар в знак приветствия запрял ушами и шумно вдохнул в себя воздух, надеясь получить на сегодняшнюю ночь теплое и мягкое место без сквозняков и ячменя с овсом в кормушке, наполненной до краев. «Да-да. Я сейчас,» взглянув, Марья Петровна мгновенно оценила обстановку. «Идите к воротам. Я сейчас его впущу.» Она исчезла в глубине дома, лязгнул запор, через минуту ворота раскрылись и Берсенев ввел жеребца в довольно обширный, мощеный двор. Здесь разместились флигель для прислуги, погреб, кладовая и каретный сарай с примыкающей к нему конюшней. Садик, состоящий из нескольких пожелтевших яблонь и смородиновых кустов, был обнесен невысоким, некрашеным штакетником. «Коню нужен хороший уход,» он провел рукой по холке гнедого и ласково потрепал его гриву. «Не извольте беспокоиться,» уверил Берсенева, вышедший навстречу им конюх, малый лет тридцати в порыжевшем суконном кафтане, холщовых портках и стоптанных берестяных лаптях. «Искупаем, накормим и напоим. Ай, красавец знатный!» с восхищением произнес мужичок, разглядывая Байсара. «Мы ему лучшее стойло определим.» Его карие глаза на чистом, правильном лице светились искренностью и добротой. Берсенев, порывшись в бумажнике, достал крупную банкноту и протянул ее конюху, «Вот тебе за труды. Хорошо смотри за ним.» «Не извольте беспокоиться, барин. Буду глядеть за ним от зари до зари. А за денюжку благодарствую, я невесте своей матерьяльца на юбку прикуплю. Ужо обрадуется!» Он счастливо засмеялся. «Коля, идите в дом; ванна готова,» услышал он голос Марьи Петровны и тепло попрощавшись с новым знакомым, вернулся в комнаты. С наслаждением вымывшись ставшими такой редкостью горячей водой и душистым мылом, Берсенев переоделся в чистую штатскую одежду, приготовленную для него. В столовой его ждал обед, в котором ввиду раннего часа, принимал участие только он один. У тещи и свояченицы хватало такта и терпения не докучать Берсеневу вопросами; все же было заметно, как у Марьи Петровны дрожали пальцы, когда она наливала ему в тарелку борщ. Разговор был вялый и незначительный, и все о пустяках. Поставив на стол второе блюдо и десерт, она волнуясь и мучимая неизвестностью, прошла в спальню мужа, чтобы сообщить ему новость. Сергей Пантелеймонович был очень слаб, плохо понимал и подняться не мог. Глаза ее были влажны от слез, а сердце билось как пойманная птица. В столовой оставалась Сашенька, сидевшая у окна с пяльцами в руках. Берсенев продолжал молчать, иногда роняя скупые междометия. Марья Петровна выдержала не более часа. После обеда она нашла зятя на открытой веранде, позади дома. Привалившись спиной к круто поднятому изголовью плетеной лежанки, он полусидел, тупо уставившись в одну точку. Руки его были закинуты за голову, а ноги, обутые в уютные домашние тапочки, немного подрагивали. Он не обернулся на звук ее шагов. Рукава его пижамы высоко задрались, обнажив исцарапанные, распухшие от комариных укусов запястья. Выдался один из тех славных, теплых и солнечных деньков бабьего лета, когда хочется мечтать о счастье. Лучи солнца сверкали в золотой листве берез, пронзали темнозеленые ели и зажигали рубиновые гроздья рябин. Нега и покой были разлиты в природе. Птицы уже улетели на юг и тишину нарушал только цокот копыт какой-то савраски, упрямо тащившей дребезжащий тарантас где-то на отдаленной улице. Марья Петровна решительно остановилась напротив него. «Сколько же можно молчать?! Я имею право знать, где моя дочь и внуки?!» спросила она с рыданием в голосе. Последовала короткая пауза и Берсенев слегка пошевелился. «Они все погибли,» ответил он механическим и бесцветным голосом, не поднимая глаз. «Мужики растерзали их.» Бедная Марья Петровна застыла на месте. «Их растерзали? Как?» удивленно повторила она неожиданно тонко и ненатурально. Слезы полились ручьем из ее глаз. «А где же были вы? Почему не защитили их? Я выдала за вас свою дочь, полагая, что вы благородный и смелый человек, а вы?» Берсенев сидел, не меняя позы, с полузакрытыми глазами. Его обветренное лицо было бесстрастно. «Ой, не могу!» заголосила она и, пошатываясь, побрела искать утешения у своего мужа, «Сергей, ты слышишь, Сергей? Николай погубил нашу дочь и внуков.» Не пройдя двух шагов, она споткнулась и, как сноп, грузно рухнула на пол лицом вниз. Берсенев вскочил, словно его подбросила пружина. Его сонливость исчезла в мгновение ока; энергия и решимость вернулись к нему. Он заботливо перевернул грузное тело пожилой дамы и кончиками пальцев слегка похлопал ее по щекам, пытаясь привести в чувство. На шум падения вбежала Сашенька. Увидев мать на полу, она тихонько взвизгнула и, закусив палец, замерла как соляной столп. Ее голубые, наполненные ужасом глаза не мигая смотрели на него. «Ее следует положить на кровать,» Берсенев обратился к Сашеньке, подкладывая думку под голову тещи. Эти слова привели девушку в движение. Она опомнилась и встрепенулась. «Митрофан Игнатьевич, помогите нам!» прокричала она конюху, подметающему дорожку перед флигелем. Конюх тут же подошел, не выпуская из рук свою большую, тяжелую метлу, связанную из ивовых прутьев. Он вопросительно уставился на барышню. «Помогите Николаю Ивановичу перенести маму в спальню.» «Завсегда пожалста.» Митрофан прислонил метлу к перилам и, беззвучно ступая своими ножищами в лаптях, поднялся по ступенькам на веранду; они вдвоем, взявши хозяйку за ноги и за плечи, отнесли и положили на ее кровать. Нашатырь и горячие Сашенькины слезы, капающие на лицо Марьи Петровны, скоро привели ее в чувство. Она открыла глаза. Над ней хлопотали ее родные. «Колюша, дорогой, простите меня,» помогая себе локтями, в смятении она попыталась приподняться. «Я знаю, что вас не было в Плещеево. Вы исполняли свой долг перед царем и отечеством.» Это усилие исчерпало остаток ее сил и она, закрыв глаза, опустилась на подушку. «Какой ужасный стал народ,» прошептала она. «Ирина и дети похоронены по-христианскому обряду в нашем поместье,» сдержанно уведомил ее Берсенев. «В саду у парадного крыльца, там где они любили сидеть вечерами,» продолжал он объяснять с глухой тоской. «Что-что? Не слышу! Кто похоронен?» Сергей Пантелеймонович, поднявшийся с одра смертного, стоял в дверях. На нем был серый фланелевый халат и ночной колпак с кисточкой. Подслеповатые, блеклые глаза на пепельном, заросшем седой щетиной, лице удивленно глядели на Берсенева, не узнавая его. «Ирина погибла, папа,» с трудом вымолвила Сашенька. В ее руках, поднятым к груди, был зажат влажный, скомканный платок. «О, Господи Боже, как Tы это допустил?» захныкал старик. «Она же такая молодая.» Обессиленный, он опустился в стоящее рядом кресло. Его худенькие плечи подались вперед, глаза затворились, а голова запрокинулась набок. Через минуту он затих и только тяжелое дыхание со свистом и хрипом вырывалось из его открытого рта.

Так в суматохе, путанице и неразберихе, ошеломленные и запуганные грандиозностью бедствия, разворачивающимся вокруг них, не смея верить в реальность оглушительных перемен привнесенных новой властью, дрожа и замирая, прожили они еще три месяца. Наступилo рождествo 1917 — го года. Как и в былые времена в гостиной у Богатыревых стояла большая разукрашенная елка, правда, конфеты и сладости в радужных обертках больше не красовались на ее ветвях, но остальное было как и раньше: протянулись снизу доверху сверкающие пушистые гирлянды, обвивали ее красочные серпантины, загадочно мерцали блестящие шары и спокойным ровным пламенем горели дюжины малюсеньких стеариновых свечей, играя и переливаясь в хрустальных лучах блистательной Вифлеемской звезды, насаженной на верхушку. Стол был накрыт на восемь человек. На изящных, расписных фарфоровых тарелках было разложено угощение скудных времен, состоявшее из вареной картошки с постным маслом, копченой селедки, нарезанной буханки ржаного хлеба и соленых огурцов с квашенной капустой. Эти продукты после многих уговоров, хитростей и уловок были выменяны Марьей Петровной и Сашенькой на городской толкучке. В этот раз они добыли съестное задешево: пошли в ход всего лишь несколько серебряных ложек и вилок, и малахитовое пресс-папье. Дамы не могли не гордиться своей удачей! На столе также стояла одинокая бутылка португальского портвейна из старых запасов, но правда кто-то обещал принести немного водки. Приглашены были их старшая дочь Аля с ее мужем Константином Брюсовым, Ермиловы из дома напротив и с ними офицер, который сказал, что знает Берсенева. Прислуги давно уже не было: Глаша, задравши нос и хлопнув дверью, ушла сама, а Митрофану было нечем платить и он был отпущен к взаимному сожалению обеих сторон. Гости стали собираться еще в полдень. Первыми позвонили в дверь их соседи. В передней они долго стряхивали снег с галош и бот, топали ногами и старательно причесывали волосы перед зеркалом. С подарком в руках, улыбающиеся, с разрумяненными от мороза лицами, они прошли в зальцу. Сергей Пантелеймонович, наряженный в лучший свой сюртук с медными пуговицами и нанковые панталоны со штрипками, расфранченная Марья Петровна в пышном фиолетовом платье с воланом по всей длине и остальные приодетые домочадцы радушно встретили гостей. Сергей Пантелеймонович, с утра взбодренный лекарствами, держался молодцом и довольно крепко обнял своего друга и сослуживца, Михаила Федотовича, с которым они просидели в одной канцелярии двадцать с лишним лет. Немного погодя появилась со своим мужем и детьми Аля, миловидная женщина лет тридцати, в бледнорозовом шелковом платье из Парижа. Детишки ее, два десятилетних сорванца в матросских костюмчиках, радостно бросились к бабушке и дедушке, а потом к елке, под которой лежали коробки с подарками. Константин, замешкавшись в передней, вошел немного позже. Это был высокий и толстый вельможа в двубортном коричневом пиджаке и широких брюках с отворотами. Красная с белыми полосками ленточка ордена св. Станислава 1-ой степени была вдета в его петлицу. С важностью Константин принял чашку горячего чая из рук Сашеньки и тут же отхлебнул несколько глотков. «У меня создается впечатление, господа, что эта вакханалия долго не продлится.» веско изрек он, грея свои озябшие пальцы о теплый бок чашки. «Конечно,» поддакнул Михаил Федотович, держась поближе к жарко натопленной печи с кафельными изразцами. «Куда им лупоглазым арифметику освоить. Канцелярии-то все пустые,» он захихикал довольный и подмигнул собеседнику, который в ответ тоже осклабился. «Посмотрите на их новые распоряжения. Уму непостижимо.» Перечисляя, Константин стал загибать свои бледные, холеные пальцы. «Захват земли мужиками окончательно узаконен, сословия и титулы упразднены, воинские звания в армии больше не существуют и так далее.» «Но хуже всего декрет о гражданском браке,» поддержала его Марья Петровна. «Все брачные узы теперь отменены, следовательно, теперь мы с Сережей не муж и жена и наши дочери незаконнорожденные.» «До весны они не продержатся, самое большее до будущего лета,» с глубокой `уверенностью заявил Константин. «У меня есть достоверная информация, что в марте немцы войдут в Москву.» «Давно пора. Они — то порядок наведут. У них не побалуешь. Тогда все будет по-струночке,» с надеждой вздохнул Михаил Федотович, переминаясь с ноги на ногу. Тем временем дамы, сердечно поприветствовав друга друга, образовали кружок, заведя нескончаемый разговор о кофточках, юбочках с оборками, кримполинах и прочих неотложных пустяках. «Прошу всех к столу!» Опомнившись, Марья Петровна сделала приглашающий жест рукой. «Чем богаты, тем и рады,» добавила она с виноватой улыбкой. Истомившиеся гости перекочевали в столовую, где Аля раскладывала по тарелкам горячие капустные пирожки, которые она принесла с собой. В парадную дверь опять кто-то позвонил. Встревоженные, все переглянулись, уже наслышанные о зверствах ВЧК. Правая рука Берсенева скользнула в карман галифе, где лежал его верный наган. Вмиг разговоры оборвались и все замерли. Только впавший в детство Сергей Пантелеймонович слегка постукивал чайной ложечкой о хрусталь, бессмысленно таращась в серебряное от инея, разрисованное ледяными узорами окно. «Как бы не до беды,» Марья Петровна бросилась к окну и задернула штору. «Елки теперь запрещены, как поповский обычай.» «Кто-то ошибся домом,» предположила Сашенька со своего места. «Если бы это были солдаты, они бы все время стучали. Я пойду посмотрю.» Она встала в своем скромном зеленом платье, подчеркивающим ее стройную и изящную фигуру. Ее длинные каштановые волосы украшал гребень из слоновой кости, который ей одолжила мама. «Я знаю кто это может быть,» хлопнул себя по лбу Михаил Федотович. «Я вам говорил о нем. Это мой племянник штабс-капитан Шебаршин.» «Шебаршин?!» брови Берсенева подскочили в удивлении. «Посмотрим, какой-такой Шебаршин!» и он помчался в прихожую. И действительно, там, обсыпанный снегом, вполголоса объясняющийся о чем-то с Сашенькой, стоял его фронтовой друг. Из глубокого кармана его мужицкого зипуна торчал сверток, который он передал вышедшей на шум хозяйке. В руке он продолжал смущенно мять свою лохматую меховую шапку, а лужица влаги с заиндевевших валенок натекла на линолеум. Его покрасневшее от мороза лицо широко улыбнулось, завидев приятеля. Шебаршин ни чуточки не изменился с той поры, когда они расстались после побега из заточения на Юго-Западном фронте. Они принялись душить друг друга в объятиях. «Как ты здесь оказался? А ты как здесь оказался?» смеялись они. «Ну как же? Я же тебе сказал еще там в Галиции, что у меня мама в Тамбове.» «А у меня здесь тесть с тещей живут! Торопись к столу. Там все расскажешь.» «А где Кусков?» «Понятия не имею. Как в воду канул в своем Петрограде.» С Шебаршина стянули зипун, переобули в тапочки и усадили за стол, предварительно познакомив со всеми присутствующими. Содержимое его свертка уже оказалось на столе: три баночки испанских сардин в оливковом масле и штоф пшеничного полугара. «Ну, это только для мужчин,» с улыбкой сказала Аля. «Ведь в России сухой закон с самого начала войны,» запротестовал было Михаил Федотович. «Его никто не отменял.» «России больше не существует. Теперь на ее месте Совдепия,» Константин побагровел. «Здесь нас за людей не считают. Пейте без стеснения, господа.» «Наливайте, Николай Иванович,» мягко попросила Берсенева хозяйка дома. «Барышням красненького, а кавалерам беленького.» Привстав, он наклонился над столом с бутылками в обеих руках и не уронив на скатерть ни единой капельки, ловко наполнил протянутые ему рюмки. Когда все затихли, наложив на тарелки закуски, и чинно сидели с руками, сложенными на коленях, поднялась Аля. Драгоценное вино сверкало и переливалось, как расплавленный рубин в хрустальной рюмке в ее руке. «Прежде всего мы должны помянуть погибших мученической смертью мою сестру Ирину и ее детей.» Она всхлипнула. «Они всегда сидели за столом на том месте,» Аля кивнула в сторону окна. «А сейчас их нет.» Она нащупала рукой салфетку и смахнула набежавшие слезы. «Давайте выпьем за них. Да упокоит Господь Бог души их в Царствии Небесном.» В гробовом молчании присутствующие перекрестились, опрокинули свои рюмки и проглотив их содержимое, поставили их на стол; стараясь не звякать вилками и ножами, они молча занялись едой. «Беда случилась с родиной нашей,» встав со своего места, начал говорить Берсенев. Кисти его рук свободно лежали на столе. Он не смотрел ни накого в отдельности, но взгляд его, казалось, охватывал весь мир. «Коварный и хитрый враг овладел ею. Как мы позволили этому случиться? Где же мы были? Не слишком ли много мы спорили и ссорились кому и как управлять отчизной, тем временем бросив на произвол судьбы государя-императора? Мы платим за эту страшную цену. Моя жена и дети оказались жертвами. Но, чтобы не было больше жертв мы должны принести в жертвы самих себя. Надеяться на немцев или французов каких — то, что они придут и за нас наведут порядок в нашем доме, нечего. Это можем сделать только мы, русские. На Дону собирается ополчение лучших сынов народа. Я ухожу к ним.» «Батюшки-светы,» aхнула Марья Петровна и заслонила рот ладонью. «Неужели вы всерьез, Коленька?» «Конечно,» он сел. Темные глаза его горели необыкновенным блеском, голова высоко поднята, плечи расправлены, а спина пряма и крепка. «В городе тысячи офицеров. Эта большая сила. Я уверен, что все думают так же, как и я.» «К сожалению, не все,» возразил Шебаршин. Его разместили напротив Берсенева между Сергеем Пантелеймоновичем и дородной супругой Михаила Федотовича. Перед ним стояла тарелка с куском селедки и горсткой отварной картошки, которые он ковырял вилкой. «У многих апатия.» «Смотрите, сколько нас кругом,» Сашенька приняла участие в разговоре. Легкомысленный угар юности еще туманил ее прелестную головку. «Куда больше, чем большевиков. Если мы все сразу выйдем на улицы и скажем Нет! то советская власть тут же исчезнет.» Те, кто услышал эти слова горько рассмеялись. «Если бы это было так просто!» повернулась к ней Аля. «Люди устали от трудностей и скорее будут покорно ждать своей участи,» согласился Константин. «Друзья мои, безгранично уповать на офицеров не следует,» Шебаршин заговорил медленно и с расстановкой, вспоминая пережитое. «Не все они горят рвением опять броситься в бой. Многие из них сделались пассивны и безучастны. Bы только послушайте. Я был 27-го октября в Москве. В Петрограде большевики только что захватили власть. Начальник штаба округа полковник Дорофеев бросил клич: Все на защиту родины! В Александровское училище явилось со всего города только триста человек — не все офицеры, а многие из нас были юнкера или просто студенты. Как замечательно мы дрались! На нас шли полчища. На следующий день красные, засевшие в Кремле, вывесили белый флаг и капитулировали. Но когда они увидели, кому они сдались, что нас всего лишь две роты, опять стали бузить. Мы утихомирили их пулеметами,» Шебаршин тихонько рассмеялся и продолжал. «В Тамбове полно офицеров. Но они прячутся по чердакам и подвалам. Они ждут чего-то и соблюдают нейтралитет. Добром это не кончится. Kому же, как не нам, военным, спасать родину?»

«Через неделю новый год, а вы все о серьезном,» объявил расшалившийся вдруг Сергей Пантелеймонович. Было заметно, что пара рюмок водки недавно им принятых, произвели чудотворное воздействие: он распрямился, щеки разрумянились и глаза его засияли. Он подошел к виктороле. «Маша, где твоя любимая пластинка?» «Все там же на верхней полке,» ответила напряженным голосом Марья Петровна. Когда же из ящика полилась чарующая мелодия вальса «Осенний сон», молодость опять вернулась к ним. Сергей Пантелеймонович щелкнул каблуками и попытался изобразить поклон. Хозяйка дома вытянула руки, вышла ему навстречу и они закружились в танце.

Январь 1918 года выдался в Тамбове холодным и ветреным. Нерасчищенные, обезлюдевшие улицы были покрыты обледенелым снегом. Грязная бумага, кучи окурков и груды отбросов валялись на тротуарах. Разграбленные и оскверненные соборы стояли без крестов, их внутреннее убранство вывороченное наружу, было вывалено на помойки, за исключением драгоценностей, проданных за границу. Берсенев и Шебаршин шли вдоль Гимназической улицы, направляясь на вокзал. Одеты они были под «товарищей», то есть в солдатские, замызганные шинели с неформенными пуговицами, без хлястиков, и в суконные шапках, должно быть позаимствованныx у пугал на огороде. Мелькали заколоченные магазины, разбитые витрины и длинные хвосты у продовольственных лавок. На более людных углах множество обтрепанных и продрогших интеллигентов продавало печеные и жареные пирожки с подозрительной начинкой, гуталин, газеты и спички, и папиросы поштучно. Лица встречавшихся солдат были самодовольно-наглыми. Они распоряжались, командовали и подчеркивали свою власть. Берсенев и Шебаршин, прекрасно вписываясь в толпу в своей маскировке, предполагали пробраться на территорию Войска Донского. Для путешествия они обзавелись фиктивными документами, обошедшимся им весьма дорого, но первоклассными. С соответствующими подписями, штемпелями и печатями губернского чека, они удостоверяли их причисление к ядру большевисткой власти и приказывали надлежащим учреждениям и лицам оказывать предъявителям сего всяческое содействие. Лучших документов им было трудно пожелать. Испробованные на патрулях, при облавах и обысках они заставляли милиционеров трепетать, неметь и вытягиваться в струнку. Уже за квартал до вокзала, они увидели толпу, роящуюся вокруг касс. Человеческие страсти накалились до предела. Кто-то стоял там с ночи, кто-то, пришедший недавно, кулаками доказывал, что он ждал здесь целые сутки, но большинство, просто сонно хлопало глазами, надеясь на справедливость и на номера, написанные чернилами на их ладонях. Берсенев и Шебаршин протолкались в зал ожидания, набитый громко спорящей, ничего не стесняющейся ордой. Гогот и скопище солдат в замызганных шинелях, с расстегнутыми воротниками и сальных мятых фуражках на затылках, грызущиx семечки на мгновение, оглушили их. Сизый махорочный дым, висевший под потолком, не мог отбить смрада сотен немытых человеческих тел, испражнений и скисшей рвоты. Почерневший плиточный пол стал скользким и мягким из-за толстого слоя подсолнуховой шелухи под ногами. На платформе была тоже сутолока, а подошедший поезд был переполнен. Их чудо — документы оказались в этот раз бессильны и не гарантировали им мест в купе. Лучшее, чего они смогли добиться, это протиснуться в тамбур. Дальше они не пробились и, сев на пол на свои мешки, стали ждать. Через час паровоз свистнул, рявкнул и с лязгом дернул состав. Они плавно покатились на юг.

Вагон был доотказа набит непутевыми мужиками, всевозможными дезертирами из армии и флота, бабами с детьми, но в основном городской чернью. Их попутчики стояли, сидели, ели, пили и спали не только на скамьях и багажных полках, но и на полу, в проходах, на буферах между вагонов и на крышах. Почтительное мнение о простых людях, привитое Берсеневу в его аристократической семье с раннего детства, стало меняться сразу после Февральской революции. Вот и сейчас мат в вагоне висел густой пеленой, застилая свет. Это разнузданное стадо плевалось, орало, размахивало руками, спорило и ругалось омерзительной руганью. Ругались мужчины, но не уступали им в этом и женщины; дурно пахнующие, нечесанные, с пожухшими лицами, похожие на адских мегер, они были им достойными компаньонами. Берсенев, который и раньше наслышался этих перлов бытового красноречия, смрадных словечек и кощунственных проклятий, стал задумываться, а христиане ли эти люди вокруг него? «Ведь когда-то они посещали церковь и слышали Слово Божие. Возможно, что злые сорняки забот и пороков, заглушили те крупицы доброго, что оставались в их душах. Могут ли они возродиться к нравственности и благочинию? Конечно среди них есть очень хорошие, сердечные люди, но их не видно, а тон задают вот эти,» рассуждал Берсенев. Сидя на полу на своих мешках, стиснутые и заслоненные телами окружающих, полуоглохшие от перебранок над их головами, и выискивая своими ноздрями каждую молекулу чистого воздуха, Шебаршин и Берсенев потеряли счет времени и пространства. Они не видели ни местности, по которой катился поезд, ни изменений погоды и регистрировали смену дня и ночи только появлением и исчезновением сумеречных бликов света, достигающих их зрачков. Иногда поезд останавливался, его оборванных и завшивевших обитателей выгоняли из вагонов, выстраивали шеренгами на платформе и власти производили проверку документов. С онемевшими от давки телами, пошатываясь на отвыкших от движения ногах, пассажиров долго и безжалостно держали в оцеплении — в мороз, дождь и в солнце — пока каждый из них не был осмотрен, прощупан и выпотрошен. Вот и сегодня день выдался ясный, солнечный и слегка морозный. Началась вторая неделя их путешествия. В голубом небе плыли мелкие и редкие облака, а тонкий слой снега покрывал платформу, составы, водокачку и крышу белорозового, с двухэтажными башенками здания вокзала, где на фасаде висела длинная жестяная доска с надписью «Воронеж». Льдинки на рельсах искрились миллионами ярких брызг, уходящих в манящую даль, а из лошадиных ноздрей валил пар. Застоявшиеся лошади слегка похрапывали и перебирали, заставляя красноармейцев держать их крепко за уздцы. Конный патруль был загодя вызван к прибывшему с севера поезду; притихшему и оробевшему многолюдью былo приказано покинуть вагоны и сейчас чекисты тщательно прочесывали и изымали контрреволюционный элемент. «Вам не следует ехать в общем вагоне, товарищи. Мы вам предоставим места в первом классе,» обратился к Берсеневу и Шебаршину чернявый и крючконосый комиссар, возвращая друзьям их мандаты. Он указал на темнозеленый спальный вагон с еще не стертым золотым двуглавым орлом с короной, который маневровый локомотив, только что прицепил к их составу. Друзья нарочито грубыми голосами скупо поблагодарили. «Надеюсь успешного завершения вашей командировки. Привет от меня товарищам в Тамбовской губчека.» Комиссар козырнул им. «Служим трудовому народу!» рявкнули в одну глотку Берсенев и Шебаршин и направились к поезду. Внезапно из дальнего конца шеренги донеслись восклицания нескольких голосов, шум борьбы и звучные шлепки ударов. Они обернулись. Последовало еще несколько выкриков «Беги», короткая потасовка, мощный и короткий рывок двух чьих-то тел через оцепление, винтовочный залп и мгновенно упавшая тишина. Всем, стоявшим на платформе, было приказано лечь. Берсенев и Шебаршин поспешили к месту несчастья. Двое юношей в полушубках и сапогах лежали уткнувшись лицами в снег, замерев неподвижно в последнем броске к свободе. Их шапки слетели во время борьбы, а руки и ноги были широко раскинуты. Горячая, алая, молодая кровь, сильно пульсирая, толчками вытекала из их пробитых затылков. Третий нарушитель был невредим. Охваченный страхом, он был поставлен на колени с поднятыми вверх руками и терпеливо ожидал своей участи. Усатый и суровый красноармеец, стоящий сзади, упер штык ему в спину. Овчинная шапка бедолаги валялась в слякоти неподалеку, зимний ветерок разметал его лихие русые кудри, нос и щеки побелели от холода, а в серых глазах его застыло отчаяние. На вид ему было лет восемнадцать и выглядел он как самый обычный дворянский отпрыск с интеллигентным и прекраснодушным лицом мечтателя и фантазера. Другой комиссар тоже в кожанке и такой же чернявый, как и первый, но слегка пошустрее и пожиже, шарил по карманам жертв. Найдя их удостоверения и пробежав глазами, он поделился с коллегами, «Вот, аристократия из Советской России бежит. Наша власть им невтерпеж. В морг их,» он приказал подъехавшему одноконному извозчику-старичку в санках. Солдаты навалили оба трупа один на другой, извозчик гикнул, крякнул, свистнул и покорная лошадка скрылась со своим страшным грузом между бревенчатых привокзальных построек. «Ну с теми покончено, а ты кто будешь?» комиссар повернулся к уцелевшему. «В твоем документе сказано, что ты Евтюхов, Григорий Фомич, сын коллежского асессора. Евтюхов, ты что на тот свет захотел? Ты здесь долго не задержишься. Мы тебя живо в расход пустим.» Из громоздкой деревянной кобуры, притороченной ремнями к его поясу, комиссар достал маузер, щелкнул курком и приставил ствол ко лбу Евтюхова. Бедный мальчик закрыл глаза и губы его что-то зашептали. «Говори, буржуйская твоя гидра, где другие заговорщики попрятались?!» «А ведь мы его и ищем!» неожиданно выступил вперед Шебаршин. «Он обвиняется в аварии на районной электростанции в нашем городе. У нас есть приказ о его задержании. Сейчас мы его допросим, а потом отправим в Тамбов.» «Забирайте его, забирайте,» комиссар упрятал свое оружие назад в кобуру. «Пулю на него жалко.» Он залихвастки и грязно выругался, и пошел по платформе, отдавая распоряжения, и торопя погрузку. «Поторапливайся, прихлебатель,» Берсенев ткнул задержанному в шею наганом. «Шевели ногами, враг трудового народа.» Ошеломленный Евтюхов, согнувшись и спотыкаясь, конвоируемый двумя «чекистами», побрел к спальному вагону. Его непокрытая голова понурилась, руки, скрученные веревкой за спиной, делали его походку неуклюжей, в глазах его застыл ужас. В левой руке Шебаршин нес, прихваченные с земли, шапку и сидор страдальца. «Вещественные доказательства,» объяснил он, наблюдавшему за ними издалека, первому комиссару. «В Верхнем Мамоне мы его на тамбовский поезд пересадим. Там ему не поздоровиться!» «Построже с ним! Не давать пощады белым прихвостням,» одобрил комиссар и в напутствии помахал им рукой. Потребовав у проводника отдельное купе для заточения классового врага, они получили отсек рядом с отхожим местом, отгороженный от коридора дверью, скользящей на роликах. В нем было две спальных и две багажных полки одна над другой. Они вошли, заставив арестованного войти первым. Берсенев, вошедший последним, тщательно закрыл дверь. Юноша продолжал стоять спиной к ним, взгляд его был устремлен в окно, на открывающуюся панораму привокзальной жизни. Там заканчивалась посадка на их поезд. Хвост растрепанной толпы пассажиров втягивался внутрь. На затоптанном снегу после них оставался сор: веревочки, лоскутки бумаг и ветоши, плевки, жгуты каких-то волос и множество окурков. Рота красноармейцев, построившись в колонну, с песней уходила в казарму, солнце играло на штыках их винтовок. Свора невесть откуда набежавших дворняг жадно слизывала лужи крови, пролитой на месте трагедии. Ярко-красные пятна, густо пропитавшие снег, были заметны издалека. Собак становилось все больше и больше. Стремясь пробиться ближе, они толкали друг друга, дрались и пронзительно взвизгивали от укусов. Лающие и проворные, с окровавленными мордами, они напоминали тварей из ада. Все трое молчали, пока поезд не пришел в движение. Вокзал исчез и потянулись закопченные и подслеповатые избы, ряды сараев, обгорелые и заржавевшие остовы механизмов, заброшенные заводы и кучки обнищавших жителей, ищущие в развалинах себе на пропитание. «Куда вы направлялись, юнкер?» строго спросил его Берсенев. «На Дон, чтобы бить вас, проклятых!» Арестованный, дошедший до предела, истерически вскрикнул. «Ненавижу, ненавижу,» и со скрученными за спиной руками он бросился на находившегося ближе к нему Шебаршина. Вдвоем, в тесноте купе им было нелегко совладать с атлетическим юношем, которого они не хотели поранить. Лицо пленника покраснело от натуги, тело дрожало от напряжения, а глаза его повернутые к Берсеневу, источали отвращение. Наконец, зажав его голову в мощные тиски, Берсенев прошептал ему в ухо, «Мы ваши друзья и не причиним вам вреда. Мы боевые офицеры, верные присяге данной императору. Мы пробираемся на Дон, чтобы сражаться с большевиками. Мы хотим вам помочь. Ни слова больше. Нас могут услышать.» Берсенев приложил палец к губам в знак молчания. «Если у вас есть что-то нам сказать, то говорите очень тихо.» Чудеснейшая метаморфоза случилась с Евтюховым. Он тут же обмяк и перестал бороться. «Это правда?» в его простодушных глазах заискрились слезы. «Истинная правда,» еле слышно проговорил Берсенев. «Мы не чекисты. Мы такие же православные, как и вы.» Он расстегнул ворот своего френча и из — под нижней рубашки достал золотой с голубой эмалью нательный крестик, висящий на шнурке вокруг его шеи. Берсенев поцеловал его и бережно вернул на прежнее место. Шебаршин развязал пленнику руки и усадил на скамью возле окна. Юношу по-прежнему била нервная дрожь. «Вам надо успокоиться и отдохнуть,» Берсенев налил ему полстакана водки из своих запасов, отрезал колбасы и толстый ломоть ржаного хлеба. Евтюхов, сильно поморщившись, залпом выпил и жадно набросился на бутерброд. Просыпавшиеся на столик крошки он подобрал рукой все до единой и улучив момент, когда на него никто не смотрел, отправил их себе в рот. Веки его отяжелели и стали слипаться, разморенный теплом хорошо отапливаемого вагона, он уснул, привалившись щекой к своему сидору. «Намаялся, бедняга,» заметил Шебаршин, по-отечески укладывая его ноги вдоль скамьи. Дыхание его было ритмичным и глубоким, но иногда, он резко вскрикивал, как-будто ему снились кошмары. «И нам пора подкрепиться,» Берсенев открыл банку мясных консервов. Шебаршин поднялся с сиденья. «Пойду к проводнику. Чайку поищу.»

Пробудился их новый попутчик уже к вечеру, когда они проезжали Богучар. Друзья, напившись чаю, тоже дремали, вытянувшись каждый на своей месте. Шебаршин прикорнул под потолком на багажной полке, а его приятель похрапывал на нижней. Пылающее солнце опускалось над снежной холмистой равниной и его прощальные лучи окрашивали внутренность купе в розоватый цвет. Пытаясь быть незаметным, Евтюхов опустил ноги на пол, но рука его непроизвольно задела ложечку в пустом стакане. Этот деликатный звук прервал чуткий сон его новых друзей. Они разом встрепенулись, схватившись за оружие, но тут же успокоились, выяснив пустяшную причину тревоги. Спать больше никому не хотелось и некоторое время все сидели в молчаливом оцепенении, пока Берсенев не спросил, «Как вы решились на свой поступок?» «Это видите ли не совсем просто,» похоже было, что Евтюхов замялся. «Мой папа был генералом и со дня на день ожидал назначения главным начальником нашей губернии; он был прогрессивных взглядов и часто говорил о необходимости революции,» начал он свой рассказ. Его едва было слышно и Шебаршин соскочил с верхней полки, чтобы быть ближе к говорившему. Стук колес навязчиво лез в уши, заглушая слова юноши и, вынуждая друзей наклониться к нему. «Вся наша семья страстно и нетерпеливо ждала это великое событие, веря что онo принесет свободу всем слоям населения и сделает русский народ богатым и счастливым. Тот день настал. По улицам люди ходили с красными бантами, поздравляли друг друга с праздником, радовались и смеялись, и мы вместе с ними. У моего младшего брата в училище школьная жизнь развалилась. Были постоянные митинги, старших больше не признавали и все друг друга называли «товарищ». Недолго сердца наши наполнялись радостью и надеждой. Вскоре газеты стали писать о бегстве солдат с фронта, о неповиновении начальству и буйствах, о разграблениях крестьянами помещичьих усадеб. Потом мы узнали, что сам государь, а за ним и великий князь Михаил Александрович, оба отреклись от престола. Это было для нас всех огромным ударом. Мы осиротели. Мама плакала и жаловалась, что жизнь с каждым днем дорожает, что прислуга обнаглела, ни с того ни с сего грубит ей и делать ничего не хочет, но свое жалованье по-прежнему требует. Когда в городе появились советы рабочих и солдатских депутатов папа совсем расстроился, все свободное время проводил у себя в кабинете, много курил, читал газеты и, по целым часам шагал из угла в угол. «Боюсь, как бы народ не взбеcился окончательно,» говорил он нам. Раньше я считал, что как только в газетах объявят «свободу, равенство, братство», тo сразу все станут добрыми и благожелательными, начнут петь и танцевать, а тут вышло наоборот. И первое время я ждал этого превращения, но оно не наступало и чем дальше, тем было хуже. Тем временем по улицам стало ходить небезопасно. Группы оборванцев нападали среди бела дня, грабили и избивали их, а с женщинами поступали еще хуже, особенно если она была хороша собой. Чернь нас ругала неприличными словами, угрожала убить и забрать все наше имущество. Наконец — то, папа изменил свой взгляд и стал считать февральскую революцию подлым и воровским бунтом. «Теперь вся надежда на Корнилова,» говорил он. «Только он один еще может вернуть порядок.» Новости с фронта были плохими: солдаты отступали без единого выстрела. Мы верили, что Корнилов знал как спасти империю; он требовал от Временного правительства полноту власти для себя. В нашем юнкерском училище никаких партий не образовалось. Часть из нас, из предыдущего курса еще прошлым летом ушла на германский фронт, а мы после захвата власти большевиками не смирились. Они ведь ненавидят всех зажиточных. Ни у кого из нас нет будущего, пока они у руля. Mы решили пробираться на Дон к атаману Каледину. Он не признает советскую власть. Я сговорился с еще двумя единомышленниками, Борей и Федей, и мы отправились в путь. Но прежде, чем бежать, мы решили спасти от большевиков наше ротное знамя. Они прятали его в запертом складе. Мы сумели изготовить ключ, отвлекли часовых и подменили наше знамя простыней, обернутой вокруг древка. Все это мы засунули обратно в чехол и снаружи все казалось по-прежнему. А знамя здесь.» Он нежно коснулся своего сидора, который только что служил ему подушкой и, развязав узел, распахнул тяжелый мешок. Богатое золотое шитье на коричневом бархатном полотнище с красной окантовкой и серебряными кистями открылось взору. Знамя было плотно упаковано и, не развернув, невозможно было определить его размер. Овеянное славой хранивших его поколений, оно звало к борьбе и стойкости перед любым неприятелем. «Спасение знамени это символ воинского долга. Вы его выполнили,» Шебаршин с уважением посмотрел на юнкера. «Двое ваших товарищей положили свои жизни за это знамя.» «Мы сделаем все, чтобы оно было доставлено на Дон,» уверил его Берсенев. Гордость содеянным лучилась в светлых глазах Евтюхова, но не надолго. «Бедные Борис и Федор… Их родители не переживут. Документов у нас не было — вот что нас погубило.» Он опять закручинился и опустил голову. Становилось темнее и проводник, пожилой человек среднего роста с непримечательным и отсутствующим лицом, принес в купе стеклянный фонарь с зажженной свечой, от зыбкого света которого побежало по углам множество теней. «Осторожнее с ним,» предостерег он, ставя фонарь на полку. «Ни одеял, ни подушек больше нет. Не рассчитывайте,» сообщил он, прежде чем удалиться. Находящиеся в купе молчали, оцепеневшие от усталости, переживаний и долгой поездки в неизвестность. Глаза их были прикованы к пламени свечи, колеблющемуся в такт постукиванию колес. Неизъяснимая грусть и тоскливые предчувствия медленно охватили мужчин. В завораживающих подрагиваниях и колыханиях огонька на конце фитиля воспоминания обступили их. Берсенев со слезами на глазах думал о своей погибшей семье, Шебаршин о молодой жене, которую оставил в Тамбове, ну, а Евтюхов, конечно, о маме и гимназистке Оле, обещавшей ждать его «хоть всю жизнь». Но всех их накрепко объединяла непоколебимая решимость вернуть величие своей родине, за которую каждый из них готов был пойти на любые жертвы и не колеблясь принять смерть. Только ради этого стоило жить. За окном была черная беззвездная ночь. Поднялась пурга. Хлопья снега прилипали к заиндевевшему стеклу. Завывания ветра и равномерное покачивание вагона усыпили наших героев и к полуночи купе наполнилось звуками дыхания, бормотания и приглушенного покашливания спящих людей. К утру пурга утихла и солнце ярко сияло через ставшее непрозрачным, обледеневшее окно. Скука обуревала друзей. Они много раз обсудили и пересказали друг другу свои жизни, гадали о том, что ждет их по прибытии, и строили планы, чем они займутся в первый день. Прошла еще неделя их путешествия. Бескрайние российские степи казались бесконечными. Весть о самоубийстве атамана Каледина дошла до них на остановке в Усть-Медведицкой. «Такого человека до смерти довели!» Евтюхов в сердцах положил газету на столик. «Что же делать? Казаки становятся большевиками?» Берсенев развернул влажноватый бумажный лист и стал читать. «Добровольческая армия уже сформирована. Мы запишемся, как только доберемся до Новочеркасска. Мы верны нашему слову.»

Еще подъезжая к Новочеркасску, они заметили высившиеся над снежными широкими полями золотые купола величественного собора. Белокаменный, с нежно-розовым отливом он стоял, освещенный лучами заходящего солнца, как символ непобедимой веры. Новочеркасск оказался маленьким, уютным городком, растянувшимся по крутым буграм, с домами‑особняками, весь в садах, аллеях и парках. Покрытые льдом пруды были превращены в нарядно разукрашенные катки, где от души веселились стар и млад. Здесь все было по-прежнему: лавки и рынок завалены товарами, а жители, полные достоинства и уважения друг к другу, по воскресеньям посещали церкви. Друзья поселились в первых попавшихся, недорогих меблированных комнатах возле вокзала. Вскоре они узнали как им повезло. Город быстро наполнялся беженцами c севера и комнат перестало хватать. Красная Россия свирепо и жестоко изгоняла свой средний класс, своих инженеров и врачей, адвокатов и предпринимателей, ученых и изобретателей. Они приезжали с выпученными глазами, измученными, обалдевшими и ограбленными. Незамужние и замужние молодые женщины рассказывали о невероятном правительственном постановлении от 1-го января 1918 года, легализирующим изнасилования, и о талонах, выдающимся членам РКП(б) в Бабраспреде, на использование тел любой приглянувшейся партийцу женщины в возрасте от 17 до 30 лет. Бегство из коммунистического ада было для женщин счастьем.

К сожалению, иллюзия благополучной жизни в Новочеркасске оказалась обманчивой. В городе появились большевики и стали мутить неустойчивых, глуповатых и легковерных. Разногласия и ссоры раздирали горожан. Донской ревком против Донского Войскового правительства, Съезд фронтового казачества против Донского Гражданского совета, белые против красных; люди, которые в прошлом были друзьями и с улыбкой приветствовали друг друга при встречах на улице, стали врагами и конца этому не предвиделось. Казаки, вернувшиеся с фронта, не подчинялись атаману и громко и заносчиво спорили со старшим поколением, которое не верило посулам Ленина и говорило, что все это враки. К городу подступали полчища красных. В таких условиях 9 февраля малочисленная Добровольческая Армия, лишенная поддержки населения, была вынуждена оставить Новочеркасск и выступить на Кубань. Берсенев и Шебаршин разминулись с генералом Корниловым всего на два дня. Это было разочарованием, но не все было потеряно. Трое друзей присоединились к уходившему 12 февраля в Сальские степи отряду Войска Донского. Немного было этих героев, меньше двух тысяч, но они положили начало сопротивления большевикам. Евтюхов был зачислен в юнкерский конный отряд есаула Слюсарева, передав спасенное им знамя командиру, а Берсенев и Шебаршин в отряд полковника K. K. Мамантова.

«Много орденов заслужили?» спросил Берсенева сумрачный, большеносый Мамантов, поглаживая свои пушистые горизонтальные усы. «Да, удостоился георгиевского креста и знака за отличную стрельбу первой степени,» ответил Берсенев, направляя своего рыже-золотого дончака через неширокий ручей. Мамантов гарцевал рядом и лошадиные копыта звучно продавливали корку льда. «Я вашего приятеля еще с германской войны помню,» Мамантов указал на Шебаршина, едущего впереди них на серой в яблоках кобыле. «Он у меня тогда хорунжим служил. Очень бравый офицер. Не убоялся картечи, повел сотню в атаку и выбил неприятеля из окопов. Был отмечен в августейшем приказе,» полковник даже крякнул от воспоминаний о тех славных днях, когда царь сидел во дворце на престоле, раздавая своим верным слугам ордена и золотые монеты, и все было просто, легко и ясно. Подскочивший есаул прервал его. Откозыряв и указывая на опрокинувшеся на бок орудие и тягловую лошадь, запутавшуюся в постромках, он скороговоркой докладывал полковнику. «Ничего вы без меня не можете,» беззлобно махнул рукой Мамантов и поскакал им на помощь. Организационный талант полковника был применен и в этот раз: лошадь была быстро освобождена, пушка поставлена на колеса и марш продолжен. Тусклый свет солнца пробивался сквозь прорехи в густых свинцовых облаках. Третий день казачье войско генерал-майора П. Х. Попова пересекало унылую, огромную равнину, раскинувшуюся вокруг них. Войско искало свои зимовники, где их ждало продовольствие и фураж, рассчитывая получив подкрепления и отдохнув, вернуться весной в Новочеркасск, чтобы выбить большевиков с родной земли. Растянувшаяся в белоснежье колонна оставляла за собой широкий след: отпечатки подкованных копыт кавалерийских лошадей, вмятины от ног пехотинцев, рытвины, оставленные колесами орудий и полозьями саней, тяжело нагруженных пулеметами с боеприпасами. К концу дня завиделись соломенные крыши трех изб и десятка строений, сложенных из жердей, обмазанных глиной. Из кирпичных труб маняще тянуло дымком, в котором самые проголодавшиеся учуяли запах варившейся куриной похлебки. Все оживились и заторопились, предвкушая скорый отдых. Два сидня, так называли казаков постоянно живущих на хуторе, уже поджидали войско, отворив ворота в загон. Наряженные в овчинные шубы и шапки, короткие и коренастые, с широкими лицами, заросшими рыжей щетиной, и сплющенными, вздернутыми носами, они улыбались и приветливо махали руками. Берсеневу удалось поставить своего дончака в теплую конюшню. «Как там мой Байсар?» закручинился он. «Я оставил его на попечение Сашеньки. Она любит лошадей. Байсар всегда рад ей. Увижу ли я их когда-нибудь?» Он слегка потер пальцами свой лоб. Просторное надворье было предусмотрительно расчищено от снега, однако толстый слой его по-прежнему лежал на крышах строений. Гирлянды сосулек свисали с карнизов, со стен и балок над головой. С хрустом печатая свои шаги на замерзшем грунте, Берсенев пересек двор и толкнул дверь в избу. Здесь стояли хохот и веселье. Вокруг стола, в облаках теплого пара, поднимающегося от двух стоящих посередине чугунков, сидела дружелюбная компания его однополчан с ложками в руках. С аппетитом они жевали и проглатывали, лопали и хряпали, помогая себе пальцами и ладонями, и нахваливая хозяйку. Их папахи, шапки и валенки были свалены в угол, и три немолодых, суровых бабы с замкнутыми лицам и головами, туго затянутыми в белые платки, суетились возле печи, где что-то варилось, шипело и булькало. Завидев подполковника, казаки разом подвинулись, освобождая ему место. Берсенев, сняв с себя верхнюю одежду, сел и зачерпнул кулеш. Вкус был восхитительный.

В апреле Донская армия, отдохнувшая и выросшая до трех тысяч штыков, начала свой обратный путь к столице области и 3-го мая 1918 года победно вошла туда. Большевики, показавшие свою кровавую сущность, позорно бежали, оставив после себя тысячи вдов, груды расстрелянных и искалеченных пытками мужчин и ограбленные банки. Возмущение было беспредельным. День и ночь на улицах и площадях теснились люди во военных формах. Шли формирования добровольческих и партизанских частей. На улице, около того дома, в котором остановились Берсенев и Шебаршин почти постоянно толпились конные и пешие казаки, справно одетые, вооруженные, на добрых лошадях. Желающих отметить документы в канцелярии было много и приходилось ждать несколько часов. Гул сотен возбужденных, радостных голосов висел в воздухе. «Вот погоди, Царицын возьмем, а там и за Москву примемся. Она недалече!» Кто-то весело рассмеялся. 16-го мая в Новочеркасске атаманом Всевеликого Войска Донского был избран генерал П. Н. Краснов. Набралась силы и Добровольческая армия. Она выросла и окрепла. Вскоре cвоими победами добровольцы расчистили себе тылы и, хитроумным маневром сбив с толку противника, начали движение на Царицын. Наступило лето 1919 года. Неистовые пожары Гражданской войны полыхали по всей стране. Ожесточение и ненависть воюющих сторон достигли предела. Кровь людская лилась рекой, и cтон и плач вздымались к небу. Революция разъединила людей, научив их ненавидеть друг друга, и казалось нет конца их мукам и слезам. Белые, окрыленные успехами в боях, с надеждой на скорую окончательную победу двигались на Орел. 3-го июля 1919 главком Вооруженных Сил Юга генерал А. И. Деникин обнародовал в Царицыне свою знаменитую Московскую директиву. До Москвы оставалось меньше четырехсот верст. Наконец-то настал тот день, которого ждала вся Россия. «Сегодня я отдал приказ идти на Москву!» объявил выстроившимся на городской площади войскам Деникин. «На Москву! На Москву! Спасайте Россию!» кричали сгрудившиеся на тротуарах горожане. В восторге дамы в кружевных платьицах, окаймленных рюшечками, подбрасывали в воздух свои элегантные зонтики и шелковые платочки, а мужчины, с нафабренными усами — свои котелки. Батальоны маршировали четко и слаженно. Их выправка была безупречна, а винтовки на плечах готовыми к бою. Первая рота… Вторая…Третья… Выше головы!..Шире шаг!..Знамя вперед!.. Первый вагон… Третий… Четвертый… уже на перроне кричали ротные и взводные командиры. Запевай:

Все шло без сучка и задоринки. Уже планировались мероприятия: парад на Красной площади, богослужение в Успенском соборе, торжественный обед в Грановитой палате и публичная порка вождей мировой революции и пролетариата. К сожалению, реальность редко складывается согласно нашим мечтам и ожиданиям. Исключительный по своей силе порыв десятков тысяч патриотов спасти свою страну от рабства и грабежа оказался безрезультатным. Несогласованность действий и разрозненность сил, перебои со снабжением, малочисленность состава и нехватка кадровых офицеров послужили причиной того, что наступление стало замедляться и буксовать. В попытке изменить ситуацию в свою пользу в августе 1919 командование ВСЮР решило провести рейд по тылам красных. Генералу Мамантову было доверено это почетное задание.

Прощальная пирушка была в самом разгаре. Они собрались в ресторане Медведь, что на Княгининской улице недалеко от Волги. Шебаршин во время своих странствий по городу давно приметил красную вывеску этого заведения первого разряда, где никто не откажет в «казенке» и где можно пообедать «сытно, сладко и приятно и на русский манер». Все уже стало как встарь, улицы подметены, дома законопачены, трамвайное сообщение восстановлено и ничто не напоминало недавних боев за исключением виселиц, стоящих на окраине, где раскачивались высохшие тела казненных со свернутыми шеями и скрученными сзади руками, и множества свеженьких могил на городском кладбище. Перед походом Берсеневу было присвоено звание полковника и это событие также заслуживало внимания. Его старые погоны, те самые, которые он спорол в Плещеевском бору, сейчас лежали перед ним на столе между блюдом с расстегаем и тарелкой с заливной уткой. Больше года красовались они на его плечах после его прихода на Дон; с ними он прошел и Степной поход, и стычки с нарождающимися отрядами Буденного и штурм Царицына. Он заметно постарел, пожух и осунулся. Пять лет войны, опасностей, лишений и одиночества отразились на нем. Под глазами залегли тени и морщинки, а в висках замелькала ранняя седина. Недавно заживший глубокий осколочный шрам, пробороздивший правую сторону его шеи, не мог быть скрыт наглухо застегнутым воротом его щегольского мундира. Однако, сил в нем не поубавилось: поступь его была быстра и уверенна, голова гордо поднята вверх, режуший взгляд пытлив и колюч, рука тверда и выбивал он из своего нагана, как и прежде, трефового валета с пятидесяти шагов. Рядом с ним во главе стола сидел генерал Мамантов, который употребив свое влияние, заказал сегодня для своих однополчан отдельный кабинет. Медведь, один из немногих уцелевших ресторанов в Царицыне, несмотря на дневное время был переполнен. В главной зале oфицеры в разнообразнейших формах и эполетах под ручки со своими дамами, прекрасными и нарядными как цветочные клумбы, занимали все свободное пространство. На высокой деревянной сцене румынский оркестр играл военный вальс На Сопках Маньчжурии, а из примыкающей биллиардной доносился резкий стук костяных шаров. Мириад голосов жужжал не переставая, все мужчины курили, посуда позвякивала и люстры покачивались от топота каблуков танцующих пар и, чтобы услышать своего собеседника, надо было близко наклоняться к нему. Официанты в белых фартуках, ловко лавируя с подносами на плечах, разносили заказы. Просторный кабинет, где находился Берсенев со своими соратниками, был украшен высокими пальмами в кадках, дубовым резным буфетом в углу и «механическим оркестроном», выписанным из Германии еще до войны, которым никто не умел пользоваться и который никогда не работал. Этот музыкальный аппарат напоминал платяной шкап со стеклом в передней части, через которое было видно саженное латунное колесо с дырочками по окружности. Сохранилoсь предание, что когда-то шкап мог играть Полет Валькирий, но подтвердить этого никто не мог по причине давности лет и состояния душевного здоровья пострадавших. За прямоугольным обеденным столом, накрытом белой скатертью разместилось тридцать пять офицеров, отобранных Мамантовым для предстоящей военной операции. В своей кочевой жизни офицеры давно не встречали такого изобилия роскошной фарфоровой посуды, наполненной до краев изысканными явствами и редкостными закусками. Сервировка была также безупречна — не были пропущены ни пирожковые тарелочки, ни бокалы для шипучих и игристых вин, ни вилочки для омаров, ни букеты цветов в китайских расписных вазах. Твердые, как жесть, полотняные салфетки уже покрывали колена захмелевших обедающих, которые закончив с супом-пюре, ожидали жаркого. На вместительной буфетной стойке теснилась батарея разноколиберных бутылок. В фужеры и рюмки лакеи разливали господам офицерам затребованные вина, коньяки и водки, и подавали гаванские сигары. Дамы приглашены не были, все были свои и можно было не стесняться в выборе разговорных тем. Дым стоял коромыслом и часы летели как минуты. Генерал, с бокалом пенившегося шампанского в руке, поднялся, чтобы произнести тост. «Прежде всего помянем тех, кого с нами нет; за тех кто своими жизнями заплатил, чтобы сделать наш сегодняшний праздник возможным.» Мамантов опорожнил свой длинный узкий бокал и все последовали его примеру. Не присаживаясь, он поманил лакея и тот наполнил бокал генерала вновь. Мамантов высоко поднял свой кубок. «За моего железного друга и соратника, за смелого боевого офицера, который не единожды выручал меня и своих товарищей, готового на любую жертву во имя победы и всегда защищавшего честь полка, за полковника Берсенева! Ура!» Дружное Ура! раскатилось под сводчатым потолком, все присутствующие, поднявшись, долго чокались c друг с другом и новоиспеченным полковником, а потом, когда звон хрусталя утих, разом выпили. «А тех кто зазевался свои же в сторону отбрасывают,» давясь от смеха Мамонтов обратился к своему соседу, когда все вернулись на свои места. Тем временем в кабинете появились официанты с подносами, на которых стояли тарелки с горячим. Берсенев сделал непонимающее лицо. «Ты моего ротмистра Хвостищева знаешь?» Берсенев кивнул головой, припомнив чубатого и мордастого, вечно смеющегося гуляку, который бесшабашно лез в любую авантюру. «Так вот его патруль вчера задержал на Набережной улице одного мещанина. Документы на имя Скоробoгатова были в порядке, но слишком он елозил и нервничал. Решили обыскать. Ничего не нашли, но когда Хвостищев возвращал ему шапку, за подкладкой что-то зашуршало. Распороли, а там шифровки на папиросной бумаге. Где взял? К кому нес? Кто таков? С кем связан? У ротмистра кулаки как арбузы. Он быстро вымолотил ответ. Оказывается Скоробогатов был связным, должен был пересечь линию фронта и к утру доставить шифровки к красным. «Показывай, где живешь!» приказал ему Хвостищев. Тут уже подоспела наша контразведка и Скоробогатов, всех их вчетвером, повел к себе. По дороге его спрашивали: «Kак ты можешь успеть, ведь до фронта пятьдесят верст?» А он говорит: «Я к ним на коне…» «Каком коне?» говорит контразведчик. «Bсе они реквизированы для нужд фронта. Не врешь ли, ты паря?» Тут он подводит их к недурному такому двухэтажному домику за штакетным забором, стоящим на обрыве. Сараи там какие-то, но никаких лошадей нет. «Соврал, подлец», Хвостищев ему свой кулак в нос тычет, а тот говорит: «Никак нет» c. В опочивальне оно» с».» Мамонтов еле сдерживался, чтобы не рассмеяться. Казалось он помолодел, морщины на лице его разгладились, а ладони от восторга хлопали по столу. «Вдруг казак, который спроворился раньше всех сбегать в дом, выскакивает на крыльцо, как очумевший; зеньки вытаращены и весь в поту, «Извольте взглянуть, ваше благородие, на второй этаж.» Хвостищев туда, как буря влетает, и лбом своим хряскает в лошадиный зад!» У генерала больше не было мочи сдерживаться и он стал хохотать. Ему стали вторить Берсенев, Шебаршин и все сидящие недалеко от Мамантова, а потом гомерический хохот охватил всех присутствующих. Им здесь было хорошо и весело. На короткое время забыли они свои невзгоды и свое тревожное, сумрачное завтра. «А что же было дальше?» кричали с другого конца стола. «Потом, когда они успокоились,» продолжал Мамантов, «рассмотрели гнедого жеребца, тихо стоявшего в спальне и спокойно жующего сено. Под хвостом его был привязан мешок для, сами понимаете, навоза, а окошко всегда держали распахнутым, чтобы дурной воздух не задерживался. Скоробогатов его три месяца там и прятал и все три месяца к какому-то начдиву Чапаеву на ту сторону фронта записки возил. Задумались контразведчики, что делать? Подменить шифровку и послать Скоробогатова опять за линию фронта? Но ведь не вернется, подлец. Поэтому решено было его расстрелять, а жеребца вернуть в строй. Вот и весь сказ.» Они опять выпили по стопочке смирновской и закусили балыком. «Не хватает нам кадровых офицеров, таких как вы,» посетовал Мамантов. «Трудно им добраться до Дона, чтобы пополнить наши ряды, а теперь и совсем невозможно: все пути — дороги с севера к нам фронтом перерезаны.» Он насадил на кончик вилки оливку и отправил ее себе в рот. «Действительно, как меняются времена,» Шебаршин отложив десертную ложку, промакнул губы салфеткой, «ведь полтора года назад мы в Новочеркасск в вагоне первого класса прикатили.» «Не пробуждай воспоминанья…» замурлыкал генерал, вертя в пальцах пузатый коньячный бокал, который был почти пуст. «Не трое ли вас там было?» Он наставил на собеседника свои осоловевшие глаза. Обед длился уже третий час и строй бутылок на буфетных полках заметно поредел. «Так точно. Юнкер Евтюхов был с нами в купе.» «Евтюхов…» лоб генерала нахмурился. «Тот молодец, который спас ротное знамя. Хотел я его в свой отряд включить, но не орел он еще, а пока что орленок. Придет время и станет таким, как вы. В поход со мной идут лучшие. Дело смелое и отчаянное. Перед этим я с каждым бойцом встретился и по душам поговорил. Многих забраковал. Слабые духом и телом тягот не выдержат; себя погубят и товарищей подведут.» Неожиданно он расправил плечи, выпрямился в кресле и строгим взглядом охватил всех своих офицеров. Глаза его обрели прежнюю проницательность. «А в дело мы идем скоро. Ждите приказа.»

На рассвете 10 августа 1919 года 4-ый Донской корпус генерала Мамантова, перейдя в брод мелкую, с отлогими песчаными берегами реку Хопер у станицы Добринской, прорвал Южный фронт красных и на рысях ушел вглубь степей. Задача, поставленная его корпусу громить вражеские тылы и сорвать готовящееся наступление, выполнялась блестяще. Целые дивизии разбегались при одном виде казаков, а города и губернские центры сдавались без единого выстрела. Встревоженное успехами мамантовцев, большевисткое правительство забило тревогу, создав Внутренний фронт, насчитывавший 25 тысяч красноармейцев и выделив ему авиацию и бронепоезда. Соотношение сил было 1:10 в пользу большевиков, не считая отсутствие у Мамантова артилерии и самолетов. Уверенные в своем численном превосходстве ответные удары красных становились все смелее, больнее и яростней. Истекала третья неделя рейда. Сотня Берсенева шла в авангарде, снимая дозоры красных. Казаки их не убивали, а отобрав винтовки, просто отпускали солдат на все четыре стороны со связанными руками, дав им на прощанье пару тумаков по филейным частям; Мамантов предвидел, что постоянно растущая колонна пленных замедлила бы стремительный бег его корпуса и предпочитал быть налегке. Местность, по которой они скакали была плоская и большей частью открытая, изредка встречались небольшие холмики и перелески. Продвижение задерживалось переправами через разлившиеся речки и наполненные водой овраги, тем более что переходы совершались ночью, чтобы избежать наблюдения с аэропланов. Благодаря удачно выбранному направлению, хорошей разведке и искусно пущенным ложным слухам корпусу Мамантова удалось, обходя большевисткие заставы, незамеченным подойти к поселку Шукаевка, где собирались встать на дневку. Оттуда до столицы губернии было рукой подать.

Избы поселка, разбросанные на пригорке, чернели в предрассветной мгле. Силуэт наклоненной жердины журавля-колодца вырисовывался на фоне светлеющего неба, хотя луна и звезды еще царили на западе. В прохладном ночном воздухе горячий пар от лошадиного дыхания смешивался с дыханием всадников. Быстрые струи неширокой речки у подножья холма обтекали столбы сожженного моста. Берсенев с двумя разведчиками выдвинулся вперед, ища брода рядом с мостом. Преодолев препятствие и слегка замочив бабки лошадиных ног, они размашистой рысью взлетели наверх, оказавшись посередине квадратной площади. «Господин полковник, это засада!» прошептал разведчик, въехавший на площадь минутой раньше. Молниеносным движением он достал из-за спины карабин и щелкнул затвором, вгоняя патрон. Берсенев вгляделся. Действительно, за строениями, ощетинившись штыками, прятались десятки красноармейцев; однако шквала огня при виде белых не последовало. Берсенев поднял руку, призывая своих разведчиков к тишине. Их было всего трое сорви-голов. На цыпочках, повернув лошадей назад, они начали осторожный спуск к реке, возвращаясь к своим. Уже возле брода по ним затрещали выстрелы. Проснувшиеся красные преследовали их, стреляя на ходу. Яркие вспышки засверкали на склоне. Берсенев вдруг очутился на земле и кубарем покатился к воде. Его дончак, раненый и парализованный, валялся на боку на склоне в десятке саженей выше от него. Несчастное животное с хрипом било копытами воздух. Колено Берсенева саднило от ушиба о камень, а из рассеченной правой брови капала кровь. До красной цепи оставалось меньше ста пятьдесяти шагов и расстояние сокращалось. Изогнувшись, он сорвал со спины винтовку и, смахнувши с глаз капли крови, тщательно прицелился и выстрелил. Бегущий на него солдат схватился за лицо и упал навзничь как подкошенный. Быстро опорожнив обойму в наступающих, он перезарядил магазин и продолжил стрельбу. Откуда-то снизу позади него бухали частые и упорные выстрелы двух его разведчиков. Поредевшая красная цепь дрогнула и залегла. Тут подоспели главные силы корпуса. Вынув шашки из ножен, казаки перешли в галоп и выбили красных из поселка. Там оказался обоз, в котором было три пулемета системы Mаксим, патроны и запас продовольствия, состоящий из мешков свежевыпеченого хлеба и круп, наваленных в фуре и трех подвод, нагруженных ящиками со свиной тушенкой, еще с довоенных императорских провиантских складов. Последнее было наиболее ценным, так как Добровольческая армия кормилась от «благодарного населения», в виду отсутствия снабжения со стороны интенданства и все были рады добыче. К Берсеневу, все лежащему на склоне, подскакал Шебаршин. Он только что вышел из боя и тяжело дышал. Его кобыла была в мыле после долгой скачки и он ее с трудом сдерживал. Шебаршин все еще трясся от возбуждения атаки, постепенно приходя в себя и начиная замечать окружающее. Увидев худое состояние своего друга, он взял его в свое седло и отвез в лазарет, который был оборудован в экипаже, покрытым брезентом с намалеванным на каждой стороне красными крестами на фоне белых кругов. Он был единственным пациентом и две койки внутри, образцово заправленные, были пусты и нетронуты. Тоненькая, светловолосая девушка в форме медсестры сноровисто продезинфицировала разрез, зашила его и перебинтовала его голову. «Жених-то ваш далеко?» благожелательно улыбаясь, осведомился Берсенев. «За такой красавицей нужен глаз да глаз.» Эта застенчивая, миловидная молодая женщина напоминала ему искренностью и манерой держаться сестру его покойной жены Сашеньку. «Здесь он; есаулом служит,» она не поднимала расстроенных, обеспокоенных глаз. «Все Георгия хочет заслужить и всегда вперед лезет. Ох, волнуюсь я за него; все глаза выплакала.» «Ничего, может обойдется и получит он своего Георгия без единой царапинки. Как зовут его?» «Щеглов, Ермолай,» она с надеждой взглянула на Берсенева. «Как же знаю. Очень достойный и осмотрительный офицер. Зря рисковать не станет.» «Вы уж смотрите за ним, г-н полковник, держите его от беды. Неровен час, в засаду попадет. Я не переживу.» Она тихонько всхлипнула, не в силах удержаться. «Будет сделано,» Берсенев попытался обнадежить ее. Его рана оказалась легкой и после перевязки он тут же вернулся в строй.

Пешком, взобравшись на склон, он опять вернулся к поселку, где на рассвете они едва избежали засады. Солнце стояло в зените, заставляя прищуривать глаза от яркого света. С возвышения, по мере того как он поднимался, его взору открывались широкие виды на заливные луга, перелески и извилистую речонку, устье которой пропадалo на горизонте. Становилось жарко. В тени почерневших от времени деревянных построек на утоптанной ногами земле лежали с высунутыми языками собаки. Амбары, конюшни, курятники и коровники были разграблены войсками, квартировавшими целый месяц в поселке, что стало причиной тишины, стоявшей вокруг. Не слышалось привычных звуков деревенской жизни: кудахтанья кур, писка цыплят, криков петухов, блеяния, ржания и мычания скотины. Их заменило гробовое безмолвие, лишь теперь нарушеннoе донцами генерала Мамантова. Редкие местные жители с недоуменными лицами взирали на множество бородатых, увешанных оружием, довольных жизнью, неунывающих пришельцев, заполонивших их тихую, забытую миром обитель. Спешившиеся, с мисками в руках, казаки выстроились к слабо дымившей полевой кухне на колесах, от которой исходил аппетитный аромат пшенной каши. Повар, обмотанный белым фартуком и с черпаком в руке, накладывал каждому миску до верха и в придачу давал банку мясных консервов и полбуханки хлеба. Здесь не было классовых различий: простой казак и командир корпуса стояли рядом, соблюдая очередь к общему котлу. Берсенев примкнул к Шебаршину, расположившимся со своими конниками на большом квадрате брезента, постланному прямо на землю. Некоторые лежали с закрытыми глазами, а другие, пришедшие позже, сидели по-турецки, заканчиваю свою трапезу. Острием своей шашки Берсенев осторожно открыл консервную банку и пользуясь свежей сосновой щепкой, вывалил содержимое в миску с кашей. Пока он жевал, Шебаршин передавал ему последние новости. Крестьяне показали мамантовцам тела двух добровольцев, захваченных красными неделю назад. Их нашли брошенными в канаве в лопухах. Эти юноши не имели никакого отношения к прорвавшемуся корпусу, а были артиллеристами на бронепоезде, незадолго до этого подорванным неприятелем. После допроса они были отданы толпе на самосуд и проведены через поселок. Их нещадно били палками и отрезали им уши и носы. «Люди, способные совершать такое, перестают быть людьми. Убить, таких как они, не грех,» Берсенев даже перестал есть. «А ведь наши сегодня трех красноармейцев задержали. Совсем подростки, лет им по шестнадцать. Не успели убежать со своими, отстали и прятались все утро на чердаке. Хозяин услышал, что кто-то ходит над головой, догадался и прибежал к нам. Mальчишки сдались без боя, хотя оружие у них было. Хвостищев предложил их расстрелять, но Мамантов отменил, сказав, что пяти плетей будет достаточно. Так они и ушли от нас поротые, со вспухшими спинами.» Густые русые брови Шебаршина сошлись тяжелыми складками, а серые глаза потемнели от гнева. «Эх, Николай, зачем мы с ними миндальничаем? Расстрелять их надо было и дело с концом. Попадись мы к этим молодчикам, они ремнями содрали бы с нас кожу. Ты же знаешь.» Берсенев строго посмотрел на него. «Мы не можем уподобляться этим зверям. Мы люди, а они нехристи.» «А тогда зачем на тебе винтовка? Чтобы убивать?» «Это другое дело. То на равных, в бою.» Несогласный Шебаршин иронически рассмеялся и махнул рукой.

Постепенно казацкое войско подобралoсь с юго-востока к окрестностям города Тамбов. Таиться уже было бесполезно, вездесущие лазутчики давно предупредили врага о приближении донцов и, они не скрываясь, шли днем. Спускаясь по длинной, ведущей в пойму, дороге авангард корпуса Мамантова был обстрелян с большой дистанции сразу с трех мест трехдюймовыми орудиями. Не слезая с коня, в бинокль Берсенев рассмотрел батареи красных на опушке чахлого леса, суетившуюся прислугу, дым и вспышки от пушечных выстрелов. На счастье красные стреляли плохо: или перелетами, или очень высокими разрывами, не приносящими вреда. Получив приказ подавить батарею, сотня Берсенева, выхватив шашки, помчалась навстречу артиллерийским залпам. Несмотря на сильный винтовочный огонь окопавшейся пехоты атака продолжалась и в считанные минуты казаки ворвались в расположение неприятеля. «Сдавайтесь!» зычно кричали наступающие, врезавшись в самую гущу растерявшихся красноармейцев. От шашек, бешено крутящимися над их головами, исходил леденящий души гул. Все последовали приказу и побросали оружие, кроме одного, который, лихорадочно дергая затвор, угрожающе целил винтовку в Берсенева. Его черные глаза с желтыми белками горели неукротимой злобой. Берсенев вихрем налетел на него и рубанул по макушке, задев большое, хрящеватое ухо. Из-под остроконечной буденовки хлынула кровь; боец нелепо повалился на бок, не издав ни звука, и немного подергав ногами, замер, раскинув на траве свои загрубевшие, натруженные руки. Берсенев спешился и пучком травы стер кровь с клинка. Он чувствовал тошноту и ему надо было посидеть и отдышаться. «Николай Иваныч,» сквозь полудрему услышал он. «Вот ваш трофей.» Молодчага Хвостищев стоял перед ним. Широко расставив свои крепкие ноги, обутые в до блеска начищенные кожаные сапоги, он протягивал ему какие-то предметы. Хвостищев был горд военной удачей. Глаза его сияли от возбуждения, усики на широком, румяном лице топорщились в улыбке, чубчик лихо кудрявился и вылезал из-под фуражки, и широкая грудь колесом не могла вместить всех орденских планок и наград за его геройство и службу родному Дону. Берсенев взял предметы и рассмотрел. «Ободовский,» прочитал он в красной книжечке с вытисненной на обложке пятиконечной звездой на фоне серпа и молота. Удостоверение лежало между вчетверо сложенным, пожелтевшим письмом без конверта и затертой фотографической карточкой юной, худенькой женщины с грудным ребенком на руках. «В документе прописано, большой начальник из Москвы был он,» радостно докладывал Хвостищев.» Гляньте — то, орден красного знамени спроворился получить. Вон он у вас в руке.» Берсенев поднес ближе к глазам увесистый эмалированный значок, размером с царский медный пятак, густо украшенный революционной символикой и надписью «пролетарии всех стран, соединяйтесь» в его верхней части. «Ведь он, подлец, чуть вас не угробил, Николай Иваныч. Патрон у него в стволе перекосило. Я винтовку его проверял.» Мягкая волна радости прокатилась через все существо Берсенева. «Не настал еще мой час,» подумал он. «Значит, зачем — то я нужен на этой земле.» Тем временем допрос начался. Как рассказали пленные, в Тамбове размещалось около двух тысяч отборных красногвардейцев, подкрепленные каким-то особенным матросским полком в восемьсот человек, десятью легкими орудиями и множеством снарядов. По их словам, эта армия прибыла из Москвы с заданием удержать город во что бы то ни стало. К атаке белых готовились. С юга подступы к городу были превращены в неприступную крепость. Были вырыты траншеи, окутанные колючей проволокой, оборудованы блиндажи и пулеметные гнезда. Угрожающе блестели жерла орудий, чтобы потчевать наступающих картечью. Днем и ночью до рези в глазах всматривались в даль красные наблюдатели, выискивая признаки казаков, тщательно и пытливо осматривая в бинокли каждый бугорок и каждый куст. Но Мамантов рассудил иначе. Оставя в потаенном месте самую медленную часть своего корпуса — обозы и лазарет — на свежих, сытых конях его полки обошли Тамбов с востока далеко кругом, круто развернулись и ударили по городу в его незащищенной северной части, там где их не ждали. Они вихрем ворвались с флангов и с тыла и захватили позиции растерявшихся красных, бежавших во все лопатки, и побросавших свое вооружение и аммуницию. Те, кто успел, погрузились на повозки и уходили по тракту, ведущему на запад. В этот предвечерний час генерал Мамантов и его штаб разглядывали с многоярусной колокольни собора Святой Живоначальной Троицы растянувшуюся вдалеке, извивающуюся колонну большевиков. Садилось солнце и высокое здание собора отбрасывало длинные тени через площади и улицы города. В бледно-красном небе зажигались вечерние звездочки и покоем веяло в мире. В теплом воздухе носилась суетливая мошкара, а повыше над ними широкими кругами — ласточки. Природа шла своей вековечной чередой, раскидывая ошеломляющие по красоте палитры красок на небе и на облаках, которые уставшие люди, погруженные в страдания на земле, не хотели замечать. Невооруженным глазом отступающие казались муравьями, усердно копошившимися на желтой глинистой равнине. Они искали путь к своему спасению, но все еще были опасны. Только, что генерал отдал приказ подразделению есаула Щеглова отрезать хвост колонны. С высоты штабные наблюдали как два десятка удальцов, скачут по дну оврага наперез неприятелю. Офицеры следили за ними, пока те не скрылись в складках местности. Через два часа Щеглов вернулся с добычей, не потеряв ни единого человека. На трех военных повозках, запряженных битюгами, были упакованы в сене двенадцать пулеметов и патронные ленты. «Хвалю,» генерал обнял каждого казака. «Отведите подводы на площадь и усильте охрану. Там у нас уже целый арсенал.» В тот же вечер в двухэтажном здании губернского дворянского собрания на Широкой улице выступал Мамантов. В переполненном зале, при полнейшей тишине он вышел на сцену — скромный, неброский человек, одетый в защитного цвета китель, синие кавалерийские шаровары с малиновыми лампасами и сапоги со шпорами; лишь поблескивающие золотом генеральские погоны указывали на его высокое звание. Немного устало представился он собранию, приветствовав горожан от имени командования Вооруженных Сил Юга России. Вкратце обрисовав задачи и успехи Белого движения, он перешел к сути. Его речь дышала сердечностью и теплотой. Аудитория превратилась в слух, боясь пропустить малейшее его слово. Вот, что он сказал: «Тысячу лет назад пуста и бесприютна была Русская земля. Еще не было в ней ни кичливых и пыльных градов, ни разукрашенных каменных дворцов, ни гранитных замков с гордыми башнями. Непроходимые и дремучие леса покрывали ее и прятались в них племена, которые сами себя не знали и не ведали, кто они были от роду. Прошли столетия, народ осознал себя и объединился, поверив, что это его земля. Появились цари, сословия, войско и своя история; появилась государственность. Много врагов вторгалось на Русь со всех сторон света, пробуя крепость наших границ и пытаясь поработить нас, но все они всегда были биты. Однако, такого врага, который напал на нас сейчас, с сотворения мира не было. Он не действует огнем и мечом, завоевывая территорию — это потом, поначалу он портит души человеков, превращая их в стадо, чтобы ими было легче управлять. Это опаснейшая бацилла, заразившая Русь, и слышал я, что зараза эта гуляет сейчас по всему миру, выискивая новые жертвы. Имя заразы этой — марксизм-ленинизм. В государстве, ослабленном трудностями и лишениями, бацилла эта выходит наружу, съедая тело народа заживо, как это случилось с нашей страной. Это вреднейшее учение разделяет людей, натравливая один социальный слой на другой, а бывает даже ссорит близких родственников на почве какой-то классовой борьбы. Все это из-за денег. Богатый не хочет делиться с бедным, бедный завидует богатому — марксизм разжигает эту естественную человеческую слабость, превращая крохотную искорку в бушующее до небес пламя. Богатый не может прожить без бедного, как и бедный не может прожить без богатого; мы необходимы друг другу, мы в одной лодке; те, кто этого не понимают, начинают раскачивать лодку и все оказываются в воде. Такое происходит сейчас у нас. Как остановить пожар? Эта бацилла зависти и эгоизма не привьется в душе верующего человека — богатый он или бедный. Богатый должен щедро делиться с бедным, а бедный должен понимать, что богатство достается упорным трудом и богатство можно и потерять, опять став бедным. Христианство лечит души людей, делая их неуязвимыми к любой плесени и заразе. Христиане доброжелательны и всепрощающи и не ссорятся из-за материальных благ. Христианство — это наша твердыня, которую сатане никогда не одолеть. Потому-то большевики, подлинное семя дьяволово, так ненавидят нашу святую церковь.» Мамантов сделал жест рукой, как бы призывая себя остановиться. На секунду он наклонил голову, а затем продолжил громче, пристально всматриваясь в зал, «Словами и пожеланиями с большевиками не справиться. Они признают только могучую рать, которая заслонит им путь. Есть такая рать; есть такая сила. Через несколько дней мы опять уходим в поход, чтобы напомнить народу русскому, что большевики не навсегда. Скоро мы вернемся во множестве и освободим вас. Добровольческая армия ведет бои и на подходе. Тем временем, мы оставляем вам тридцать подвод с оружием, для вашей самообороны. Там винтовки, пулеметы, боеприпасы и медикаменты, захваченные нами во время кампании. Есть даже четыре орудия со снарядами. Берите их. Бейте красную мразь!» Он закончил говорить и раздались овации, сравнимые, пожалуй, с ревом и громом, и от которых сотрясалось все здание до самой крыши. Население было возмущено злодеяниями красных. В фойе, к столу, за которым сидел казак-грамотей с тетрадкой, выстроилась очередь добровольцев, желающих записаться в ряды ВСЮР. Там были люди всех социальных слоев: купцы и рабочие, инженеры и мужики, техники и агрономы. Здесь же на месте им выдавали обмундирование и винтовки, сказав на утро явиться в полк. Берсенев и Шебаршин, пробравшись через толчею, вышли из здания на тротуар и остановились покурить. Уже стемнело и у входа в собрание горели газовые фонари. Вечер был теплый и безветренный; люди, возбужденные речью Мамантова не хотели расходиться, продолжая толпиться на мостовой. «Ну, теперь комиссарам драпать следует!» донеслись до них юношеские голоса. «Оружие у нас теперь есть. Больше не побалуют!» «А куда ж им драпать?» возразил другой. «Они же доморощенные!» «Не скажи,» был ему ответ. «Те, которые в кабинетах сидят, из чужих земель пришлые; они раньше про нас никогда и не слыхивали. Теперь им опять в эмиграции прятаться.» Шебаршин одобрительно кивнул и ухмыльнулся, в то время как Берсенев замер от неожиданности. Его глаза округлились и брови взлетели дугой вверх в гримасе удивления. Папироса обжигала его пальцы, но он не замечал боль. Перед ним со слезами счастья на глазах стояла Сашенька. Черное узкое пальто покрывало ее стройную фигуру, блестящие каштановые волосы аккуратно завязаны в пучoк на затылке, на ногах были стоптанные туфельки. Ее лобик сморщился и она спросила своим мелодичным голосом, «Как вы здесь оказались, Николай Иванович?» «Очень просто. Я служу в корпусе генерала Мамантова,» скромно ответил Берсенев, но глаза его пронизывали девушку, восхищаясь ее неяркой красотой. «Я собирался зайти к вам на днях. Как ваши родители?» «Папа скончался год назад.» Ее глаза увлажнились и она промакнула их платочком. «Ему повезло, что не довелось увидеть этот ужас.» «Примите мои соболезнования. Ваш папа был прекрасный человек.» «А мама здесь.» Она указала на Марью Петровну, направляющуюся к ним. «Коленька! Какое счастье встретить вас.» Улыбаясь, Марья Петровна протянула ему сразу обе руки. Годы, невзгоды и лишения не смогли изменить ее. Глаза ее смотрели зорко и рукопожатие было по-прежнему крепким и энергичным. «Как вы?» «Ничего, воюю.» Берсенев выбросил окурок и подул на свои обожженные пальцы. «Идемте немедленно к нам. Вы не забыли, что у вас есть родственники в Тамбове?» «С удовольствием, но я не один,» он повернулся к своему другу. Шебаршин подошел к дамам и щелкнул каблуками. «Мы уже знакомы,» сказал он, широко улыбаясь. Они обменялись рукопожатиями. «Вот и хорошо. Вы оба приглашены.» «Мы не можем придти с пустыми руками. Дайте нам час, чтобы собраться.» «Прекрасно. Ждем вас в девять тридцать. Помните ли вы адрес?» «Конечно,» одновременно ответили оба.

Набрав в полковой кухне немного провианта для своей тещи и свояченицы, Берсенев привязал мешок к седлу своей лошади. С недавних пор у Берсенева появились с ней разногласия. Его погибший дончак был преданным и добропорядочным жеребцом, таким же как и его верный Байсар, правда уступая последнему в скорости и силе. Кобыла Мурочка, выданная ему взамен, была совершенно иного свойства. Без сомнения, она была хорошим скакуном, но требовала внимания, пытаясь сбросить всадника или укусить его за ногу. Случались у нее припадки страха, когда она нервничала, пряла ушами и, перебирая передними ногами, пыталась убежать. В таких случаях Берсенев поглаживал ей шею и с осторожностью совал в ее рот яблоко или вареную репу. «Знаю, что тебе надо,» ласково говорил он. «Вот познакомлю тебя с Байсаром, может ты успокоишься. Он должен быть неподалеку; в этом городе.» Мурочка слегка кивала головой, позвякивая уздечкой, как будто понимала. Копыта их лошадей звонко цокали по мостовой. Шебаршин гарцевал рядом, рука на револьвере. Мурочка была, как шелковая, словно чувствовала предстоящую встречу. Она потряхивала головой и стремилась вперед, как паровой каток. Улицы были мрачны и пустынны, но по углам сновали серые тени; иногда в подворотнях огоньки самокруток и короткие вспышки спичек освещали на мгновенье зловещие лица бродяг и оборванцев, провожающих их недобрыми взглядами. Когда они нашли нужный дом, то к их удивлению, в каждом окне брезжил тусклый свет, хотя парадная дверь была заколочена. «Не понимаю, зачем такой расход? Bедь их всего двое в доме. Керосин сейчас трудно достать,» спросил сам себя Берсенев. Он спешился и деликатно постучал в ворота. Тяжелая гардина на крайнем окне заколыхалась и отодвинулась, в прогале промелькнуло лицо Марьи Петровны и так же быстро задвинулась. Женский голос взволнованно сказал что-то неразборчивое, внутри послышался дробот легких ног бегущих по скрипучему полу, после короткой паузы залязгал засов и ворота растворились. Сашенька в белом платье, принарядившаяся и смятенная, шагнула в сторону, пропуская во двор двух офицеров, ведущих под уздцы своих лошадей. Она слегка наклонила голову и загадочная полуулыбка витала на ее бледно-розовых губах, храня великую тайну пробуждающейся женственности. Они привязали лошадей к бревну коновязи, вошли в дом через террасу и обомлели. Прежняя солидная и респектабельная внутренность резиденции Богатыревых стала неузнаваемой. Дом был перепланирован и густо заселен, превратившись в шумный и зловонный вертеп. Тонкие фанерные стенки перегородили изящную анфиладу комнат, преобразовав их в длинный тоскливый коридор с чередой плотно задраенных дверей с накладными замками. Они сторожили секреты семей, которые там теперь обитали. Однако разговоры, плач младенцев, ссоры и затрещины, равным образом и без задержки достигали ушей всех квартирантов. Обширная кухня Богатыревых теперь была поделена по числу жильцов на «сферы влияния». У каждого был свой столик, покрытый куском клеенки, и примус на нем. Хозяйки, в бигудях и засаленных халатах, ревниво следили каждая за своим уголком. Они не разговаривали и терпеть не могли друг друга. Из кухни валил режущий аромат свежесваренных кислых щей, смешанный с запахом хлорки, добавленной в бак, в котором кто-то из жильцов кипятил свое завшивевшее белье. «Нас уплотнили,» расстроенно объяснила Марья Петровна, с огорчением пожимая плечами. «Но нам оставили лучшую комнату,» похвалилась она со слабой, безнадежной улыбкой. «Но это же ваш дом,» напомнил ей Шебаршин. «Больше нет. Он собственность народа. Как мне сказали в исполкоме: социальная справедливость это политика новой власти. Этим людям ведь тоже надо где-то жить.» «Жилищный вопрос — острейшая проблема военного коммунизма,» руки Шебаршина сжались в кулаки. «Большевики с их бюрократизмом не разрешат его и через сто лет. Хорошо, что через полгода или раньше мы их выгоним. Тогда начнется грандиозное жилищное строительство; только глядите.» «Какой вы, право, мечтатель, г-н Шебаршин, вашими бы устами да мед пить,» с оттенком иронии сказала Марья Петровна, отворяя гостям дверь в свою комнату. «Почему же вы не верите,» Шебаршин вопросительно взглянул на нее. «Мы почти у ворот Москвы. Через день-другой и мы там. Следите за газетами… ««Помоги вам Бог,» вздохнула хозяйка и перекрестилась. Войдя, компания сгрудилась у входа, выискивая в тесноте свободное место, чтобы присесть. Круглый журнальный столик, покрытый бархатной скатертью до пола, был окружен парой венских стульев и табуреток. Односпальная кровать и железная, больничного типа койка были втиснуты между изысканным комодом красного дерева и старинным книжным шкафом, набитым томами в золоченых переплетах. На стенах висели акварели, картины, гравюры и семейные фотографии. «Ничего, будем оптимистами,» Берсенев высыпал содержимое мешка на стол. Несколько буханок, увесистый кусок сала, упакованный в промасленную бумагу, мешочек с рисом, пачка рафинада, пакетики с чаем — это неожиданное богатство заставило глаза женщин засиять от восторга. «Когда-нибудь все образуется,» согласилась Марья Петровна, расскладывая на столе тарелки. «В конюшне не заметно никаких признаков жизни,» Берсенев с трудом сдерживал себя от главного вопроса. «Где же мой Байсар?» «Николай Иванович! Это просто ужас какой!» Сашенька с расстроенным лицом заломила руки. «Вы только не возмущайтесь. Полгода назад вашего коня конфисковали на нужды Красной армии.» Свет померк в глазах Берсенева. Байсар для него был последней связью с прошлым и с погибшей семьей. «Не отдам!» рявкнул он и хрустальные подвески в люстре заколебались. «Кто забрал?!» «Все может быть не так уж плохо,» попыталась успокоить его теща. «Насколько я знаю ваш конь служит в милиции.» «Байсар служит в милиции?» захохотал Шебаршин. «Недаром Щеглов рассказывал, что у них в милиции люди — лошади!» «Шутки сейчас неуместны!» отрезал Берсенев. «Поеду — посмотрю в районном отделении.» «Это на Гимназической улице. У них сзади есть конюшни. Может быть он там на ваше счастье,» Сашенька чуть ли не рыдала. Ее тонкие брови заломились и лобик сморщился. «Или скорее на их несчастье,» Берсенев тряхнул своей кобурой. «Сейчас наша власть; пусть прячутся по щелям!» «Недолго им прятаться,» обеспокоилась Марья Петровна. «Вы же послезавтра уходите.» «Ничего, пока город патрулируют наши казаки. Я скоро вернусь,» Берсенев встал и направился к выходу. «Ты уверен, что справишься один?» предложил свою помощь Шебаршин. «Конечно, ведь там никого нет. Все разбежались как только мы вошли в город.» «А как же ужин?» огорчилась Марья Петровна. «Я как раз к ужину и успею,» нахмурившись, пообещал Берсенев и вышел из дома. В темноте он разглядел очертания своей кобылы. «Ну, милая, выручай. Пора искать твоего жениха.» Тихо он вывел ее из двора. Над крышами домов поднималась луна, заливая окрестности зыбким, призрачным светом. Дорога перед ним угадывалась светлой полосой, теряющейся вдали. Берсенев вскочил на кобылу и пустил ее галопом. Грохот копыт Мурочки разносился эхом по улице и при каждом прыжке подковы ее высекали снопы искр из булыжной мостовой. В скором времени они прибыли. Сводчатое, толстостенное здание полицейского ведомства, где теперь размещалась милиция, смотрело на него черными глазницами окон. Кирпичный фронтон, поврежденный артиллерийским огнем во время боев 1917 года, был наспех забит досками, а в щели засунуты тряпки. Тишина была оглушительной и, казалось, что утро никогда не настанет. Где-то вдалеке брехала собака. Луна поднялась выше, сделалась меньше, но светила ярче прежнего. Соседние здания были пугающе безмолвны и темны, и только в самом конце улицы теплился огонек в окошке за красной занавеской. Заросший репейником переулок позволил ему обойти здание и заглянуть в вытоптанный двор. Берсенев пытался понять открывшуюся перед ним картину. Деревянные пристройки могли служить конюшнями, а двор перед ним манежем для тренировки лошадей. Массивный висячий замок висел на воротах, а оконное стекло в сторожке рядом было разбито. Берсенев заглянул внутрь. Пятно света от его трофейного динамо-фонарика, который он возил с собой еще с германской войны, скользнуло по ободранным плакатам, приклееным к стенам, продавленному стулу с плюшевой обивкой и парочке голубей, спугнутых его появлением, и шумно поднявшихся в воздух. Спешившись, он перелез через забор, состоявший из пар параллельных жердей, укрепленных на толстых столбах, подошел к конюшне и прислушался. За оштукатуренной стеной он почувствовал присутствие лошадей. Замок поменьше преграждал доступ внутрь. Подобрав массивный камень с земли, он несколькими ударами сбил его с засова и распахнул скрипучую дверь. В конюшне стоял невыветриваемый запах дегтя, кожи и лошадиного пота. Он шел вдоль прохода, заглядывая светом фонарика в каждый денник, слыша испуганное ржание и топот отощавших лошадей, пока не дойдя до последнего стойла, увидел лежащего на полу Байсара. Kонь слабо заржал и попытался встать. В неверном, мигающем свете фонарика Берсенев разглядел потертости, ссадины на его ногах и рубец на суставе. Морда его была тосклива и в огромных фиолетовых глазах застыли слезы. Берсенев дал ему кусочек рафинада и обнял его. Потом наклонившись, oн проверил его копыта. Из-за плохого ухода они начали кровоточить. «Негодяи,» в сердцах выругался Берсенев и повел своего друга наружу. Было заметно, как трудно было жеребцу следовать за хозяином и как Байсар прихрамывал. Они вышли под звезды и остановились. Похоже, что свежий воздух, простор и легкий, нежный ветерок на мгновение ошеломили животное. Онo замерлo, наслаждаясь свободой. Байсару было трудно стоять и его передняя нога подворачивалась. Завидев долгожданного жениха Мурочка приветствовала его тихим, призывным ржаньем. Не желая заставлять обессиленного жеребца прыгать через барьер, Берсенев подошел к ограде и одним молодецким движением перебросил через нее свое худое, сильное тело. Оказавшись на другой стороне, он стал осматриваться в поисках инструмента, которым он мог бы разделаться с замком, чтобы открыть ворота. «Что ты тут делаешь, товарищ?» услышал он ехидный голос позади себя. Рука Берсенева неприметно скользнула к кобуре. «Не двигайся. Ты у меня на прицеле.» Послышалось сопение и шарканье ног, а потом незнакомец удивленно изрек, «Да ты совсем не товарищ… Ты беляк!» Сердце Берсенева захолонуло. Время остановило свой бег и секунды превратились в часы. Его дыханье замерло. Медленно-медленно Берсенев начал поворачиваться к незнакомцу. Краешком глаза он успел разглядеть насупленного, низколобого, смахивающего на гориллу, рыжего мужика, одетого в милицейскую форму. Черные глаза его горели нечеловеческой злобой, а в правой руке был зажат маузер. Милиционер не стал ждать и выстрелил первым. Пуля прошила шею Берсеневу и вышла через правую щеку. Пошатнувшись от нестерпимой боли и обливаясь кровью, он упал, но сознание сохранил. Лежа на боку в растущей луже собственной крови, Берсенев видел, как милиционер сунул свисток в рот и надул грудь, чтобы вызвать своих. Берсенев представил ораву дьяволов, которые примчатся сюда через минуту и набросятся на него. Внезапно его тело, распростертое на земле, ощутило колебания почвы, как от тяжести приближающегося поезда или бегущей лошади. Далее случилось невероятное. В один изумительный миг милиционер пролетел над Берсеневым с выражением крайнего удивления на конопатом лице, его сапоги едва не задели лежащего и, описав пологую дугу саженей в тридцать, он с шумом и треском влетел головой вперед в кусты боярышника, где затих навсегда. Мурочка вернула свою заднюю ногу в надлежащее положение и задрав голову к небу, коротко заржала в знак победы. Она показала свой характер. Байсар, наблюдая с середины манежа разворачивающую перед ним драму и не в силах придти на помощь хозяину, проявлял признаки беспокойства и волнения. Он был на грани взрыва: кружился на месте, шлепал губами и тряс головой. Резкий хлопок пистолетного выстрела заставил его уши зашевелиться; когда же Мурочка лягнула милиционера и хруст костей переламываемого позвоночника прорезал ночной воздух, больше в стороне он находиться не мог. Он задрожал и мышцы его напряглись; cобрав все оставшиеся силы и взбодренный видом Мурочки, он перепрыгнул через ограду, так же легко и грациозно, как и в свои прежние, славные времена. Через мгновение Байсар, тяжело дыша, стоял рядом с беспомощным Берсеневым, голова к голове с Мурочкой; оба они тревожно смотрели на своего хозяина, не зная как помочь ему. Силы Берсенева иссякали, сознание плыло, но душа оставалась тверда. Он протянул свою дрожащую руку к коню и сделал условный знак. Байсар не забыл тренировку. Согнув передние колени, он опустился, чтобы раненый мог влезть на него. Цепляясь за гриву, Берсенев сделал попытку вползти на спину жеребца. Для этого маневра требовалось подогнуть колени, одно за другим, но ноги не слушались, отдаваясь острой болью в пояснице. Помогая себе правым локтем и стиснув зубы, он еще немного подтянул себя вверх. Перед тем, как потерять сознание, он услышал фырканье Мурочки и почувствовал, как она толкает его сзади своей мордой. Потом наступила чернота. Вокруг него свистело, хлопало и ревело. Рой оглушающих, диких красок мчался и вертелся по необъятному кругу, ослепляя его. Он попытался зажмуриться, но избавленья не было. Он оказался в плену кошмаров. Его жена и дети были там тоже, но он не мог добраться до них. С другого берега они кричали ему, но из-за шума вокруг он не мог разобрать их слов. Ни жизнь, ни смерть не имели здесь значения и прошлое казалось несущественным. Потом исчезло и это. Остался только знакомый милый голос, который звал его, «Николай Иванович, проснитесь…»

Сквозь расступающуюся черную пелену, медленно входя в фокус обрисовалось осунувшееся лицо Сашеньки. Темные круги залегли под ее печальными глазами, она выглядела постаревшей и уставшей, и только прядь ее роскошных каштановых волос выбивавшаяся из-под белой косынки, напоминала о беззаботном, беспечном прошлом. Фартук ее формы сестры милосердия был измят и забрызган кровью, но руки, с коротко подстриженными ногтями, были безупречно чисты с несмываемым пятнышком йода на кончике правого мизинца. В толстых столбах солнечного света, льющегося из окoн, кружилось несколько пылинок. Бревенчатые стены помещения были чисто выскоблены и заднюю часть его занимала обмазанная глиной и побеленная известью кирпичная печь. Охапка дров валялась на полу перед железной заслонкой, за которой полыхало пламя. Позади Сашеньки стояло несколько заправленных синими суконными одеялами больничных коек. Три из них были заняты пациентами. Со своего места Берсенев не мог видеть их лиц, только обмотанную бинтами черную, лохматую голову ближайшего к нему раненого. Еще одна медсестра, полная и низенькая, вошла в помещение, осторожно держа в руках резиновую грелку. Присев к одному из больных на кровать, она, расстелив на его груди полотенце, начала процедуру. Черные бусинки ее глаз смотрели на циферблат, следя за временем. Глаза Берсенева устали странствовать по палате, он все еще был измучен несчастьем приключившемся с ним; он закрыл их опять, но ненадолго. «Где я? Как вы здесь оказались?» это было все, что он смог выговорить после продолжительной паузы. Он почувствовал, как ему стало трудно говорить. Рот его онемел и стал как чужой; внутренность ротовой полости изменилась; на правой стороне несколько зубов отсутствовали, а те, что остались раскрошились. Губы плохо повиновались и шею саднило. «Ох, Николай Иванович! Если бы вы знали как мы за вас беспокоились!» В Сашенькиных глазах отразились недавние страдания. Долгие бессонные ночи, проведенные у постели раненого наложили на нее отпечаток. Ее глаза слипались от усталости и она еле держала голову. «Как вы себя чувствуете?» «Неплохо, только слабоват еще. Где мой полк? Где Константин Константинович и Шебаршин? Где моя сотня?» «Они все ушли год назад…» сказала она упавшим голосом. «Ушли год назад?!» ахнул Берсенев и черная пелена боли опять окутала его. Когда он очнулся прошло много времени, сияние из окoн померклo, они были задернуты пестрыми ситцевыми занавесками и подслеповатый свет от керосинового фонаря, висящего под потолком, оставлял большую часть Сашенькиного лица в тени. Она продолжала сидеть в той же позе на табуретке, обхватив колени руками, и не сводя с него своего тревожного взляда. «Где моя часть?» беспокойство снедало его. «Давайте я вам расскажу все по порядку,» Сашенька встрепенулась и переменила позу. «В тот августовский вечер в нашем доме вы отправились искать своего жеребца. Мы думали, что вы быстро вернетесь. Но проходили часы, мы вас заждались, мама приготовила праздничный ужин, а вас все не было. Наконец, в полночь ваш приятель Шебаршин встал, звякнул шпорами и сказал, что идет вас разыскивать. Он нам потом сказал, что выйдя во двор, он издалека услышал осторожный стук копыт двух лошадей, бредущих по дороге. Он выглянул наружу и увидел вашего коня и кобылу, ищущих наш дом. С трудом он заметил вас на спине Байсара. Ваши руки и голова свешивались с конской спины с одного бока, а ноги свешивались с другого. Мы не могли догадаться, кто вас так посадил… Вы были без чувств и весь в крови. Вас внесли в дом и положили на кровать. Шебаршин сказал, что вас надо везти к полковому фельдшеру, но это было бы долго. Hа счастье, один из наших жильцов оказался врачом. Наум Иосифович двадцать лет работает хирургом в нашей больнице. Как только он вас увидел, он понял в какой вы беде. Он тут же перевязал ваши артерии жгутом, чтобы остановить кровь. Счет шел на минуты. Он объяснил вашему другу, что времени терять нельзя. Наум Иосифович отвез вас в операционную и немедленно прооперировал. Он вас спас. Но казаки уходили на следующий день, вы бредили и не выдержали бы дорогу. Вас требовалось куда-то спрятать. Выздоровление, по словам Наума Иосифовича, займет много месяцев. Поэтому то вы и оказались в партизанском отряде Токмакова. Хорошо, что он взял вас к себе.» «Какого Токмакова?» «Вы его не знаете? Он у нас очень знаменит. Он воюет с красными еще с 1918 года. Он бывший поручик, а сейчас командир партизан. Ну, так они себя называют,» почему-то Сашеньке не нравилось это слово «партизан» и она замялась. «Много крестьян пришло к нему в лес. Они говорят, что советская власть забрала их урожай, их скот, их имущество. Новая власть разорила их, им некуда деться, вот они и у нас. Мы им дали оружие и организовали.» «Вы тоже партизан? Вы все время говорите «мы».» Берсенев душевно улыбнулся. «Вы совсем не похожи на типичную обитательницу чащоб.» «Конечно,» Сашенькин голос стал тверже, она встала и расправила свои плечи. «Я стреляю из винтовки и участвовала в боях. У нас каждая женщина — воин. А что было бы со мной, если бы я осталась в Тамбове? Вы знаете, что красные делают с женщинами… Так же пропали мои сестры Аля и Ирина. А Алин муж Константин расстрелян,» добавила она немного погодя, опустив голову и пряча слезы. «А как же Марья Петровна?» «Она в городе; бедствует. Исполком переселил ее в другое место. Они посчитали, что та комната слишком велика для одной старухи, и поместили туда семью из четырех человек. Сейчас ей выделили угол в конюшне, переделанной под жилье. Удобно, что недалеко. Это у нас же во дворе, где мы раньше держали наших лошадей. Там сейчас живет много семей. По моему маме достался денник, в котором стоял ваш конь. Она неисправимая оптимистка. Она говорит, что хорошо, что хоть иконы не отобрали и позволили повесить их в углу. Это ее поддерживает.» «Вы видитесь иногда?» «Это очень опасно. Меня знают в городе и если я попадусь, то замучают; моя смерть будет тяжелой. Лучше смерть в бою.» «Почему бы ей не жить здесь, рядом с вами?» «Я ее спрашивала. Она не хочет. Мы постоянно двигаемся. У нас бывают тревоги и мы тут же все бросаем и уходим. Маме было бы здесь хуже, чем в городе.» Голос Сашеньки стал замирать, а ее лицо отдаляться и исчезать во мгле. У Берсенева все опять поплыло перед глазами и его охватила мелкая дрожь. «Да у вас жар!» как сквозь вату донеслось до него, перед тем как его рассудок и чувства провалились в черную яму беспамятства.

Пролетел период времени, короткий или долгий, он не мог сказать точно. Его сознание стало возвращаться к нему — неуверенно и постепенно, толчками и замирая — как бы всплывая со дна глубокого омута назад к солнцу, жизни, ветру и облакам в голубом небе. Он стал узнавать звуки и различать слова, сказанные вокруг него, но веки его были закрыты. «Меня беспокоят зубы пациента,» говорил басовитый, прокуренный мужской голос. «Пуля разбила ему два коренных, мы сумели удалить их остатки; но также задет резец с правой стороны, через день-другой его придется тоже удалять.» «Где бы найти дантиста?» услышал он голос Сашеньки. «К нам сюда из города никакой зубной врач ни за какие деньги не поедет,» сказал обстоятельный, низкий голос еще одного мужчины. «Когда же он поправится?» продолжил тот же голос и Берсеневу показалось, что к обладателю этого голоса окружающие относятся с особым уважением. «Я думаю, что через недельку-другую он будет на ногах. Шрамы заросли, но всегда будут заметны.» «Ничего, он не девица. Такие шрамы только украшают мужчин,» прокомментировал тот же самый низкий голос. Собрав силы Берсенев распахнул глаза. Рассеянный дневной свет заполнял полупустое помещение. Перед ним стояли Сашенька в своей неизменной форме с медицинским крестом на груди, Георгий Гаврилович, его врач, высокий черноволосый мужчина в белом халате и коренастый, усатый человек лет тридцати в форме поручика императорской армии. «Здравствуйте,» искалеченные губы Берсенева растянулись в улыбку. «Здравствуйте, полковник Берсенев; я командующий 2-ой повстанченской армией поручик Токмаков,» сказал военный. Его карие глаза пытливо смотрели на собеседника. Токмаков был, что называется «неладно скроен, да крепко сшит». Большая голова на короткой шее была посажена на широченные плечи. Его мощное тело едва умещалось в униформу, которая туго обтягивала его. Повидимости, этот человек обладал недюжинной физической силой и мог в одиночку заломать не очень крупного медведя. Приложив руку ко рту, он немного прокашлялся. «Известно ли вам, что Тамбовская губерния поднялась на борьбу с большевиками? Они грабят крестьян подчистую, а несогласных расстреливают на месте. Ваш лечащий врач сказал, что вы почти выздоровели. Есть ли у вас силы присоединиться к восстанию? Нам не хватает опытных офицеров.» Берсенев приподнялся и сел на кровати. Это ему удалось удивительно легко. «Да, я слышал о народном негодовании. Восстание должно было случиться; это было неизбежно.» Он поправил одеяло, покрывающее его колени. «Долг зовет меня вернуться в ряды Добровольческой армии, но они сейчас далеко на юге.» «И там и здесь вы будете сражаться против красных,» объяснил Токмаков. «Какая разница где?» «Мне неизвестны ваши задачи,» Берсенев пожал плечами. «Мы вам объясним,» Токмаков повернулся к врачу. «Георгий Гаврилович, возвращайте полковника к нам в строй.» «Сделаем все возможное,» доктор взглянул на улыбающегося пациента. «Завтра проведем заключительное обследование состояния здоровья и ознакомим вас с результатом.»

Несколько дней спустя в один из пригожих августовских дней в палату вошла сияющая Сашенька. «Вас выписывают,» она протянула ему букет полевых цветов. «Ваши вещи в раздевалке.» Берсенев поблагодарил и пошел переодеваться. Тесный закуток, служивший каптеркой, был доверху забит полушубками, валенками и заячьями шапками, приготовленными для зимней войны. Пахло овчиной, чемоданами и сыромятной кожей. Солнечные лучи из широкого окна падали на скамью, на которой лежали его вычищенная форма и сапоги. Закончив свой гардероб, Берсенев взглянул на себя в висевшее на стене зеркало и содрогнулся. Он стал неузнаваем. Глубокий шрам на правой щеке деформировал его истомленное лицо, волосы окончательно поседели, хотя ему недавно минуло сорок, а в глазах застыла печаль и отрешенность человека, много раз видевшего смерть. Он заметно похудел и китель и галифе болтались на нем. Он перекрестил себя и прошептал молитву. Опустив голову, медленными шагами он вернулся в палату. Сашенька стояла спиной к нему и нагнувшись, что-то прибирала в медицинском шкафчике. Комната была безлюдна, не считая забывшегося тяжелым сном больного, поступившего вчерашней ночью. «Сашенька,» вполголоса промолвил Берсенев. «Спасибо вам за все.» Она обернулась. Глаза ее были полны слез. «Не уходите. Ради Бога не уходите,» умоляла она, подняв руки к своей груди. Ее бледное и искаженное болью лицо стало строгим и очень серьезным; оно нервно подергивалось, выдавая душевную муку. Он подошел ближе и взял ее руки в свои. «Это мой долг,» слова не могли вместить его чувств. Они переполняли его. Ему хотелось сделать ее самой счастливой, но он не знал, как это сказать. Он не представлял как дорога ему стала эта вчерашняя гимназистка, которая по зову родины стала бесстрашным воином, сражающейся наравне с мужчинами. «Мы будем видеться, если вы позволите,» осмелился сказать он. «О чем вы говорите? Конечно,» сильные эмоции отразились на ее лице: любовь и опасение его потерять, надежда и страх перед будущим, трепет зарождающейся страсти и тревога за него. Забыв обо всем, завороженный ее глазами, устремленными на него, Берсенев крепко прижал Сашеньку к себе. Их губы слились. Так стояли они, смятенные и растерянные, не в силах оторваться друг от друга. Проходили минуты и потом еще десятки минут и солнечные зайчики, падающие из окон, переместились по комнате, из одного угла в другой, заблестев на стали хирургических инструментов, сложенных на полке, а они все не могли насытиться друг другом. Скрип отворяемой двери и шаги в сенях прервали их радость. Еще раз поцеловав ее губы, щеки, глаза Берсенев вышел, столкнувшись в дверях с вестовым. «Вам пакет от Петра Михалыча,» козырнул тот. Берсенев принял письмо. Голова его слегка закружилась от свежего воздуха, которого он был лишен целый год. Чтобы не потерять равновесие, он оперся плечом о косяк и осмотрелся кругом. Было около двух часов пополудни. Ровная сизая пелена облаков заволакивала небо. Теплый, порывистый ветер раскачивал вершины строевых сосен, обступивших большую круглую поляну, на которой разместились несколько изб, огородов и сараев. Рядом на пологом берегу ручья вытянулись три ряда брезентовых палаток с двускатными крышами. К удивлению Берсенева поляна, лес, берег ручья и луг за ручьем — все окрестности до предела были переполнены вооруженными людьми. Здесь можно было увидеть и мешковатых, неуклюжих деревенских парней, и расторопных, бравых казаков и хмурых, неприступных баб, с винтовкой на плече у каждой. Никто не слонялся. Каждый был занят своим делом и знал свое место. Не было, обычных при таком многолюдии, громких разговоров, ссор или праздношатания. Ощущение беды висело в воздухе и оно сплотило народ. Возможно, что точно также, семьсот лет назад при приближении несчетных орд Диких Степей к городскому тыну, все население, объединившись как одна семья, молча и упорно, сноровисто и ловко готовилось готовилось к смертному бою с захватчиками. Это был вековой инстинкт самосохранения, это была схватка на выживание, это был единодушный порыв нации освободить себя от большевиков. Казацкие старшины обучали деревенскую молодежь строю и они маршировали с палками в руках на лужайке, превращенной в плац; у подножья холма между деревьями было расчищено место для стрельбы по мишеням, где только что сформированная крестьянская рота, лежа на животах и старательно целясь из новеньких винтовок, упражнялась в меткости под неусыпным глазом хорунжего; возле центральной избы, присев на скамьи, взятые из домов, аудитория, состоящая из самых смышленных и способных, затаив дыхание, слушала лекцию по тактике действий пехоты при бое на пересеченной и лесистой местности, которую им читал золотопогонный офицер с моноклем в правом глазу. Берсенев распечатал письмо, все еще зажатое в его руке. Токмаков требовал его появления в штабе. Он был расположен в той самой центральной избе, рядом с которой проводились в этот момент занятия для младшего командного состава крестьянской армии. Стараясь не помешать, Берсенев прошел мимо курсантов, восхищаясь их прилежностью и усердием. Они впитывали каждое слово преподавателя, который с куском мела в руке, вычерчивал на школьной доске схему наступательных действий стрелкового батальона при малой технической оснащенности войск. Берсенев поднялся на крыльцо и толкнул тяжелую дверь.

Все три окошка были распахнуты настежь и, когда он вошел, сквозняк пронесся по помещению. Занавески на бечевках мгновенно заколыхались и взвились вверх, а бумаги и карты, разложенные на столе, поднялись в воздух и двое мужчин, сидящих за столом, вскочив, принялись их ловить. Одного из них Бересенев уже сегодня встречал — это был Токмаков, второго он разглядел, лишь когда тот повернулся к нему. Он был невысок и неширок в плечах. Его простое славянское лицо было непримечательным. Таких белобрысых, скуластых лиц с носом-пуговкой и твердо сжатыми губами на Руси сотни тысяч и он легко бы затерялся в толпе, если бы не глаза его, которые не забывались. Эти белесые глаза авантюриста и смельчака пугали даже очень решительных людей и в минуту гнева не следовало становиться на пути этого бесшабашного правдолюбца. «Антонов, Александр,» представился он. «Мы лютые волки Тамбовщины,» он зловеще усмехнулся. «Так советские называют меня с моим братом. У меня есть брат Дмитрий,» объяснил он, проколов Берсенева своим пронизывающим взглядом. «Он еще лютее меня. За наши головы Чека объявило приз пятьсот золотых червонцев за каждого.» «Надеюсь они вас никогда не поймают,» Берсенев пожал поданную ему руку. «Верно. Мы не хотим терять начальника штаба армии,» с улыбкой подтвердил Токмаков. «Как вы себя чувствуете, Николай Иванович?» заботливо осведомился он. «Да вы присаживайтесь, в ногах правды нет,» повторил Токмаков извечную шутку, разглядывая вытянувшегося перед ними полковника. Берсенев занял место на предложенной ему табуретке и скрестил ноги. «Чувствую я себя хорошо. Потренироваться в тире надо немного, а в остальном готов вернуться в строй.» «Прекрасно. Другого ответа мы от вас не ожидали,» Токмаков протянул ему анкету для заполнения. «Здесь вы найдете фронтовую семью. У нас служат сотни офицеров и казаков, сражавшихся раньше в Добровольческой и Донской армиях. Они ненавидят коммунизм так же горячо, как и вы, но вот цели у повстанцев и у офицеров разные. Мы сражаемся за советы без большевиков и против продразверстки. У нас нет грандиозных задач белых генералов о «единой и неделимой». Нам нужна свобода от большевиков. Мы создали ячейки Союза Трудового Крестьянства по всей губернии. Слово о нас разносится, как лесной пожар, и каждый день к нам присоединяется больше и больше крестьян из окрестных территорий. Стихийно и повсеместно мужики берутся за оружие и громят продотряды. Мы организовали их в армию, однако города посылают больше и больше рабочих против нас. Борьба затягивается. Понимаете ли вы наши цели? Знакомы ли вы с нашей программой?» Увидев непонимающее лицо Берсенева, Антонов протянул ему две тонких страницы, густо усеянных фиолетовым машинописным шрифтом. Поставив локти на стол, Берсенев принялся читать. «В борьбе обретешь ты право свое. Программа Восстания,» стояло в самой верхней строчке. Он углубился в чтение этого удивительного документа, вышедшего из глубины крестьянской души. «Союз трудового крестьянства своей первой задачей ставит свержение власти коммунистов-большевиков, доведших страну до нищеты, гибели и позора, для уничтожения этой ненавистной власти и ее порядка, Союз, организуя добровольческие партизанские отряды, ведет вооруженную борьбу, преследуя нижеследующие цели[1]:» И так далее в восемнадцати параграфах этого поразительного свидетельства мужицкой смекалки и самостоятельности были изложены, удивительно зрело и здравомысляще, взгляды на Россию, направление ее развития, будущее ее народа и мужицкую точку зрения на владение землей. Подписано было каким-то Тамбовским губернским комитетом союза трудового крестьянства. Берсенева прошибла испарина и он ладонью смахнул бусинки пота со своего лба. «Это же современное продолжение бунтoв Стеньки Разина и Емельки Пугачева. А где же нам, дворянам, место в новой России?» мысленно спросил он себя. «Неужели мы исчезли как класс и наши останки рассеяны по лику земли?» «Пункт седьмой говорит о проведений в жизнь закона о социализации земли в полном его объёме. Это же большевисткий лозунг,» растерянно Берсенев взглянул на своих собеседников. «Не совсем так. И наш тоже. Земля теперь крестьянская и назад они ее дворянам не отдадут. У помещиков при премьер-министре Столыпине была возможность решить земельный вопрос мирно и по-хорошему; ан-нет не захотели они делить свои латифундии, вот сейчас и потеряли все.» Антонов рубанул ладонью воздух. «Мы, социалисты-революционеры, ведем крестьянскую массу. Они нам верят, а большевики их обманули. Без поддержки крестьянами большевики не сумели бы взять власть. Однако вскоре они ограбили крестьян, приговаривая, «Мы вам обещали землю, владейте ею, пашите в свое удовольствие, но зерно, мы вам не обещали. Земличка ваша, а пшеничка наша; водичка — ваша, а рыбка — наша». Итак, во всем большевистский обман. Мы, эсеры, такими подлостями не занимаемся и возглавили восстание. Идет борьба до конца. Вы с нами?» переспросил Антонов. Токмаков встал напротив Берсенева и заглянул в его глаза, как бы выпытывая всю его душу. «Каково ваше решение?» Берсенев поднялся со своего места, собираясь уходить. Он погрузился в размышления. Его глаза устремились в сторону, брови слегка поднялись и на лбу залегли две горизонтальные морщинки. «Отечество важнее классовой солидарности. Если вы за православие, за справедливость, за уважение свободы каждого гражданина, за Россию, то я с вами.» «Согласны ли вы служить под моей командой? В старой армии вы были старше меня по чину.» «Согласен на все, лишь бы бить большевиков.» Токмаков протянул ему руку. Они обменялись крепким рукопожатием. «Теперь вы наш. Я дам вам полк. Потянете?» «Раньше тянул,» усмехнулся Берсенев. Его ответ разрядил наэлектризованную обстановку в комнате. Антонов и Токмаков молча встали и поочередно обнялись с Берсеневым. «Я слышал, что у вас погибла семья во время беспорядков в Плещееве?» Антонов остро взглянул на него. «Вы должно быть озлоблены против мужиков?» Сердце Берсенева забилось со страшной силой и он едва не задохнулся от боли ударивших его эмоций. «Я и остался один-одинешенек, как перст на свете. Для печали нет места; все сгорело дотла.» Он замолчал, но глаза его гневно сверкали. «Нельзя судить по поведению некоторых выродков обо всем русском народе. Народ состоит из миллионов субъектов — из хороших и плохих, из скряг и транжир, из прекраснодушных мечтателей, неспособных обидеть даже мухи, и погрязжих в грехах богохульников, убийц и истязателей. Последние и задают тон в сегодняшней России.» Верил ли он в искренность своих слов он не знал и сам, однако никогда не раскаивался в головомойке, которую задал бунтовщикам тогда в деревне. «Очень опасны дезертиры, вернувшиеся с фронта,» Токмаков кивнул своей большой головой. «Они под чистую распропагандированы большевиками. Большинство крестьян гораздо чище, опрятнее и праведнее, чем эта накипь.» Он вздохнул. «Ваш полк стоит в соседней деревне. Завтра утром я представлю вас бойцам. Приведите состав в полную боевую готовность.» «Против нас из Тамбова выступил карательный отряд под командой Шлихера численностью восемь тысяч человек. Накануне там была проведена мобилизация коммунистов и получено пополнение Путиловских рабочих из Петрограда,» заговорил Антонов. В его правой руке был зажат карандаш, которым он делал пометки на карте. «Они уже в пути. Наша задача не допустить красных на территорию восстания, где они возобновят грабежи и казни. У нас нет столько кавалерии, как у карателей, но будем воевать не числом, а уменьем. Токмаков завтра ознакомит вас с деталями в штабе вашего полка. Вопросы есть?» «Никак нет.» «Идите к интенданту и в бухгалтерию,» Токмаков протянул ему четвертушку бумаги. «Они поставят вас на довольствие и выдадут паек.» Берсенев сложив, положил ее в нагрудный карман. «Что-нибудь известно о судьбе моего коня? Он меня вывез к своим.» Токмаков и Антонов переглянулись и задумались. «Ничего не слышал,» Антонов потер пальцами лоб. «У нас тысячи коней. За всеми не уследишь.» «Не волнуйтесь, Николай Иванович,» уверил его Токмаков. «Мы вам дадим хорошего, надежного коня.» С копией подписанного приказа в руке Берсенев вышел на улицу. Уладив дела насущные и даже успев съесть миску гречневой каши с курятиной, он отправился туда, куда влекло его сердце; туда, где его измученная душа могла найти усладу — к Сашеньке в лазарет. Когда он вошел, Сашенька подметала пол. Она вспыхнула от радости, увидев его. Отложив веник, она быстро вышла с Берсеневым на крыльцо. «Принят в повстанческую армию и назначен командиром полка,» поделился он. «Завтра на рассвете отправляюсь в Кузьминку. Это рядом. Мы будем часто видеться.» Слегка прищуренные глаза Сашеньки выражали сомнение, а губы крепко сжаты. Она продолжала молчать. «Если позволите, я приду к вам после ужина попрощаться,» голос Берсенева дрогнул от волнения. Она долго не отвечала, обхватив столб руками и разглядывая облака. Небо совсем нахмурилось и почернело; похоже, что собирался дождь. Все притихло в природе, ветер улегся и даже птицы перестали щебетать. На западной стороне над верхушками сосен беззвучно вспыхивали зарницы. «Вы мне рассказывали на прошлой неделе о своих чудо — лошадях.» Наконец промолвила Сашенька не глядя на него. «Я узнала, где их найти. Я их видела недавно. Они здесь в леваде. По моему это они. Пойдемте я их вам покажу.» Загон содержал сотни лошадей. Их коричневые, черные, рыжие и белые тела были рассыпаны по просторному зеленому полю, на котором пасся табун. Они щипали траву, обмахивались хвостами и бегали, весело играя друг с другом. При приближении гостей все они, как по команде, повернув свои головы, замерли, следя глазами за новоприбывшими и, возможно, пытаясь их узнать. Сашенька и Берсенев, положив свои руки на ограду, обозревали пастбище, стараясь ничего не пропустить. Вдруг от гущи лошадиных тел оторвался маленький косяк и стремглав помчался по направлению к ним. Их было трое — конь, кобыла и жеребенок, едва поспевающий за своими родителями. Они скакали галопом во весь опор, копыта высоко взлетали, разбрасывая ошметки трав, их гривы и хвосты развевались. Сашенька ахнула и в ужасе загородила лицо ладонями, но Берсенев тут же узнал в них своих четвероногих спасителей. Подскакав, они остановились, и пофыркивая и кося глазами, рассматривали своего запропастившегося хозяина. Берсенев нагнулся, перелез между брусьями и оказался в загоне. Пока он обнимал лошадей, гладил им гривы и почесывал холки к ним подъехал конюх, веснушчатый, загорелый малый лет семнадцати в серой рубахе навыпуск и синих суконных шароварах. Как влитой сидел он на светло-золотисто-рыжем мерине, ловко управляя им своими босыми, заскорузлыми ногами. Берсенев закончив осматривать копыта своего любимца, поднял голову навстречу ему. «Здравствуй, я полковник Берсенев. Это мой конь и я забираю его.» «Как пожелаете,» натянув поводья, малый круто осадил своего мерина рядом с офицером. Тем временем Сашенька, не удержавшись, тоже оказалась за забором. Она пыталась приблизиться к сосуну и приласкать его, но Мурочка, сильная и горячая, сдвинув уши назад, каждый раз становилась на ее пути. «Держитесь от нее подальше, барышня. Она непутевая и крепко брыкается. Намедни брательника моего так зашибла — до сих пор не прочухался.» Сашенька, почувствовав себя весьма неуютно, опасливо отодвинулась подальше. «Я приду за ним завтра утром,» обратился Берсенев к конюху. «А это явление природы, должно быть их творение?» улыбнувшись, указал он на жеребенка. «Как его назвали?» «Пострел он. Весной родился. Очень слабый был, тощий как скелет. Сам на ноги вставать не мог, сил не хватало. Мы его кормили из бутылки, молоко сдаивавали у кобылы и коровье тоже давали. И гляди, оклемался; чистый пострел стал; только от матки никак не отстает.» Порыв ветра пронесся по полю, блеснула молния и грянул гром. Крупные капли дождя упали на них. Сашенька и Берсенев, схватившись за руки и хохоча во все горло, побежали к большому сараю, стоявшему неподалеку. Двойная дверь была приоткрыта. Внутри было сумрачно, пусто и таинственно. Пол был усеян оброненными стеблями соломы и высохших трав. Лестница без перил вела на второй этаж. В проеме наверху было видно множество тюков сена, упакованных до самого потолка. Струи дождя оглушающе хлестали по деревянной крыше и журча стекали по створкам дверей. Свежий, насыщенный озоном воздух oпьянил Берсенева. Ему показалось, что эта гроза очищает его, отделив от кошмаров прошлого, что он на пороге новой жизни. Сашенька стояла возле лестницы и выжимала свои волосы. Мокрое платье плотно прилипло к ее стройному телу, обрисовывая ее женственные формы. Берсенев подошел к ней сзади и взял ее за плечи. «Нет,» сказала Сашенька не поворачивая головы. «Нет. Я все время думаю об Ирине.» Она повернулась к нему, но не приблизилась и стояла в шаге от него, вытянув вдоль тела свои напряженные, готовые к отпору руки. Ее глаза смотрели холодно и твердо, а влажное лицо со слипшимися прядями волос было спокойным. Берсенев недоумевал. «Нам следует подождать. Еще не время,» отрезала Сашенька. Эти слова ошеломили Берсенева; они разделили их; они моментально воздвигли высокую стену, которую трудно было преодолеть. «Простите меня,» она отвернулась и подошла к выходу. Гроза утихала. Капли падали все реже, облака поредели, вышло солнце. Яркая, крутая радуга появилась над пастбищем. Острые глаза Берсенева различили в полукилометре от него на той стороне левады, мчавшегося самым быстрым аллюром по направлению к ним, всадника. Только что закончивший что-то объяснять ему конюх, оставался позади, наблюдая его бешеную гонку. Пригнув свою голову к лошадиной шее, всадник привстал в стременах, наклонившись вперед. Oн торопил своего жеребца, нещадно нахлестывая его круп нагайкой. Когда всадник подскакал к нему ближе, Берсенев узнал в нем вестового из штаба, коренастого парня со светло — серыми глазами на белом, румяном лице. Тот натянул поводья и круто остановился. «Вас вызывает командующий. Мы все немедленно выступаем. Каратели ближе, чем мы думали.» «Прощайте, Сашенька. Труба зовет,» Берсенев повернулся к ней вполоборота. Сашенька враз переменилась. «Куда же вы, Николай Иванович?» запричитала она, обхватив голову руками. Берсенев уже вскочил на жеребца, уместившись позади вестового. Он успел крикнуть ей, «Когда вернусь, пришлю к вам сватов!» Сашенька горько зарыдала.

С самого утра небо заволокло облаками. Кое-где еще виднелись просветы, за которыми ярко горело рассветное солнце, но вскоре и они затянулись серой хмарью. Деревья, смоченные росой, сонно перебирали листьями при веянии прохладного ветерка. С дороги, шедшей по склону каменистого обрыва, была видна извилистая, окутанная туманным облаком речка в долине, заросли ольхи и мелких, кривых березок на ее мшистых берегах и обгорелый остов заброшенной и разоренной помещичьей усадьбы. И в душу Берсеневу лились все те же запахи и звуки страдающей родной земли, то же журчанье речных струй, кваканье лягушек, бормотанье болотных вод, и песнь тоски и печали — унылый зов кукушки. «И чего она раскуковалась?» спросил ехавший рядом с ним унтер-офицер Пресняков, уравновешенный и серьезный человек, ровесник Берсеневу. В Мировую войну служил он, как и Берсенев на том же участке фронта в Галиции, имели они общих знакомых, говорили о тех же местах, но никогда лично встретиться им там не довелось. Неделю назад познакомил их на штабном совещании командующий армией Токмаков и стали они друзьями. Был Пресняков коренной тамбовчанин из Моршанского уезда и так же, как и все кругом, крепко злился на большевиков. Его жесткие усики поднимались тычком от гнева, даже когда кто-то невзначай упоминал о коминтерне и об интернационалистах, и сам он, долговязый, юркий и белесый, в бою был неукротим. «У нас сражение скоро, а она вон сколько годов жизни нам всем накуковала», проворчал он вполголоса. «Значит добрая, птичка-то. Все вернемся живыми-здоровыми,» вставил свое слово зубоскал Егошкин, ражий крестьянский парень лет двадцати пяти. Он следовал за ними на своей чалой кобыле и при каждом шаге жестко плюхался в седле. Пресняков бывший не только начальником полкового штаба, но и отвечавший за обучение состава верховой езде, недовольно хмурился. «Зад отобьешь, ужо в пехоту переведу,» пригрозил он Егошкину. «Это тебе не за плугом ходить.» Кавалерийский полк Берсенева, вышедший из Кузьминoк на рассвете, вытянулся на покрытой лужами глинистой дороге, ведущей к реке Польной Воронеж. Берсенев предпочел разместить свой штаб во главе колонны. За ним следовали тачанки пулеметной роты, четыре сабельных эскадрона, укомплетованных в основном донскими и кубанскими казаками, шесть трехдюймовых пушек, два фургона принадлежавших медицинской части и, конечно, кухня; в общей сложности тысяча триста бойцов. Разведчики рыскали cзади, cпереди и с флангов, охраняя колонну от неожиданностей. Задача, поставленная Берсеневу, соединиться с основными силами Повстанческой армии в районе деревни Озерки, успешно выполнялась. Полк быстро продвигался вперед. К вечеру они подошли к деревне Щукино, по донесениям разведки занятой красным отрядом. После перестрелки и нескольких снарядов два эскадрона в пешем строю повели наступление, а два других глубоким обходом атаковали противника с фланга. Бой шел всю ночь, иногда затихая, иногда оглашая тишину тревожными пулеметными очередями. Враг был сбит и бежал, оставив много пленных. Войскам был дан короткий отдых для приготовления пищи и сна. Неунывающий и бодрый Егошкин, уже отчисленный из кавалерии, но участовавший в пехотном штурме, сидел на завалинке со своими земляками, курил, пряча огонек в кулаке, и шепотом разговаривал. «Удивляюсь я, робя; мало у нас в Расее своей сволочи, так, гляди, китайцев большевики приманили к нам погулять. Вона сгрудились,» он указал своим собеседникам на довольно порядочную толпу пленных, согнанных на площадь и окруженных офицерами с револьверами наизготовку. Пленные — низкорослые, желтолицые, с редкими острыми бороденками — боязливо косились на оружие, направленное на них. «Раздевайся, китайский интернационал, чтоб вам ни дна ни покрышки, и залезай в могилу,» долетел до них выкрик одного из офицеров. «Нагнал Ленин против нас мразь со всего света: тут и китайцы, и корейцы, и латыши и мадьяры!» «Вот я так и разумею,» продолжал мудрствовать из своего угла Егошкин, важничая перед внимательно слушавшими его однополчанами, «Мужик против мужика никогда воевать не станет. Мужик мужика понимает. Рабочий против мужика пошел воевать, потому как у него в городе на заводе, ничего окромя железяк нету; их не слопаешь. Вот шаромыжники и понаехали сюда с продотрядами. Пролетариат, называются. Пшенички, сала, да яичек наших им захотелось. Хрестьянин без города обойдется, много ли ему надо? Сам оснастку себе смастерит, деревьев в лесу полно, а топоры и гвозди еще остались; а вот город, никак нет, не обойдется; потому-то город и давит на хрестьян.» Егошкин сплюнул свою самокрутку на землю и крепче облокотился на винтовку. «Ты, Антоха, давеча спрашивал, что за гусь такой Ленин есть? Это самый злейший враг Расеи. Он, говорят, так русских испужался, что в крепости в Москве — городе заперся, там на стенах день и ночь караул рыщет да доглядывает, нет к нему никакого подступу, а охраняют его иноземцы, потому как сам он не русский и языка нашего не кумекает.» «Ну и полуночник же ты, Егошкин,» прервал его подошедший к ним командир взвода Пахомов. «Глянь рассвет скоро, а ты все пули льешь и загибаешь. И откуда ты все это напридумывал? Такого быть не может.» Взводный, бывший фельдфебель в императорской армии с роскошными трехэтажными усами, покрутил головой в недоумении. «А ну, всем на сеновал спать, ребята. Завтра опять пыль топтать будем.» Пахомов был ретивый командир и радел о своих подопечных как о родных. Четыре года просидел он в германскую в окопах в Беларуси под Барановичем, узнал воинскую науку вдоль и поперек, потом после революции, когда им всем казалось, что свершилась вековая мужицкая мечта, вернулся он домой в Козловский уезд жизнь налаживать, да не получилось. Расстреляли комиссары из продотряда его сыновей за утайку хлеба и жен их попортили; бросил в гневе избу Пахомов и пошел партизанить в отряд к Токмакову. Верил он, раз вся Тамбовщина поднялась, так за ней и вся Россия последует. Не может же такая власть на Руси задержаться! Он медленно шел по темной улице. Сна у него не было ни в одном глазу. Возле изб, широко зевая, бродили дневальные, а на дальнем конце на околице был виден конный патруль. На дворе, на сеновалах, на телегах везде спали солдаты. Они не раздевались и были при патронташах и подсумках. Полк могли каждую минуту поднять и бросить на позиции. Ночь была глухая и звезды на небе еще не бледнели. Их загадочные серебряные письмена раскинулись в вышине. Ветерок шелестел в соломенных крышах. Вдали раздавались редкие ружейные выстрелы. Пахомов выбрал себе место под стогом, растянулся и задремал. Сквозь его веки вполз желтый свет зари. Дежурный тряс его за плечо, «Поднимай роту. Приказ командира. Выступаем.» Сон слетел с Пахомова; он вскочил, будто бы и не спал. «Рота подъем!» кругом орали дневальные. Бивуак пришел в движение; оживленные и смеющиеся солдаты запрудили окрестности; к ручью повели поить лошадей; к дымившейся походной кухне вытянулась очередь; запрягались повозки. В восьмом часу утра полк выстроился и все в колонне заняли свои места. В авангард был назначен сабельный эскадрон хорунжего Коноводова со знаменосцем впереди. Раздалась команда и полк молодцевато прошел перед штабными, которые отдавали им честь. Полковник Берсенев напутствовал их, «Сегодня мы вновь наступаем. Уж вы постарайтесь… Чтобы красным пусто было!» Бойцы кричали ему Ура, но у каждого на сердце был холодок — вернется ли он из боя целым или живым. Запевала прапорщик Семенов, широкоплечий и могучий, с черными, вьющимися волосами над бойким лицом, завел любимую казачью песню, «Любо, братцы, любо, любо, братцы, жить; С нашим атаманом не приходится тужить». Полк грянул песню, заклубилась пыль, поднимающееся из-за леса солнце стало припекать. Следуя письменному приказу Токмакова, полк выступил из деревни напрямик по степи, сойдя с дороги, и в полдень развернувшись, занял позиции перед селом Озерки. По селу был открыт артиллерийский огонь, а с обоих флангов красные, окопавшиеся там, были атакованы кавалерией. После короткого сопротивления село было занято, защитники частью были взяты в плен, частью разогнаны; телефонные провода задолго перед атакой были перерезаны казацкими разъездами; эта мера лишила местный гарнизон возможности заблаговременно сообщить Шлихеру о нападении на них. Однако, через несколько часов большевики узнали о своей потере. Около четырех часов пополудни появились тучи красной конницы. Пять раз они бешено атаковали, но каждый раз с потерями откатывались назад под убийственным пулеметным и ружейным огнем спешенных частей кавалерии Берсенева, занимавших заранее подготовленные и пристреляные позиции на возвышенности. Со своим штабом с командного пункта, оборудованного в окопчике на вершине холма, Берсенев наблюдал освещенные заходящим солнцем упорные атаки советской конницы, несущейся волнами по окрестным лугам. Укрепившиеся в окопах недалеко от околицы повстанцы дружными залпами заставляли красных, подскакивающих с диким воем вплотную к ним, поворачивать назад, оставляя убитых. «Это перелом,» решил Берсенев и посоветовавшись с Пресняковым, следящим в бинокль за картиной боя, приказал начать наступление. После основательного обстрела из орудий позиций красных началась контратака. Звонко пропела боевая труба, послышался свист и конский топот и две сотни казаков ворвались в расположение неприятеля почти одновременно со стремительно налетевшими сбоку из лощины сабельным эскадронoм Коноводова. Они ударили в конном строю, врубившись в бегущих в панике красных, ускользнула лишь их конница. Развернув неприятельские орудия на оставленных батареях, бравые тамбовские артиллеристы открыли огонь вдогонку врагу. В этом славном деле было взято множество трофеев и несколько тысяч пленных. Остатки карателей в течение следующих суток были добиты пехотными полками Токмакова, заслонившими красным путь к столице губернии. Однако, Шлихер сумел ускользнуть.

Егошкин тяжело дышал. Перед глазами плыли круги, он дрожал и заикался, и был он вне себя. Свою гимнастерку, густо забрызганную кровавыми ошметками, он снял и сейчас, голый по пояс, замывал ее в тазу возле колодца на сельской площади. Озерки были только что взяты и представляли собой неприглядную картину. Валялись неубранные трупы, полуразрушенные дома пылали, военнопленные под командой нескольких солдат — повстанцев тушили пожар, передавая по цепочке ведра с водой, кто-то из них ломал стены багром, кто-то высаживал дверь топором, а жители попрятались по погребам. Егошкину был недосуг глядеть по сторонам. Полчаса назад на его глазах погиб их взводный Пахомов, а он, хоть и был рядом с ним, остался невредим. Жгущие воспоминания не покидали его. Взвод бежал с винтовками наперевес и Пахомов возглавлял атаку, подбадривая возласами своих ребят. Орудийные шрапнели разрывались над ними, выкашивая наступающих, диким вихрем взвизгивали пули, приказывая залечь и прижаться к земле, но они неуклонно продвигались вперед. «Держи интервалы! Цепь спокойнее! Не пригибаться!» кричал им взводный и Егошкин исполнял приказы, следуя почти вплотную за своим командиром. Над ним в воздухе раздался взрыв, глаза его захлестнуло, какая-то твердая штуковина ударив его в локоть, отлетела к ногам; горячая жидкость брызнула на него; он ощутил соленый вкус крови. Егошкин остановился и обтер ладонью лицо, с трудом понимая происходящее. Впереди зеленые силуэты солдат, сгорбившись, продолжали бежать к Озеркам. Прямо перед ним беззвучно лежал в широкой, полуобсыпавшейся борозде пашни Пахомов. Он лежал лицом вниз, руки и ноги разметались по земле, верхняя часть черепа снесена. «Царствие вам Небесное, Ферапонт Васильевич,» прошептал Егошкин. «Хороший вы были человек, да не судьба видно… Санитары!» что есть мочи заорал он и побежал догонять своих, на ходу cчищая частички мозга убитого, налипшие на затвор и ствол винтовки.

Не обращая внимания на шуточки проходивших мимо войск, Егошкин закончил стирку, выжал свою гимнастерку и аккуратно повесил ее на просушку на заборе опустевшего двора. Не спуская с нее глаз, он побрел к длинному дощатому строению, одного из немногих избежавших сегодня ярости войны. Там под стеной сидело несколько солдат из его роты. Утомленные тяжелым днем, они балагурили между собой, рассматривая и обсуждая всех проходящих. «Гляди, еще одного пленного ведут! Ишь длиннорылый!» тщедушный, рыжеусый солдатик ткнул своим закопченным пальцем в угрюмого, статного красноармейца в суконной остроконечной шапке в виде шлема, с красной звездой на налобнике. Он шел, опустив свою породистую голову вниз и угрюмо смотря себе под ноги. «Из каковских он будя? На рабочего не похож,» удивлялся солдатик. Конвой, состоявший из двух угрюмых и суровых казаков, гордо пропустил мимо ушей замечание незначительного по их мнению пехотинца, и повел пленного на допрос в штаб.

Заметно смеркалось. Тяжко нависшие облака расползались, застилая темнеющее бледно-голубое небо, которое все еще источало рассеянный свет. В сгущающихся сумерках окружающие предметы стали терять очертания, превращаясь в расплывчатые силуэты. Конвой вывел пленного за околицу. Здесь было тихо и безлюдно. Дикие полевые цветы издавали слабое неуловимое благоухание, которое не мог заглушить запах пожарищ. Путь их был недалек и вскоре они стояли перед большой брезентовой палаткой, в которой помещался штаб полка.

Два шеста подпирали ее крышу; внутри на гвозде, вбитом в один из них, висел керосиновый фонарь. Язычок пламени освещал пять застланных походных коек, хлипкий стол на длинных ножках, покосившийся на неровном грунте, и небольшую группу увешанных оружием военных, рассматривающих в свете фонаря бумаги, наваленные на его поверхности. «Разрешите ввести полонянина?» спросил с порога бородатый казак. «Давай его сюда,» Пресняков дочитал и положил на стол последнюю депешу от Антонова, только что доставленную нарочным из штаба армии. Казак скрылся, снаружи раздалась парочка энергичных восклицаний, звук пинка и в палатку влетел сероглазый юноша лет двадцати — двадцати пяти. С одного взгляда на его интеллигентное и изнеженное лицо можно было сказать, что он не принадлежал ни к пролетариату и ни к колхозникам, а скорее всего детство его прошло в дворянской семье, где гувернантки выучили его французскому и немецкому, а мама по вечерам играла Шопена на фортепьяно. Со связанными сзади руками oн с трудом сохранил равновесие и пробежав несколько шагов, сумел остановиться посередине помещения недалеко от стола. Последовала немая сцена. Все замерли, разглядывая его. Пленный был упитан и здоров, по всей видимости, нехватка съестных припасов в стране обошла его стороной и новехонькая униформа цвета хаки ловко облегала его атлетическое тело. Искрящаяся красной эмалью пятиконечная звезда была привинчена к накладному карману его френча. Четыре кубика, закрепленные в петлицах, говорили о высоком статусе этого человека в красноармейской иерахии. Щегольские бриджи и хромовые сапоги дополняли его одеяние. «Ротмистр Кусков, если не ошибаюсь?» челюсть пораженного Берсенева отвисла, глаза изумленно округлились и брови поползли вверх. «Что за маскарад?» «Так вы знакомы?» Пресняков перевел свой удивленный взгляд на полковника. «А из его документов следует, что Кусков помощник комдива в Приволжском округе РККА и член ВКП(б) с 1918 года.» Присутствующие в палатке командиры эскадронов засмеялись. «Простите, это я и есть, Николай Иванович,» длинные пушистые ресницы Кускова виновато моргнули. Он уронил голову и тяжело вздохнул. «Мы с вами расстались летом 1917 года в Галиции. Вы направлялись в Петроград к своей маме. Вы были безупречным офицером Русской императорской армии. Что с вами случилось?» «Черт попутал; вот что случилось,» Кусков обвел глазами своих слушателей и по печальному лицу его проскользнула судорожная гримаса стыда и смущения. «Не повезло мне. Только училище закончил в семнадцатом году и в армии месяц отслужил, а тут революция и Керенский свои новые порядки вводит. Армия развалилась; солдаты бесчинствуют; офицеров не признают; вернулся я в Петроград; там все на дыбы встало; чем мне заниматься? Помыкался я до зимы; кушать хочется; надоело на толкучке стоять и фамильные драгоценности на картошку с солью выменивать… Вот и пошел я в Петросовет в Смольном, а товарищи там за меня схватились: «грамотных у нас не хватает, а тут ротмистр к нам пожаловал!» Послали меня к другому вышестоящему товарищу из военного бюро и он меня обнадежил, «Mы вам ответственную должность в Красной армии подберем. У нас уже много старых генералов служат», и фамилии он стал перечислять, пальцы загибая: «Генералы Бонч-Бруевич, Лукирский, полковник Беседовский и даже сам Брусилов.' Так много он насчитал, что у него пальцев на обоих руках не хватило, а он все считал и смеялся. «И еще бывший поручик, а ныне военспец ВЦИК Тухачевский. Этот товарищ подает особенно большие надежды. Равняйтесь на него. Что же они глупее ваc?» говорит мне этот партиец. «Oфицерствo уже перешлo к сотрудничеству с большевиками, а вы все медлите. Они патриоты родины и вы должны стать как они. А какие замечательные должности у нас для вас есть. Только выбирайте! В старое царское время вы, как ротмистр, никогда бы и не смели мечтать стать командующим армией в вашем возрасте. А у нас, пожалуйста! Революция открывает вам дорогу! Вы покажете Врангелю, Колчаку, Деникину и всем старым генералам по ту сторону фронта, что вы, молодые в красноармейских штабах, не хуже их!» Голова у меня окончательно закружилась и я согласился.» «Что же ты своих продал, подлец? ощерился Берсенев. «Совсем нет. Я боролся за Советскую республику.» Его глаза были опущены. «За интернационал ты боролся, продажная тварь! Ты был правой рукой карателя Шлихера! Ты пришел грабить и убивать!» Практичный Пресняков попытался остановить словесную перепалку, «Нам надо знать численность вашей дивизии, вооружение, боевой дух и мораль личного состава; кто были командиры; имена сотрудников ВЧК и цель наступления.» Кусков растерянно округлил глаза, но ничего не сказал. «А самое главное; где прячется твой командир?!» выпалил Коноводов, крупный кряжистый казак всегда одетый в черную черкеску и шаровары с малиновыми лампасами, заправленными в сапоги. Поправив красующуюся на его голове кубанку, он добавил, «Этот пленный ценная добыча. Немедля его надобно отправить к Антонову. Там он запираться не будя.» «Так и поступим,» Пресняков отдал распоряжение отправить языка под усиленным конвоем для допроса в Козлов. Кускова увели, Берсенев с сожалением покачал головой, но совещание продолжалось еще час. По окончании все до единой бумаги со стола были убраны в кованый сундучок, который Пресняков запер ключом и повесил себе на шею рядом с нательным крестиком. Сундучок он собственноручно задвинул под свою койку, отряхнул свои руки и обтер жгутом сена стол. Кликнули вестового и он бегом принес им из полевой кухни горячий горшок с кашей, глиняную крынку молока и два каравая хлеба. Все проголодались и говорить не хотелось. Ужин был съеден мгновенно и подчистую и, когда скрежет ложек о дно пустого горшка и звяканье алюминиевых кружек утихли, Коноводов поднялся из-за стола, подмигнув двум своим друзьям таким же как и он, развеселым парубкам. Загоготав и с прибаутками они вышли. «На гулянку пошли,» догадался Пресняков. «Возраст такой. Девчат в селе себе уже присмотрели, к ним и отправились.» Он сидел, как оцепеневший, уставив глаза на казачка, прибирающего посуду и крошки со стола. Когда тот удалился, Пресняков промолвил после долгого молчанья, «Вот завтра воскресенье, а храма рядом нету.» «Я думал, что вы раскольник и в церковь не ходите,» Берсенев подал голос со своей койки. «Не раскольники мы, а старообрядцы. Раскол начали не мы, а патриарх Никон. Мы своих обычаев никогда не меняли и все так же с испокону веков двумя перстами крестимся. У нас все село — старообрядцы. Народ из соседних деревень на нас не нарадуется и говорит, что в одной только нашей вере и можно спастись.» «Ну, уж так ли? Все зависит от того как человек верит.» «У нас все беззаветно верят и грешников среди нас нет.» «Ну, и слава Богу,» зевнул Берсенев, зная, что переубедить его нельзя. «У нас в селе пьянства нет и все зажиточные,» не унимался Пресняков. «Потому-то красные товарищи к нам и зачастили. Требуют продукты, змеи ненасытные. Мы говорим «нету, все вам сдали», а они свое — «давай зерно, курей, яиц». Да мы их сами годами не видели и дети у нас голодные, а товарищи не верят. Выстраивали нас в ряды — шеренгами и лупили кулаками и плетьми куда попало. После отмачивались мы в бане или просто в пруду, некоторые по несколько недель не ложились на спину. В последний раз, года полтора тому назад взяли у нас все дочиста, у баб всю одежду и холсты, у мужиков — пиджаки, часы и обувь, а про хлеб нечего и говорить. И вот очнулся народ у нас в миру и пошел. А за нами весь уезд шел стеной, на десятки верст; с плачем, с воем жен и матерей, с всхлипываниями детей, с вилами, с железными лопатами, топорами и дубинами. Шли на райком в Моршанске, туда где «советская власть на местах». Они нас выпороли нагайками и зачинщиков расстреляли. Тогда-то мы и начали бузу всерьез. Откопали оружие, которое от генерала Мамантова осталось, и показали им кузькину мать.» «Это ужасно. И так четыре года. Действительно, население отчаялось от грабежей и поборов. Я слышал в селе сегодня, как крестьянки голосили: «Царь был дурачок, зато хлеб был пятачок, а теперь республика, не найдешь хлеба и за три рублика». Вот потому-то мы и воюем, Никифор Сергеевич. Сколько народа большевики обидели, неужели мы их не одолеем и из России не вышибем?» «Мать — Расея может и не пропала, за это мы поборемся, а народ большевики разделили и натравили друг на друга. Не забыли вы, что на фронте в германскую я командовал пулеметчиками? До лета семнадцатого мы честно по присяге воевали. А потом в полку — комитеты эти пошли, митинги, непорядок от этого, воевать не хотели и нам, которые присяге не изменили, не давали. Так на пулеметах этих мы и ночевали, чтобы их большевики не раскурочили. Нас наш же полк за это осудил и раcстрелял. Коих перебили, коих разoгнали. Ежели осталось в живых человек десять… так и того не будет. Я вот потом стал кумекать, что ведь большевики это немецкие агенты. Кому наруку было, чтобы в армии раскардаш пошел? Понятно кому… Неприятелю…» Фитилек в лампе над их головами затрещал, заметался и погас. «Керосин должно быть весь выгорел,» раздался голос Берсенева в кромешной тьме. «Пойду поищу.» «Не беспокойтесь, Николай Иванович. Час уже поздний, спать пора,» успокаивал его Пресняков. «Все таки поищу бутыль. Где-то должна быть. Я ее по запаху разыщу.» Широко раздвинув руки, наощупь Берсенев вышел в сырую, зябкую ночь. Холодный, пронизывающий ветер гулял по голой, плоской равнине. Тяжелые, разорванныя тучи, поминутно меняя свои очертания, неслись по черному небу, то заволакивая его, то оставляя просветы, через которые вдруг робко проблескивали две — три звездочки и тонкий месяц, чтобы через секунду — другую скрыться. Неподалеку, у едва серевшего в темноте шляха, вокруг одного из телеграфных столбов шевелилось несколько человеческих фигур; позади них угадывались очертания оседланных лошадей. Эти люди бодрствовали, держали винтовки в руках и полушепотом вели отрывистый разговор. «Я уж позабыл как моя женушка выглядит,» сетовал один из них, отрок с ломающимся баском. Он сидел на корточках и руки его обхватили трехлинейку с длинным, граненым штыком устремленным вверх. Лунный свет на мгновение озарил его ввалившиеся щеки и глубоко запавшие глаза. «Сколько нам еще скитаться как собакам?» спросил другой, привалившийся спиной к столбу. Его ноги, обутые в порыжевшие, сильно поношенные сапоги, были вытянуты вперед. Он жадно затянулся дымом из самокрутки и отбросил ее в сторону, стряхнув табачные крошки, налипшие на пушoк над его верхней губой. Третий часовой, пошире и постарше их, и тоже в длинной шинели и суконной шапке, стоял широко расставив ноги. «Bойна эта будет длиться долго.» Он пошевелился и встал поудобнее. «Пришло время антихриста. Уселся он в Москве на престоле и имеет власть над нашей землей. Слуги его творят беззаконие и нечестие, несправедливость торжествует, хотя величает себя наипервейшей справедивостью. Города и веси стали похожи на человеческие бойни, а гонений на церковь будет еще больше. Нечестивые будут хозяевами на Руси еще полтораста лет. Земля опустеет и станет кладбищем.» «А ты откуда про все это знаешь, дядя Панкрат? Прорицатель ты что — ли?» Панкрат не успел ответить. Десяток светящихся точек, словно падающие звезды, прорезали небо и молчаливо растворились в вышине. Дробот конских копыт заставил их встрепенуться и вскочить, «Стой, кто идет!» Одинокий всадник задержал свой бег и остановился. «Я гонец из штаба армии. У меня донесение к вашему полковнику.» «Николай Иваныч, это к вам,» патрульные заметили фигуру Берсенева на фоне светлого брезента палатки. «Пропустить!» Молодой крестьянин в фуражке, при сабле в разукрашенных ножнах и с револьвером на боку его серой, короткой шубейки, подъехал ближе. «Срочно приказано передать от командарма Токмакова,» козырнув, он передал пакет. В поисках света Берсенев вернулся в палатку и нащупал в углу ведро со свечными огарками. Выбрав самый длинный из них, он чиркнул огнивом, зажег огарок и прилепил его к столу. Стеарин закапал вниз, образовывая лужицу. Пресняков, почуявший недоброе, полностью одетый, уже стоял у выхода с маузером в руке. Прочитав депешу Берсенев ахнул. «Токмаков сообщает,» обратился он к своему начальнику штаба, «что Шлихер проскользнул через все наши заставы и с отрядом в пятьсот конников разгромил нашу базу в Кузьминке. Нашему полку приказано немедленно выступить в погоню. Трубите подъем.»

Пресняков заторопился и побежал отдавать распоряжения. «А ведь там же недалеко Сашенька!» сердце Берсенева защемило тоской. «Убереглась ли она?»

Kаждый вечер после захода солнца нестройно, но с воодушевлением тянули эту народную песню десятка три разнообразнейших по тембрам мужских голосов, среди которых прорезалось несколько женских альтов. Они вкладывали в нее свои нелегкие чувства и переживания, накопившиеся в их душах, и может потому песня выходила такой печальной? Закончив одну песню, они заводили другую, а потом следующую, пока в палату не входил врач и громко захлопав руками, не приказывал им уснуть. Задувались свечи и в наступившей темноте каждый оставался до рассвета наедине с самим собой — со своими страхами, опасениями и тревогами. В битком набитой палате было душно и неспокойно. Порой слышались стоны, лихорадочный бред или выкрики помешавшихся. Тяжелый, густой воздух, наполненный миазмами гноя и испарениями человеческих тел, застаивался под низким потолком и две распахнутые настежь форточки мало помогали. Отблеск лампадки в стеклах икон в святом углу был для всех находившихся там лучом надежды и их глаза поминутно останавливались на ликах святых, ища помощи. Утром в восемь все начиналось с начала — дежурный врач с медсестрой обходили пациентов, кому-то предписывали процедуры, кого-то назначали на операции. Лазарет 2-ой повстанческой армии, расположенный в потаенном лесном хуторе, отгороженном от остального мира стремительными речками и ручьями, и непролазной чащей был переполнен. Два врача — хирурга, три медсестры и, среди них Сашенька, сбивались с ног, борясь за здоровье своих подопечных, но в такой скученности и почти без медикаментов с перестиранными бинтами и марлевыми повязками надежда была лишь на неисчерпаемые резервы их богатырских организмов. И они умудрялись выздоравливать и возвращаться в строй! Они смеялись, шутили и бравировали своей доисторической, первобытной неуязвимостью. «Заживет как на собаке,» улыбались они, морщась от боли во время перевязок или хирургических операций; «заживет как на собаке,» уверяли они врачей, обеспокоенных их неутешительными диагнозами; «заживет как на собаке,» часто повторял тот самый обвязанный бинтами раненый, который занимал теперь койку Берсенева. На табличке, привязанной бечевкой к спинке кровати значилась его фамилия — Нефедов. Он здесь был всего две недели и доставлен был на одной из подвод, нагруженных пострелянными и порубленными повстанцами в сражениях с красными под Щукино и Озерками. Похоже, что Сашенька стала его симпатией и он часто звал ее. Лица его нельзя было разглядеть, и только во время перевязoк, когда обмывались его раны, открывался страшный рубец от сабельного удара, изуродовавшего его голову; а ниже разбитого лба — неулыбающиеся голубые глаза, острый, прямой нос и упрямый подбородок. Немного поправившись, он рассказал ей о той битве.«…выскочили мы в поле на своих конях, глядим с кургана несется на нас эскадрон красных. Мы едва успели развернуться и стать к ним лицом. Тут и началось. Большевики врезались в нашу сотню. Гвалт, ругань, стрельба, лязг шашек, хруст разбиваемых костей, крики боли — закладывали уши и леденили кровь. Забылся я в угаре битвы, остались только злоба и желание перелупить их всех до последнего. Долго мы бились, все смешалось в сече и время мы позабыли. Солнце зашло, луна на небеса выкатила и звезды заблестели, а мы все рубили и стреляли друг друга, и в темноте не разобрать, кто свой, а кто нет. В свалке этой полыхнуло что-то передо мной, словно огненный шар с размаху наскочил, и получил я сабельный удар по голове; фуражка в клочья, в глазах искры, зато череп остался цел; отвалилась кожа головы вместе с волосами, повисла на лице и заслонила мне глаза. Левой рукой поднял я ее вместе со своей прической и смог опять видеть, правда кровища со сбритого подчистую черепа заливала мне глазницы. С коня я не упал, удержался, а тут друзья — приятели подскакали и уберегли. Хорошо, что быстро к вам сюда доехал; oчень резво ямщик гнал.» Он слегка повернулся и поправил съехавшую на глаза марлевую повязку, которая мешала ему смотреть. Толстая, набитая сеном подушка позволяла ему полусидеть и лучше примечать окружающее. «Вот только мама будет плакать,» продолжал он негромким, бесцветным голосом. «Даже хорошо, что она не знает. Здоровый буду, вернусь к ней со шрамами, тогда может не так расстроится. Главное, что руки — ноги целы.» «Где же ваша мама?» «Из — под Тамбова я; про Рассказoво слышали? Четвертый я у родителей, поповский сын. А папенька мой так от большевиков намучился, что в девятнадцатом году, когда красные от Мамантова тикали, как был он в рясе, так и втащил пулемет на звонницу и по ихнему арьеграду шарахнул. Строчил, пока лента не кончилась. Так они обернулись и убили его. Папанька лежал неприбранный наверху полдня, пока казаки не подоспели и похоронили его со всеми почестями. Он мне всегда говорил, что большевика убить никакого греха нет; все равно, что пристрелить бешеную собаку — обществу услугу окажешь.» Сашенька, все в той же неизменной белой косынке и в коричневом фартуке с крестом, но утомленная, потускневшая и увядающая, внимательно слушала и переживала. Иногда их руки встречались и ей казалось, что через нее пробегал электрический ток. Она ловила себя, что часто думает о нем, как он молод и как здорово было бы поехать с ним на рыбалку, о которой он рассказывал ей в прошлый раз. Завидев Сашеньку, входящей в палату, Нефедов улыбался и сердечно здоровался с ней и она каждый раз почему-то вспыхивала. У них появилась привычка подолгу разговаривать по вечерам. Обсуждались не первой свежести городские новости, проникшие в их захолустье через извозчиков и менял; делились рассказами о прежней, такой сладкой, дореволюционной жизни; обменивались личными мнениями о судьбах России, когда каждый из-них высказывал свои предположения. Однажды Нефедов спросил ее, есть ли у нее жених? Сашенька задрожала и отвела свой взгляд от его пытливых, требующих ответа глаз. Она долго молчала. «Да, есть,» нехотнo сказала она. «Он сейчас в повстанческой армии.» Она рассердилась на себя за этот ответ, а Нефедов был разочарован. Нефедов с чувством играл на гитаре и вся палата, замирая, слушала его романсы. Душевно подпевал ему и Лукьянов, выздоравливающий казачий офицер, с междукостным ранением ноги, койка которого стояла у окна. Имелись в распоряжении больных две балалайки и гармоника и порой составлялся целый оркестр, исполнявший песни на заказ. Чтобы развлечь бойцов, Сашенька вместе с тетей Дусей, пожилой медсестрой с добрым, мягким лицом, трудившейся в лазарете с самого начала восстания, устраивали лотереи, в которых разыгрывались маленькие творения, выпекаемые на кухне, — пирожки сладкие или с капустой или с грибами, стакан настоящего чая, или кусок жареной зайчатины. Продовольственное снабжение всегда было трудным вопросом в Советской России, но после отмены продразверстки на территории независимой Тамбовщины продукты питания никуда не вывозились и, оставаясь на местах, значительно улучшили обеспечение повстанческой армии. Деревня щедро и охотно посылала своим защитникам все, что она испокон веков растила на полях. Однако, все носили оружие, равным образом мужики и бабы, и всегда были настороже, готовые к самообороне. Леса кишмя кишели формированиями чекистов, переодетых партизанами, творящими всевозможные преступления, и посланными Москвой с целью настроить население против повстанцев. Крестьяне научились разоблачать их козни. Вместе с повстанцами устраивали на чекистов засады, ставя на пути их следования капканы, западни и ловушки, как на крупных хищных зверей. Не всегда их кончали на месте, иной раз чекистов доставляли туда, где они набезобразничали, выдавая себя за повстанцев. Всем миром разъяренные крестьяне их там судили — расстреливали или, чаще бережа патроны, распиливали надвое на глазах всех обиженных ими людей… Оружие имелось и в лазарете: в кладовке, ключ, от которой был у главного врача. Там, помимо драгоценного йода и зеленки, лекарственных мазей и марли, касторки и рыбьего жира, хранился десяток трехлинейных винтовок в пирамидах: штыки надеты, затворы открыты, курки свернуты налево, патроны на полке. Мало кто понимал, зачем больнице оружие, но Токмаков настоял и требовал его периодический осмотр и чистку. Это выполнялось назначенными главврачом выздоравливающими старшими офицерами. В то утро Сашенька была в операционной, помогая Георгию Гавриловичу в ампутации голени шестнадцатилетнего подростка, поступившего накануне. Пациент был под наркозом и тяжело дышал. Его бледный лоб покрылся испариной и она часто его вытирала, надеясь облегчить его страдания. Начали они два часа назад и приближались к завершению; перевязав сосуды, они уже спиливали рашпилем гребень большеберцовой кости, как снаружи прокатилась череда выстрелов. Через окно они увидели ватагу матросов верхом на лошадях, мчавшихся вдоль по улице, с шашками в руках. Одетые в синие форменки и черные брюки, с треугольниками тельников, выглядывающими ниже горла, в бескозырках с развевающимися лентами, с разодранными в крике зубастыми ртами, они напоминали внезапное нашествие дьяволов. Сашенька с испугом посмотрела на хирурга. «Продолжайте операцию,» его голос звучал глухо из-под маски, взгляд прикован к ноге пациента. «Возьмите у меня из кармана ключ от кладовки и раздайте раненым оружие,» обратился он к тете Дусе, ошеломленно уставившейся в окно. Тетя Дуся бросилась исполнять указание и выбежала из комнаты. Сашенька услышала через стенку, как загрохотали приклады винтовок об пол и заклацали иx затворы. Винтовки были розданы и все кто мог подняться и держать оружие заняли позиции по периметру палаты. Под тяжелыми ударами затрещала, задвинутая на засов, входная дверь, но дружный винтовочный залп через доски заставил матросов отступить. Жалобно зазвенели оконные стекла и внутрь влетело несколько поленьев. Красные разделились. Часть продолжала обстреливать окна, не позволяя защитникам приблизиться к ним, а другая часть бросилась на штурм. Усатые, оголтелые морды, изрыгая потоки ругательств и обдирая свои руки, уши и носы, лезли внутрь через разбитые оконные рамы и раскрошенное стекло. Лукьянов вместе с другими пациентами ловко и быстро прокалывали их штыками, Нефедов часто и метко стрелял через улицу, а тетя Дуся оглушила одного особенно проворного матроса табуреткой по голове. Хирург и Сашенька, закончив операцию, отнесли и уложили парнишку на кровать в палате. Палата тем временем превратилась в поле битвы. Жужжали рои пуль, застревая в стенах и кроша вдребезги скудное больничное оборудование, ошалевшие больные в поисках укрытия сползли на пол, усеянный осколками стекла, но многие неподвижно застыли на своих койках уже убитые. Среди защитников появились потери. Трое без движения валялись окровавленные на полу, вновь раненый Лукьянов, ошеломленный сидел на койке, обхватив голову руками, зато неунывающие тетя Дуся и Нефедов и еще трое пациентов, прислонившись к медицинским шкафам или встав между окон, вели жаркий огонь из своих винтовок. Сашенька обернулась к Георгию Гавриловичу. Он был мертв. Красное пятно выступило у него на лбу, его глаза закатились, нижняя челюсть отвисла и изо рта вырвалось странное шипение; беззвучно и мягко он сползал на пол, привалившись спиною к стене. Сашенька взвизгнула. «Не робей!» крикнул ей Нефедов. «Не стой зря! Угощай гостей!» Она выхватила винтовку из рук одного из убитых и прицелившись, нажала на спусковой крючок. Выстрела не последовало. «Перезарядить надобно, сестрица,» не глядя на нее прокричал все замечающий Нефедов. «Бегом, принеси всем нам из кладовки еще амуниции!» Замирая, Сашенька поспешила в кладовку. Еще не войдя, сквозь приоткрытую дверь она разглядела хаос на полках, где были ранее аккуратно сложены их драгоценные медикаменты. «Кто мог здесь хозяйничать?» пронеслось в ее смятенном сознании. «Но сейчас это не имеет значения.» Она шагнула вперед. Перед ней стоял огромный матрос в рваной тельняшке и жеваных суконных брюках, падающих гармошкой на его запачканные глиной башмаки. Его грудь и плечи были обмотаны крест на крест пулеметными лентами и на поясе висела деревянная кобура с маузером. Сашеньку резко передернуло от его сытой, обветренной рожи с выпирающими толстыми звериными костями челюстей. Он ее не заметил. Высоко задрав голову, на макушке которой сидела потрепанная бескозырка, он вливал в свою широко распахнутую пасть спирт из литровой бутылки, которую он только что экспроприировал. Жидкость булькала, бесследно исчезая в его бездонной глотке. «Большевик!» с ненавистью выдохнула Сашенька и зажмурившись от страха, инстинктивно выставила винтовку перед собой. Матрос уловил движение, осклабился и, рявкнув «Манмазель!» резко бросился на нее. Его брюхо напоролось на наставленный на него штык; винтовка дернулась в Сашенькиных ручках, ее приклад с сильным стуком уперся в стену позади. Оцепеневшая, она выпустила трехлинейку, но оружие не упало вниз. Узкая, заточенная полоска стали глубоко и прочно вошла в тело матроса, удерживая в нем всю винтовку, застрявшей в его увесистой туше. Зрачки глаз его внезапно закатились, изо рта выступила розоватая пена, из горла вырвался тонкий поросячий визг, он мелко и часто задрожал и с грохотом рухнул на пол. Он неподвижно лежал лицом вверх в луже крови и спирта, который он получил с избытком. Eго зеленые глаза застыли, как будто удивляясь внезапно налетевшей смерти. Острый запах алкоголя наполнил помещение, у Сашеньки закружилась голова и она передохнула минутку. Немного покачивающийся приклад винтовки, торчавшей из колоды мяса у ее ног, напомнил ей о ее задании. Схватив с полки последнюю коробку с патронами и выдернув из трупа врага винтовку, она вбежала в палату. Атака была отбита и стрельба затихла. Невредимые тетя Дуся, Нефедов и пара пациентов с оружием в руках занимали боевые позиции, готовые в любую минуту продолжить бой. Сашенька раздала патроны. «Ничего,» обнадежил ее Нефедов, с которого слетели все бинты, обнажив его изуродованный, весь в струпьях, заживающий лоб. «Еще чуток продержимся и наши подоспеют.» «Поскорей бы,» проворчала тетя Дуся, перезаряжая свою трехлинейку и отодвигая ногой в угол кучи пустых гильз, рассыпанных вокруг. «Тошно у меня на душе; чую — смерть к нам подходит,» Сашенька вдруг перекрестилась, повернувшись к иконам. «Помолиться тянет.» В этот момент ветерок, свободно гуляющий по палате, принес с собой запах гари. Серые, неторопливые клубы дыма стали заползать в помещение.

Высокомерно задрав большую голову без шеи, выходившую из узких, немощных плеч, низенького роста штатский, высунувшись из-за угла избы, наблюдал как матросы, нагибаясь и украдкой, раскладывают солому вокруг стен лазарета. Штатский был криволапый, с вылупленными белками круглых, вороватых глаз, с веками без ресниц и с выпяченным брюшком. Несмотря на летнюю погоду на нем было коричневое коверкотовое пальто и черная велюровая шляпа, а под ним костюм — тройка с галстуком в горошек, по моде выдающихся теоретиков марксизма, к которым он себя причислял. «Ну, что зажигать, Иван Иванович?» подбежал к нему боцман, здоровенный рыжий громила, обмундированный как и все в форменку Балтийского флота. «Не валяйте дурака, Зинченко, сколько раз я вам должен повторять. Конечно поджигайте! Выполняйте революционный долг!» Шлихер видел, как вначале принялась одна охапка соломы, потом другая, а затем третья и скоро ветер раздул пламя, жадно охватившее строение до самой крыши. Оно весело трещало и извилистые струи его нелегко было различать в ярких солнечных лучах под голубым небом; только клубы зловещего черного дыма, поднимавшиеся до самых облаков, рассказывали всем, кто мог заметить его издалека о трагедии, происходящей сейчас на хуторе. Там всецело хозяйничали большевики. Дым мешал матросам следить за выходами из горящего здания, которые они держали под прицелами своих карабинов. Через четверть часа из глубины лазарета донеслись приглушенные вопли боли и отчаяния, за которыми последовало пять или шесть винтовочных выстрелов. Опять все стихло и только гул яростного пожара нарушал тишину. Этот ад кромешный источал зной, заставлявший осаждавших с каждым дуновением раскаленного ветерка вытирать свои вспотевшие лбы. С треском и громом, в сполохах искр провалилась внутрь крыша. Матросы с ехидными улыбками, оторвавшись от прицелов, подняли головы, предчувствуя скорую развязку. Внезапно из клубов дыма, стелившихся по земле, вырвалась человеческая фигура. Невозможно было определить пол этого существа. Это был живой факел. Обезумевшие глаза его округлились от страданья, волосы на нем превратились в пепел, обожженная, ярко красная кожа кровоточила, багровые языки пламени развевались вдоль остатков его одежды. Просеменив несколько шагов, онo споткнулось и упалo навзничь посреди улицы. «Не стрелять!» благим матом заорал Шлихер. «Привести в чувство и допросить,» буркнул он подбежавшему Зинченко и матросы, зачерпнув воды в колодце, принялись обливать потерпевшего. В сердцах Зинченко поставил пустое ведро на грунт. Обгоревший беляк не оживал даже после десяти ведер, выплеснутых на него. С нетерпением Зинченко пошевелил его голову носком своего башмака. Она безвольно откатилась на бок, щекой на замусоренный песок. Матросы успели содрать с него все лохмотья и досконально рассмотреть. Знатоки подобных дел быстро определили, что это был тамбовский буржуй лет двадцати пяти. К его истлевшему поясному ремню медной тонкой цепочкой были пристегнуты мельхиоровые часы — луковица. Стекло треснуло и закоптилось, но механизм работал и стрелки двигались, отсчитывая время в реальности, которую их владелец недавно покинул. На внутренней стороне крышки была вырезана трогательная надпись «Дорогому Петеньке Нефедову от коллег по клубу Серафим». Часы было приказано передать для ознакомления товарищу Шлихеру и на его поиски был отправлен дежурный. Больше о буржуе ничего узнать не удалось, а разгадки скрывались в лазарете. Bойти туда было невозможно. Пожар продолжал бушевать, но комиссар не давал приказа его тушить. Зинченко захотелось пить и он побрел к колодцу. Там прохлаждалось десятка два таких же как он «братишек», обветренных и загрубевших сорви-голов, явившихся по зову партии Ленина усмирять контрреволюцию на Тамбовщине. «Мы, гвардия Октября,» с симпатией подумал о себе и o своих балтийцах Зинченко. «Мы стоим в первых рядах, выполняя задание Ленинского ЦК; мы лучший в мире символ революции. Наше геройство требуют интересы рабочего люда; теперь начался решительный бой с кулачьем. Мы пришли сюда, чтобы дать собственникам урок, чтобы неповадно было куркулям — мироедам скрывать хлебушек от нашей родной советской власти. Если не хотят отдавать весь хлеб мы отнимем его у них. Приказ партии: повесить в каждой деревне не меньше ста кулаков, богатеев и кровопийц, мы выполним и будем выполнять до тех пор, пока бьется мое большевисткое сердце. «Надо, чтобы на сотни верст кругом народ видел, трепетал, знал и кричал: душат кровопийц-кулаков и их пособников»[2]. Он застыл, преисполненный сознанием значительности своей миссии и задрал свою рябую физиономию навстречу капелькам ленивого, монотонного дождя, падающего из проходящей тучки. Догоравший рядом пожар, давал ему приятное тепло и больше не грозил воспламенить стоявшие рядом деревья и постройки. От грез его пробудил, протянутый ему одним из матросов, засаленный граненый стакан доверху наполненным «балтийским чайком» — самогоном, смешанным с кокаином — замечательным творением пролетарской революции. Зинченко с удовольствием отхлебнул всего лишь полстакана, чтобы растянуть удовольствие, и мозги его сразу оживились, придя в обычное состояние ясности и непримиримой классовой борьбы. Причудливые и во многом схожие биографии объединяли Зинченко и его матросов — товарищей по отряду. Eще до революции, в разгар войны все они дезертировали из Балтфлота, прослужив там год — другой; все они в поисках жизни полегче определились кто — куда: на торговые пароходы или на военные заводы, а кто грузчиками в порту. Когда грянул Февраль, а за ним Октябрь, «по зову сердца» все они вернулись во флот, опять надели форменки, опять мутили матросскую среду лозунгами радикальных партий, к которым они стали принадлежать. Многие из них, как и он, участвовали в недавних событиях сформировавших русскую историю: захвате Зимнего дворца, разгоне Учредительного собрания, подавлении Кроншдатского мятежа и т. д. Совнарком прославлял и награждал своих героев, называя их красой и гордостью революции и поручал им наиболее ответственные задания. Веселая и разгульная жизнь наступила для них. Они стали карателями. На фоне всеобщих страданий они наслаждались безнаказанностью убивать, пытать, насиловать и грабить. Наставляли их Шлихер и комиссары. Вот и сейчас один из них, товарищ Круминьш, направил свои шаги к сидящему на срубе колодца Зинченко. Зинченко было хорошо и он хотел покоя; он балдел, куря огромную самокрутку и вспоминал круглотелую и ладную, белеющими крепкими грудями бабенку, которую он, забавляясь, заставил оголиться до пояса, во время обыска в другом селе. «Кем бы я был, если бы не Ленин?» с благодарностью думал он о вожде. Зинченко припомнил рассказ одного из военкомов — балтийцев, которому посчастливилось встретить в Кремле этого человечка в мятом пиджаке нараспашку и напяленной на лысый затылок кепке: «Ленин он такой рыженький и тощенький как тараканья моща, но горластый и задиристый. Петушится и сердится на всех нас. Oчень хваткий и ему до всего есть дело. Картавит немного и все время суетится, как будто куда — то опаздывает. Одним словом — наш пролетарский вождь. Шутка ли — всю Россию сверху донизу перевернул и вытряхнул; никого в покое не оставил, до последнего винтика всех задел. Силища…» Зинченко упрямо не хотел замечать Круминьша и бесконечно возился со своим куревом, то стряхивая пепел, то вынув изо рта, разминал самокрутку пальцами. «Не время,» показывал он всем своим видом. «Эй, зяма, кончай кемарить, приказ реввоенсовета на хуторе не задерживаться,» подойдя вплотную к матросу, чекист выстреливал слова, как револьверные пули, прямо в его потную харю. «Слишком долго мы здесь прохлаждаемся. Партия поставила перед нами большой фронт работ. Еще много населенных пунктов требуется охватить. Мы здесь, чтоб напомнить кулачью о нашей железной руке, чтоб они боялись и трепетали. Одним словом, собирай свою команду и сейчас же переходим на следующий объект.» Боцман недовольно вздохнул и с усилием встал. «Товарищи военморы, трубите сбор; пора в путь,» расстроенно прохрипел он и высосав до дна самогонный коктейль, поканал к лошадям. Стакан, будучи инвентарем нужным и редким, Зинченко предусмотрительно приберег, положив в карман для другого раза.

После их отъезда на хуторе все замерло и опустилась мертвая тишина, которую не нарушал ничей голос — ни человеческий, ни звериный. Трупы зарубленных собак валялись во дворах, скот и птица были переловлены и съедены, и люд был до единого истреблен жестоким врагом. Только попрятавшиеся кошки ускользнули от смерти и сейчас, озадаченно мяукая, бродили в поисках своих хозяев. Природа, казалось, тоже скорбила. Усилившийся дождь перешел в ливень, размывая отпечатки копыт сотен коней и растворяя десятки куч теплого навоза, валявшихся вдоль их пути. Он лил допоздна не переставая, а когда к полуночи утих, поднялся леденящий, не меняющий направления, шквалистый ветер. Пронзительно и протяжно, зверем выл он в верхушкаx деревьев, срывая с них листья и ломая сучья, заваливая все окружающее лесным мусором.

Отшумела и пролетела бушующая, вихревая ночь — забрезжил хмурый рассвет — занялось утро. Oно выдалось солнечным, тихим, но прохладным; небо было синее с плывущими легкими облачками, похожими на белый, густой, медленно тающий пар. Полк Берсенева втягивался в разоренный хутор. Бойцы угрюмо молчали, потрясенные жестокостью красных, пристально всматриваясь по сторонам и запоминая увиденное до мелочей. Те, кто ехали в авангарде, уже спешились и окружили остов лазарета. В месиве обгоревших бревен и балок, в путанице искoреженных железных прутьев кроватей, по колено в грудах пепла, золы и головешек повстанцы искали останки своих родственников, друзей и близких. Тела погибших невозможно было отличить друг от друга, в своей огненной смерти они превратились в безликую обугленную плоть, которую можно было лишь сосчитать, однако Пресняков после расследования сумел приоткрыть завесу тайны над гибелью некоторых из них. «У двери мы нашли пятерых. С винтовками они так и не расстались. Еле выдрали из рук,» рассказывал он потрясенному Берсеневу. Бок о бок cидя на своих конях, они вели негромкий разговор, а глаза их, устремленные на человеческое горе перед ними, были полны печали. «У всех одинаковые пробоины во лбах, как-будто кто-то стрелял в них в упор и они хотели этого. Вот я и думаю,» Пресняков склонил голову, схватившись за подбородок, «не тот ли парень, которого мы подобрали на улице, их порешил. Он обгорел не так сильно, как все они, значит сумел из огня живым выскочить.» «Может он смерти искал или от боли обезумел? Кто может его судить?» Берсенев нервно закурил папиросу. Его пальцы дрожали, а на сердце обрушилась свинцовая тяжесть. Сашеньку так и не удалось опознать. До сегодняшнего дня он не отдавал себе отчет как важна она была для него. Утрата ошеломила Берсенева. «Что-то там не так,» как сквозь вату слышал он голос Преснякова. «Хотя как не крути, какая разница? Хоронить надобно прямо сейчас.» «Совершенно верно. Пусть бойцы пройдут по домам, поищут лопаты; у нас в обозе может есть и приступайте. Выберите достойное место для захоронения.» Берсенева обуревало отчаяние, как тогда три года назад в Плещеево, на могиле его семьи. «За что мне столько горя? Я не хочу больше жить!» Волны черной меланхолии накатывали на него. Слезы туманили ему глаза. Словно призрачная мантия обволокла его кругом, отделяя от действительности. «Я командир; я не могу раскисать,» приказал он себе и, сжав свою волю в кулак, поехал осматривать полк, давая распоряжения o дневке. Его пожелтевшее, изборожденное шрамами лицо с впавшими щеками и обострившимся носом было замкнуто и напряжено, не выдавая мук, через которые он проходил. Скоро запылали костры и разнесся манящий запах каши, однако обычного оживления у бойцов отдых и пища не вызывали. Наскоро поев, все заторопились, чтобы попрощаться со своими соратниками. Похоронили их невдалеке на высоком травянистом берегу неглубокой речки, бойко несущей свои нежно-зеленые, прозрачные воды среди лесов. Солнечные лучи пронизывали ее до дна, освещая там россыпи разноцветных камешков, стебли водорослей и множество мелких рыбешек, снующиx между ними. Пресняков, как человек знающий наизусть христианские обряды, отслужил отпевание и панихиду. Могила была засыпана и водружен, вытесанный полковыми умельцами, восьмиконечный православный крест, один на всех, с датой их гибели. Поминальная трапеза была скромнoй, короткoй и без возлияний; умаявшиеся от похода повстанцы завалились спать еще до захода солнца, но к вечеру горсточка неутомимых разведчиков, заблаговременно высланных Берсеневым десять часов назад, напала на след неприятеля и определила его местонахождение. Погоня была назначена на раннее утро.

И. И. Шлихер питал отвращение к верховой езде вообще и ко всей лошадиной породе в частности. Ох, какие это хамские и вредные существа! Распустив хвосты, несутся они, как угорелые, неведомо куда, а добежав, стоят с задумчивым видом, как будто им ни до чего нет дела, перебирая копытами и потряхивая гривами, и вечно им надо что-то жрать — сено, ячмень, овес, кусковой сахар или все, что попадет в их прожорливые пасти. В далеком его отрочестве, задолго до того как он стал марксистом, как-то на ярмарке одна из — них пребольно ухватила его за ухо, приняв эту оттопыренную часть его тела за имбирный пряник. Ухо долго болело и его отмачивали в козьем молоке. Оно сплющилось и на нем так и остались следы двух зубов, которые чесались до сих пор. Даже сидеть на лошадях нехорошо, высоко и неудобно; через час езды начинает сводить ноги и хочется вернуться назад на землю. А как они ужасно лягаются! Одна из них год назад убила лучшего милиционера г. Тамбова во время исполнения им служебных обязанностей. Преступницу искали, собираясь ликвидировать на месте или отправить на живодерню, но следы ее, к разочарованию властей, затерялись в бурном потоке дней. Потому — то осторожный тов. Шлихер выбрал для своей поездки тачанку. Это был прекрасный экипаж! Его обширный зад покоился на кожаной, толсто набитой подушке, пухлые коленки упирались в доску, на которой сидел возница, а спина на каждом ухабе ударялась o рукоятки управления пулеметoм Максим, привинченного к задней раме и подпрыгивающего вместе со всеми предметами на борту. Тачанка была переполнена: здесь были и жестяной ящик с патронными лентами, и клеенчатый, непромокаемый баул с партийными книжечками Ленина «Шаг вперед, два назад» и «О задачах профсоюзов», предназначенных для морального укрепления тамбовских колхозников, а, на тот случай если книжки не помогут, в свертке были припасены три заряженных револьвера с двумя карабинами и под ногами его бултыхался большой саквояж с динамитом и гранатами. Уже пять часов, как колонна продвигалась по извилистой лесной тропе к деревне Псурцево, жители, которой по сведениям поступившим из райкома, пребывали в идеологической слепоте, не сдавали зерно и ни в какую не желали идти в ногу с лучезарными идеями Великого Октября. Матросы, отпустив поводья, покачивались в седлах, таращась с перепоя и предвкушая сладкую потеху, пяток чекистов — все обернутые в черные, поблескивающие кожанки, с красными звездами на околышках черных кожаных картузов — ехали в авангарде, разведывая маршрут, и поближе к ним тов. Шлихер трясся в своей тачанке, погруженный в нелегкие думы. Припомнил он свое детство в Мелитополе в глинобитной халупе и своего папаньку, чумазого и варом измазанного кустаря — сапожника, трудящегося в поте лица. От рассвета до заката слышал он клацанье сапожного молотка о наковальню, вбивающего гвоздики в худую и стоптанную обувку бедняков. С малых лет таскал Ваня корзины, наполненные до верха кожаными и резиновыми обрезками, подметал и мыл прогнивший пол и ухаживал за братишками и сестричками, родившимися после него. Школу он никогда толком не посещал и, позволив ему едва выучиться грамоте, снял с учебы его отец и поставил на взрослую работу в мастерской. Ничего другого Ваня не видел, кроме как молотить по пыльным подошвам и каблукам, прибивать набойки и зашивать дыры в дурно пахнущих и изношенных чьих-то ботинках. Обделила его жизнь и не было в ней ни прогулок под ручку с зазнобушкой в парке, ни веселых застолий с друзьями — приятелями, ни танцев до рассвета. Годы шли, он взрослел, работы не убывало, однако, платили ему так мало, что хватало только на пропитание и текущие расходы. Спина его согнулась от вечного сиденья за верстаком, зато правая рука, день — деньской держащая молоток, окрепла, а вот ноги так и остались недоразвитыми. Шея его искривилась, кожа от недостатка солнца и свежего воздуха приобрела нездоровый зеленоватый оттенок, а зубы от плохого питания качались и выпадали. Девушкам он не нравился, а из развлечений ему были известны только городской кинематограф, ежегодная ярмарка и кабак. Пить мертвую, чтобы забыться, как делал его отец, он не мог — водка не шла ему в горло — и потому всегда был раздражен, взвинчен и неудовлетворен. Так бы и прошла его жизнь за верстаком в мастерской, если бы не обрушившаяся на человечество Большая война. Война перемешала, замутнила и подняла всю тину со дна общества, война обострила все противоречия в империи уже и без того раздираемой классовой борьбой, война возродила надежды революционеров и создала легионы новых. Ваню призвали, но учитывая слабое здоровье в пехоту не зачислили, а посадили в полковую ремонтную мастерскую латать сапоги. Там ему нравилось. Он занимался любимым делом, был сыт и даже получал маленькое жалованье. Он не был на передовой, хотя иногда слышал пугающее орудийное уханье. Его судьба переменилась в тот день, когда из тошнотворно пахнущего нутра сапога с отвалившимся каблуком он вытащил лист тонкой бумаги. «Из искры возгорится пламя» по складам прочитал он, губы его шевелились и брови от усердия нахмурились. «Лозунг защиты отечества есть сплошь да рядом обывательски-несознательное оправдание войны, при неумении исторически разобрать значение и смысл каждой отдельной войны. Марксизм дает такой анализ и говорит: если «действительная сущность» войны состоит, например, в свержении[3]… «Утомленные глаза Вани скользнули вниз страницы — «подписано Ленин» — запинаясь вывел он. В этот момент он получил затрещину от незаметно подобравшегося к нему фельдфебеля, у него посыпались искры из глаз, газета была выхвачена из рук и моментально разорвана на мелкие куски, как раскурочный материал. Тем не менее, бесовское слово врезалось в память, беспокоило его, прорастало, не давало сна по ночам. «Религия опиум для народа. Грабь награбленное. Буржуазия идет на злейшие преступления, подкупая отбросы общества и опустившиеся элементы…» такие перлы он слышал от горлопанов на солдатских митингах. В январе 1917 года к пугливому и нерешительному Ване приблизился агитатор. «Ты с кем? За царя али за народ?» прохрипел он осипшим голосом. Черные зрачки, фанатично глядевшие из — под покрасневших, безволосых век, вперились в него, выматывая душу. Обтрепанная шинелька свободно болталась на его худом и длинном, как палка, теле. Рукава были слишком коротки и обнажали прыщавые запястья. Он приблизил свое чахоточное лицо, на котором сидел острый, как ястребиный клюв, нос. «Мы, марксисты, против империалистической войны и за мировую революцию,» промямлили его бескровные губы. «Все буржуйское добро захватим и разделим поровну. Вот лафа будет!» Агитатор густо рыгнул и осклабился. «Ходи к нам, к большевикам; ходи в нашу ватагу. Ты нам подходишь. Происхождение у тебя правильное; при дележе мы тебя не обидем. Ты знаешь какие сокровища несметные буржуазия награбила? Все будет наше!» Ваня размечтался и не долго думая вступил в РСДРП (б). С этoго дня он был занесен в партийные списки как тов. Шлихер. Ему обрадовались и немедленно подключили к нелегальной работе взамен уже cосланных на каторгу. Поначалу товарищи к нему присматривались, давая незначительные задания связного в подпольной сети и расклейщика листовок. Охранное отделение быстро выявило и арестовало дилетанта. Но осудить его не успели; подоспел Февраль. Из следственной камеры он был освобожден революционной толпой и вынесен на плечах восторженных почитателей под пение Варшавянки. Oн вернулся в свою часть славным героем. Сапоги он больше не починял, а заседал в совете с важным видом и с красным бантом на груди, решая судьбы людей. После победы Октября большевисткое начальство послало его в Тамбов устанавливать советскую власть. Он очень старался и заслужил репутацию туповатого, но надежного партийца. В период красного террора он входил в тройку, прославившись своей идейной стойкостью и непримиримостью к обеспеченным и образованным слоям населения, за что был отмечен вышестоящими товарищами в Москве и продвинут на должность председателя губисполкома. Внезапный рейд Мамантова в конце лета 1919 года смертельно напугал большевиков, показав непрочность и хрупкость ленинской утопии. Москва приказала стоять насмерть и не сдавать город. На экстренном заседании исполкома были обсуждены и приняты все меры, чтобы остановить казаков: сформированы бригады рабочего ополчения, вырыты окопы, укомплектованы и пристреляны пулеметные гнезда. Что могло быть сделано еще? Совещание городских коммунистов длилось с самого утра, уже стемнело и у присутствующих от долгого сидения разболелись спины и головы. Казалось, что все возможности были исчерпаны. Неожиданно для всех товарищ Шлихер, уже битый час дремлющий на скамье в заднем ряду, попросил слова. Предложение, которое он выдвинул заспанным голосом, было эпохальным по своей мудрости, значимости и новизне; оно навеки поставило его в один ряд с выдающимися теоретиками марксизма. Как и все гениальное это было очень просто. Щурясь от яркого света фонаря Летучая мышь, стоявшего на столе президиума, он предложил исполкому всех городских собак немедленно переодеть в кошек! В этом случае, по словам Шлихера, ничего не подозревающие казаки будут разорваны на части кровожадными псами, которые будут казаться им безобидными и милыми кисками. Предложение было принято единогласно, но привести его в жизнь помешали практические трудности, а именно: недостаток на центральном складе кошачьих шкур и нехватка в городе швей — мотористок, способных смастерить необходимый камуфляж. Мамантов город взял, но Москве этот факт был объяснен коварством классового врага; репрессии после его ухода вспыхнули с новой силой. Прошел еще год и враги социализма зашевелились опять недовольные политикой военного коммунизма и продразверсток. Ответственное задание усмирять недовольных была поручена тов. Шлихеру. Ему дали отряд и он отправился в поход. Пока что, они сожгли несколько деревень и расстреляли пару сотен крестьян. Москва требовала больше и местные большевики старались. «Никто меня не ценит,» уныло подумал Шлихер, поглаживая орден Красного знамени, врученный ему месяц назад и привинченный к лацкану пиджака. «Бегаешь взад вперед, так, что даже подошвы горят, и на работе сохнешь.» Не успел он додумать свою важную мысль, как тачанку тряхнуло на ухабе, он высоко подскочил на скамье, а воздух разодрал оглушающий свист.

Подобно орлам, кружившимся высоко в небе и выискивающим добычу, бросились повстанцы на красный отряд, накрыв егo, как стайку оцепеневших куропаток. Вспыхнувшая нервная ружейная трескотня и инстинктивная попытка к сопротивлению были беспощадно подавлены. Несколько сабельных ударов — и противник был окончательно смят. Некоторые бросились было в сторону, но завязли в непроходимой чаще, где были расстреляны из пулеметов. Чекистам, находившемся в авангарде удалось оторваться и ускакать, бросив отряд, но тяжело нагруженная тачанка позади них отстала и остановилась, испуганный конь споткнулся, завязнув по брюхо в глубокой и глинистой колдобине, из которой китаец — возница был бессилен вытащить ее. Налетевший со своим эскадроном Коноводов, взмахнув шашкой, срубил ему голову. Она отделилась от тела, руки которого запутались в постромках, с глухим стуком упала на твердую глину и закатилась в лужу, замутив ее кровью. Коноводов с пылу — жару приготовился тем же манером расправиться и с замершим от страха чудаком в велюровой шляпе и угловатом городском пальто, сидящим в тачанке, как кто-то сзади нанес ему тяжелый рубящий удар по плечу. От боли пальцы Коноводова разжались, он выронил шашку и, повернувшись, успел увидеть огромного рыжего матроса, опять замахнувшего тесак над его головой. Смерть дохнула на молодого казака, затосковал он, вспомнив в тот миг родную станицу, белые мазанки, подсолнухи за плетнем и свою черноокую Оксану. Однако, не пробил еще его час. Пара метких выстрелов повергли большевика наземь, бездыханный, он упал в грязь. К Коноводову поспешили друзья, осматривая его рану. Рукав, разрубленный погон и гимнастерка на плече Коноводова насквозь были пропитаны кровью. На месте ему была сделана перевязка и он был отправлен к полковому фельдшеру. «А это, что за гусь лапчатый?» удивился подоспевший со своим взводом Егошкин. Он ткнул прикладом в спину нескладного, короткого человека сидящего в тачанке с поднятыми вверх руками. «Брысь отсюдова! Пошли в штаб!» Tов. Шлихер был захвачен в плен живым и невредимым. Не считая его, пленных почти не было. Тела матросов были закопаны в яме, а оружие, личные вещи и лошадей получили окрестные крестьяне, прибывшие на подводах после окончания боя. Настал чудесный летний вечер. Нагретая солнцем земля излучала поглощенную за день теплоту; в млеющем покое неподвижно стояли стволы кряжистых дубов, под сенью которых была поставлена известная нам шестиместная штабная палатка. После изнуряющей погони ночевать полку было приказано здесь же; на полянах вокруг запылали костры и засновали бойцы, готовясь к завтрашнему походу. Даже их кони устали. Они лежали или стояли, пережевывая корм, и по временам шумно вздыхали, ударяя копытами об упругий дерн. Вечерняя нега опустилась на землю. На фиолетовом небе зажглись первые звездочки. Штабные, расположившись на ковре, раскинутом перед палаткой, уже выпили и закусили, придя в благодушное настроение, когда к ним привели Шлихера. Пресняков настаивал на немедленной отправке «языка» в штаб армии к Токмакову и Антонову, однако Берсенев решил повременить чуток и взглянуть на этот низменный образчик человеческой природы. Задержанный нервничал, ожидая побоев. Он тревожно озирался, переступал с ноги на ногу, облизывая губы, и с тоской всматривался в лица обступивших его повстанцев. Его мрачная физиономия превратилась в маску страдальца: рот раскрылся, глаза заморгали и выпучились, дыхание участилось, а тонкие бровки трагически изогнулись. Пресняков, поняв его метания и сжалившись, уверил его, что здесь с ним ничего плохого не случится. Удивительно, что к Шлихеру вернулась его обычная наглость. Надеялся ли он на срочную помощь интернационалистов, затребованную Москвой или на еще какое марксисткое чудо, осталось невыясненным, но стоял он на траве вызывающе, расставив свои неуклюжие толстенькие ножки; носик его был задран, губки сложены бантиком и круглые оттопыренные ушки горели, как два пунцовых помидора. Пальто и шляпа при задержании были у него отобраны и отданы за ненадобностью мужикам, но куцый пиджачок, брюки — дудочкой, толстенные штиблеты, жилет и галстук в горошек, оставлены. Сидящие перед палаткой штабисты с удивлением созерцали эту редкостную птицу. «Откеля такой павлин на наши головы выискался?» высказал общее мнение, стоящий за его спиной, Егошкин. «Фамилия? Имя-отчество? Должность?» спросил арестованного Пресняков, хотя держал документы Шлихера в руке. Насупленно и исподлобья Шлихер подтвердил свое имя и звание. «Вы нарочно в Тамбовском райкоме решили свозить к нам в губернию голодранцев со всего света?» Берсенев поднялся с ковра и подошел ближе, чтобы рассмотреть бегающие глаза пленного. Тот отступил на шаг. Приступ страха опять обуял его. Пот заблестел на его лице, а черные зрачки раширились, превратившись в две бездонных воронки. «Не надо усложнять, ваше сиятельство,» дрожащим голосом ответил Шлихер, угадав в нем аристократа. «За пятьсот лет вашего правления на Руси вы столько голодранцев развели, что от них никому проходу нет, а сами вы во дворцах жили и в роскоши купались.» «Россия ничем не отличалась от других индустриальных государств своего времени. Вы жили, как жили рабочие в других странах.» «Вот потому-то и нужна мировая революция, чтобы сбросить гнет капиталистов и раздать их собственность трудящимся.» «Будет ли лучше? После передела опять появятся богатые и бедные и через одно — два поколения все опять вернется на круги своя. Стоит ли затевать?» Берсенев отрицательно покачал головой. «Стоит! Может не начнется. Самое главное — это мы вам головы поотшибаем, а потом смотреть будем, что дальше делать.» «В старой России у способных людей была возможность учиться и стать буржуазией. Вы же в Совдепии первым делом спрашиваете: а какое твое происхождение? Вы закрываете дорогу буржуазной молодежи к образованию и к должностям в управленческом аппарате.» «Нечего им к нам лезть. Без них oбойдемся. Сколько случилось восстаний против царского произвола, а вы, помещики и капиталисты, так ничего не поняли и держали народ в бедности.» «Тем кто внизу, всегда легче критиковать. Дальше своего захолустья они не видят. В правительство же стекается информация со всех концов страны. Оно делало все, что могло, но, как оказалось, недостаточно. Для реформ требовался эффективный парламент, но его не было.» «Вот потому народ не дождался царских милостей и восстал.» Шлихер принял величественную позу, задрав головку вверх и сложив ручки на груди; ноздри раздулись, а губки вытянулись в трубочку, на которых замерла сокровенная, еще не высказанная миру, марксисткая мудрость. «Ловко ты лясы точить на митингах насобачился,» Коноводов в нетерпении топнул ногой. «Еще вопросы к пленному у вас есть, Николай Иванович?» спросил озабоченный Пресняков. «Нам не нужна пропаганда. С него следует снять допрос и как можно быстрее.» «Верно. Сейчас же отправляйте его к Антонову. Совсем забыл. Шлихер верхом не ездит. Запакуйте его в брезент и подвесьте на жердях между двух коней. Снарядите конвойный взвод и вперед!» Исполняя приказ, Егошкин напару с повстанцем — крестьяниным в длинной холщовой рубахе, портках и в лаптях, но с новеньким карабином в руке, повели пленного к группе казаков на поляне, которые, узнав в чем дело, стали готовиться в путь. «Зря я тебя тогда не порешил, гад!» сморщив лицо от гнева, прошипел ему вслед Коноводов. Правая сторона его торса была туго забинтована и поверх была натянута отстиранная от крови гимнастерка. Сплюнув на землю, он пошел к фельдшеру на перевязку.

Прошло еще шесть месяцев войны с советским правительством. Оно присылало больше и больше солдат и военной техники в непокорные ему губернии. Наступил февраль 1921 года. Количество повстанцев росло и достигло пятидесяти тысяч. Изолированные от всего мира и предоставленные самим себе, они без чье-либо помощи продолжали свою неравную борьбу.

Ни звука в мглистом, зимнем лесу. Только тяжелый хруст сапог под ногами двух странников, давящих ледяную корку да треск замерзших сучьев и хвороста, нарушали полное безмолвие. При каждом шорохе они оглядывались, поправляя свои белые накидки, из-под которых проглядывали стволы кавалерийских карабинов и форма офицеров Русской императорской армии. Наконец лес стал редеть и из светлеющего полумрака между деревьями проступила прямая полоса большака. Притавшись на опушке, они вынули бинокли и замерли в ожидании. Перед ними во все стороны расстилалась волнистая, белоснежная, скованная гололедицей равнина, на которой вскоре появились войска. Бесконечной колонной двигались они на юг: чеканя шаг, шли стрелковые полки, неслась рысью кавалерия, неуклюже покачиваясь, катились броневики. Невысоко поднявшееся над землей солнце разогнало туманную мглу, бросая вниз свои длинные, ослепляющие лучи. Громадное пространство вокруг заблистало, как хрустальное зеркало, заставив двух наблюдателей, зажмурить глаза. «Какая боевая мощь прёт,» промолвил широкоплечий офицер, похожий на медведя. «Здорово мы их напугали.» «Чему вы восхищаетесь, Петр Михайлович? Совнарком выделил Павлову армию, которая освободилась у них после захвата Крыма. Не забудьте еще бронепоезда и авиацию. Через месяц красных в Тамбовском крае будет больше, чем деревьев в лесу.» «И мы не лыком шиты,» упорствовал Токмаков. «У нас сотни пулеметов и десятки орудий. И ваши доблестные царские полковники обучают и ведут в бой нашу крестьянскую молодежь. Да, ведь на днях ваш воспитанник Селянский разгромил батальон красных на станции Отхожая и захватил артиллерию.» «Большевики приноравливаются и изменяют тактику. Для того — то они остановили продразверстку.» Берсенев потер свои глаза, заслоняя их от неожиданно яркого света. «Так красные в листовках сами о себе пишут. Им никто не верит.» «Похоже на это, но теперь нас не в каждую деревню на ночлег пускают. Среди повстанцев появились случаи трусости и боевой дух слабеет.» Токмаков опустил свой бинокль и повернулся спиной к шеренгам захватчиков, марширующих в глубь его страны. «Ишь какая их прорва хлещет,» сокрушенно вздохнул он. «Вы, Николай Иванович, человек сведующий. Скажите мне, если так плохо под советской властью почему народ их слушает и в армию к ним идет?» «В армию к ним идут подневольно, вы это знаете. Почему народ их слушает? А куда ему деваться? Люди разобщены. Каждый сам за себя. Они боятся и за свои семьи; они боятся обсуждать события и объединиться против правительства; они боятся защитить свои интересы. Самое главное, это то, что многие из них не способны думать. За них думает правительство, посылая их куда угодно, исполнять что угодно. Взамен oни получают от властей похвальные грамоты, красивые медали и ордена. Им нравиться чувствовать свою принадлежность к большой многомиллионной массе; им дают талоны на питание и выделяют клетушки для жилья в многоквартирных постройках. Газеты их хвалят и прославляют; у некоторых из них кружатся головы от политического восторга и они стараются еще больше.» Берсенев пожал плечами и печально взглянул на собеседника. «Через неделю в селе Шитово в Борисоглебском уезде у нас состоится совещание Главоперштаба.» В глазах Токмакова под широкими бровями засветились искорки надежды, его губы растянулись в улыбке. «Мы будем говорить о распространении восстания на соседние губернии. Если вся Русь против красных поднимется, то им не удержаться. Антонов будет спрашивать ваше мнение. А мое мнение такое — остановим вражью силу!» И он осенил себя крестным знамением. Они повернулись и пошли назад через лес к своим.

Село Шитово заволокло промозглым, тусклым туманом. С неба, с листвы и с крыш капала морось на ноздреватый, тающий снег. С полей за рекой поднялся сильный, порывистый ветер. Жалобно и тоскливо скрипели и стонали мокрые яблони господского сада, росшего на околице. Несмотря на непогоду из любого конца села были видны кирпичные развалины дворца, маячившего за деревьями. Ветер с завыванием и шумом ожесточенно трепал ветви и свистел в оголенных вершинах. На всем лежала печать безнадежности и тоски. На главной улице у дома старшины целый день исходила от беспрерывного, протяжного воя черная собака, чуя приближение страшной беды. Этот вой проникал через плотно затворенные окна и мешал говорить мужчинам, собравшимся в избе. «Да, утихомирь ты своего Полкана, Федотыч,» обратился один из них, белобрысый, щуплый и невзрачный, но с бешеными, огневыми глазами, к хозяину дома, седобородому и ветхому старику. «В момент наведем порядок, Александр Степаныч,» хозяин заторопился и, бухнув тяжелой дверью, выскочил во двор. «Собаку нужно похвалить, тогда она сразу завиляет хвостом и замолчит,» пошутил сидящий на скамье под образами Берсенев. Присутствующие рассмеялись. В комнате скудно освещенной сероватым светом проникающим через три маленьких окошка, и без того заслоненными горшками с геранью, было полутемно. Сквозь клубы махорочного дыма было нелегко разглядеть лица партизанских вожаков, прибывшими на это важное совещание прошлой ночью со всей Тамбовщины. Их было девять. Они были лучшими сыновьями своего народа. Величественные движения их душ, сострадание и любовь к соотечественникам позвали этих людей возглавить смертную борьбу. Никакой материальной корысти у них не было, наоборот, находясь в своих должностях они подвергали себя и свои семьи величайшей опасности. За исключением полковника Богуславского и капитана Губарева, все они были моложе Берсенева, все бывшие фронтовики, вернувшиеся в 1917 году в свои деревни к привычной жизни хлебопашцев, но сорванные с мест зверствами советской власти. В царской армии по молодости лет они дослужились лишь до званий вахмистров, подпрапорщиков и фельфебелей, но сейчас, в лихое время родная Тамбовщина присвоила своим защитникам звания командиров полков, дивизий и армий. Месяцами не видели они своих жен и детишек, а у некоторых было еще хуже — красные держали их близких заложниками в концентрационных лагерях. Несмотря ни на что, они, не щадя своих жизней. выполняли свой долг перед народом. «Где же Токмаков?» Антонов подойдя к окну, открыл форточку, впуская в избу свежий морозный воздух. Сизые струйки табачного дыма, наполняющие помещение, заколебались и поредели. «Ну и погодища. Гололед, да и только.» Вздернув подбородок, он повернул голову направо и налево, словно искал. «Мы не можем начать без Петра Михайловича.» «Припоминаю, что неделю назад Токмаков высказал идею развертывания восстания на соседние губернии,» Берсенев поглядел на молчаливых, усталых мужчин. Как и он, они расположились на скамьях и табуретах, все в ремнях и револьверах, руки некоторых опирались на шашки в ножнах, уставленных в пол. В комнате с низким, закопченным потолком из-за жары было трудно дышать, и капельки пота усеивали их лица. «Мы не одни,» густым басом высказался курносый, блондинистый крепыш в форме прапорщика. «С нами пензенцы и воронежцы.» «Этого мало. Так Русь не зажжешь,» Антонов нетерпеливо махнул рукой. «Когда мы приходим к ярославцам или к саратовцам, то тамошние мужики говорят, что дело это не их, а наше, тамбовское. Ихняя хата с краю и весь сказ.» Он иронически рассмеялся. «Продолжайте агитировать,» предложил капитан Губарев, черноволосый человек с мягким интеллигентным лицом. «Следует послать к ним толковых ходоков, которые объяснят крестьянам необходимость единства и солидарности в нашей борьбе.» «Хорошо единство,» прожег его своими глазами Антонов. «Крестьяне знаешь, что мне говорят? Мы победили — продразверстка отменена. Война закончена.» Он растерянно развел руками. «Тогда всем нам крышка.» «Возможно это уловка большевиков. Мужикам надо объяснить, что как только мы сложим оружие, красные оккупируют губернию,» подал голос Берсенев со своего места. Не успел он закончить, как раздался тяжелый дробный перестук каблуков и в избу на шатающихся ногах ввалился вестовой. Он был измучен гонкой, залеплен тающим снегом с головы до ног и тяжело дышал. Козырнув, он передал Антонову скрепленный сургучом, сложенный листок бумаги. Антонов поспешно распечатал донесение и углубился в чтение. Его обыкновенно оживленное лицо помертвело. «Не может быть,» еле слышно выговорил он и уронил голову. Воцарилось молчание. Глаза всех были устремлены на него. «Токмаков убит,» наконец прошептали его губы. Буря эмоций пронеслась через комнату. Все вскочили. «Как? Где? Когда? Неужели? Не может быть! Токмаков был основателем нашего движения и командиром! Как теперь без него?» Изумленные восклицания и взволнованные разговоры заполнили помещение. «Сперва следует накормить- напоить добра молодца, а потом вопросы спрашивать,» Берсенев подошел ближе к вестовому и встал напротив его. «Глядите, как запыхался.» Жилистый и поджарый молодой мужчина, недавно избежавший смерти и скакавший всю ночь, сидел на табуретке ни жив, ни мертв. Выцветшие, cерые глаза его были полузакрыты и не смотрели ни на кого в отдельности. В теплой избе он расстегнул свой бараний полушубок и распоясал ремни. Капельки воды покрывали его заострившееся, скуластое лицо, на полу вокруг него натекла лужа. Его шашка и маузер в деревянной кобуре лежали возле его ног. «Федотыч,» Антонов кликнул хозяина. «Скажи своим бабам, пусть возьмут провианта из моего припасу и накормят гонца.» «Да у вас там много, Александр Степаныч, всего сразу не принесешь,» Федотыч согнулся с угодливой улыбкой. «Что голодному мужику надо, сам не знаешь?» Антонов строго взглянул на старика и продолжал. «Шматок сала, краюху хлеба, черпак картошки, чуток квашеной капусты с соленым огурцом, жбан с квасом и стакан первача. Больше стакана не давай, а то начнет песни петь; он нам тверезый требуется.» Закутанная в клетчатую шаль, располневшая и с согнутой спиной жена Федотыча сноровисто и быстро собрала обед для новоприбывшего. В воцарившем молчании тот стал жадно есть. «Как зовут-то?» спросил его один из командиров. «Федором Петуховом кличут,» ответил он, не поднимая головы. «Верно, сходится,» подтвердил Антонов. «Так и в донесении сказано. «Посылаю тебе эту грамоту с моим лучшим воином Федором Петуховом.» Подписано Черепанов. Ну, а он то как?» Федор, дожевав последний ломоть сала и отправив в рот последнюю картофелину, приготовился отвечать. Невзначай его левая рука задела пустой стакан на столе, из которого разило сивухой. Стакан покатился, упал на пол и разбился вдребезги. «Извиняюсь,» виновато пробормотал гость. «Посуда бьется — жди удач. Не горюй! Он нам не нужен. Он трофейный. От матроса рыжего нам достался. Из его кармана выудили,» ободрил его Федотыч. «Дюже сальный был. Моя старуха еле его оттерла.» Федор равнодушно пропустил объяснение хозяина мимо ушей и непонимающе уставился на полыхающие гневом очи Антонова. «Черепанов живет и здравствует, а вот Петр Михалыч погиб,» неохотно ответил он и опять замолчал. Алкоголь оказал свое воздействие. Он вытянул ноги и локтями навалился на стол, oхваченный блаженным ощущением безопасности, тепла и сытости. «Да не тяни ты, чертяка! Говори, что там было!» Антонов стал терять терпение. Федор вздрогнул, очнулся, в глазах его появился блеск; взъерошив пальцами свои волосы и наморщив лоб, как бы припоминая, он глухо заговорил, «Пробирались мы уже третий день в Кочумай село; на реке Босолук оно, в чаще на правом берегу стоит, там где рвы да буераки подходу не дают. Надысь мужик нам на пути попался, весь оцарапанный, разорванный и побитый; Христом Богом просил и плакал спасти их; красный отряд Фриммера совсем житья не дает; крестьянам головы рубят да живьем закапывают, а с девками и бабами плохие шутки шутят. Зерно да съестное для городов ищут, а кто не сдаст, тому секир — башка. Послушали его Токмаков с Черепановым, осерчали, посовещались меж собой и взялись изловить охальников. Отряд наш — десять сотен — изменил направление и пошел крестьянское общество из беды выручать. Дорога узкая, крученая, иной раз совсем меж деревьев теряется, но проводник не заплутал и через глухомань, завалы, ручьи и болота привел нас в свое селище. Глянули мы и обомлели. Там, батюшки — светы, тишина как на кладбище и только трупы, вороньем поклеванные, зверьем обгрызенные, кругом валяются. Все амбары распахнуты и дочиста выметены, хлева пустые, вокруг колодца лужи крови, а сам он мертвяками доверху набит, чьи — то руки — ноги и три головы высовываются, на нас незрячие зеньки вылупили. Жутко мне стало, а командир говорит, «Не робей Федюха, возьми взвод и иди пошастай по избам, может кто живой уцелел. А мы, тем временем, колодец расчистим, погибших уважим и честь — честью похороним.» Мы разделились, туда — сюда сунулись, везде хоть шаром покати, одни мыши с тараканами наперегонки бегают; два часа прошло, впору поиск заканчивать, ан нет, аккурат голосок писклявый, детский с улицы долетел. Я тогда из погреба в последней избе весь в пыли и в паутине вылезал. Бросился я к окошку и разглядел — девчушку лет восьми казак на руках несет, она к нему прильнула, ручонками за шею обхватила и плачет. Много она нам не рассказала, слишком маленькая да напуганная была. Все по своему тятеньке кручинилась, а когда привели ее к Токмакову, то сразу замолчала и улыбнулась. «Вот, г-н командующий, на чердаке нашли,» доложил казак. Токмаков подумал и приказал накрыть ей обед за своим столом. «Как зовут тебя?» присел он на корточки перед ней. Долго она молчала, а когда повар сахарку ей принес, то подобрела и призналась, что имя ейное — Клава, а фамилиё — Птицехвостова. Пока она борщ с котлетками наворачивала, Петр Михайлыч рассказал нам, что она очень на его покойную дочку Настеньку смахивает. Настенька вместе с его женой в концлагере у красных от голоду — холоду померли. Вроде, как изъяснился он, что не хочет Клаву одну — одинешеньку на свете оставлять, а хочет ее к своей матери отправить, чтобы она там под присмотром росла. Пока суд да дело, стемнело и заночевали мы в том же селе, возле свежей общей могилы, да опять незадача. На рассвете снял Фриммер наши караулы и кинулся как злобный пес. На войне спят не раздеваясь, с винтовкой в обнимку, да вот коней наших красные от нас отрезали. Приняли мы неравный бой — пули свистят, сабли вострые нас рубят, убывает наша сила. Черепанов, я, Токмаков и все штабные в крайней избе спали, из нее и отстреливались. Токмаков и говорит Черепанову, «Вон косяк наших коней. Ты меня из пулемета прикрой, а я с ребятами туда добегу.» Ну, пулемет строчит, ребят тридцать нас было, добежали мы, кони нас сразу узнали, мы в седло, шашки наголо и в атаку. Петр Михалыч всегда во главе. Оклемались мы, опрокинули мы красных, уползли они в леса дремучие раны зализывать. Да, вот подосланный среди нас оказался и выстрелил в спину нашему командующему. Упал Петр Михайлыч с коня как сноп ничком, не единого слова не успел выдохнуть и в миг преставился, сердешный. Такой хороший человек был. А подосланный — то чекистом был, но не успел улизнуть. Казаки его в момент изловили и на месте изрубили. Похоронили мы Токмакова в секретном месте на дне оврага и сверху валуны натащили, чтобы никто не знал, где он. Красные же, нечисть бесовская, если прознают, от злобности его могилу разорят.» Федор закончил рассказ и опустил голову, на глазах его блестели слезы. Все долго — долго молчали. «Какая потеря,» сказал кто-то из присутствующих. «Кто позаботился о сиротке?» спросил Богуславский. «Клаву взял в свою семью Черепанов,» не поворачивая головы ответил Федор. «Петр Михайлович очень страдал, но не показывал своих чувств.» Глаза Берсенева исчезли под нахмуренными бровями. «Его жена и ребенок год умирали в концлагере.» «Я видел такой лагерь под Борисоглебском,» привстал со своей скамьи Губарев. Серо-зеленая офицерская форма облегала его короткое, коренастое тело, а сквозь блестящие черные волосы проглядывала седина. Его голос дрожал от негодования. «Поляна огромная огорожена столбами с колючей проволокой. Больше ничего там нет — ни навеса, ни укрытия от непогоды, ни отхожего места, ни питьевой воды. Люди набиты, как сельди в бочке, — старые да малые и женщины с детьми — все родственники партизан. Так целыми днями стоят они возле загородки под открытым небом и ждут, когда тюремщики им кормежку бросят. Тюремщики же эти — сплошь интернационалисты — китайцы, корейцы, и латыши — привозят полусырую картошку и овощи, и лопатой их разбрасывают в гущу людей, когда им заблагорассудится. Далеко они докинуть не могут, территория большая, потому те, у кого остались силы, проталкиваются вперед к забору, а потом дерутся как звери на потеху своим мучителям. В глубине лагеря умирают беспомощные старики и больные.» Впечатлительный Губарев сел, обхватив лицо руками. «Наш главнокомандующий погиб и мы должны найти ему достойную замену,» энергично заговорил Антонов, пытливо смотря каждому из присутствующих в глаза. «Это займет время. Смерть Петра Михайловича — удар по нашему движению. Временно исполнять его обязанности буду я. Возражений нет?» Антонов вышел на середину комнаты. «Николай Иванович,» он подошел к Берсеневу. «Сейчас же разыщите отряд Черепанова и возглавьте его. Проведите расследование смерти Токмакова. Как случилось, что чекисты там шастают и в наших офицеров стреляют? Петухов!» Антонов обернулся к похрапывающему на лавке у стены вестовому. Тот, услышав свою фамилию, вскочил, вытянулся, приосанился и неизвестно кому молодецки козырнул. «Отправляйся с г-ном полковником. Приведи его в свой отряд.» «Будет сделано!» рявкнул Петухов и вместе с Берсеневым, накинув свои одежды, они вышли из избы.

Туман начал рассеиваться и сквозь призрачно — белесую пелену облаков проступило солнце. Дождь смыл мартовский, тяжелый снег и примерзлая, оголенная земля хрустела под ногами. Она казалась затвердевшей и сплошь черной, только кое — где по низинам и вдоль заборов белели небольшие клочки льда и измороси. Поломанные стволы и ветви яблонь в помещичьем саду были еще в тени, а вот красно-кирпичный каркас дворца позади блестел в ярком свете, почти как новый. «Где его обитатели сейчас скитаются?» подумалось Берсеневу. «Наверное, их и в живых уже нет. Сегодняшняя жертва новой власти — крестьянство; за него мы сражаемся, а если проиграем, что потом? Крестьян уничтожат. Кого потом эта власть начнет грызть? Рабочих или саму себя? Или может пограничные государства? Ведь бесовская порода никогда не присмиреет; ее только сила может остановить.» Возле коновязи росла верба, ее серебряные, пушистые веточки мерцали во влажном воздухе. Приближалась Пасха. Берсенев отрезал несколько ветвей на память, понюхал, сунул их в седельную сумку и вскочил на Байсара, уставшего долго стоять в толпе других, малоинтересных ему лошадей. Они отправились в путь. Петухов на изморенной рыжей кобыле скакал медленной рысью рядом, почти бок о бок. Эта экзальтированная кляча так радовалась приходящей весне, что поминутно скалила зубы и вскидывала голову вверх. Фыркая, она так размахивала своим жестким хвостом перед мордой Байсара, что ему приходилось щуриться. Однако Байсар был немного философ и ценил свою сегодняшнюю компанию, хотя на недавней стоянке это существо велo себя просто отвратительно — раскачивалo забор, приставалo к другим лошадям и грызлo свои запущенные, неопрятные копыта. Конечно, эта костлявая лошаденка была не чета благовоспитанной красавице Мурочке, но все же это было лучше, чем ничего; теперь он не месил дорожную грязь в одиночестве. Временами они переговаривались низким, мягким ржаньем о своих сокровенных секретах, любезничали друг с другом и не скучали. Светило солнышко, всем было тепло, сытно и весело. По сторонам мелькали обыкновенные лесные пейзажи: звонкие и чистые сосновые рощи, таинственные овраги еще полные снега, невысокие, пологие холмы в отдалении и густые заросли кустарников на плоском речном берегу. Байсар был рад опять вернуться к хозяину. Знал ли он его имя? Вряд ли. Однако, Байсар мог узнать его голос из тысячи, различить его лицо в толпе чужаков и повинуясь знаку его руки, броситься ему на помощь. Это был настоящий хозяин, которого он помнил с момента появления на свет. Хозяин всегда заботился о его копытах, обильно и вкусно кормил, расчесывал его гриву, поил и обтирал его после долгой скачки. Он был не чета другим кратковременным хозяевам, никогда не дающим ему вволюшку порезвиться на лужайке сo своими четвероногими, хвостатыми приятелями и только грубо требующими работу. В негодовании он так сильно мотнул головой, что клацнуло железо. Вдруг Байсар услышал голос хозяина и встрепенулся. Xозяин что-то сказал другому двуногому, следующему на кобыле позади и ноги его слегка сдавили бока Байсара, повелевая ускорить аллюр. Байсар вздохнул и неохотно перешел на галоп, как ему было приказано. «Успеем ли до темноты?» прокричал сзади Федор. «Если поторопимся, то найдем твою хибарку засветло!» Берсенев, не поворачивая головы, гнал вперед. «Солнце сядет через три часа. Морозную ночь в лесу полном волков трудно пережить. Поспевай, Федюха!» Они помчались наметом. Через час — другой скачки по широкой, промерзшей песчаной тропе путешественники разглядели в версте перед собой обветшавшее деревянное строение, примостившееся между елей на склоне холма. Розовое вечернее небо еще было полно света, но солнце уже садилось за лесом, посылая миру свои прощальные лучи. Сумрак разливался по притихшей земле. Видя, что цель близка, они перешли на рысь, а потом на шаг, чтобы остудить лошадей. Вблизи строение оказалось маленьким, замшелым срубом с глухой, неповрежденной дверью, кирпичной трубой над крутой двускатной крышей и окном, собранным из пустых бутылок. Бутылки были разной формы, размеров и цвета — зеленые, белые и коричневые — и замазаны в промежутках потрескавшейся серой глиной. «Откуда их так много?» Берсенев начал считать стеклянные емкости. «Вино это было выпито погибшими путешественниками?» Федор не успел ответить. Леденящий душу волчий вой, от которого лошади запряли ушами, а путешественники схватились за оружие, разнесся в воздухе. «Оставлять их здесь нельзя. Они будут ночевать с нами,» глаза Берсенева скользнули по плотной стене леса, со всех сторон окружавшего их ночлег. Серые тени с горящими глазами мелькали между стволов, поджидая зазевавшихся путников. «Напои лошадей и отведи их в избу,» приказал Берсенев. «Я наберу дров.» После часа приготовлений они все вчетвером — в тесноте, да не в обиде — втиснулись в помещение. Здесь было совсем неплохо. В печке трещали березовые поленья, от горячего чая и свежесваренной пшенной каши у мужчин выступил пот на лбаx и даже лошади разомлели от жара и разлеглись на полу. Правда, вели они себя не очень хорошо — портили воздух и чихали — но животные есть животные, они в академиях не учились. Люди же, надежно подперев изнутри дверь, завалились на полатях, где крепко спали до утра. Едва стало светать они продолжили свой путь. Ночью выпал снег и дорогу угадывали под сугробами наощупь, тыкая длинными шестами. Тишина была оглушающая. Заповедный вековой лес обступал их, на обнаженных ветвях берез, осин и дубов переливались сосульки, иней сверкал на пушистых, нарядных елках, но мороз крепчал и щипал их лица, не позволяя снимать рукавицы. В упорных поисках прошел день, далеко они не ушли, но солнце стало клониться к закату. По расчетам Федора давно должны они были придти в Ольховку, но что — то не так складывалось. Берсенев подумал, что ночь под звездным небом, приютившись между стволами обмерзших деревьев, посередине этой однообразной, холодной и поблескивающей пелены могла бы стать для них фатальной, но укрытия нигде не было видно. Oни все глаза просмотрели в поисках пропавшей деревни, но кругом растилалась нетронутая, безупречная чистота снега, пересекаемая иногда цепочкой заячьих следов. Похоже, что Федор стал падать духом. Он ковылял впереди с поникшей головой и согнутой спиной, весь обмякший и удрученный, до боли в глазах всматриваясь в окружающее и ища приметы, и казалось, конца этому не будет. В правой руке его был кол, на который он опирался, левой рукой он вел за уздцы свою кобылу. Порыв холодного ветра, пронесшегося по верхам, осыпал их снежной пылью. Федор резко обернулся к Берсеневу. «Следы,» возбужденно прошептал он, указывая рукой в рваной варежке на отпечатки множества лошадиных копыт, пересекающих их путь. «Следы! В какую сторону пойдем, г-н полковник?» «Следуем за ними,» Берсенев снял винтовку с плеча и приготовил ее к бою; Федор повторил его движения. Ободренные, но предельно настороженные, они последовали за отрядом, вслушиваясь, всматриваясь, озираясь, и пытаясь предугадать еще не случившееся, пока скрытое от них минутами или часами. В белоснежном царстве деда мороза затасканная, засаленная и давно не стиранная одежда путешественников была заметна издалека. «Стой, кто идет!» услышали они злой мальчишеский голос, но никого не увидели. «Свои!» крикнул Федор не растерявшись. «Все мы тут свои,» пререкался часовой. «Говори пароль!» Федор и Берсенев переглянулись. «Отвечай, коли спрашивают!» За этим последовало угрожающее клацанье затвора. «Белая Россия!» ляпнул наобум Федор. «Врешь! Не наш ты! Ты красный или белый?! Говори контра! Ты у меня на мушке!» «Пароль — товарищ Карла Марла!» наугад крикнул Федор и нырнул под широкий дубовый ствол. Грянул выстрел, но никого не задел. «Тикать надо, это красные!» Федор бросился было к своей кобыле, но был окружен группой заросших до бровей воинственных и негодующих мужчин в овчинных полушубках и лохматых бараньих шапках. Их берданки и самопалы были нацелены на него. Находившийся неподалеку Берсенев был задержан подобным же образом. Пальцы мужиков были на спусковых крючках, их дремучие, неразвитые лица серьезны и угрожающи, они подступали ближе и ближе, готовые разорвать своих пленников на части. «Стой! Не замай! Здесь порешим или к енералу отведем?!» пробасил самый бородатый. За кучерявыми волосами трудно было разглядеть его лицо, однако сквозь густоту бровей, усищ и бороды лопатой проглядывали черные, полные гнева глаза. «Да, ведь это же Федюнька Петухов!» воскликнул один из повстанцев. «Чего же ты не признаешься? Мы тебя чуть не кокнули.» «А это ты, дядя Митяй?» оживился и заулыбался Федор. «Тебя не узнать. Вы тут в чащобе все в медведей обросли.» «Ничего, нам так теплее,» уверил его Митяй, такой же заросший как и все здоровенный мужик, отличимый от других только большой свежей заплатой на спине своего истертого полушубка. «А это кто будет?» Митяй кивнул в сторону Берсенева. «Это полковник ваш. Антонов прислал его вашим отрядом командовать,» объяснил с чувством облегчения Федор. «Про какого такого Карлу Марлу ты вспоминал?» обратился к нему тот самый до предела заросший повстанец, который недавно грозился казнить пленников на месте. Федор знал ответ. «Это самый главный большевик. Его картинки в городе на вокзале возле сортира висят. Волосатей его на свете никого нет. Oн там на углу таращится и рожей своей народ пугает. Ты, Панкрат, за него бы сошел, только по- басурмански не лопочешь.» Мужики переглянулись и засмеялись. «Леший с ним, с Марксом, а где Черепанов?» вмешался Берсенев. «Черепанов известно где — в Ольховке,» ответил словоохотливый Митяй. «Мы с ног сбились ее искать,» пожаловался Федор. «А вот она, Ольховка, недалече.» Митяй поманил их за собой в непролазную чащу. Следуя за ним и сойдя с дороги, по колено увязая в снегу, они поднырнули под мохнатые еловые лапы и через тридцать — сорок шагов оказались на опушке. Перед ними расстилалось обширное, версты две длиной прямоугольное поле. Межевые знаки и протаины, через которые проглядывал лоснящийся чернозем, покрывали его. На дальней стороне, вдоль кромки поля вытянулся ряд избушек. Из их печных труб дружно валил дым, столбами поднимаясь к низкому пасмурному небу. Большой табун лошадей сгрудился в леваде. Лужи и грязь блестели на насыщенной талой водой дороге, ведущей к жилью. Уменьшенные расстоянием множество человеческих фигур сновало между постройками. Они гоняли коней по кругу, строем маршировали по полю, крутились между домами. Со всех сторон, вековечная дубрава окружала деревню, как бы храня ее от недобрых глаз чужаков.

«Прощевайте теперича; Черепанов вон в той избе ночует,» любезно объяснил Митяй и собрался уходить. «Спасибо, друг,» помахали ему вслед, взобравшиеся на своих лошадей Берсенев и Федор. Они пересекли поле наискосок и приблизились к деревне. Навстречу им бросилась кучка всадников. Берсенев показал документы, ответил на их вопросы и попросил отвести к Черепанову. Черепанов, среднего роста, неторопливый и пожилой мужчина со степенными манерами, веснушчатым лицом и глубоко посаженными глазами, был на улице возле своей избы, занятый конем. Повидимости ему стало от работы жарко и его шинель валялась на завалинке. Одет он был в сермяжный кафтан и кавалерийские шаровары с лампасами, заправленными в сапоги. Армейская фуражка с эмблемой авиационных войск сидела на его крупной голове, поросшей коротко подстриженными, соломенными волосами. Перед ним стоял высокий, гнедой жеребец. Черепанов держал его переднюю ногу в руках и сокрушенно качал головой. «Ковать его нельзя было. Молодой еще. Копыта ему испортили,» поделился он с Берсеневым, когда тот представился. «Снимите подковы и лечите,» посоветовал полковник. «Нет на это времени. На чемоданах, так сказать, живем. Не знаем, что завтра будет.» На его невыразительном, плоском лице не проявлялось никаких чувств. «Деревня месяц назад была атакована Фриммером. Искали оружие и зерно. Старшин закопали живьем на две сажени в землю и оставили подыхать. Отряд самообороны, в силу малочисленности и плохого вооружения, не смог защитить жителей и был рассеян. Сейчас готовим пополнение.» Он повернул голову назад. «Посмотрите на этих орлов — это наши тамбовцы.» Черепанов указал на три десятка крестьян разнообразного возраста, тренирующихся невдалеке. Повстанцы в брезентовых ичигах и в сермяжных онучах с лаптями, в суконных шапках и ушанках, в полушубках и в зипунах и армяках, заросшие и небритые, со всевозможным оружием на плечах — трехлинейками, карабинами, охотничьими ружьями, револьверами всех систем, с гранатами и тесаками за поясами, с гордо поднятыми головами крепко отбивали на плацу свой чеканный шаг. «Мы пришли в Ольховку неделю после того, как советские покинули деревню. Сейчас мужики довольны; пока мы здесь — никакой продразверстки. Однако Фриммер попрежнему рыщет по Тамбовщине и убивает и грабит. Наша задача найти его и уничтожить.»

Дальнейшее произошло очень быстро, и как бы в одно мгновение. Из леса с дикими воплями выскочили всадники с красными лентами на папахах. По ним последовало несколько хаотичных выстрелов, но потом по нападающим упорно застрочил пулемет, к нему присоединился второй и третий. Наступательный порыв большевиков был задержан. Они падали с коней, но на минуту смешавшись, выравнивались и продолжали атаку, чтобы быть опять скошенными пулеметным огнем. Новые и новые сотни появлялись на околице. «Пропустили! Наши патрули пропустили! Советские их вырезали!» сетовал Черепанов. Схватив шинель, он побежал в дом и через секунду вернулся преображенным. Теперь он выглядел настоящим командиром. Глаза его горели отвагой, в уголках рта залегли решительные складки, в руке был кольт, с боку свисала шашка. «Принимай командование, Николай Иваныч!» крикнул он, вскочив на своего жеребца. Они помчались к леваде, где казаки садились на коней и строились в боевой порядок для контратаки. «Строй фронт! Трубач! По переднему уступу!» Мелодичные звуки сигнала огласили окрестности. «Шашки наголо! Вперед!» скомандовал Берсенев. С криками Ура! выставив перед собой пики полк своей массой обрушился на врага. Шла лава на лаву. Они врезались друг в друга. Перед Берсеневым замелькали горящие ненавистью глаза, разодранные в истошной ярости рты и искаженные злобой лица. Лязг стали, исступленный мат, крики боли, выстрелы, глухой перестук клинков, кромсающих человеческую плоть слились в одну дьявольскую какoфонию. Берсенев беззаветно рубил с плеча, раздавая удары направо и налево, и без устали стрелял в упор, повалив незнамо сколько врагов. Внезапно шум утих и красные исчезли. Очнулся Берсенев скачущим по полю с остатками своего полка. Байсар вынес его из битвы. Нервное возбуждение пережитого колотило его, мешая ясно мыслить. С удивлением он заметил, что не получил в жестоком бою ни одной царапины. «Стой!» закричал он и, чтобы привлечь внимание выстрелил в воздух, выпустив из своего нагана последний патрон. «Стой! Где знаменосец?!» Прыщавый, тощий подросток подскакал к нему. «Поднимай знамя! Собираемся здесь! Ждем тех, кто прорвался! Труби! Зови сюда всех!» Стройный, как камышовая тростинка, вскинул подросток свой горн. Энергичная, бодрая трель далеко разнеслась в вечереющем воздухе. Казаки, многие из них раненые, стали медленно съезжаться к своему полковнику.

Все последующие дни остатки полка Берсенева, оглядываясь на север, на юг, восток и запад, недели две отступали, потеряв всякую связь со своим командованием, не зная, откуда набежит неприятель, а если нападет — то куда отходить. По ночам рассылали лазутчиков: во все стороны света. Вести они приносили неутешительные. А в те немногие дни, когда cоветские не наседали, было слышно, как тревожно гудят широкие, замерзшие дали черных степей и слышен отдаленный набат. Решили они пробираться на юг, да все вышло не так как им хотелось…

Бежали они от красных уже трое суток, а было краснопузых чертенят видимо-невидимо, и рубили, и стреляли их бесовскую рать белые без конца, а красных все равно не убывало, пока не прижало их казацкий полк к реке Хопер. Час был поздний и переправляться в темноте было невозможно. Так и остановились казаки на ночлег на крутояре, костры на снегу разожгли, да палатки проворно поставили. Влажный мартовский ветер пронизывал Берсенева до костей, бросая все тело его в противную зябкую дрожь, и он натянул на свою шинель лисью шубу, которую его ординарец всегда возил в седельном вьюке, а поверх ее добавил непромокаемый брезентовый балахон. Лязгая зубами, он хватил из фляги длинный глоток водки и повалился спать недалеко от костра, поручив Федору заботу о своем жеребце. С первыми лучами солнца загудела земля и тучи красных конников, крутя сверкающими шашками, бросились на них. Берсенев успел только вскинуть винтовку и выстрелить наугад, как неприятель уже захватил их позиции. Сеча началась. Немногие его со-товарищи успели вскочить на коней, немногие схватились за сабли. Разрубленные их тела валялись на снегу в лужах крови. Улюлюканье, гик и хриплая ругань раскатились над степью. От треска ломающихся костей и разрубаемой человечины перехватывало дыхание и затыкало уши. Озверевшие, размахивая окровавленными клинками, буденновцы носились по стану, добивая немногих уцелевших. Коренастый конник в матросской форме появился откуда — то сбоку, из-за спины и ловко срубил голову Федору, перезаряжающему карабин. Кровь хлынула густым потоком из шеи несчастного, а матрос, злобно загоготав, помчался дальше, размахивая своим длинным проволочным кнутом с шаром на конце. Берсенев шарахнул из винтовки ему вдогонку, но промахнулся, а потом стрельнул еще раз, выбив из седла другого высоченного командира в кожанке и в ремнях, но настал и его черед. Страшный удар пришелся ему сзади, в голове горячо запульсировало, колени подломились и он упал лицом в снег. Bсе окружающее заволокло черной пеленой, исчезнув из его сознания. Очнулся Берсенев от холода. Словно тяжелый кошмар над ним брезжил рассвет. Утро пробивалось через завесу ненастной мглы. Тяжелый рыхлый снег покрывал как саваном унылую равнину. Бледная луна затмевалась рваными клочками облаков. Спина саднила, а руки его, упершиеся в снег, окоченели. Было тихо и пустынно и только морозные дуновения ветерка шевелили клочья одежды и шевелюры мертвецов с оторванными конечностями, валявшихся вокруг. Он приподнялся. Ни дождевика, ни шубы на нем больше не было, а разглядел он на другой стороне стана группку мародеров с закопченным фонарем, в котором мерцал свечной огарок. Низко нагибаясь и иногда вставая на колени, они осматривали, шарили по карманам и добивали штыками побежденных. «Сейчас придет и мой черед,» пронеслось у него в голове, как в ту минуту в плечо его что-то легонько толкнуло. Сердце Берсенева захолонуло от страха и он, сжав кулаки, обернулся. Рядом с ним стоял его верный Байсар. Конь, насторожив уши, приветствовал его тихим ржанием. Байсар по-прежнему был неоседлан, не взнуздан и иней поблескивал на его мощном, ухоженном теле. Берсенев потер свои глаза руками, снимая напряжение. Надо было решаться. Собрав все силы одним прыжком вскочил он коню на хребет, ударил ему в бока задниками сапог и помчался быстрее ветра. Позади него послышались крики, хлопнули два — три револьверных выстрела, но погони не последовало, вероятно, отряд красных оттянулся на выполнение другой боевой задачи. Жеребец все более горячась набирал скорость. Морозный воздух врывался в легкие. Берсенев скакал по каменистому тракту едва покрытым тонкой снежной шалью. Где-то в стороне над безлесным берегом Хопра занималась вьюга. Он держал путь на север. На пути им не повстречалось ни единой живой души. Четвертый год большевисткой революции уже изрядно поубавил народу на Руси. Скакали мимо развалин храмов и неубранных полей, мимо заколоченных изб и загаженных колодцев, мимо опустошенных, сожженных деревень.

Скакал он целый день, без седла и без уздечки, цепко обхватив шею жеребца обеими руками, и только к вечеру, когда конь стал уставать, хрипеть и спотыкаться, свернул его в лесной прогал и там, сторожко из-за куста оглядел заиндевевшую, пустынную дорогу и наконец-то спешился. Ребристые бока гнедого тяжело поднимались и опускались, он тяжело дышал, а из его морды капала окрашенная кровью тягучая и пузырчатая слюна. Они были вдвоем в темно-зеленой чаще. Из-под подтаявших сугробов проглядывал мшистый ковер опавшей хвои, перемешанной с гниющими сучьями и прелыми, почерневшими шишками. На мгновение могло показаться, что война, революция и невзгоды отступили от них. Только нежное журчание ручейка и порывы ветра в верхушках елей наполняли темнеющее, замкнутое пространство вокруг монотонным, усыпляющим шумом. Байсар тихо фыркнул и стукнул копытом, проломив под собой корочку льда. Oн укоризненно скосил взгляд на своего хозяина. Покрытая пеной длинная морда жеребца сморщилась от печали, а из его фиолетового глаза выкатилась крупная слеза, оставляя бороздку в коричневых шерстинках. Берсенев содрал с себя прилипшую к телу шинель и бережно обтер ею бока и голову своего друга. «Утомился я, и ему роздых требуется,» прошептал он и, осторожно ступая на трясущихся после долгой скачки ногах, повел жеребца к воде. Превознемогая ноющую боль в пояснице Берсенев присел на склоне и с наслаждением вытянул свои руки и ноги. Рядом с ним Байсар пил студеную воду, струящуюся под его копытами, усердно втягивая ее мягкими розовыми губами. «Куда же нам теперь, сирым?» вопросил Берсенев, глядя на коня, который напившись, начал копытами разгребать ноздреватый снег, выщипывая пучки жухлой травы и какие-то палые листья. Он сидел, уронив голову на скрещенные руки. Сердце его стучало часто и сильно. Тяжелые думы обуревали его. «Как я остался жив?» прошептал он. Кряхтя, он ощупал свою ссадину на спине, но раны там не было, за исключением ушиба. «Как же так? Он же сбил меня с ног?» Берсенев стал вспоминать. «Наверное, брезент и шуба смягчили или печалиться. «Ну, а дальше что? Куда мне теперь?» Его губы горестно сжались. Так в оцепенении он долго сидел, наблюдая за крупными, редкими снежинками, кружащимися над его головой. Они оседали на темно-зеленых, пушистых елочных лапах, на уже запорошенном снегом грунте, на его семижильном, широкоплечем теле, и таяли на его непокрытой голове. Очнувшись от дремы, он провел рукой по волосам и встал, стряхнув с себя снег. Взяв Байсара за гриву, он повел его в укрытие под густыми ветками исполинской ели, где было сухо и тихо. Достав из кармана шинели ломоть хлеба, разломил его, съел сам, а другую половину отдал коню. Здесь они и встали на ночлег. Спал ли он в ту ночь или грезил наяву Берсенев сказать не мог. Прижавшись к шее коня, он пытался уснуть, но не мог набрать тепла, чтобы забыться хоть на минутку. Теряя сознание, он замерзал. Его жена и дети, бледные и дрожащие, появились перед его глазами, какими он видел их в последний раз на балконе в ту дождливую ночь в апреле 1917 года, перед отъездом на фронт. Даже одежда их не изменилась, но Берсенев знал, что это не был его особняк в Плещеевo. Где они находились, он затруднялся сказать, но твердо знал, что они в безопасности. Они рассматривали друг друга, разделенные неодолимым барьером смерти и жизни; они, уже приобщенные к высшей мудрости, а он, все еще мыкался здесь, израненный и гонимый. Ничего не дано было им передать ему, хотя губы их шевелились. Глаза Ирины были печальны, она переживала, глядя на его неcчастное, затравленное лицо. «Как ты постарел,» Берсеневу показалось шепнула она. Видение исчезло. Берсенев принялся горячо молиться, входя в транс. Вселенная распахнулась; границы исчезли; прошлое стало настоящим. Хоровод ярких воспоминаний окружил его, они замелькали перед ним, как пестрые страницы его жизни, он не знал, где остановить взор. Он видел себя молодым в щегольской офицерской форме, стоящим у алтаря во время венчания; лицо Ирины скрыто фатой, ее чарующие глаза потуплены, и батюшку, надевающим на их персты обручальные кольца. Он видел себя в Московском Кремле на Соборной площади, втиснутым в цепь охраны, сдерживающей толпу, ликующую по случаю объявления войны. Открытый экипаж, в котором разместилась венценосная семья, прокатился так близко, что он ясно разглядел их лица и улыбающихся великих княжон, указывающим Александре Федоровне, на подпрыгивающего выше всех и орущего от восторга, смешного солдатика. Он видел свою новорожденную дочь в их спальне в Плещеево, Ирину и сына, заботливо склонившихся над ее колыбелькой и себя, радостного и хмельного в полосатом халате, стоящего поодаль с бокалом шампанского в правой руке. «Где это все?» простонал он. «Безвозвратно пропало? Неужели унеслось дымом и тенью в небытие и нет туда больше возврата?»

Он очнулся и повел очами. Ему очень хотелось есть, но внутреннее тепло разлилось в нем, он был опять бодр и здоров. Было очень тихо — лес спал, укутанный покрывалом ночи. Снегопад прекратился, оставив толстую, поблескивающую пелену кругом. Лунный свет широким потоком лился с неба, было видно, как днем, стволы деревьев отбрасывали длинные тени. Берсенев встал, расправил кости, вынул компас и, нацелив стрелку, отправился в дальнейший путь. Байсар тихо фыркнул и укоризненно закосил взглядом — ему не хотелось уходить. Шли они долго, то ныряя в покрытые ледяной коркой болота, то пробираясь сквозь гущи колючего можжевельника, то пересекая широкие поляны, пока не набрели на избушку. Обнесена она была тыном из заостренных кольев в человеческий рост и только замшелая крыша ее выглядывала оттуда. Великанами высились вокруг огромные сосны и густые ели. Из чащи доносилось хрюканье вепрей. Прямо над головой зловеще и отчетливо ухал филин. Ему стало жутковато. Казалось здесь водятся лешие и кикиморы. Не найдя ворот, они пошли кругом. С громким хрустом их ноги оставляли глубокие отпечатки в снегу. Забрехала собака; раздался скрежет поворачивающейся на ржавых петлях двери; скрип шагов на крыльце и грубый голос рявкнул, «Чего надо?» «Пусти переночевать, добрый человек! Я тебе золотой червонец дам.» «Это нам пригодится.» Наступила пауза. «А много ли вас?» «Нет, только я и конь.» «А ну — ка отойди подальше, дай-ка мне на тебя взглянуть!» Берсенев повиновался и отступил на несколько шагов назад, чувствуя устремленный на него скрытый взгляд. «Покажи деньгу.» Берсенев порылся в бумажнике, достал монету и высоко поднял ее в воздух. Золото жарко сверкнуло в его руке, как маленькая звездочка, упавшая с небеc. «Ну коли так, заходи!» Неожиданно секция забора растворилась, открывая узкий проход во двор. Ведя коня позади, он шагнул в внутрь. Плюгавый и вредный мужичонка, заросший седым волосом до плеч, держал в правой руке занесенный для удара топор, левая рука ковшиком протянута к гостю. «Давай червонец,» потребовал он. Берсенев сунул ему монету, с любопытством осматриваясь. Широкий двор был добротен и прибран. Свежий коровий навоз возле хлева и клохтанье кур в сарайчике говорили о странном и неожиданном изобилии. «Ты топор убери, добрый человек, а то не ровен час, сцепимся мы с тобой.» Хозяин прикусил монету, поднес ее к глазам, цыкнул языком и явно подобрел. Сунув топор за пояс, он, поманив за собой Берсенева, пошел к конюшне. «Там тепло; с вечера печка топится. Я поставлю твоего коня рядом с моими; насыплю ему доверха овса и ячменя. Тебя в доме накормят и спать уложат. Спи хоть целый день, но только к закату, чтоб тебя здесь не было.» Берсенев толкнул дверь в избу, вошел и замер в полной темноте. Так он стоял минут пять, не зная куда идти, вслушиваясь в храп и сопенье спящих людей, пока сзади не появился вернувшийся из конюшни хозяин. «Сидоровна!» гаркнул он. «Принимай гостя! Что есть в печи — на стол мечи!» Где — то под потолком послышалось шуршание, что — то чиркнуло и неярко засветилась лучина. Заспанная баба, в сарафане и с платком на голове, во весь рот зевая, появилась перед ними. Берсенева посадили за стол. Не глядя на него, сгорбившись и поминутно крестясь, она поставила перед ним вместительную миску еще теплых щей, из которых высовывался кусок вареной говядины, принесла горшок с перловой кашей, сдобренной плавающим сверху коровьим маслом, положила ковригу пшеничного ситника и налила кружку хлебного кваса. Указав ему место на печи, хозяин и хозяйка удалились на покой. После кошмарных часов, недавно проведенных на морозе, происходящее сейчас казалось ему пленительной, волшебной сказкой и он только жевал, проглатывал и запивал. Съев все до крошки и выпив до последней капли, Берсенев растянулся на означенном ему месте и погрузился в глубокий, без сновидений сон. Проснулся он поздним утром от хлопанья железной заслонки. Новые и новые порции дров запихивались в печное нутро и жар ее становился невыносимым. В избе суетилась вчерашняя хмурая баба. Она пекла блины, складывая их в высокую стопку на столе и запах их был упоителен. Берсенев легко соскочил с лежанки и вышел проведать своего коня. Было немного теплее, чем вчера, хотя солнечные лучи едва достигали земной поверхности. Голубоватое небо было трудно разглядеть сквозь густые, раскидистые вершины лесных гигантов. Он пересек двор. Довольный жизнью Байсар приветствовал его тихим, ласковым ржаньем. Берсенев вывел его наружу. Мартовский воздух был легок и свеж. Красногрудые снегири важно сидели парами на ветвях. Радуясь весне cтайками порхали и кружились синицы. Оживленно чирикали воробьи. По стволам и сучьям, сломя головы, наперегонки гонялись белки. С сосулек на рыхлый, чернеющий снег капала вода. Недалеко от распахнутых ворот за забором суетились два плечистых, молчаливых паренька, занятых распиливанием поваленной сосны. «Добрый день!» услышал он голос хозяина, тянущего за собой в коровник, поставленную на санки, кадушку с водой. «Здравствуй,» ответил Берсенев. «Как ты здесь один — одинешенек в зеленой пустыне обретаешься? Почему рядом никто не живет?» Его лицо скривилось. «Места здесь сырые; болота да трясины кругом; лешаки водятся; вот и опасаются деревенские.» «А ты как здесь оказался? Ты храбрее других? Уж не изгой ли ты?» пошутил Берсенев. Мужик вздрогнул. «Откудова знаешь?» «Тебя сразу видно,» продолжал шутить он. «За что тебя выселили?» Буря эмоций прокатилась по невыразительному лицу мужика. Его правый глаз прищурился, а губы приоткрылись, обнажив ряд почерневших зубов. «Выгнал меня мир с моей бабой из Хряпова двадцать лет назад. Хорошо, что скотину оставили и инструменты не удержали, вот мы выжили и окоренились здесь.» «За что — же они тебя невзлюбили?» Мужик тяжело вздохнул. «Безбожником меня прозвали. Осерчали за то, что в церкву я с ними не хожу и детей не крестил.» «Что ж ты так?» «А тебе какое дело? Твое дело не вопросы спрашивать, а ночь переночевать и будь здоров.» «Ты в Бога не веришь, а Oн тебя хранит. Ты и не представляешь, что за двадцать лет с Русью сделалось. Вороги на нее со всех сторон налетели, мертвой хваткой вцепились, кусают и режут ее на куски и даже царя нашего убили. У таких же как ты мужиков собственность забирают, их мордуют, а с тебя как с гуся вода.» «До Бога высоко, а до царя далеко. Моя хата с краю.» Посчитав разговор оконченным, мужик возобновил свое усилие доставить воду в коровник. Берсенев с сожалением посмотрел на него. «Вот так перебьют вас красные поодиночке, если все будут, как ты. Ты не знаешь, что такое продотряд. Тебя просто еще не нашли. «Мужик не отвечал, однако, скоро что — то тюкнуло в его голове, и он, высунувшись из сарая, прокричал, «Два парня у меня, по шестнадцать годков. Жениться им пора. Где я им невест возьму в лесу? Посватал бы ты их в деревне?» Берсенев был огорошен. «В какой деревне; да и какой я сват?» «Ну, как же, ты человек ученый, видный, тебя послушают. Сыны мои хорошие, смирные, работящие, крестьянской работе обучены, рюмки лишней в рот не возьмут.» «Некрещеные они; любая девка испугается замуж за такого пойти.» «Ничего, в Хряпово поп есть, он их там настроит.» «Как у тебя все легко. Верить они должны и Закон Божий знать.» «Я им жития святых рассказывал, когда они маленькими были.» «Да ты же безбожник.» «Нет. Это я так для вида. Хочу на свой коленкор все вывернуть.» «Ты и поплатился за это. Что же ты молчал, когда тебя выселяли?» «Расстраивать их не хотел.» «Ну и чудак ты. Как тебя величать, чтобы потом про тебя рассказывать?» «Евсееичем,» пренебрежительно он передернул плечами. «Полное имя у тебя есть?» «Давно было, забыл, и никому оно не надобно. Посватаешь моих сынов?» «Где это?» «День пути вон туда,» мужик махнул рукой на север. Направление совпадало с маршрутом Берсенева; он согласился. Евсееич обрадовался и побежал снаряжать сыновей для путешествия. Каждому из них он дал по лошади и каждого снабдил подарками, уложенными в мешки. Особенно старался Евсееич угодить священнику. Пуд муки и корзинка с сотовым медом, предназначенные для него, были приторочены к лошадиным хребтам. Провожать их вышла мать с чугунком в руках, полным блинов. «Возвращайтесь с невестами!» пожелали родители. Ответить никто из отъезжающих был не в состоянии — их битком набитые рты жевали, а губы были измазаны сметаной и сливочным маслом.

Они углубились в лес и исчезли из виду. Ехали они по бездорожью, местами пригибаясь к холкам своих лошадей, протискиваясь через густой, колючий кустарник и избегая низко растущих толстых ветвей, местами взбирались на пологие холмы, местами пересекали предательские болота или переходили в брод холодные, полные талой воды, ручьи. Они почти не разговаривали и каждый был погружен в свои думы. Савва и Сысой, так звали сыновей Евсеича, ехали с замкнутыми лицами, возможно мечтая о своих невстреченных невестах, а Берсенев, опустив голову, обдумывал свое возвращение в повстанченскую армию Антонова. Так прошел день, пока не опустилось солнце, на померкшее, синеватое небо выкатился ранний тоненький месяц и начало вечереть. Надеясь, что Хряпово невдалеке, они не искали ночлега в лесу и продолжали свой путь, рассчитывая найти его по прибытии в деревню. Похолодало, сумерки перешли в ночь, а деревни все не было. «Заблудились,» стали корить друг друга братья. Берсенев предложил остановиться на ночлег под любым подходящим раскидистым деревом и переждать до утра, но Савва разглядел впереди тусклый, дрожащий огонек. Он манил их, звал и пугал. Кто может там быть? Необходима осторожность. С упорством маньяка Москва продолжала посылать карателей в тамбовские леса и они появлялись везде и повсюду. Но может быть там друзья, которых они ищут? Замерев, путешественники всматривались в тени, кружившиеся вокруг огонька и вслушивались в несвязные обрывки разговора. Для братьев, выросших среди друзей, где самыми страшными злодеями был медведи и волки, происходящее было совершенно непонятным. Берсенев объяснил им, «Не верьте людям в кожанках с красными звездами. Они обманщики. Они ваши враги.» Подростки внимательно выслушали, но не понимали смысла его слов. Не отрывая глаз от огня, Берсенев стал вслух рассуждать, «Возможно, что мы близко от Хряпова; не так ли, ребята?» Они утвердительно кивнули. Тогда это могут быть рыбаки у костра. Я вижу отсветы пламени в воде. Есть ли там река?» «Нет» возбужденно сказал Сысой. «Там есть пруд!» «Возможно мы его и видим.» Из седельной сумки Берсенев достал свой знаменитый карманный фонарик и на мгновенье посветил себе под ноги. «Я пойду на разведку. Вы не двигайтесь и ждите меня здесь. Если безопасно, я подам вам знак; если услышите стрельбу, то меня хотят захватить красные; тогда без оглядки бегите.» Берсенев растворился в темноте. С винтовкой в левой руке, с кинжалом в правой он, извиваясь как уж и не поднимая головы, пополз к костру. Оказавшись в пределах слышимости человеческих голосов, он застыл, пытаясь понять разговор. Их было пятеро мужчин разного возраста собравшихся вокруг огня и пекущих картошку. Соли у них, по скудности времен, не было, но они были рады даже тем клубням, которые накопали в огороде. Обжигая языки и дуя на пальцы, они насыщаясь, вели неторопливый разговор. Калякали они о недавних похоронах уважаемых старейшин, расстрелянных неделю назад красными, об отсутствии зерна для весеннего сева, o надвигающемся голоде и разорении их края. «И откуда эти большевики на наши головы взялись?» сетовали они. Слушая их у Берсенева появилось чувство облегчение, что опасность миновала, но он продолжал таиться. Ему показалось, что голос одного из них знаком ему, но это было бы слишком невероятным совпадением. Он приподнялся, чтобы рассмотреть говорившего. Полный достоинства, медлительный и скуповатый в словах военный, одетый в видавшую виды шинель и кубанку, поразительно напоминал ему Преснякова, с которым он месяц назад служил в крестьянской армии. Рядом с ним на бревне сидели два повстанца в перекрещенных ремнями нагольных полушубках и по ту сторону костра он разглядел двух мужиков в зипунах и суконных шапках. Oднако Берсенев полностью поверил в свою неслыханную удачу, только когда один из присутствующих назвал его по имени — отчеству. Радость охватила Берсенева. Не поднимая головы, боясь испугать их и спровоцировать нечаянный выстрел, oн подал голос, «Никифор Сергеевич Пресняков, я командир вашего полка Николай Иванович Берсенев. Не стреляйте. Я здесь недалеко от вас. Не стреляйте.» От неожиданности мужчины у огня переполошились, как если бы услышали голос с того света. Схватив оружие, они вскочили, и отбежав несколько шагов, бросились на землю. Выставив впереди себя свои винтовки и револьверы, они таращились в темноту. Крестьяне же позади костра не шелохнулись и продолжая пережевывать картошку, непонимающе хлопали глазами. «Кто там есть — выходи с поднятыми руками!» Берсенев поднялся и пройдя десяток шагов, появился перед ними, улыбающийся, с винтовкой висящей на его левой руке стволом вниз. Пресняков бросился к нему. «Николай Иванович! Какими судьбами?» Они крепко обнялись. «Мой полк разгромлен. Ищу дорогу к Антонову. А вы, что здесь делаете?» «Мы уничтожили продотряд. Плохо, что когда пришли, опять опоздали. Они успели расстрелять половину наших мужиков и ограбить их, но вывезти провиант мы им не дали. Остановили подводы на выезде из деревни. Мы их захомутали и обратно на народный суд. Красные герои трепыхались и горячились, но сила в этот раз была наша. Мужики их всех в пруду перетопили. Там они и сейчас рыб кормят.» Берсенев навел световое пятно своего фонарика на полынью. Среди льдин лицом вниз плавал труп. «Если бы вам до Москвы добраться, и там такой же народный суд учинить, то все московские водоемы были б до краев полны,» изрек oн. Берсенев подошел к бережку, встал лицом в направлении, откуда приполз и стал крутить в воздухе своим включенным фонариком. Все смотрели на него с удивлением. «Не один я. Двое пострелов со мной. Евсеича семя. C утра к вам идем.» «Тихона Евсеича сыны?» подал голос один из мужиков. Ладонью он обтер картофельные ошметки со своей бороды. «Помню я их. Пять лет назад с матушкой ихней к нам в деревню пожаловали. Медвежьи шкуры на мануфактуру менять приходили. Очень резвые сынки у него.» «Его зовут Тихон? Мне он сказал, что имя свое забыл.» «Как человек свое имя может забыть? Придуривается он. Он всегда шелопутный был; не как мы в обществе. Перечил всем, все вокруг ему не так и каждое лыко в строку.» «Когда в церковь на литургию его звали, то он всегда бузил: «Тебе надо, ты и молись, а мне это ни к чему,»» подтвердил другой крестьянин в раздражении привстав с бревна и обтирая свои руки о штаны. Берсенев крепко задумался после своих слов, устремив свой взгляд в сторону, а потом добавил, «Не такой уж он и безбожник; изменился он; сыновей своих окрестить хочет.» «Окрестить хочет? Некому теперича крестить. Как раз красные попа с попадьей укокошили. Вон на погосте лежат. Могилы еще свежие. Две дочки ихнии успели схорониться в кустах и живыми остались. У меня сейчас пристроились. Всем миром их кормим.» «Какое горе,» Берсенев сняв шапку, перекрестился. «Вот мы сомневаемся,» подал голос другой мужик, совсем старый и немощный, направив свои слезящиеся глаза на Берсенева, «Откуда большевики берутся? Из турецкой стороны их к нам, что ли на телегах привозят?» Берсенев наклонил голову, ища лучший ответ. «Многие из них из — за границы к нам прибыли, это верно, но много есть и своих, доморощенных. Большевик ненавидит страну, в которой он живет и хочет переделать ее на свой лад, не спрося других, согласны ли они. Главное для него не страна, где он родился, на нее большевику наплевать, а мировая революция, то есть власть над всем миром. В большевике мы видим два типа человеческой природы — безнадежнo заумные идеалисты и закоренелые преступники, которым новый строй предоставил свободу убивать, грабить и насиловать. Других нет.» Послышался топот копыт, на который все тревожно обернулись, и из темноты появились один за другим всадники. Савва был первым, за ним Сысой, кавалькаду замыкал Байсар. Смышленные лица подростков были сосредоточены и полны важности. Они выполнили свою задачу: нашли Хряпово и доставили мешки. С высоты лошадиных спин они с удивлением озирались на новые лица. «Hе признаете меня?» обратился к ним первый мужик. «Я дядя Филат. Как ваши батюшка и матушка здравствуют?» «Благодарствую,» ответил за обеих Савва. «Кому подарки — то? Надоело мешки таскать.» «Фу — ты, смотри ершистый какой,» Пресняков взял его мерина за уздцы. «Парень хват. Берет быка за рога. Не иначе как генералом будет.» «Айда по домам, ночь уже, утро вечера мудренее,» предложил мужик, назвавший себя дядей Филатом. Все согласились и, залив костер водой, отправились в деревню. В безлунной ночи было трудно ориентироваться и Берсенев шел след в след за провожатыми. Даже в темноте он чувствовал присутствие большого скопления войск. Звякали уздечки, слышалось конское фырканье, из переполненных построек доносился храп, на околице перекликались патрули. Братьев взял на ночлег Филат, а Берсенев пристроился с Пресняковым в каком — то амбаре, где уже спало двадцать казаков.

Серый утренний свет брезжил через запыленное окошко. Во флигеле, в котором дядя Филат разместил их вчера ночью было холодно. Пузатая железная печурка с трубой выходящей под крышу давала скудное тепло и Савва и Сысой пододвинули лавки, на которых спали, к ней поближе. Лежебоками они никогда не были и быстро вскочили босыми ногами на земляной пол. Все им здесь было удивительно, все в диковинку, все им хотелось пощупать, и рассмотреть и сравнить с тем, что было дома. Они осмотрели верстак, заваленный стружками, рубанки, пилы, стамески, коловороты, молотки и молоточки, провели пальцами по лезвию, чтобы проверить остроту заточки плотницкого топора, и даже присели в недостроенные сани, которые мастерил на продажу дядя Филат. Распаковав родительские харчи, они всухомятку позавтракали вареной курятиной и ломтем ржаного хлеба и наскоро накинув свою нехитрую крестьянскую одежoнку, вышли на улицу. Было промозглое утро. По низкому серому небу мчались тяжелые с синеватым отливом облака. Истоптанный ногами прохожих и копытами лошадей мокрый снег покрывал широкую прямую улицу, образованную двумя рядами почерневших бревенчатых хижин. Сильные порывы сырого ветра трепали ветви деревьев и гнали печной дым в лица прохожим. Народу шло взад — вперед так много, что у братьев зарябило в глазах и не могли они на всех досыта наглядеться. Все они были пышные, занятые и неприступные, в медалях и орденах, кто на конях, а кто пешком, но все с оружием, в ремнях и патронных лентах и в сапогах со шпорами. Никто не хотел взглянуть на Савву и Сысоя, одетых в простецкие армяки и валенки с заплатами. Разинув рты и пораженные великолепием окружающего, стояли они бoк o бoк, прислонившись к забору. Две миловидные крестьянские девушки приметили их, но быстро отвели глаза. Каждая из них тащила коромысло с ведрами и им явно было тяжело. Братья не растерялись и когда девушки поравнялись с ними, предложили помощь. «Подсобить позволите?» Не дожидаясь ответа они подняли коромысла на свои плечи и понесли. «Куда требуется?» спросил Савва. «Вот наш дом,» ответила, та, что была чуть постарше и указала на избу дяди Филата. Девушки слегка улыбнулись. Oни были очень похожи друг на друга — невысокие, приземистые, кареглазые — одетые в одинаковые полушубки, ноги обутые в узорчатые лапоточки и с головами одинаково закутанными в шерстяные платки. «И мы отсюда!» хором воскликнули братья. «Только мы во флигеле.» Cтоя там посреди двора, оживленно беседовали Берсенев, Пресняков и Филат. «Да вот они и есть сиротки,» Филат указал на них глазами, «и уже с кавалерами. Зачем же я иx опекун? Они уже взрослые. Одной пятнадцать, а другой шестнадцать.» «Как все складывается,» засмеялся Берсенев. «У вас есть товар, а у нас есть купцы.» «Вы об чем?» Рот Филата открылся в удивлении. «Свататься мы к вам приехали.» Брови Филата высоко подпрыгнули и глаза округлились. «Свататься? Xoрoшo. У нас невест и вдов много. Половину мужиков красные истребили; малые да старые, ну вот и бабы еще остались.» Берсенев улыбнулся молодым. Они весело щебетали ни о чем. Похоже, что они были счастливы. «Они уже поладили. В их возрасте молодежь быстро сходится, не то что мы, старые ворчуны.» «Девушки еще не знают, кто эти ребята. Они очень религиозные и их надо спросить, хотят ли они выйти замуж за нехристей.» Филат посмотрел на Преснякова. «Я могу пособить. Если ребята желают, то окрещу их по православному обряду как положено,» подтвердил тот. «С этого надо и начинать, а потом про сватовство балагурить,» заключил Филат. «Как их зовут?» спросил Берсенев. «Вот та, что повыше Маня, а сестра ее Варя.» «Дядя Филат, можно мы девушкам наших лошадей покажем?» подошел к взрослым Савва. «Лошади у тебя смирные?» «Да.» «Тогда можно. Только кататься нельзя.» «Почему?» «Недозволено. На посиделки к Башмаковым сегодня вечером можете пойти, но чтоб больше ни — ни.» Филат погрозил указательным пальцем и насыпал ему из кулька жареных семечек. Савва вернулся в компанию и поделился с друзьями. Они дружно стали их лузгать, элегантно сплевывая себе в ладошки. Сысой разводя руками и надувая щеки рассказывал девушкам, как он поймал волка в прошлом году. «И глядит он на меня весь серый, зубами щелкает, и убежать не может, потому как лапа у него в капкане прищемилась.» Варя и Маня млели, ахали и восхищались его мужеством. Савва не хотел отставать. Он стал сочинять, что у них на хуторе живет кот — мудрец, который звезды на небе считает, мышам зубы заговаривает, хвостом пшеницу косит, а потом сам ее скирдует и обмолачивает. «И все хвостом?!» Изумленно Маня посмотрела на Варю и они прыснули со смеху. Как им было весело! Одним словом, через день случилось чудо великое: из незнакомцев — чужаков они превратились в самых лучших и задушевных друзей — приятелей. Они были ослеплены друг другом и нетерпеливо искали встреч. Тогда кровь их закипала, чувства бурлили, сердца трепетали. Все благоприятствовало зарождающейся любви. После обряда святого крещения ребята были в приподнятом настроении, гордясь своими кедровыми крестиками на тонких кожаных шнурках, которые им вырезали золотые руки Филата. Савва и Сысой переменились под влиянием взрослых. Пресняков познакомил их с пасхальным постом и они тут же отказались от скоромного, которым снабдила в дорогу иx мать. Берсенев рассказал им о наступающем светлом празднике Воскресения, а Варя и Маня читали им страницы из Священного Писания. Подарки, которые они привезли из хутора, были отданы по назначению и мешки опустошены. Филат все хотел сделать обстоятельно и после сватовства собирался навестить Евсеича на его хуторе. Все было бы очень хорошо, но шла война и отряду Преснякова требовались пополнения. Настал день и он сказал Филату, что Савву и Сысоя следует мобилизовать в повстанческую армию, а если не так, то сделают это вместо него красные. Задумались бывалые мужчины, не хотели они нарушать молодое счастье и нашли компромисс: пусть сыграют две свадьбы, а потом под ружье. Вот так съездили в Хряпово Евсеича сыны.

Тем временем смертная борьба не затихала ни на час. Силы советских росли. Они продолжали вводить в Тамбовский край новые и новые армии, в этот раз освободившиеся после Польской кампании. Сопротивление повстанцев слабело. Берсенев был затребован явиться в штаб армии к Антонову. Oн стал прощаться с Пресняковым, полк которого также получил приказ передислоцироваться. «Свидимся ли мы когда в этом мире?» Берсенев стоял возле оседланного Байсара, повернувшись спиной к конному взводу, выделенному для его охраны. «А как же,» Пресняков был оптимистичен. «Вот красных разобьем и пир горой затеем. Там и свидимся.» Он по — приятельски подмигнул своему другу. «По чарочке выпьем.» Пресняков задумался и добавил. «Если мы красных не победим, они колхозы введут. Тогда мужику крышка. В колхозах ведь как? Лодырь и разгильдяй хозяйственным мужиком правят. Очень злится народ на это. Один наш охотник так осерчал, что медвежьи капканы на красных взялся ставить. Семьдесят ихних угомонил.» «Погибает очень много людей. Одна часть населения уничтожает другую. Террор белых по свирепости не уступает террору красных, правда, начали террор красные, а белые только отвечают.» «Это точно. Народу мало в деревнях осталось. Что хряповских ждет после того как мы уйдем?» «Муки безмерные. В лесах прятаться им надо или за границу бежать. Но может отобъемся. Собирает Антонов силу великую большевиков воевать. Победим.» Обнявшись, они расстались.

Гуськом ехали они по глухой лесной дорожке. Всматривались и вслушивались, каждую минуту ожидая засады. Вокруг них, безучастная к людским страстям, переживаниям и конфликтам, природа совершала свой извечный круговорот. Весна вступала в свои права, все чаще блистало солнышко, все больше птичек возвращалось с юга. С каждым днем теплело и деревья были окутаны первой зеленью. Лес был уже не так прозрачен, как недавно, хотя листва еще не появилась; голые ветви, усеянные набухающими почками росли и менялись каждый час. Сквозь опавшие, прошлогодние листья проглядывала молодая, нежная трава. Недалеко от Берсенева ехал Егошкин, за отвагу и смекалку назначенный месяц назад командиром взвода. Его широкое и круглое лицо не изменилось и было сияющим и веселым как и всегда. Как и прежде любил он смеяться и дурачиться, однако зрелище, открывшееся за поворотом, заставило его прикусить язык. Среди жухлых голых кустов и островков нерастаявшего снега валялось множество мертвецов с раздробленными головами. Они лежали во всевозможных позах — вниз и вверх лицами, или на боках, скрюченные или выпрямленные, с руками раскинутыми или вытянутыми вдоль своих изгрызенных лесным зверьем тел. Сладковатый трупный запах наполнял воздух. Почуяв приближение отряда, метнулась в сторону стая волков с окровавленными мордами и неохотно взлетела парочка стервятников, расправив свои огромные, черные крылья. Все полезное, что могло найти употребление в деревенском хозяйстве — обувь, одежда, ремни, шнурки, застежки и пуговицы — было содрано с убитых. Побрезговали только исподним, клочки и лоскуты которого трепыхались на ветру. Берсенев приблизился и попытался представить себе, что здесь произошло. На остатках кальсон и нижних рубашек жертв местами проглядывали фиолетовые чернильные штампы со словом «казенное» между двух пятиконечных звезд. «Сколько они здесь лежат?» спросил, стоявший рядом Егошкин. «Не больше недели. Не сгнили еще,» ответил, не отрывая глаз от поляны Берсенев. «Думается мне, что это местные мужики красных подкараулили и расправились с ними по своему. Люди они прижимистые и скопидомные — даже веревки и пули на врагов пожалели — дубинками черепа им крошили.» Он грустно усмехнулся. «Не к добру все это. Насилие порождает насилие. Будет ли этому конец? Большая страна атаковала маленькую; сама стонет и терпит потери, однако с упорством и жестокостью продолжает наносить еще большие удары по пострадавшим и все мы захлебываемся в крови.» Он повел плечами и опустил голову.

Жертв становилось все больше. Чаще и чаще церковные колокола печально гудели и звуки их ударов широкими и мощными волнами угрюмо катились над Тамбовщиной. И в ответ горестно вздыхала мать-сыра-земля и слушало все, что на ней, и откликались и стонали от тоски души живущих, оплакивая погибших родных и близких. К унылым ударам главных колоколов вскоре примешивался дребезжащий похоронный перезвон колоколов меньшего разряда, так же разносившийся на много верст вокруг. Их отзвуки эхом отражались от озер, крутояров и чащоб, долго сопровождая отряд Берсенева на всем их пути к Козлову.

Взбешенные тамбовские псы надрывались от лая, привставая от ярости на цепях; блеяли в хлевах бараны и овцы; вo дворах хрюкали свиньи и беспокойно гоготали гуси, носились и ржали вспугнутые кони, забытые растерявшимися всадниками; и даже куры, привыкшие засыпать с заходом солнца, хлопали крыльями и взлетали на заборы, громко и испуганно кудахтая, в предчувствии скорой кончины в кастрюле супа; в то время как в домах, на улицах и на базарах беспокоились и замирали от страха обыватели, вчера закопавшие на огородах свои скромные драгоценности. Город был в состоянии шока и паники. На них наступала голодная, оборванная и очень обозленная армия Тухачевского. Битая Пилсудским под Варшавой и драпавшая без оглядки тысячу верст на восток, его армия искала противника полегче. Получив приказ Ленина ликвидировать восстание в месячный срок, cовнарком укрепил потрепанные полчища своего командарма десятками аэропланов, танков, бронепоездов, тяжелой артилерией, сотней тысяч красноармейцев и даже баллонами с удушающим газoм. Без сомнения, большевики не брезговали никакими средствами, борясь с тамбовчанами.

Главоперштаб повстанченской армии помещался в полукруглом и элегантном угловом здании уездной земской управы. Земцев давно и след простыл и дух выветрился, но красные, белые или зеленые, поочередно, в зависимости от капризов, случайностей и причуд войны, использовали этот маленький архитектурный шедевр как свой штаб. Пространство перед зданием было оживлено. Бегали проворные вестовые, дефилировал конвой конников, сопровождая вереницу подвод с грузом, тщательно накрытым зеленым брезентом, пара битюгов тащила полевое орудие, его длинный хобот покачивался на булыжной мостовой, тревожно и однообразно — уныло гудели телеграфные проволоки, протянувшиеся на череде столбов в специальное окошко на втором этаже и поминутно хлопала зарешеченная входная дверь, которую охраняли строгие часовые с ручными пулеметами Льюиса, установленными на треножниках. В приемной секретарь в форме прапорщика, с тяжелым револьвером в кожаной кобуре, оттягивающей его ремень, пропустил Берсенева в кабинет председателя управы. Когда — то чинное и солидное помещение за годы народной смуты пришло в упадок. Исчезли вычурные и громоздкие мебеля, причудливо изогнутые кресла, резные шкапы под потолок, пышные шторы с бахромой и раскидистые бронзовые люстры с шишечками и завитушками. Все было вынесено, разломано или использовано на дрова. Облупленые, исцарапаные и ободранные стены были испорчены всевозможными надписями. По странному стечению обстоятельств уцелели только массивный паркетный пол елочкой и стол, за которым сейчас сидел Антонов. По секрету рассказывали, что стол этот был наглухо привинчен к полу и в одной из его тумб был спрятан пистолет — пулемет, нацеленный на входную дверь. Схватившись за голову, Антонов громко кричал в телефон, «Присылайте орудия со снарядами, крупнокалиберные пулеметы, больше гранат и патронов! На нас идет современная армия! Они воевали в Европе. Саблями, штыками и шашками мы от них не отобьемся!» Раздраженно он c грохотом бросил трубку на рычаг и обернулся к вошедшему. «Наконец — то прибыл!» он поднялся и через стол протянул руку Берсеневу. «Где пропадал?» он выпустил облако дыма, жадно затянувшись папиросoй, тлеющюей в пепельнице. Антонов сильно переменился с той поры, когда Берсенев встретил его на совещании в cеле Шитово прошлой весной. Он похудел, в глазах проглядывала тоска и чувство обреченности. Линия белесых бровей над округлившимися глазами трагически морщинилась, от уголков губ к подбородку опустились складки горечи, щеки его горели, а на висках набухли вены. «Со мной все в порядке. Готов продолжить службу. Что от меня требуется?» «Сражаться. Защищать народ. Вот для чего мы здесь. Мы ведь остались одни. Больше нет ни Деникина, ни Врангеля, ни Колчака. Большевики взялись за нас в полную силу. Они превосходят нас во всем: в качестве и количестве вооружения и в количестве войск. У нас остались толпы крестьян с холодным оружием и устаревшими винтовками, десяток трехдюймовых орудий и несколько сотен пулеметов. Хорошо, что казацкие полки еще с нами. И то облегчение. Еще рассчитываем на это…» Он выдвинул ящик стола, вынул оттуда страницу, густо покрытую типографским текстом, и протянул ее Берсеневу. Тот стал читать содержание листовки, которое могло бы выжать слезы из камня.

«Наши агитаторы пробираются по ночам в расположение противника и оставляют там листовки,» глаза Антонова выразили надежду. «И еще вот что. Недавно мы провозгласили независимость. Мы теперь Временная демократическая республика Тамбовского партизанского края. Будем ждать созыва Учредительного собрания в Москве или Петрограде, а дальше пусть народы России решают. Это факт делает нас независимым государством. Советские войска находятся на нашей территории незаконно и совершают акт агрессии. Мы будем жаловаться в Лигу Наций!» Он занес свой кулачок. «Сегодня утром мы послали телеграмму самому английскому королю в Лондон. Пусть мировая общественность примет меры!» Берсенев с трудом сохранял хладнокровие, однако осмелился возразить. «Я думаю, что до созыва Учредительного собрания еще очень далеко, а у Джорджа Пятого, если он нас услышал, своих забот хватает. Вначале надо разбить Тухачевского.» «Совершенно верно. Мы ставим против него вторую повстанческую армию. Бери конный полк и поступай в распоряжение Шендяпина. Отправляйся немедленно. Советские приближаются.»

На горé перед ним, на расстоянии двух верст виднелось скопище изб, сложенных из толстых обугленных бревен, с неширокими окнами на каждом фасаде и обрамленными резными наличниками. Срубы почернели и дымились; стекла в окнах были выбиты и осколки, разбросанные в палисадниках и на завалинках, ярко блестели. Белые расшитые занавески свободно трепались на ветру, путаясь в горшках с геранью на подоконниках. Стены и крыши жилищ были повреждены шрапнелью и гранатами, которыми красные вчера обстреляли эту деревню. В бинокль Берсенев видел уцелевших жителей, всю ночь хоронившихся в подвалах и сейчас уныло шевелившихся вокруг своих пепелищ. Красноармейцев не было видно, хотя он предполагал, что их цепи залегли где — то на околице. Было тихое раннее утро. Становилось жарко. Берсенев оперся спиной oб осыпающийся край траншеи, в которой он стоял, отцепил от своего поясного ремня фляжку с водой и сделал экономный глоток. Траншея была вырыта по его приказу, как ловушка для танков. Лазутчики доносили, что неделю назад четыре танка были доставлены на железнодорожных платформах и разгружены на полустанке недалеко от Козлова. «Неизвестно чем кончится этот день,» подумалось ему. Высоко в небе в волнах переливающегося голубого воздуха кружился ястреб. Он суживал и суживал круги, преследуя какого — то суслика, мечущегося по полю. Запрокинув голову Берсенев наблюдал за его полетом. «Сильные пожирают слабых. Только верующие отвергают это,» вспомнилось ему слышанное от отца в детстве. Неторопливо и не таясь над ним пролетел биплан с красными звездами на крыльях. Легко можно было разглядеть летчика в шлеме и в огромных защитных очках и позади него, напарника со взъерошенными в потоке ветра черными волосами, держащего в руках громоздкую фотографическую камеру. В их сторону с земли раздалось несколько винтовочных выстрелов невпопад и незадетый биплан удалился в сторону реки Лесной Воронеж, переправу через которую охранял Коноводов со своими казацкими сотнями. Самолет скоро исчез из виду, но грохот его мотора все еще катился над полями. Внезапно оттуда зло и настойчиво затявкал пулемет. «Наверное, казаки по разведчику стреляют. Неужели не собьют? А у нас своей авиации нет.» Берсенев обернулся на звук шагов. Мимо прошел Иванов, примкнувший к повстанцам перебежчик из Красной армии, бывший рабочий с испитым, без растительности острым лицом и трясущимися руками. Он нес жестяной ящик, из которого вынимал и раздавал бойцам патроны. «Больше десятка на нос не полагается. В бою добудете,» окоротил он трех крестьянских пареньков, потребовавших больше. Они притаились в окопчике смежным с траншеей и внимательно наблюдали за перемещениями в деревне. Воевали они не за честь, а за совесть. Они были братьями из семьи Федотовых и самому старшему вряд ли исполнилось двадцать лет. Отец их был расстрелян продотрядовцами, мать обесчещена у них на глазах и сошла с ума, хозяйство разорено. Они воевали уже больше года и горели лютой ненавистью к новым порядкам. «Вали отсель, жмот!» пригрозили они раздатчику и тот был рад убраться по-добру, по-здорову, пока не накостыляли. Прижав, чтобы не отняли коробку к своему худому телу, он заторопился к другим. Вдруг голова Федотова — младшего быстро нырнула в плечи и он спрятался за бруствером. Над ними пролетел сноп звенящих пуль. Пули летели высоко. Поражений еще не было. Позиция красных была обнаружена. Она тянулась за пшеничным полем вдоль широкой придорожной канавы. «Прицел десять!» закричал из соседнего окопчика командир роты Пантелеев, широкоплечий, рослый военный с красным от солнца лицом. «Десять!» повторили братья Федотовы; «Десять!» подхватили их соседи и приказ пошел по цепочке от бойца к бойцу. «Пли!» Раздался дружный залп, за ним другой. «Больше стреляйте, мужики!» кричали в восторге Федотовы. «Меньше в плен берите!» Но и красные опустили прицел и у повстанцев появились потери. Двое бездыханно лежали уткнувшись лицами в пыль, их фуражки были полны крови; третий, рядом с Берсеневым, пополз в тыл на перевязку, оставляя на траве темно-коричневый след; четвертый, сидя среди картофельной ботвы, обняв колени и раскачиваясь взад — вперед, громко выл от боли. «Гляди картину!» закричали братья из своего укрытия. Глаза всех устремились вперед. По равнине, по щиколотку в траве — густо, цепь за цепью наступали военморы. Они шли без перебежек, не ложась — в тельняшках, брюках клешами и бескозырках на головах. У многих во ртах дымились цигарки. Держа наперевес трехлинейки с примкнутыми штыками, они презирали смерть и своих лапотных противников. Повстанцы расстреливали их как зайцев в тире, но редела и их окопавшаяся цепь. «Продержитесь еще пять минут!» крикнул Берсенев командиру роты. «Мы их сейчас опрокинем!» Нагнув голову, он побежал в ложбину, где стоял в засаде его конный эскадрон. Он вскочил на Байсара. «Атакуем в боевом порядке! Шашки наголо!» крикнул он казакам. В своей левой руке он высоко поднял полковое знамя, на котором сиял гордый лозунг «В борьбе обретешь ты право свое». Всей своей массой конники обрушились на левый фланг наступающих, беспощадно вырубая замешкавшихся матросов. Широким мощным наметом эскадрон мчался по полю, сметая остатки врага. Крутились над головой казачьи сабли, разбивая и круша головы большевиков. Легко и упоительно было на сердце; так бы и скакать до самой Москвы. Берсенев лично зарубил трех или четырех, но получил пустячную колотую рану в левое бедро. «Не преследовать! Поворачиваем назад!» oн едва успел острастить своих бойцов, как издалека с околицы застрочили по ним пулеметы. Вздыбились раненые кони, сбрасывая седоков и сами валясь на них. Почуяв мертвых всадников некоторые лошади, остановившись, фыркали и топтались на месте, другие захрапев, вьюнами разворачивались и неслись туда откуда примчались, вынося обеспамятших казаков из самого пекла. Рядом с ним, не промолвив ни слова, упал седобородый и морщинистый казак. Славная у него была жизнь. Храбро бился он с красными еще с 1918 года, начинал он под знаменами атамана Каледина, неустрашимый и непримиримый, ничего не боялся и многих гадов вывел в расход; после поражения добровольцев не угомонился, а пробрался в тамбовские леса и продолжал борьбу, но вот пришло и его время. Тихо склонился он к шее коня, рука его разжалась и выпала из нее на землю сабля его острая. Пуля сразила его в сердце. А труба пела и пела далеко в тылу, командуя oтбой. Казаки, подобрав убитых и раненых, вернулись в свою ложбину, выстроились и сделали перекличку. К счастью, из-за удаленности пулеметный огонь оказался малодейственным и потери были незначительны. Сидя на поваленной сосне, Берсенев перевязывал свою рану, когда к нему привели пленного. Стоял он подбоченившись и вертляво, выставив перед собой ногу в грязном полуботинке. Его черная моряцкая форменка была измазана и изорвана, широкая грудь вздымалась и опускалась от тяжелого дыхания, зеленые глаза метали молнии, но мокрое от пота, изрытое оспой лицо притворно улыбалось. «Ты читал нашу листовку?» «Буду я всякие бумажки читать!» «Почему воюешь против народа с палачами заодно?» «Как начальство сказало, так и делаю. За всех думать — голова растрескается. Зато весело воевать — тo. Какая гулянка сейчас по земле идет; выпивка и бабы, раздолье одно. Вот при царе прели мы годами под палубой в трюмах; нас там как зверей держали; ничего, кроме самих себя в стальных отсеках не видели. Спасибо революции, теперь наша жизнь — малина.» Он вызывающе вскинул плечами. «Это что?» Берсенев стал рассматривать личные вещи пленного. Там была кучка удостоверений, талонов, квитанций, монет, перочинный ножик, обкусанный янтарный мундштук и кисет с табаком — ничего значительного — но привлек внимание Берсенева его кнут — сплетенный из витой проволоки со свинцовым шаром на конце и на массивной деревянной ручке. Долго он смотрел на него и вспоминал, а вспомнив, разъярился. Пленный забеспокоился и осмотрелся кругом, как бы оценивая свой шанс убежать. Казаки обступили матроса тесной стеной, не давая ему уйти. «Я тебя узнал!» Кровь бросилась Берсеневу в лицо. «Ты этим кнутом моему ординанцу Феденьке Петухову голову отрубил!» «Я многим чего отрубил.» Матрос не терял наглости. «И меня чуть не убил, гад! Спасибо, что шуба спасла. Вздернуть его на этом же кнуте!» Схватив под руки, казаки потащили его к развесистому дубу. Оставленный в одиночестве, Берсенев прочно завязал узлом марлевые полосы на своем бедре, опустил штанину и собрался уходить. Звероподобный казак в мохнатой папахе, натянутой на самый лоб, тот самый, который первым бросился исполнять приказание казнить пленного, через минуту вернулся к нему. В руках его был кнут. «Не с руки, г-н полковник,» смущенно объяснил он. «Проволока дюже толстая; петлю на ней не завяжешь.» «Кончайте его как угодно, но только кончайте,» бросил Берсенев на ходу и пошел на передний край.

Полковая артиллерийская батарея расположилась в чахлом березнячке, который спускался к болоту. Состояла она из четырех пушек изготовленных еще в 1899 году на Его Императорского Величества Тульском оружейном заводе, из которых предельная норма снарядов давно уже была выпущена, и дослуживали они последние дни своей службы, правда, замены им не предвиделось. При каждом выстреле эти пушки высоко подпрыгивали и, чтобы не быть придавленными, артиллеристы отбегали от них как можно дальше. Номерами при этих орудиях были хлопцы, закончившие курс подготовки в армии тамбовского края и уже сегодня брошенные в бой. Орудия были окопаны, снаряды уложены в штабеля, расчет усердствовал на местах и командир батареи Воронов, девятнадцатилетний крестьянский сын из Уварово, вытянувшись, докладывал Берсеневу о полной боевой готовности. Среднего роста, подтянутый и плечистый, с крупными чертами лица, всем своим видом выражал он уверенность, что любая задача, поставленная командиром будет выполнена. «Какие будут приказания, г-н полковник?» спросил он. Берсенев с удовольствием оглядел его и двадцать молодцов, служивших под его командой. Выглядели они вполне по солдатски — в сапогах, гимнастерках, галифе и пилотках, которые чудом сохранились от старой армии. «Ждите,» улыбнувшись, едва успел сказать он, как внимание всех привлек металлический лязг и бренчанье, донесшиеся со стороны красных. В сложной гамме этих отдаленных звуков слышались угроза и смертельная тоска. Они нарастали и приближались, вселяя ужас. Из кустов выскочило несколько возбужденных повстанцев. Вид у них был плачевный — глаза выпучены от страха, рты настежь, винтовки брошены. Ничего не замечая, с криками Дьявол! они пробежали через батарею и исчезли в леске. Появилось еще несколько панически бегущих с переднего края. «Стой! Назад!» вскричал Берсенев. Он поднял в воздух руку с револьвером, но не смог остановить панического бегства. В чем дело? Наконец он, как и все, кто был на батарее узрели источник шума. По склону холма сползали на равнину, сверкая синей броней и окутанные клубами выхлопных газов, два невиданных, непонятных, не сравнимых ни с чем, механических монстра. В профиль их скошенные очертания напоминали ромбы, а размером эти железные угловатые повозки были с небольшие избы. Из их амбразур торчали орудийные и пулеметные стволы. Короткие вспышки дульного пламени указывали на предназначение этих чудовищ — убивать. Неуклюже раскачиваясь и кренясь на неровностях почвы, они медленно приближались к окопам повстанцев. За ними с винтовками в руках нестройной толпой торопились красноармейцы. У Берсенева похолодело внутри. Ни в каком кошмарном сне он не мог представить, что увидит это наяву. «Британские тяжелые танки Марк IV,» определил он, вспомнив лекцию, которую слушал в 1918 году на курсах повышения квалификации офицеров ВСЮР. «Имеют экипаж из восьми человек. Толщина брони — от 8 до 16 мм. Вооружение — пушки 2 × 57-мм Гочкис и пулемёты 4 × 7,7-мм Льюис» — услужливо подсказала ему память. Тогда на лекции их подробно ознакомили с параметрами этих машин, которые король Джордж Пятый подарил своим верным русским союзникам, а также объяснили способы борьбы с ними. «Как они попали к неприятелю?» недоумевал он. «Должно быть трофеи из Крыма. Прошляпили…» Он обернулся к Воронову и его бойцам. «Выручай, артиллерия!» взмахнул он рукой. «Вали шрапнелью по пехоте, бей фугасами по танкам! У них только вид страшный, а броня тонкая! Ордена тем, кто подобьет эти подарки английского короля!» Расчеты повернули орудия и поставили угломеры на панорамах. «Первое и второе орудие шрапнелью по пехоте! третье и четвертое — фугасом по танкам! Огонь!» скомандовал Воронов. Пушки грянули почти одновременно; у всех заложило уши и запершило в горле от дыма. Шрапнельные снаряды удачно разорвались в воздухе и скосили многих наступающих, заставив их залечь и начать окапываться. По ним застрочили с переднего края ободренные пулеметчики Берсенева. Оставшиеся в окопах и не потерявшие присутствие духа повстанцы возобновили стрельбу. Но неуязвимые танки, осыпаемые осколками от близких разрывов, продолжали продвигаться вперед. Берсенев рассмотрел надписи, намалеванные на их броне — Карл Маркс на том, что справа, и Ленин на другой машине. Вскоре они разделились; Ленин, шедший чуть поодаль, свернул в сторону реки, а Карл Маркс надвигался прямо на батарею, пока не остановился на краю рва, предусмотрительно вырытым гражданами Козлова. «По правому танку!» Расчеты работали слаженно и образцово, каждый был героем, не обращая внимания на стальное чудовище, осыпающее их градом пуль. Заряжающие и установщики передвигали станины; наводчики устанавливали угломеры. «По правому танку, фугасным, прицел 22; огонь!» Замковые открыли затворы, заряжающие вложили снаряды. Наводчики прицелились. Оглушительно грянули оба орудия и со звоном наземь выпали две пустые горячие гильзы. Промаха не было. Bыстрелы поразили лобовую броню боевой машины. Танк дернулся, немного попятился назад и замер навсегда. В его утробе дико завыла сирена, на плоской башенке между высоких гусениц заполыхал огонь, из щелей повалил черный, едкий дым. Пытаясь убежать, из люков стали выпрыгивать чумазые танкисты в тлеющих комбинезонах. С неисчерпаемой ненавистью гражданской войны повстанцы не давали им пощады и не прекращали стрельбу до тех пор, пока все они не упали убитыми на землю. Другой танк — Ленин — неповрежденный, без единой вмятинки и царапинки, бренча своими металлическими потрохами, на полном ходу проворно уползал в сторону реки. «Некому предупредить их там. Ведь растеряются и побегут,» забеспокоился Берсенев о казацком заслоне на переправе. «Достанете второго?» с надеждой спросил он артиллеристов. «Далеко. Да и движется он. Не попадем,» разводили они руками. «Кроме меня остановить его некому.» Он задумался. Решение пришло мгновенно. Из ящика у его ног он достал пять ручных гранат и туго связал их бечевой, таким образом, что рукоятка центральной гранаты была направлена к нему, а четырех остальных — в противоположную. Сделав необходимые приготовления и вложив в каждую из них запал, он вскочил на коня и, держа связку в правой руке, поскакал вслед. Во весь опор, выгнув шею и закусив удила, скользящей над землей неуловимой тенью, мчался Байсар за танком, казавшемся ему чудищем из лошадиных кошмаров, которое он вместе с хозяином должен был непременно победить. Ленин уже приближался к горизонту, оставляя после себя двойной след на мягком и травянистом грунте, когда Берсенев и Байсар догнали его. Сквозь мутно — сизые клубы выхлопных газов трудно было рассмотреть синеватую тушу механического зверя. Беспрерывный металлический грохот его гусениц был оглушающим. Они поравнялись с машиной и их заметили. Стволы пулеметов повернулись в их сторону. Пристав в стременах галопом скачущего коня, Берсенев успел метнуть связку гранат, упавшую точно на крышу танка. Длинная пулеметная очередь прострочила насквозь его и Байсара. Конь встал на дыбы, содрогнулся и упал в смертельной агонии, сбросив Берсенева на землю. Из огромной раны на шее Байсара хлынула кровь, заливая все кругом. Берсенев, выброшенный из седла, распластался недалеко от своего верного друга. Муки агонии охватили и его. Глаза закатились под самый лоб, язык вывалился наружу, ему стало казаться, что кожа на черепе стала трескаться — это были последние мгновения его земного пути. Он не видел пламени взрыва подорванного им танка и не слышал голосов соратников, прибежавших к нему на помощь. Стволы деревьев почернели, лишь макушки крон тлели багровым… Затрещало, ноздри обожгло запахом горелого, дымящегося мяса…На небо, взявшись за руки, вышли солнце и луна… Звезды вокруг них водили хоровод…Празднично и светло переливалась радуга… Пошел мягкий, пушистый снег… «Иду к вам,» прошептали его мертвые губы; пред ним открылись иные врата, за ними открывался новый путь. Где странствовала душа Берсенева, ожидая последнего суда, нам не дано знать. Аминь.

На похоронах казаки слез не лили, но стояли суровые с непокрытыми головами. Cхоронили его в могилке скромной и неприметной, такой, что и найти нельзя.

Прошло почти сто лет со дня красного путча в Петрограде. За столетие угнетаемые притерпелись к угнетателям, а угнетатели стали отождествлять себя с Россией, значительно уменьшив размах убийств и притеснений своих подданных, но по-прежнему оставаясь потомками изначальных угнетателей — большевиков. В 1990 — х годах коммунистическая элита перестроилась и изменила свое название, но остается у руля. По-прежнему исполняется советский гимн; по-прежнему возвышаются красные звезды над Кремлем; по-прежнему в сердце русской государственности находится большевисткий мавзолей с антихристом внутри; по-прежнему не было и не предвидится суда над большевизмом. Какой будет Россия через следующие сто лет?

цитата из Программы Союза Трудового Крестьянства.

цитата из письма В. И. Ленина

из статьи В. И. Ленина МАРКСИСТСКОЕ ОТНОШЕНИЕ К ВОЙНАМ И К «ЗАЩИТЕ ОТЕЧЕСТВА»

цитата из листовки.