Консулов появился на следующий день, да и то к концу рабочего времени.

— Как смотрю на тебя, усталого, как подсчитываю, сколько времени ты не звонил, то предполагаю — твоя корзина полна открытий, — встретил его Антонов.

— Ветер и туман. Если бы от работы ноги набирались мудрости, то мои стали бы самыми умными во всем Димитровском районе. Но все же кое-что я принес. И надо тебе сказать, этот салон — неприступная крепость. Я пробовал проникнуть в местные тайны, замаскировавшись под любителя ее прекрасных защитниц, но со второй атаки был демаскирован. Там, я тебе скажу, каждая хвалится перед другой своими ухажерами. При той интенсивно действующей коммуникационной микросистеме по обмену информацией я решил сменить тактику. Использовал одно очень старое, испытанное средство, которое ни одна болгарская крепость в прошлом не выдерживала. Правда, еще мой древний тезка, хан Крум Страшный, приказывал резать языки за клевету… И вероятно, было за что так зверски и жестоко действовать! Сказывают, Тырновская крепость была предана изнутри. Но я, как это ни стыдно, решил воспользоваться столь древним приемом. И с не меньшим успехом! Начал сплетничать, говорить, что одна сказала что-то о другой, а та — об этой и так далее. И тут забил такой мощный гейзер сплетен и клеветы, что и хан Крум не мог бы остановить…

И так далее — в своем обычном стиле! — Консулов поведал Антонову о своих двухдневных похождениях в салоне. Большой неожиданностью для Консулова явилось то, что труженицы салона оказались жрицами не Венеры («вот и встречай после этого людей по одежде»), а самого Меркурия. И то не своего, балканского Гермеса, а другого, западного бога торговли. Прежде всего они спекулировали дорогой косметикой. Перед этим салоном знаменитый магазин «Тексим», что находится на бульваре Александра Стамболийского, как выразился Консулов, «ест репу». Но и других товаров они не гнушались. Заграничные шмотки, магнитофончики и… В общем, все, что захотите. И, «кто знает почему», они старательно избегали товары социалистического рынка, действуя исключительно «по западному направлению»… «Председателем торговой палаты» была Клео, но и Пепи ярко очерчивалась как ее «первый заместитель». Фарцевали, сообщил Консулов, инвалютными чеками и бумажными инкупюрами — исключительно зелененькими долларами и в крайнем случае западногерманскими марками. И в том и в другом направлении! Одним словом, настоящий деловой «ченч», обмен…

Консулов допускал возможность убийства Пепи по какой-то причине, связанной со спекулятивной деятельностью. Она кого-то ограбила, возможно, грозила кому-то, а тот взял да и отомстил ей, устранив «опасного свидетеля». Хотя вопрос «каким способом» все еще продолжал висеть в воздухе. Поэтому Консулов связался с хозяйственной милицией[9]. Там у него были свои приятели, и ему нетрудно было узнать гораздо больше, нежели это нужно для дела. К его большой неожиданности, там ничего не знали об этом гнезде спекулянтов и валютчиков. И Консулов пока не счел нужным информировать их об этом. Еще начнут любопытствовать, могут заварить какую-нибудь кашу, спутают все планы…

Хубавеньский вернулся из Врацы без обычного энтузиазма. Рассказал, где был, с кем говорил. Ничего подозрительного, ничего уличающего Ведросяна, он не открыл. Хотя на этот раз он представлялся от имени органов милиции. Единодушная характеристика ото всех, с кем Бедросян контактировал, была такова: отличный мастер и весельчак, который не прочь и выпить (но в меру), и рассказать массу веселых армянских и всяких других анекдотов.

…Лейтенант Няголов, хотя и работал в отделе всего один год, уже был известен как прилежный, старательный и исполнительный оперативный работник. Некоторые даже говорили за его спиной, что он — наивернейший последователь полковника Бинева, его любимец. В самом деле, он был молчалив, немногословен, поклонник фактов, не проявлял особой фантазии и так далее. Но это совсем не означало полного отсутствия у него творческого воображения — возможно, он просто был скромен. Его доклад был ясен, лаконичен, но содержателен. Несколькими тонкими, едва уловимыми нюансами в словах и фразах он показал, что жалеет Пепи не только из-за трагической ее кончины, но и за ее несчастное детство и юность. А ее действительно было за что жалеть.

…Она родилась не в самом бедном, но окончательно развалившемся семействе. Мать, покинутая пьяницей мужем, должна была трудиться не покладая рук в рабочей столовой. К счастью или к несчастью, Пепи выросла необыкновенно красивой, подчеркнуто амбициозной и интеллигентной, с прекрасным голосом. С возрастом стал оформляться ее общественный конфликт — с одной стороны, подчеркнутые физические, интеллектуальные и артистические качества, с другой — крайне неблагоприятное общественное положение. Правда, другие с таким же социальным положением и с меньшими дарованиями делали более успешную карьеру. Пепи выросла своенравной, ленивой и даже завистливой. Возможно, это был ее юношеский протест против несправедливости, которой (как она полагала) встретила ее жизнь.

Все у нее развивалось более или менее нормально до 1965 года, когда она, едва ей пошел шестнадцатый год, бросила гимназию в предпоследнем классе и сбежала с неким Марианом Поповым, признанным вожаком квартальных хулиганов. Лето они провели на Черноморском побережье. В Плевен вернулись чуть ли не осенью, после начала учебного года. Естественно, ее исключили и из гимназии и из комсомола. Несколько месяцев она проскиталась без учебы, без работы по улицам города и в начале 1966 года исчезла с плевенского горизонта. Отправилась «искать себя» в столице. Мать осталась жить в одиночестве. Пепи навещала ее очень редко, едва на день-другой в течение каждого года. Последний раз Пепи была в Плевене на похоронах матери в 1973 году. Приехала очень элегантная, будто явилась не на похороны той, которая ее родила и вырастила, а для того, чтобы показать свои туалеты. Доклад Няголова заканчивался многозначительной фразой: «Так она выглядит на самом деле, с ее ярко выраженным желанием отомстить всем, кому она завидовала, кого она ненавидела и кто якобы стал Для нее причиной всех несчастий в жизни».

Поиски Мери оказались не очень сложными. При его броской, запоминающейся внешности в этом не было ничего особенного. К тому же он, видимо, никогда не расставался со своей ярко-желтой курткой и потертыми джинсами. Проверкой было установлено, что этот Мери и является тем самым Марианом Запряновым-Поповым из Плевена — именно с ним Пепи в 1965 году бежала на море. Их связь вопреки всему продолжалась. Или же возобновилась в Софии.

Все-таки пришлось допрашивать Клео. Та призналась, что знала Мери и что он поддерживал тесные связи с Пепи, снабжал ее «разной мелочью», которую скупал у проезжающих через Болгарию иностранцев. Консулову пришлось снова навестить своих друзей из хозяйственной милиции. Нашелся оперативник, который принимал участие в следствии по делу некоего Хуссейна Илдыза, одного из многих транзитных пассажиров с Ближнего Востока, которые находили те или иные причины для остановок в Болгарии. Пятьдесят электронных часов, дешевых, но зато последнего выпуска, — были найдены у него после пересечения границы. Этот «ценитель» природных красот Болгарии признался, что их нужно было передать какому-то Мери (именно какому-то, а не какой-то!), а за это тот должен был заплатить золотыми монетами, но не наполеонами, а античными. Однако Мери не явился на встречу в ресторан «Варна», что находится на площади Народного Собрания. Илдыз был уверен, что его предали, но это была неправда. Часы были обнаружены совсем по другой причине. В своих показаниях Илдыз описал Мери (с ним он познакомился в предыдущий приезд), и это описание совпало с уже известным милиции живописным экстерьером проходимца.

Какую же роль играл этот Мери последние годы в жизни Пепи? Любовника? Партнера по спекуляциям? Того и другого? Возможно, их путаные взаимоотношения и стали причиной убийства Пепи…

Кроме того, что он был поставлен под негласное наблюдение, изучение Мариана Попова проводилось по трем линиям. Лейтенант Асен Няголов, как «специалист по Плевену», снова отправился туда для знакомства с прошлым Мери. Консулов и Хубавеньский пошли по его софийским следам, таящимся где-то в настоящем. И все же первым достиг результатов Антонов. По архивным данным управления было установлено, что Мариан Запрянов-Попов имел две судимости — одну в 1961 году, за несколько месяцев до совершеннолетия, за злостное хулиганство. Вторую — в 1967 году, уже в Варне, за попытку изнасилования. Были срочно подняты эти два дела и внимательно изучены.

В Плевене однажды ночью Попов в пьяном виде избил дружинника, который попытался обуздать распоясавшегося хулигана. Эти побои, крайне отрицательные характеристики со стороны свидетелей и соседей и то впечатление, которое он оставил о себе, явились причиной для наказания, пусть даже еще несовершеннолетнего Мери (ему не хватало нескольких месяцев). Его осудили на один год лишения свободы. Во втором деле Попов держался поприличнее. Изнасилование было курортное, снова ночью, где-то в маленьком лесочке между гостиницами на Золотых Песках. Потерпевшая Гертруда Зайдель, австрийская гражданка, закричала, когда к ней стал приставать Попов. Случайно поблизости оказался автопатруль. На этот раз он уже получил сполна: сперва пять лет, а затем, после обжалования, три года. Все равно совсем немало для начала. Однако 9 сентября 1969 года, по случаю двадцатипятилетия Сентябрьского вооруженного восстания, его по амнистии выпустили на свободу. С тех пор он не попадал в поле зрения милиции. Антонов был уверен, что Мери вовсе не отказался ни от своих любовных подвигов, ни от своей хулиганской агрессивности. Но, видимо, время, проведенное в заключении, научило его большей осторожности…

Лейтенант Няголов вернулся вновь с обстоятельным докладом о плевенском прошлом Попова. Тот вырос в семье богатого оптового торговца, будучи его единственным сыном. Отец дал ему не только «модерное» имя Мариан, но и воспитание типичного торгаша-мещанина. Все их соседи (насколько можно верить таким оценкам) с ожесточением говорили о его матери — надменная и скандальная, плохая женщина, на которую Мариан был поразительно похож не только своей внешностью, но и своим характером. Было известно, что она травила кошек и собак во всем квартале Первых — за то, что таскали продукты, вторых — за то, что лаяли. Она даже ловила корзиной воробьев, жарила их и поедала. Еще маленьким Мери (тогда Марчо) был вожаком квартальных хулиганов — вожаком свирепым и безжалостным. Характеристика его за период юности исчерпывалась двумя словами: драчун и бабник. Но гимназию он все же закончил, вопреки хулиганскому поведению, вопреки да же первой судимости. Помогли какие-то загадочные связи родителей: одни соседи утверждали, что это «дельце» провернул бывший любовник матери, другие — что отец дал взятку директору гимназии. В общем, квартальная информация была настолько пикантной, насколько и ненадежной…

После выхода из заключения в 1969 году Попову удалось поселиться в Софии. Кем он только не работал — от заготовителя в кооперации до бармена. По нескольку раз в год посещал своих родителей, всегда приезжал на машине, но на чужой. И при каждом посещении дома устраивал с приятелями шумные оргии, которые долгое время комментировались соседями. Но никто более не видел его с Пепи. В целом же более чем богатые сведения о Попове из Плевена рисовали его как распущенного, антисоциального типа, но ничто не проясняло основного вопроса — убийства Пепи.

Более интересными оказались сведения, которые собрал Консулов. Клео постепенно отходила, начинала наводить его на следы, которые затем быстро проверялись. Сейчас Клео после смерти Пепи и после того, как Мери заинтересовалась милиция, усиленно топила их двоих, и единственной ее заботой теперь было выйти самой «сухой» из следствия. Она рассказала, что на ее вопрос, не боится ли Пепи «работать» с таким отъявленным негодяем, как Мери, та ответила: «Он в моих руках!» Еще сообщила, что между Пепи и Мери часто случались скандалы, они обменивались при этом всякими гадостями и угрозами. Но Пепи никогда не жаловалась ей на то, что Мери когда-нибудь бил ее. Вообще она не боялась его. Угрозы были, как выразилась Клео, обыкновенного рода: «Я посажу тебя в тюрьму» а «Я тебя убью!». Клео не знала, но предполагала, что скандалы были связаны с их торговыми операциями. По словам Клео, что казалось странным, они не были любовниками. Он только пытался «предлагать» (хотя и безуспешно) ее иностранцам. Расследование подтвердило это. Попов выступал как сводник и как посредник в торговле с иностранцами. В последнее время он похвалялся, что ожидает «большую сделку», но дальше этих общих сведений у — Антонова дело не двигалось. Ни об одной конкретной сделке они не могли собрать нужную информацию. Все было в прошлом, сделки заключались с иностранцами, которых знал сам Мери, а о вещах, реализованных через Пепи, знала лишь она сама. На одних слухах и голых подозрениях нельзя было начинать серьезного расследования.

На другой день случилось нечто, чего никто не ожидал. Наблюдатели сообщили, что точно в двенадцать часов Мери занял место в баре отеля «София» и проторчал там ровно один час, словно бы ожидая кого-то. Конечно, это могло быть и чистой случайностью. Но когда и на другой день все повторилось заново и наблюдавшие за ним оперативники сообщили об этом Антонову, в «Софию» на всякий случай с милицейской машиной отправился лейтенант Борчо Алексиев. Но и на этот раз ничего не произошло. Мери выпил коньяк, запил его кока-колой и точно в назначенное время встал и ушел. В этом прослеживалась какая-то закономерность. Не может же он два раза приходить в одно и то же место, чтобы выпить в одиночку и, отсидев ровно час, уйти. Зато старания оперативников были вознаграждены, когда и на третий день, точно в двенадцать часов, Мери вновь в одиночестве восседал на своем обычном месте в баре. Он еще не получил заказанный коньяк, как к нему за столик подсел низенький полноватый смуглый мужчина с усиками «а-ля Гитлер», где-то в возрасте около сорока лет. По тому, как он подсел, по оживленному разговору, который они сразу же начали, было видно — эта пара встречалась не первый раз.

Оперативная машина, где находился Консулов, стояла неподалеку, и из нее было хорошо видно, что происходит на веранде в кафе. Два больших коньяка, заказанных Мери, собеседники тянули в течение добрых получаса, ни на минуту не прекращая оживленного разговора. Наконец Мери расплатился, и они встали. К машине вернулись наблюдавшие за встречей оперативный работник и Борчо Алексиев. Садясь в автомобиль, он сказал:

— Говорили на французском, но… довольно посредственно.

— А ты знаешь французский? — удивился Консулов.

— Нет, но хорошо понял, что говорили на нем. Да и мой объект его знал не лучше, чем я. Видел, на пальцах изъяснялись…

Мери и иностранец сели в белый «мерседес» старой модели с египетским номером и поехали. Оперативная машина тронулась за ними. Сейчас явно что-то должно было произойти. Едва ли Мери ждал этой встречи в течение трех дней ради какого-то банального сводничества. Должно быть, предстоял «большой фарц», о котором говорила Клео. Как поступить ему, Консулову? Имеет ли он право вмешаться? А если он не вмешается, то не упустит ли случай?

Когда машина с Русского бульвара свернула на Царьградское шоссе, Консулов по радиотелефону связался с Антоновым и доложил ему о развитии событий. Тот посоветовал ему договориться с контрольной службой автомобильного транспорта и воспользоваться тем обстоятельством, что водитель «мерседеса» — иностранец — только что выпил коньяку. Это могло послужить благовидным предлогом для проверки его на алкоголь.

Пока Алексиев наблюдал за тем, что происходит в «мерседесе», Консулов по радиотелефону связался с автоинспекцией и попросил направить к ним навстречу «банку» (так он называл служебный автомобиль с сиреной и мигалкой), чтобы задержать иностранца. К счастью, в пяти километрах отсюда, на перекрестке, была такая машина, и вскоре она пристроилась за ними. Где-то на середине пути иностранец замедлил ход и остановился.

Ясно — именно здесь произойдет сделка!

Оперативная машина выскочила на мост и заняла удобную для наблюдения позицию, поддерживая постоянную радиосвязь с автомобилем инспекции. Да, «египтянин» выбрал хорошее место не только для сделки, но и для наблюдения за дорожным лабиринтом. Кроме того, отсюда предоставлялась идеальная возможность и для дальнейшего маневрирования.

— Они что-то считают! — предупредил Алексиев.

— Что считают?

— Явно деньги, что же еще. Так… и оба довольны. Что-то говорят. Жмут друг другу руки. Объект выходит.

— Пора, — приказал Консулов. — Давай туда!

По радиотелефону договорились со старшим наряда автоинспекции о проверке водителя «мерседеса» с египетским номером на алкоголь, после чего машина вместе с ее владельцем направлялась в милицию, к подполковнику Антонову.

…Мери встретили на остановке автобуса.

— Айда, Мери, с нами, — сказал Консулов, показывая ему милицейское удостоверение, — что ты будешь трястись в автобусе?

Тот стушевался, но не сделал попытки убежать и, не протестуя, сел в машину между Консуловым и оперативником.

На протяжении всего пути в управление никто не сказал ни слова, никто не заговорил с Мери.

Когда его доставили в кабинет Антонова, там уже находились понятые. Прежде чем перейти к следственной процедуре, Антонов внимательно рассмотрел Мери. Тот вначале держался «прилично», но затем не выдержал и отвел. взгляд. Антонов не любил смотреть «страшно» на подследственного, чуждо ему было и злорадство победителя, настигшего «жертву». И в этот раз он просто изучал человека, его характер перед началом разговора. Не сделали ли они ошибки, задержав Попова? А тем более иностранца?

Антонов достал бланк протокола и попросил Попова вынуть все из карманов и положить на стол. Покорно, но как-то медленно, тот начал выкладывать перед Антоновым ключи, носовой платок, блокнот, сигареты с зажигалкой, мелочь, автобусные билеты, конверт с фотографиями. Все…

— Забыли еще кое-что, — небрежно бросил Консулов, протягивая руку к желто-красной курточке Мери. Но тот опередил его и сам вытащил толстый бумажник. Оттуда он извлек паспорт, какие-то документы и 238 левов.

— А сейчас позвольте мне бросить взгляд, — потребовал Консулов и начал просматривать бумажник. Сразу же из другого отделения он извлек тонкую пачку зеленых банкнот — десять штук по сто долларов. Тысяча! Никак не комментируя находку, Консулов равнодушно продиктовал номера банкнот, показал их приглашенным на досмотр свидетелям. Те также молча подписали протокол, Антонов поблагодарил понятых и отпустил. Мери молчал, или не зная, что говорить, или же обдумывая линию поведения.

— Ну как? — спросил Антонов.

— Что — как? — сделал вид, будто не понял, Попов.

— Откуда у вас эта тысяча долларов?

— А… нашел на улице.

— На улице или в машине?

— Нахальство тебя погубит, Мери, — сказал Консулов. — А впрочем, оно тебя уже погубило. Тысяча долларов — это, голубчик, «цена в достаточном размере» — от одного до шести лет лишения свободы. По статье двести пятидесятой, параграф второй. А при твоей третьей судимости потянет и на шесть лет!

— Я нашел их на улице, в конверте. Думал отнести и сдать в банк. Только собрался это сделать, как вы меня у автобуса и задержали.

— Браво! А где же конверт?

— Выбросил.

— Хорошо, возможно, мы вам помешали, — сказал Антонов. — Только сейчас у нас нет времени обсуждать ваши плоские шутки. Посидите в камере, а там, когда поразмыслите, снова поговорим. Отведите его.

После того как Алексиев вывел Мери, Антонов позвонил, чтобы справиться об иностранце, которого уже доставили в управление.

Из его паспорта следовало, что он является египетским подданным Омаром Кираджи, 38 лет, из Александрии, торговцем. Возвращался домой после деловой поездки в Италию. Он пока не протестовал, не требовал связать его со своим посольством, только высказывал «безмерное удивление» действиями болгарской полиции, к которой он якобы всегда питал большую симпатию и всячески расхваливал у себя на родине, когда возвращался домой после очередной поездки за границу. И этот принимал всех за дураков, стремясь подкупить примитивными восточными любезностями. «Посмотрим сейчас, как все повернется, как ты запоешь», — подумал Антонов.

Консулов взял паспорт египтянина и вышел навести необходимые справки. Антонов вел разговор с Кираджи на приличном французском, который удовлетворял обе стороны.

— Ну, раз вы хорошо знаете нашу страну, то вам известны те большие заботы, которые проявляют у нас в отношении жизни и здоровья всех граждан — и болгар и иностранцев. В том одно из первых мест принадлежит и любимой вами болгарской милиции. Только этим можно объяснить то беспокойство, которое мы причинили вам в связи с вашим задержанием. Согласно болгарским законам никто не имеет права водить автомобиль, находясь в состоянии даже легкого опьянения. Как вы видите, мы высоко ценим жизнь и своих граждан, и наших гостей.

— Понимаю, понимаю, и сам вам за это признателен, — угодливо заулыбался Кираджи. — А что мне будет?

— В вашем случае закон предполагает штраф в размере от 50 до 300 левов и временное лишение прав вождения автомобиля. Я не могу сейчас вам сказать, к какой из этих санкций мы прибегнем, но, во всяком случае, вам придется подождать у нас в течение шести часов, пока не пройдет действие алкоголя. После этого мы можем отпустить вас… Если… если не появятся какие-либо новые обстоятельства, — многозначительно добавил Антонов.

— О, премного вам благодарен, господин инспектор. Значит, я сейчас могу уйти и погулять по вашей чудесной столице?

— Разумеется. Но только прежде требуется ответить на один вопрос.

— Я к вашим услугам, уважаемый господин инспектор.

— Сколько левов вы получили от лица, с которым встретились в кафе при отеле «София», а затем увезли в вашей машине? Кажется, вы передали ему тысячу долларов? — Антонов извлек из ящика стола зеленые банкноты, веером развернул их перед Кираджи и снова положил обратно.

— А, значит, так?!

— Жду вашего ответа.

— Хорошо. Две тысячи левов.

— А почему вы не обменяли их в банке?

— Зачем, там курс гораздо ниже.

— Там платят по официальному курсу! А знаете ли вы, что финансовая сделка, которая была заключена с нашим гражданином, является незаконной и наказуемой?

— Нет, господин инспектор, поверьте мне, этого я не знал.

Антонов был совсем не склонен верить этому юркому египтянину, но не счел нужным дискутировать с ним. Как только Кираджи выложил на стол две тысячи левов, отданных ему Поповым, и подписал протокол, в котором объяснял все случившееся, Антонов продолжил:

— А сейчас можете поинтересоваться, что предполагает наш закон за совершенное вами преступление.

— Но я же сказал вам, что не знал об этом.

— Допустим. Хотя, если это так, то зачем нужно было проводить валютный размен тайно, где-то за пределами города? Почему не в кафе, за столиком? Однако независимо от этого вы должны знать, что незнание закона не снимает с вас ответственности Наш закон предполагает конфискацию денег — и долларов и левов, а также штраф в тройном размере. Кроме того, поскольку сумма сделки превышает 150 левов, по закону вам грозит тюремное заключение.

— Не может быть!

— Я могу прочесть вам текст закона…

— Нет, не нужно, я вам верю.

— Благодарю за доверие. А теперь скажите, как давно вы знаете человека, с которым совершили эту противозаконную валютную сделку?

— Всего месяц. Я был в этом кафе, он подошел к столику и предложил мне продать доллары или какие-нибудь другие западные деньги. Но тогда у меня не было ничего подходящего. Поэтому мы и уговорились, когда я вернусь из Милана, встретиться снова там же. Так и сделали.

— Что еще он вам предлагал?

— Что, например?

— Мы вас спрашиваем.

— Ничего.

— Девушку?

— Разве это торговая сделка?

— Почему же нет? Вы слышали такое выражение — «торговля телом»?

— Я серьезный покупатель, господин инспектор. В Милане все меня знают.

— Милан — большой город…

Вернулся Консулов. Он протянул Антонову паспорт Кираджи, в который была вложена записка: «В течение последних двух лет он четыре раза пересекал Болгарию. Всегда на автомобиле. Компрометирующего материала не имеется».

Антонов позвал Хубавеньского и поручил ему побыть с Кираджи в соседней комнате. Выходя вместе с Хубавеньским, тот спросил:

— Почему вы меня задерживаете? Что вы сделаете со мной?

— Еще не прошло шести часов, господин Кираджи. Потерпите!

Когда они вышли, Консулов сказал:

— И я присоединяюсь к вопросу этого достопочтенного коммерсанта: что ты намерен с ним делать?

— Лично меня он интересует только в связи с убийством Пели. Мы устроим им очную ставку с Мери и, когда они подпишут протокол, сдадим в хозяйственную милицию, пусть там разбираются… Не только они должны нам помогать, но и мы им! А сейчас — к шефу.

На очной ставке с Омаром Кираджи Попов сначала отказывался давать какие-либо показания, но затем, когда прочел протокол, он взглянул на Кираджи таким «кровожадным взглядом», что тот испуганно отодвинулся. Выходило, будто тот виновен в его провале. Но когда ему показали снимки того, как он сидел в машине, как беседовал в кафе, как менял валюту, Мери заговорил:

— Согласен, ну, купил немного долларов у… этого. На свои же деньги!

— Не немного, а целую тысячу, — возразил Антонов. — А хорошо ли это или плохо, решит суд.

После того как был подписан протокол, Мери отвели в камеру. Требовалось решить, что же делать дальше с Поповым. Конечно, можно было оставить разговор на следующий день. Все и так устали за сегодня. Видимо, еще более утомленным и нервно напряженным был сам Мери. Но как бы он ни горячился, он не может не понимать, что уже обеспечил себя несколькими годами заключения. К ночи же он придет в себя, продумает сложившуюся ситуацию и что-нибудь «изобретет» оригинальное. Нет, решил Антонов, необходимо провести главный разговор сейчас же, не откладывая на завтрашний день.

Старшина привел Мери едва ли не веселого.

— Ну что, начальник, пришло время прощаться?

— Нет, Попов, пришло время поговорить серьезно. Садитесь и отвечайте точно и исчерпывающе на все мои вопросы. Нам предстоит долгий разговор и несколько на… другую тему.

— Что там еще говорить, и так все ясно…

— Вас предупреждали: главный разговор впереди. Это время пришло. Скажите, где вы были в понедельник, в ночь на двадцать второе апреля, после обеда и вечером?

Попов внимательно разглядывал сидящих перед ним людей. Хубавеньский склонил голову над протоколом допроса, а лица Консулова и Антонова ничего не выражали.

— Что означает этот вопрос? Почему вы меня спрашиваете об этом?

— Отвечайте.

— Не помню.

— Вспомните, это было не так уж давно.

Попов немного подумал и категорически отрубил:

— Не могу вспомнить, и все. Другие вопросы имеются?

— Найдутся. Знаете ли вы Пенку Бедросян?

— Пепи? Конечно, я ее знаю.

— Расскажите, с каких пор вы ее знаете, как познакомились, какие отношения сложились между вами. В общем все.

— Как, все хотите знать? Не понимаю, зачем вам нужны сведения о моей личной жизни.

— Мы любопытные. Итак, я жду…

— Напрасно ждете. Я не собираюсь ничего вам рассказывать.

— Хм-м. Вы знаете, где находитесь?

— Хорошо знаю — в милиции. Что, бить будете?

— Управление народной милиции, Попов, большое учреждение. А вам ясно, где конкретно вы находитесь, в каком отделе?

— Надеюсь, вы мне разъясните.

— В следственном. Но и этого еще недостаточно. Вами более плодотворно могла бы заняться хозяйственная милиция. Интерес вы представляете и для специалистов по нравственности. Но мы не то и не другое. Вот, товарищ капитан — из криминального отдела городского управления, а я старший следователь отдела, который занимается только самыми тяжкими преступлениями и убийствами. Только!

— Ах, как страшно!

— Страшно, Мери, страшно, — перебил его Консулов. — За хозяйственные и моральные преступления вы еще получите несколько лет. Может быть, три, а может быть, пять… Но… есть и другое. Вы, как я понял, знаете Уголовный кодекс. Вспомните статью сто шестнадцатую и особенно ее девятый пункт о предумышленном убийстве. Это карается лишением свободы сроком от пятнадцати до двадцати лет, а в особо тяжких случаях и смертью. Могу вас заверить, что в вашем случае, при двух судимостях, при беспрерывных мелких и более значительных проступках, которые нам еще предстоит раскрыть, при конкретных обстоятельствах недавнего убийства, суд признает ваш случай как «особо тяжкий».

— Какой мой случай? Какое убийство! На что вы намекаете?

— Совсем не намекаем, а прямо говорим — ваша старая приятельница Пепи, о которой кто знает почему вы отказываетесь давать показания, убита! Она, как стало нам известно, имела торговые и всякие другие отношения лично с вами. Вы же ей не раз угрожали, что «поставите свечку». У вас что, нет алиби на двадцать первое апреля, на понедельник? Что вы упираетесь?

— Достаточно. Раз вы считаете, что это я… убил Пепи?

— Я ничего не считаю, я только спрашиваю.

— Никого я не убивал! Нет! Нет! — выкрикнул Попов. За все это время он в первый раз по-настоящему разволновался. — Вы специально хотите пришить мне убийство. Не можете найти настоящего убийцу и выбрали меня… Нет, это у вас не получится!

— Есть только один способ, чтобы этого не произошло, Попов. И он в том, чтобы вы рассказали все, что знаете, и хорошее и плохое, без боязни за мелкие прегрешения… Убедите нас, что вы говорите правду и только правду. Дайте нам возможность оценить это…

— Вам?!

— Об убийстве потом. А сейчас скажите, с какого времени вы знаете Пепи?

— Давно. Еще в Плевене. Школьная любовь, первая любовь у Пепи.

— Которая стоила ей очень дорого.

— Любовь без жертв не бывает. Зато я сделал из нее женщину!

— Спокойнее, Попов, спокойнее! Разве вы не видите, разве не в состоянии понять человеческую, трагическую сторону вашего поступка? Вы же разбили ей всю жизнь. Ее исключили из школы, из комсомола…

— Велика потеря! Даже если бы она и закончила школу, эта комсомолка сегодня была бы делопроизводителем в какой-нибудь сельской кооперации. А вы знаете, как она жила в Софии, после того как я ей «разбил жизнь»? Я сделал из нее человека!

— Значит, ее благополучие — ваша заслуга?

— Она моя воспитанница.

— Хорош воспитатель, ничего не скажешь! — воскликнул Консулов.

— И как же закончилась ваша любовь? — спросил Антонов.

— Как и всякая другая. Арриведерчи миа кара бамбина[10].

— Так просто… арриведерчи… и все?

— Конечно, все, а вы что хотели, чтобы я женился на ней! Впрочем, она этого хотела. Даже пробовала меня окрутить. Заявила, что беременна, что у нее будет ребенок. И что от меня! Классическая хватка при отлове дураков…

— А была ли она беременна на самом деле?

— Пустое.

— И каким же образом вы с ней расстались? Без скандалов, тихо-мирно?..

— Куда же ей деваться? Только скандалы ей были нужны да желание раструбить среди всех плевенских сплетников о том, что у нее будет незаконный ребенок.

— Джентльмен, ничего не скажешь.

— О каком джентльменстве здесь может идти речь? Во-первых, она не была беременна. Во-вторых, если и была, то не от меня. И в-третьих, а если и от меня, то пусть делает аборт!

— Хм-м. Но вы все-таки вопреки всему продолжали вашу дружбу, а точнее — деловые связи. После того как вы сказали ей «арриведерчи», она вас разыскивала? Или вы сами вспомнили о ней?

— Через несколько лет мы случайно встретились в Софии.

— А до этого ничего? Как-то легко вы вышли из игры. Разве ей было все равно, что вы обманули и бросили ее?

— А что было делать! Со злости или со стыда, но она покинула Плевен. Отправилась в Софию… Не говоря мне об этом. Правда, через какое-то время я получил от нее телеграмму из Ихтимана. Она звала меня туда.

— А вы… поехали к ней?

— Нет. В это время я был уже на море, работал барменом на «Посейдоне». Произошло это где-то в мае следующего года. Телеграмму получила моя мать. Она отдала ее мне, когда я вернулся в Плевен.

— И что было в телеграмме?

— «Приезжай сразу же больницу Ихтиман. Очень важно». Или что-то в этом духе.

— Но почему в Ихтиман? И что произошло там с ней? Вы этого не поняли и не спросили об этом после?

— Спрашивал я ее раз-другой, но она все усмехалась как-то загадочно. Сказала только, что это давно забытое прошлое, что если уж я не откликнулся на ее призыв, то сейчас мне нечего и спрашивать,

— Каким образом началась ваша дружба в Софии?

— Я случайно встретил ее в «Шляпе».

— Как это еще в «шляпе»?

— Ну, одно заведение, кафе «Динамо» на улице Басила Коларова… Мы его называем «Шляпой» из-за зонтиков от солнца над столиками. Наверное, это наши пижоны-интеллектуалы выдумали…

— Хорошо, встретились, а потом? Расскажите подробнее о ваших взаимоотношениях полностью, до самой ее смерти.

И Попов рассказал все довольно подробно, но явно скрывал самое главное. Было ли главным убийство или же спекуляция иностранным дефицитом?

— А сейчас скажите, — продолжал Антонов, — у вас были какие-либо неприятности с Пепи, скандалы, например?

— Разве ж можно без этого! Кричали друг на друга. Довольно часто. Пепи была настолько жадна, насколько и упряма.

— А вы были бескорыстным филантропом?

— Она ругалась как мужик!

— А кто ее научил?

— Жизнь, гражданин следователь.

— Скажите мне, а какое «большое дело» вы недавно ожидали?

— Было оно, «большое дело». Это с арабом. Разве не «большое»? Если бы вас не было, не менее тысячи левов лежало бы у меня в кармане…

— Значит, так. А нет ли здесь чего-нибудь другого, еще серьезнее?

— Что, разве тысяча левов «не серьезная» сумма? Сколько бы вы вкалывали за них!

— Каким образом Пепи держала вас в своих руках?

— Не понимаю.

— Так много раз она хвасталась перед некоторыми своими знакомыми.

— А, все это сплетни! Если же она об этом болтала, то напрасно — порисоваться хотела. Насколько я был в ее руках, настолько и она была в моих руках. В общем, зря вы меня расспрашиваете о Пепи. Ищите в другом месте!

— И все-таки я хочу, чтоб вы рассказали, как провели день после обеда и вечер двадцать первого апреля. Мне любопытно узнать ваше алиби.

— Нет никакой необходимости в алиби. Пепи я не встречал уже долгое время, в течение нескольких недель до этого дня. Если не больше! Но поскольку вы интересуетесь этим днем… то, наверное, я его проводил как всегда… После обеда в каком-нибудь кафе с приятелями или с бабами. Вечером, наверное, где-нибудь в ресторане, а может быть, перебрасывались в картишки…

Когда Мери увели, пробило десять вечера. Все трое были чертовски голодны и усталы. И хотя Консулов попытался начать разговор, Антонов остановил его: «На сегодня хватит, Крум!» Он проводил обоих до ближайшей закусочной, где жарили последние люля-кебабы, а сам отправился к остановке трамвая. В соседнем скверике он закурил — какую уже сигарету за день? Допрос этого наглого мошенника и развратника его разочаровал, хотя какое-то внутреннее чувство подсказывало Антонову, что Мери не то лицо, которое им нужно. В общем, этот случай был прямо-таки заколдованный. Загадочный убийца действовал каким-то очень хитрым и тонким способом, едва ли не с помощью сверхъестественных сил. Или же… случай был настолько прост, что ослепил их. Прост, как колумбово яйцо!

* * *

День, как всегда, начался с совещания у полковника Бинева. Были и остальные члены группы. Как обычно, Бинев уже ознакомился с последними протоколами допроса, и ему не нужно было докладывать о случае с Мери.

— Почему вы занимаетесь этим хулиганом? — спросил Бинев. Видно было, что он раздражен, готов даже кричать и ссориться. — Работаете для другого отдела, по валютчику, а свои непосредственные задачи не выполняете. — Он посмотрел на Консулова, как бы напоминая ему о давней дружбе с хозяйственным отделом.

— Ради специфики следствия, — спокойно ответил Антонов, — из-за отсутствия косвенных улик нам нужно искать мотивы преступления, а затем уже и убийцу. А Попов, как главный контрагент Пепи, очень перспективен…

— Вы мне с перспективами не очень-то. Сколько дней прошло, а вы прыгаете как блохи от человека к человеку и… ничего конкретного. Именно в этом ваша основная ошибка, что не разрабатываете до конца гипотезы.

— Нет смысла есть яйцо, чтобы понять, что оно тухлое. Достаточно его понюхать, — вставил Консулов.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Если бы мы до конца разрабатывали все эти гипотезы, то были бы еще дальше от конца.

— Это относится и к Сивкову?

— И к Сивкову. Теперь и я убежден в том, что он не может быть убийцей.

— Очень хорошо! Браво! Я удивляюсь вам! — Имеете человека, который был на месте преступления, а бросаетесь искать других. Разве вы не поняли, что зря теряете свое время?

Наступила тягостная тишина.

— Товарищ полковник, — несмело произнес Хубавеньский, — можно ли мне сказать?

— Скажи, скажи, если тебе есть что сказать.

— Пепи звала Попова телеграммой в Ихтиман. Она была там в больнице. Не следует ли нам это проверить?

— А он там не был. И что из этого? Когда это произошло?

— В мае.

— Я спрашиваю, в каком году?

— В шестьдесят шестом.

— Девять лет тому назад! Ничего общего с убийством это иметь не может.

— Но если она вызывала его срочной телеграммой, значит, было что-то важное…

— Наверное, это было важно, но только для нее, а не для нас. Сам Попов не знает об этом, раз она ничего не говорила ему. А что сейчас мы узнаем? Да и зачем нам это нужно?

— Но мы ведь все должны проверять…

— Ты меня не учи тому, что мы должны и не должны делать! Антонов, ты что думаешь?

Антонов молчал. Было что-то странное в этом желании Пепи видеть Попова в Ихтимане. Они ведь прервали все связи и отношения. Пепи жила в Софии… Прошли годы, пока заново они не встретились и не возобновили контакт, уже на почве спекуляции. Что это за странный остров посередине? Почему Пепи звала своего бывшего любовника, которого так ненавидела? Видимо, для чего-то очень важного, определявшего судьбу… Или же просто так — женский каприз? И почему именно в больницу? Что с ней там произошло? В Ихтимане, а не в Софии? Что-то, о чем сам Попов не знает и не догадывается. Если бы он знал, сказал бы. А если здесь было бы что-то, что разоблачало его, что-то крайне невыгодное для него — в общем, он наверняка умолчал бы об этом факте, и никто сейчас об этом ничего не узнал бы. Нет, здесь что-то есть, что-то странное, загадочное, а поэтому может оказаться и интересным.

— Я думаю, стоит сделать проверку в Ихтимане. Вопрос одного дня. Туда можно направить Хубавеньского. В больницу. Если она действительно была там, он легко найдет ее регистрационную карточку…

— Тонущий хватается за соломинку! Хорошо, идите, если у вас нет других дел, — отрубил Бинев. — Потом не жалуйтесь, что я мешал вам действовать. И не думайте, что я не хочу подписать вам командировку.

* * *

Хубавеньский вернулся в тот же день вечером. Показания Попова полностью подтвердились. 5 мая 1966 года Пепи действительно поступила в районную больницу Ихтимана с диагнозом острого аппендицита. Ее оперировал доктор Кубрат Каролев. Выписана она была 12 мая.

Да, это объясняло многое. Может, она ехала в Бургас поездом или какой-нибудь машиной, по пути у нее начался острый приступ аппендицита, и она остановилась в Ихтимане. Затем ее доставили в больницу, и, испугавшись за свою жизнь, она послала срочную телеграмму Попову в Плевен. Хотела, видимо, в этот момент видеть рядом любимого человека. Любимого вопреки всему… только чтобы он был рядом с ней. Но он не явился.

Наступившую тишину кабинета внезапно нарушил Консулов:

— Боюсь, что твой полковник окажется прав — придется нам давать задний ход и бросаться в объятия классического трио «Сивков — Бедросян — Попов».

— Какова идиллия, а? У нас есть человек, застигнутый на месте преступления, человек с мотивами для убийства и человек, способный совершить его. Только все они ничего общего не имеют друг к другу! Видите, в какое болото мы влезли?

— Хорошо, что же теперь делать — ждать, скрестив руки на груди, пока всех осенит гениальная идея?

— Пока мы не ответим на два основных вопроса: каким образом и зачем был дан яд Пепи. Иначе мы не сдвинемся с мертвой точки.

— Тогда отвечай!

— В том-то и дело, не могу…

Оставшись один, Антонов постарался дать себе отчет в том, в каком безвыходном положении все они находятся. Они продолжали действовать, даже распределили объекты, как говорится, «трое на троих» — Консулов продолжал разрабатывать версию с Сивковым, Хубавеньский занимался Бедросяном, а для него самого оставался Попов. И в первый раз за все время у Антонова мелькнула мысль: не будет ли более правильно, более честно, доложить, что они не могут найти настоящего преступника и потому стоит прекратить следствие? Подобный позор он переживал только два раза в своей жизни. Неужели наступила очередь и для третьего? Нет, еще нет! Хотя бы потому, что он морально не был готов капитулировать, признать себя побежденным…

Антонов вернулся домой рано. Да и зачем было задерживаться на работе, когда они ждали гостей? Нужно было помочь жене, купить вина и других напитков. Супруга любила принимать гостей и всегда так готовила, что и гости обожали бывать в их доме. У них было, так сказать, три компании — его, ее и общая, хотя все они давно уже стали общими. Тем не менее на этот раз на очереди была ее компания. Особенно забавно выглядел муж одной из ее подруг, подаривший как-то Антонову на именины повешенного человечка, сейчас украшавшего их люстру. Сам себя он всегда рекомендовал как знатока шести тысяч анекдотов. И действительно, он их знал.

…Гости уехали с последним трамваем, и Антонов, пока жена убирала посуду, отправился принять душ, чтобы освежиться. Раздевшись, он с неодобрением посмотрел в зеркало на свой изрядно пополневший живот, особенно после такого ужина. Шрам на правой стороне живота показался ему еще более глубоким и заметным. Он остался у него после операции аппендицита, единственной операции, которую ему сделали давно, когда он был еще студентом первого курса юридического факультета. Выходит, и у Пепи на теле был такой же шрам, как и у него. Только был ли он таким длинным, глубоким и багровым? Наверное, он ее портил, а такая женщина, как Пепи, вероятно, очень хотела, чтобы ее живот выглядел как следует.

* * *

С утра нужно было принимать участие в месячных стрельбах. Антонов любил стрельбу из пистолета и увлекался соревнованиями с товарищами. Не бог весть какой он стрелок, но нормы выполнял полностью. Антонов утешал себя тем, что если ему придется стрелять в кого-то, то это произойдет с расстояния в несколько метров, и он наверняка попадет в цель. Лучше бы этого ему никогда не пришлось делать!

Бинев позвал его для очередного доклада, но Антонову пришлось несколько минут прождать у секретарши в приемной. Как обычно, они поболтали.

— Как себя чувствуешь, Марче, чем можешь похвастаться?

— Скоро совсем заплачу — вчера вечером у меня разболелся живот. Уж не аппендицит ли?

— Не внушай себе этого, а то и в самом деле разболится. В литературе описан даже случай мнимой беременности из-за сильного самовнушения… Ты просто вечером переела мороженого.

Вернувшись после доклада в свой кабинет, Антонов извлек дело и заново внимательно посмотрел протоколы вскрытия тела Пепи. Нигде ни словом не упоминалось, что она была прооперирована от аппендицита. Может, не следовало называть в протоколе старых оперативных швов или ран, которые явно не имели ничего общего с настоящим, с причиной смерти?

Антонов позвонил доктору Пырванову.

— Док, подполковник Антонов тебя беспокоит. Скажи, пожалуйста, когда составляется протокол осмотра трупа, туда вписываются все шрамы на теле или нет? Например, от старой операции аппендицита…

— Непременно. А что?

— Ты убежден в этом?

— В чем я должен убеждаться? Я, батенька мой, без году пенсионер, а если я до сих пор не научился правильно делать протоколы осмотра, у меня для этого больше не останется времени.

— Ты помнишь этот труп из «Молодости»?.

— Как не помнить! Русоволосая красавица… И мертвую мне было жаль ее резать.

— Я сейчас заново просмотрел твой протокол. Два раза. Но нигде ни словом там не отмечено, что у нее прошла операция аппендицита.

— Значит, ее не было.

— А может, пропустил?

— Аусгешлоссен[11].

— Как же так, ведь она была прооперирована в Ихтиманской районной больнице в шестьдесят шестом году? Мы видели ее историю болезни.

— Может, вы ее и читали. Там могло быть написано все, что придется, но если шрама нет в моем протоколе, значит, у нее не было никакой операции.

— Возможно, шрам стал настолько неприметным, что ты его просто не заметил?

— Снова аусгешлоссен. Правда, встречаются такие хирурги-виртуозы, точнее косметологи, которые так работают, что и комар носа не подточит, Но их не найдешь в Ихтимане. И повторяю — едва ли! Чтобы бай Досю не заметил шрама, этого и они не в состоянии сделать…

— Хм-м. Тогда нам понадобится эксгумация трупа.

— Настолько ли это важно? Знаешь, какая это морока? И столько потребуется возни…

— Не знаю, но это может оказаться весьма важным для следствия.

С этим «настолько ли это важно», «а нужно ли» и так далее он должен был сражаться чуть ли не в трех инстанциях. Первый раз — с товарищами, потом — с Биневым и, наконец, с прокурором. Без санкции последнего не могло быть и речи об эксгумации. А аргументы Антонова были весьма шаткими. Какое-то смутное подозрение, основанное на противоречии между двумя медицинскими документами. Причем все спрашивали: если окажется, что такое противоречие и в самом деле существует, то выиграет ли от этого следствие, и что общего оно может иметь с убийством. И все-таки он добился своего.

Повторное освидетельствование трупа необходимо было провести только в его присутствии! Консулов сразу же предложил заменить его, но он не согласился. Хотя это было неправильно, не по-товарищески, сколько Консулов ни твердил, что «ему ничего не стоит», что «его жилетке ничего не будет» и так далее. Но Антонов взял с собой Хубавеньского — пусть привыкает. Тот смутился, не осмеливаясь возразить.

Когда рабочие извлекли гроб и доктор Пырванов открыл его, Антонов взглянул на молодого коллегу. Тот был белым как полотно. Едва держась на ногах, он готов был в любой момент грохнуться в обморок.

— Хубавеньский, быстрее идите отсюда и выпейте холодной воды… Я так же выглядел на своей первой эксгумации. Помогает! А когда все пройдет, возвращайтесь.

— А я… и не… — лепетал Хубавеньский.

— Уходите! — повысил голос Антонов. — Не хватало, чтобы доктор занялся вами.

Ему тоже хотелось пойти выпить воды, но он воздержался. Стыдно было перед доктором Пырвановым, который невозмутимо продолжал заниматься трупом. Он рассматривал кожу на животе, внимательно вглядываясь через сильную лупу. Потом он протянул лупу Антонову. Как и положено в таких случаях, и вид трупа, и его запах были отвратительны, но зато отлично было видно — кожа повсюду оставалась гладкой, не тронутой скальпелем, без всяких следов операции.

— Конец! — отрубил Пырванов. — Нечего больше смотреть. И так все ясно — она никогда не оперировалась от аппендицита. Напрасно только потревожили покойницу. И нас тоже… В следующий раз верь баю Досю на слово… А теперь давай-ка пойдем выпьем чего-нибудь грамм по сто. И молодому будет полезно, да и тебе тоже, как я вижу.

* * *

Как было обговорено, машина пришла в условленный час. Антонов сел не рядом с водителем, как обычно, а занял заднее место. Шофер Кирчо только спросил, заезжать ли за кем, а когда понял, что они отправятся вдвоем, свернул в сторону бульвара Ленина, Он сразу же сообразил, что подполковнику не хочется говорить, и молча повел машину в сторону Пловдива.

…В канцелярии больницы, видимо, уже были готовы к повторной проверке — ему сразу же принесли историю болезни. В этом не было ничего подозрительного, ведь несколько дней тому назад Хубавеньский уже брал историю болезни Пепи и регистраторша знала, где она находится. Антонов внимательно посмотрел документы. Пенка Василева-Костадинова (так Пепи именовалась до замужества) поступила в больницу 5 мая 1966 года с диагнозом острого аппендицита и в тот же день была прооперирована. А 12 мая того же Года ее выписали домой.

Вчера утром, после того как он решил, что ему самому нужно побывать на месте, Антонов посетил своего школьного товарища доктора Паскала Матева, главного врача одной из столичных клиник. Они не виделись долгие годы, и тот принял Антонова с нескрываемым удивлением. Он вначале подумал, что случилось нечто с его подведомственной больницей и это привлекло внимание друга детства из криминального отдела милиции. Как только он убедился, что интересы Антонова носят чисто познавательный характер, то постарался объяснить ему порядок, существующий в больницах, познакомил с документацией и с тем, как она оформляется. В конце Антонов спросил его, можно ли получить документ об операции человеку, который на самом деле не оперировался. Доктор Матев даже обиделся из-за недоверия, проявляемого представителями следственных органов к его коллегам. Ответ его был категоричен: это абсолютно исключено! И все-таки после добавил: бывает, случается, но это уже носит характер служебного преступления. Впрочем, и тогда очень трудно выдать фальшивый документ, поскольку много людей участвует в оформлении истории болезни. Как пример этого он дал Антонову отчетную форму Б-3 — историю болезни, которая обязательно подписывается двумя врачами, лечащим и заведующим отделением. История болезни Пепи, как сейчас обратил внимание Антонов, была подписана только одним врачом — какой-то неразборчивой и небрежной подписью.

В регистрационной ему пришлось попросить приемную и выпускную книги за 1966 год. Их принесли сравнительно быстро. Но там «все было в порядке» — принята 5 мая с предварительным диагнозом острого аппендицита, выписана 12 мая здоровой, после проделанной операции. Антонов уже не знал, чему теперь верить. Трупу или документу, кем-то заполненному…

Регистраторше он сказал, что эти бумаги ему нужны на несколько дней, чтобы оформить отчет. Однако та объяснила: без разрешения главного врача она не имеет права выдать их ему. Пришлось взять всю документацию и идти самому утрясать вопрос.

Кабинет главного врача находился на втором этаже. Под синей табличкой красовался листок бумаги, на котором было отпечатано. «Д-р КУБРАТ КАРОЛЕВ». Антонов протянул руку, чтобы постучать в дверь, но в последний момент передумал. Откуда ему было знакомо это имя? Да, конечно, из истории болезни. Это был тот самый врач, который оперировал Пепи и о котором говорил Хубавеньский. Антонов еще раз посмотрел в документ. Действительно, тот самый. А он собирался запросто войти к нему и просить разрешения на изъятие документации, которая, возможно, могла разоблачить его в должностном преступлении. К человеку, знавшему тайну загадочной операции! Прийти сразу так, будучи неподготовленным к разговору? Антонов разозлился на себя: почему заранее он не догадался расспросить про врача, который лечил Пепи? Но как он мог предположить, что тот сейчас стал главным врачом больницы? Нет, он должен был допустить и такую возможность.

На деревянной скамье в конце коридора нашлось место и для него. Нужно было подумать, что теперь делать, и притом быстрее. Болтовня ожидавших вызова больных мешала сосредоточиться. Сейчас вопрос стоял уже по-иному: не брать разрешения на документы у врача, а произвести допрос хирурга, в сущности, не сделавшего Пепи никакой операции. С чего начать, как к нему подойти, как объяснить свой интерес к этому старому случаю? А если фальшивый документ покажет дорогу к преступлению, если Каролев как-то замешан в нем?

Антонов постучал. Ему никто не ответил. Постучал еще раз. Снова тишина. Он нажал на ручку, и дверь открылась. В маленьком кабинете за столом сидел пожилой мужчина с седыми волосами, в очках с толстой, «солидной» оправой и пышными усами. Он внимательно читал какую-то толстенную книгу и никак не реагировал на вторжение.

— Добрый день, — сказал Антонов и подошел к столу.

Только тогда сидевший поднял голову и посмотрел на него без всякого интереса, а затем равнодушно пробормотал:

— Сейчас не принимаю. Приходите после обеда.

— Именно поэтому я и зашел, что вы не принимаете. — Антонов показал ему служебное удостоверение. — Нужно выяснить с вами детали одной операции.

— Пожалуйста, садитесь. — Только сейчас доктор Каролев счел нужным убрать книгу, не забыв заложить ее бланком рецепта.

Антонов не торопился начать разговор. Он уже уточнил позицию, стратегию разговора. Сейчас нужно было продумать только тактику. За считанные секунды необходимо было составить представление о человеке, сидевшем перед ним… Подчеркнуто интеллигентен, скорее всего весельчак, еозможно, гуляка и галантный ухажер. Своего рода стареющий ихтиманский Казакова… Очень хорошо, с таким легче было говорить.

— Вот в этих документах написано, что Пенка Василева-Костадинова, — Антонов протянул доктору историю болезни, — была прооперирована от острого приступа аппендицита 5 мая 1966 года. Вы это подписали?

Каролев взял документы и внимательно всмотрелся в их содержание. По каким-то едва уловимым изменениям в выражении его лица, по тому, как он перестал читать и задумался, Антонов понял: он хорошо знает и помнит случившееся. При таком варианте линия разговора могла быть одной — открытая, прямая атака. И нельзя ни на миг забывать: «Пепи сейчас жива!» Нельзя открываться раньше времени…

— Ну… это так давно было, прошло целых девять лет. Знаете ли вы, скольких людей я прооперировал за это время! И что же вас интересует?

Только не так. С самого начала доктор должен понять — у него нет никаких путей к отступлению! Без всяких там виляний.

— Не знаю, доктор Каролев, скольких людей вы оперировали за это время, но данный случай — особенный, и вы его хорошо запомнили, не правда ли? Я пришел сюда не просто побеседовать с вами о вашей врачебной практике, а для того, чтобы все выяснить. Поэтому давайте начнем! Прошу вас закрыть дверь на ключ, дабы нас не беспокоили.

Каролев молча встал и покорно закрыл дверь на ключ.

При знакомстве с его документами оказалось, что Каролев родился в Плевене. Антонову это показалось хорошей приметой, обещающим и перспективным сигналом. После того как он предупредил Каролева об ответственности за дачу ложных показаний, Антонов сказал:

— Вы, разумеется, даете себе отчет в том, что я совсем не случайно приехал из Софии из-за этого «давно забытого случая» в вашей медицинской практике, и нам уже известно не только то, что Пенка Василева-Костадинова не оперировалась от аппендицита, но и многое другое? Цель моего посещения — как можно скорее оформить протоколом события мая 1966 года, поскольку без этого нельзя закончить одно дело и установить степень вашей ответственности за совершенное служебное преступление. Это ваша подпись?

— Да.

— А почему здесь нет подписи второго врача? Разве эта форма не должна подписываться двумя врачами?

— Да, заведующим отделением и лечащим врачом. Но в данном случае я был и тем и другим…

— Как же вы ее оперировали, если этого на самом деле не было?

Доктор Каролев наклонил голову и замолчал. Он только старался делать вид, что вспоминает, хотя на самом деле все хорошо знал и помнил. А сейчас он явно колебался.

— Жду вашего объяснения. И не добавляйте к прежнему служебному преступлению нового, за лжесвидетельствование.

— О каком должностном преступлении вы говорите?

— О том, что Костадинова не была оперирована, хотя в документе вы записали иное.

— Этот документ является лишь частью необходимого оформления одного доброго и справедливого поступка. Дело в том, что, не будучи замужем, она забеременела и не захотела оставлять ребенка. А чтобы не получить психическую травму, не краснеть в будущем, мы и оформили фиктивную историю болезни. Пришлось записать, что ребенка родила другая женщина… С согласия и по настоятельной просьбе обеих сторон. О какой ответственности здесь может идти речь, разве это должностное преступление? В таких случаях, знаете, порой подобное происходит. Такова уж наша медицинская практика.

Вот, значит, как все было. Пепи все-таки забеременела, она в самом деле не лгала Попову. И позвала его телеграммой в самый последний момент, дабы еще раз поговорить с ним о судьбе их общего ребенка. А если бы Мери согласился, они бы поженились. Какое же огорчение и разочарование охватило ее, когда тот не ответил! Это явилось последней каплей в столь фатальном решении Пепи отказаться от ребенка…

— Понимаю, но почему нужно было сочинять операцию от аппендицита?

— А что можно было написать — родила ребенка? Тогда где сейчас ее ребенок? И… кроме того, она на самом деле лежала в больнице, ее пребывание здесь необходимо было как-то оформить…

— И все-таки вы, как должностное лицо, составили документ с преднамеренно ложным содержанием.

Доктор Каролев посмотрел на Антонова долгим взглядом и с нескрываемым укором покачал головой.

— Эх, вы! Кроме должностного положения, я прежде всего врач и… человек. А моя профессия, — тут он сделал ударение на слове «моя», словно бы противопоставляя ее профессии Антонова, — должна быть гуманной. Этот документ, именуемый вами ложным, сделал счастливыми двух человек, не имевших возможности родить своего ребенка. Кроме того, он дал радость и беззаботное детство, причем в самых идеальных условиях, брошенному на произвол судьбы ребенку. Впрочем, это также спасло от позора и страданий его мать, не готовую ею быть, да и не желавшую ею стать. Она недостойна быть матерью! Что вы еще скажете о документе?

— Понимаю, понимаю. И все-таки почему вы согласились с этой… как точнее назвать…, подменой матерей? В этом есть что-то неправильное, противоестественное. Даже с чисто формальной стороны…

— Я сделал бы подобное еще раз, если бы убедился в том, что мой поступок пойдет на пользу обеим сторонам и прежде всего на благо самому ребенку. А здесь именно так и было. Кроме того, ребенка взяли моя сестра и ее муж, люди почтенные, с блестящим общественным положением. Культурные, добрые, заботливые. Наконец, и сама Пенка не чужой нам человек, а… дальняя наша родственница. Дочь моей двоюродной сестры. Но она оказалась неблагодарной. Сожалею, что тогда я помог ей в этом, спас от позора. Ах, какой негодяйкой она потом оказалась!

Доктор Каролев, видимо, был искренне взволнован, даже покраснел от возмущения. Кажется, он забыл, что разговаривает с представителем следственных органов и что у него берут показания. Немного помолчав, он спросил:

— Она хочет назад ребенка, правда?

— Это ее ребенок, — уклончиво ответил Антонов.

— Ребенок! Сучка она, а не мать. Впрочем, зачем обижать собак? Те заботятся о своем потомстве, кормят щенят, готовят к жизни, пока они не вырастут, пока не войдут в жизнь. А она! Бросила его и годами не интересовалась судьбой ребенка. А теперь посмотрите на него1 Какой мальчишка! Мой племянник Виктор!

Каролев извлек из бумажника цветную фотографию и протянул ее Антонову. Восьми-девятилетний мальчуган с длинными русыми волосами дерзко смотрел с фотографии светло-синими глазами. Он был поразительно похож на Пепи. Отличное доказательство!

— Сестра ваша тоже была в больнице?

— Что? — Каролев не понял вопроса. — Нет, я сделал запись о ее родах дома, в домашних условиях. Они были с мужем здесь, ждали, пока Пепи разрешится от бремени. А на седьмой день взяли малыша и отвезли в Софию. Вместе с нею.

— Не было ли это рискованно?

— Ничего особенного, машиной — один час.

— Я имею в виду не дорогу, а отлучение ребенка от матери. На седьмой день после родов…

— Все было подготовлено заранее. Она же не хотела кормить его грудью в больнице! Чтобы не деформировать бюст… Нет, вы можете себе это представить! И здесь и в Софии его кормили чужие женщины… Сестра моя с мужем ухаживали за ним отлично, самым лучшим образом. Сестра у меня педиатр, а муж ее химик, старший научный сотрудник или профессор… Ребенок оказался на редкость здоровым. Хорошо рос…

— Вы явно настроены против Пенки. Сами же сказали, что такое бывает — незамужняя мать, которая не в состоянии вырастить ребенка, и потому отдает его в чужие руки.

— Она мне не родственница. Мать ее — да. И не за это я ее ненавижу. А потому, что она злая и развратная женщина… Впрочем, это ее дело, ее судьба. Я ее ненавижу за то, что последние два года она не давала им проходу, требовала ребенка, угрожала сестре и ее мужу…

— Полагаете, что это противоестественно? Вы, наверное, знаете, что у нее был неудачный брак, хотя бы в этом отношении. Следующий ребенок у нее родился уродом, другой — мертвый. Можете вы это понять? После того как она родила здорового и красивого мальчишку…

— Дело в том, что и после этого ей было начхать на Виктора. Она совсем его не хотела! Зачем он ей — только быть обузой. Она использовала его для шантажа сестры и ее мужа. А как они его любят, как своего ребенка. Собственное дитя редко так любят… Он — вся их жизнь!

— Откуда вы знаете, что она их шантажировала?

— Откуда! От сестры и мужа, разумеется. Они жаловались, советовались со мной. А один раз я сам присутствовал при такой безобразной сцене у них в квартире. Вы бы только видели ее и слышали! Человек без стыда и совести… Ее манера вести себя, ее речь, как злобно у нее горели глаза!

— У вашего племянника, Виктора, те же самые глаза.

— Да, те же, но он вырос в другой среде и по-другому воспитан, нежели его мать. А она! Посмотрели бы вы на нее. послушали! Когда я вмешался, защищая сестру, она выкрикнула: «Заткни свой поганый унитаз, старый потаскун!» Вы можете себе это представить! Говорить это мне, который спас ее от позора! Такова ее благодарность… Так она ведет себя и с сестрой и с ее мужем. Да ей нужно голову разбить за такое!

«Или же отравить!» «Химик, почти профессор…» Да… Но этот Каролев, видимо, ничего не знает. Иначе вряд ли бы он говорил так о Пепи…

— И все-таки вы мне не сказали, в чем же заключался ее шантаж?

— Как в чем? Да во всем. Чтобы иметь возможность раздеть их. Правда, муж сестры зарабатывает хорошо — он уже три года находится в зарубежной командировке, в Вене. Там живут и все они. У него большая зарплата, в долларах. Он наш представитель в каком-то международном институте по охране природной среды… Вот уже два года с тех пор, как умерла мать Пенки, она потеряла всякое чувство стыда. Она ведь сама тогда просила помочь ей с ребенком, избавить ее от него… А сейчас обирает несчастную семью самым бессовестным образом, превратив их в дойных коров. То наряды, то разные магнитофоны, то транзисторы или радиоприемники — одним словом, все, что пожелает.

— А они?

— Дают, что поделаешь. Из-за одной только мысли, что они потеряют Виктора…

— А мальчик знает?

— Упаси бог! Она еще не докатилась до такой подлости. Хранит ее как свой главный козырь в шантаже… Впрочем, вы зачем здесь, она что, уже завела дело?

— Нет, не завела. Я пришел по сигналу о совершенном вами должностном преступлении — составлении и оформлении липовой истории болезни.

— Значит, она вам написала?

— Нет, она не писала.

— Странно. Никто другой не знает об этом. Вы что-то скрываете, товарищ…

— Антонов. Подполковник Антонов. Уверяю вас, она нам ничего не сообщала.

— Пусть так. Только чтобы, в конце концов, не стало, что она заберет Виктора у его родителей! А поскольку это касается лично меня, я готов отвечать перед законом… Если найдется суд, который осудит меня, я готов и за решеткой посидеть, лишь бы Виктор ничего не понял и остался со своей семьей. И со мной! Знаете ли вы, когда они возвращаются в Болгарию, он всегда приходит ко мне, живет здесь по нескольку дней. Мы с ним ходим на рыбалку… Он называет меня дядя Куби. Правда, я — Кубрат.

— А он как себя ведет, похож ли он на свою мать? Я имею в виду его характер.

— Я бы этого не сказал. Чтобы совсем уж непохож, это, видимо, невозможно, но окружение, в котором он растет, его как-то облагораживает, делает другим человеком… Он уже говорит по-немецки и даже по-английски. Правда, он избалован всеобщим вниманием, но это естественно. Так сказать, в допустимой норме… Но вы все-таки не сказали мне, откуда узнали об этом случае и почему им интересуетесь?

— Разве вы не знаете, что не только вы, но и милиция имеет свои профессиональные тайны? Могу вас заверить: дело по этому случаю еще не возбуждено и что сообщила о нем нам не Пенка. С этой стороны вам ничто не угрожает. Весь разговор останется между нами, и незачем писать сестре. Уверяю вас, совсем лишнее, если вы их потревожите!

* * *

Когда на другой день Консулов выслушал рассказ Антонова о поездке в Ихтиман, первое, что он произнес, было:

— Э, в конце концов, мы получили хороший мотив, проверенный в многовековой истории хомо сапиенса, — родители ногтями и зубами оберегают свое бесценное потомство, не отказываясь даже от помощи фосотиона.

— Да, оберегают, — задумчиво сказал Антонов, — но из Вены. Как было установлено, инженер Эмил Донев и его жена, доктор Анна Донева, приезжали в Софию на своей машине лишь восемнадцатого марта и снова на ней же вернулись обратно, уже тридцать первого марта. На этот раз они были без сына. С тех пор Доневы находятся в Вене. Если это не железное алиби, то будь здоров!

— Что еще известно о них?

— Если тебя устраивает, то только то, что есть в их личном деле. Донев числится в штате научно-исследовательского института химической технологии. Старшим научным сотрудником первой степени. Его биография в полном порядке… Бедный сельский парень, закончил гимназию в Шумене с отличием, химия в Софии, потом специализация в ГДР, затем ассистент химико-технологического института, наконец, яри создании нового НИИ был принят, туда научным сотрудником. Часто ездил в зарубежные командировки, на симпозиумы и конгрессы. Кроме немецкого, владеет свободно и английским. В общем, надежный научный кадр страны… В Вену его, видимо, послали не по протекции, а потому, что действительно заслужил. Она — доктор Анна Донева — по девичьей фамилии Каролева, почти как он. С той лишь разницей, что происходит из семьи служащего. Достигла степени ординатора в Третьей городской больнице. Ее отец был налоговым инспектором в Плевене. Донева специализировалась в области педиатрии. Женаты с 1954 года…

— Значит, двенадцать лет безуспешных попыток родить ребенка, — заметил Консулов.

— Почему только двенадцать! Попытки могут продолжаться и по сию пору.

Закрывая свой толстый исписанный блокнот, Антонов добавил:

— Вот и все, Крум. Больше я ничего не знаю.

— Вижу, вижу, здорово ты поработал. Но какая польза нам от всего этого, если они еще в марте уехали в Вену?

— Да, уехали и больше не возвращались. И двадцать первого апреля они там были, и сейчас там находятся… Если это они, то как им удалось дать Пепи яд из Вены, и притом в момент, когда Сивков находился рядом?

— То, что Сивков был у нее, может оказаться простой случайностью.

— Не люблю я этих «случайностей». Любовник — единственный из присутствующих, когда Некто из Вены отравляет Пепи… Не то шампунем, не то каким-то ядовитым зельем, каково?

— А ты опять подозреваешь… Сивкова?

— Не имею права не подозревать.

— Хорошо, продолжай на здоровье. Но не забывай, что от твоих голых подозрений пользы никакой. Сейчас нам нужно разработать гипотезу с участием Доневых. Они хотя бы имеют мотив для убийства…

— Мотив хорош, нет слов, но они же были в Вене!

— Перестань с этой Веной! Преступление совершено либо при личном контакте, либо заочно. Если при встрече с Пепи, то убийца — Сивков. А если оно заочное, то убийцей может быть и Бедросян, и этот — хулиган Попов, и… «мистер Икс». Помнишь? Сейчас «Икс» оформился как семья Доневых. С мотивом, который даже ты, не имеющий детей, признал весьма веским.

— «Икс» может оказаться и не Доневыми, а кем-то другим.

— Может, но это маловероятно. Интересно, сколько же людей хотело убить эту женщину?..

После того как был закончен официальный допрос, доктор Каролев пригласил Антонова пообедать в ресторане, даже попытался при этом заплатить по счету, и, когда ему это не удалось, как он выразился, «в качестве компенсации за беспокойство», он привел его к себе в дом «выпить настоящего турецкого кофе».

Вопрос Антонова о том, как Пепи их шантажировала и сколько получала с них, дал повод доктору заново наброситься на нее, ругая ее всячески. Каролев знал, что при каждом приезде сестра носила полные чемоданы добра к Пепи, а претензии алчной и бесстыдной шантажистки день ото дня росли…

Антонов хотел еще раз осмотреть квартиру Пепи и увидеть своими глазами материальные следы шантажа. Он давал себе отчет в том, что многое из полученных вещей Пепи могла реализовать через свой салон и взамен приобрести другие ценности. Может быть, надо было взять с собой какого-либо специалиста из таможенного управления для оценки вещей. Но он предпочел прежде сам сориентироваться.

…Внутри все оставалось так, как при последнем их посещении. Даже столик с тарелками и стаканами стоял там же. И все-таки чувствовалось, что прошло много времени, что никто уже не заботится об этом доме. Пыль тонким слоем покрывала мебель, воздух был затхлым… Он прошелся по квартире. Всюду вещи, вещи, вещи — немые свидетели смерти хозяйки. Они знали, что здесь произошло. Но они были немы1 Или же он не мог услышать их голоса…

Машинально Антонов начал перебирать гардероб Пепи. Там уже не оставалось места даже для одного, хотя бы легкого летнего платья, настолько плотно все было забито. Внизу, под одеждой, полным-полно обуви. Вся почти новая, фирменная. Видимо, Пепи не опускалась до вещей отечественного производства.

Антонов посмотрел в другом шкафу. И там все ломилось — прежде всего от всевозможного наитончайшего и дорогого женского белья: ночные рубашки, пеньюары, пижамы… Недавно он где-то прочел статью о преклонении перед вещами с Запада, о потребительском обществе, зараженном вещеманией. И сейчас он стоял перед блестящей иллюстрацией авторского тезиса. Всякие штучки здесь тоже были — и сложный, со многими дополнительными приставками американский аппарат для массажа, какие-то другие хитроумные приспособления, чье назначение, вероятно, не знала толком и сама Пепи. Они стояли распакованные, но явно никогда не употреблялись по своему прямому назначению…

Стало ясно: нужно приглашать специалиста, чтобы определить происхождение и цены всех предметов в этом частном музее западной бытовой и легкой промышленности. Антонов сел в холле и закурил. Ему было приятно посидеть одному и неторопливо подумать, не слыша ворчания и шуточек Консулова, не видя вопрошающих глаз Хубавеньского, ожидающего услышать от «старого волка криминалистики» очередное откровение. Вот так, сам с собой, наедине со своими мыслями…

Итак, пока у него не было никакой опорной точки в рассуждениях о том, как на самом деле развивались события, связанные со смертью Пепи, кроме показаний Сивкова. Предположим, она его встретила, ужинали вместе, принесла магнитофон из спальни, начали танцевать. Пили виски с содовой и льдом. Кто-то позвонил в дверь. Она выключила магнитофон. Позвонили еще раз. Она потушила свет. Ждали, обнявшись. Целовались. Решив, что «соседка» ушла, зажгли свет, пили еще виски, вновь танцевали… А через несколько минут этой началось.

Фосотион действует в течение одной-двух минут. С алкоголем и того быстрее. За несколько минут до смерти Пепи вновь пила виски. Значит, если верить Сивкову, это именно тот момент, когда она приняла яд. В бокале с виски! Бокал, который они нашли и в котором яда не оказалось…

Другой вариант. Допустим, Пепи сама бросила яд в свой бокал. Сивков же утверждает, что, напротив, она не могла убить себя. Предположим, он врет или не знает истинного положения дел. Они были вместе, сидели обнявшись, в темноте, когда кто-то позвонил, затем зажгли свет. Значит, он должен был видеть, как она «что-то» опустила в бокал. Нет, это совсем не так! А как?

Антонов почувствовал, что теряет нить размышлений и почва под ногами становится зыбкой. Установим твердо, продолжал размышлять он: Пепи сама себя приговорила! И Сивков не убийца. Не мог же яд сам попасть в рот Пепи! В квартире никого, кроме них двоих, не было. Доневы находились в Вене. Значит, события протекали не так, как их описывает Сивков. Выходит, он врет. Значит, он — убийца! Или… Что же получается?

Наконец, существует и третья гипотеза: Пепи отравила себя случайно. Не давая отчета в том, что принимает яд. Но как и когда могло произойти подобное? Во-первых, когда? Последние десять минут, до начала действия фосотиона, она находилась в холле с Сивковым и пила только виски. И притом из бокала, в котором не оказалось яда. Или из бокала Сивкова, вымытого им самим… По времени ничего не выходит с этой версией. Нужен интервал в одну-две минуты, а вместе с алкоголем — в одну минуту. Краткий интервал действия яда как-то исключает эту гипотезу. А если есть еще какой-нибудь неучтенный фактор?

Антонов прошел в спальню. Одна и та же знакомая ему обстановка. Что нового подскажет она? Большая двухспальная кровать с двумя маленькими тумбочками с обеих сторон. На стене, на стороне холла, висело огромное зеркало, рядом — целая выставка косметических средств на подзеркальном продолговатом столике. И маленький стульчик, на котором Пепи сидела, когда занималась своим лицом. Большой гардероб напротив. Вот и вся меблировка спальни. Окно и три двери: в холл, на балкон и в коридор с ванной. Удобно, уютно…

В шкафчике у стены находилась всякая мелочь, разные там женские принадлежности: иголки, булавки, катушки, нитки, ножнички и много разноцветных, больших и маленьких, пуговиц. В шкафчике перед зеркалом, как помнил Антонов, находились лекарства. Да, Пепи явно спала с этой стороны, там «под рукой» она держала и свои лекарства от бессонницы. А сверху находился… Стоп!

Антонов открыл ящичек.

Противозачаточное средство! Обычно оно принимается по вечерам. Именно по вечерам, не пропуская ни одного вечера. Антикон, кажется. Из ФРГ. И пустая упаковка лежала сверху… Он так взволновался, что даже присел на кровать.

Выходит, Пепи пришла в спальню не только затем, чтобы взять магнитофон, но и для того, чтобы принять антикон. Потом у нее не осталось бы времени это сделать. Приняла очередную таблетку и оставила пустую обертку. Сверху! Завтра бы утром она выбросила ее, если бы…

Сейчас он вспомнил, что тогда они все это видели. Консулов, кажется, еще спросил, а почему она не выбросила пустую упаковку. Он же ему ответил — видимо, хотела себе еще заказать. Кому заказать? Тогда им не пришло в голову, что упаковка от лекарства западного происхождения находится здесь, пустая и сверху, еще и потому, что Пепи только-только приняла последнюю пилюлю. Закончила цикл.

Ну хорошо, вошла и, прежде чем взять магнитофон, приняла пилюлю. Ну и что из этого? Пилюли антикона изготовлены в ФРГ и рассчитаны на длительный прием внутрь. Точно такие же она принимала и в тот вечер. А если та «не точно такая»? Если она не изготовлена в ФРГ, а где-то в другом месте? Здесь, у нас! Возможно ли это? Почему бы и нет? Что другое остается? Или Сивков — или пилюля была «заряжена» ядом, третьего варианта не дано…

То, что Пепи приняла антикон, когда пришла в спальню, это не только возможно, но и обязательно. Да, именно так все и было. Не исключено, что одна из пилюль была специально отравлена… Потом она стала танцевать с Сивковым. А через десять минут началось. Да-а-а… Через десять минут, а не через одну-две минуты, как положено. Симптомы должны были проявиться заранее. Если нет, то пилюля была не отравлена? А может быть, Сивков врет или… заблуждается, не может точно вспомнить, как все происходило?.. Антонов встал и принялся вышагивать по спальне. Десять минут… две минуты… одна минута… Что это значит? Несовпадение? Неужели она была не отравлена и яд каким-то другим способом достиг цели? Или что-то иное, дополнительный фактор…

Пилюля, драже антикона… Да!

Антонов даже хлопнул себя по лбу. Вот так мыслитель, черт тебя побрал! Когда много работаешь головой, можно и отупеть. Они все время считали, что яд принят в «чистом виде» и сразу же начал свое действие. А если он был старательно «упакован» в сердцевину пилюли? Сколько времени понадобится, пока ее оболочка растворится в желудке, и фосотион войдет в соприкосновение с организмом? Нужно поговорить об этом и со Станиловой и с баем Досю… Да, все это он выяснит!

Остается открытым вопрос: действительно ли последняя пилюля содержала яд в своей начинке и кто ее изготовил? Разумеется, не фармацевтическая фирма. Тогда кто? А не Доневы ли вместе со всем остальным снабжали ее еще и противозачаточными средствами? А почему бы и нет? Ведь Донев химик! И все-таки, чтобы подменить пилюлю, упаковка должна быть нарушена и разгерметизирована, а потом снова заклеена. Это не может не броситься в глаза. Впрочем, вряд ли останутся следы после такой операции… Но, наверное, на упаковке могли сохраниться отпечатки пальцев.

Антонов осторожнейшим образом взял пустую упаковку двумя пальцами, поднес к окну и принялся старательно осматривать ее. Гнезда от круглых пилюль были пронумерованы цифрами от 1 до 21, в три ряда по семь единиц. Полный цикл приема! Он увидел, что алюминиевая фольга вокруг последнего гнезда была как-то сморщена, покрыта мелкими трещинками, а на обратной стороне чуть желтоватой. Не следы ли это от клея, подмены пилюли? Но разве можно так точно имитировать ее? А разве нужно делать замену «один к одному»? Можно изготовить ее приблизительно, только чтобы она не бросалась в глаза, пока Пепи несет ее ко рту. Тем более что она уже в течение двадцати дней до того принимала их вполне спокойно, не подозревая, что каждый день приближает ее к смерти, к роковой двадцать первой пилюле. Ловко придумано… Сейчас, после того как она приняла ее, никто уже не скажет, какой она была на самом деле…

* * *

Хотя рабочее время начиналось в восемь тридцать, Антонов сегодня вошел в кабинет несколько раньше полошенного времени. Вечером он передал дело полковнику Биневу — знал, что начальник управления хотел сам просмотреть его перед совещанием. Антонову оно было не нужно, он помнил все детали, все уже передумал, все пережил. У Антонова оставался целый час, чтобы вновь переосмыслить свою гипотезу, определить ее сильные и слабые стороны.

Он достал большой лист бумаги и по всей его длине, сверху донизу, прочертил линию. Слева от нее написал «тезисы», справа — «антитезисы». То, что слева, было ясно и логично.

1966 год — Доневы становятся «родителями».

1966–1973 годы — годы спокойного родительского счастья.

Постучали, и в кабинет вместе с Хубавеньским вошел Консулов.

— Пусть зарница принесет тебе счастья! Ты видишь, Пенчо, что я тебе говорил, — он здесь всегда, от темна до рассвета.

— Хватит, я только что пришел. А вы почему так рано?

— То те самое, что и у тебя, — предэкзаменационная лихорадка.

Жаль, сейчас, когда они пришли, ему не удалось больше спокойно подумать. Но может быть, так и лучше. На совещании можно быть свободным от своих мыслей. В конце концов, он не собирался защищать там диссертацию, они все вместе должны были обсудить сложившееся положение.

Он был возбужден, зато Консулов держался так, будто ему и другим не предстоял решительный разговор с начальством. Консулов сварил кофе, пошутил с Хубавеньским, вытащил из сумки печенье и предложил всем. Только о деле он не сказал ни слова. Это тоже было в его стиле. Консулов тем самым хотел показать, что не придает большого значения «совещанию в верхах» и что он достаточно уверен в себе.

Ровно в девять их принял полковник Пиротский. Как всегда, он со всеми поздоровался за руку, а когда все сели, спросил:

— Кто будет докладывать?

— С Антоновым мы договорились, — сказал Бинев, — что я изложу фактическую обстановку, а он разовьет гипотезу.

— С фактической обстановкой я ознакомился из дела. Надеюсь, за истекшие сутки в нем не оказалось свежих фактов. Предполагаю, и всем присутствующим они хорошо известны. — Пиротский внимательно посмотрел на сидевших вокруг длинного, покрытого зеленой скатертью стола и остановил свой взгляд на Хубавеньском. — Итак, начинайте подполковник.

— Заключение научно-технического отдела подтвердило наши догадки: упаковка импортного противозачаточного средства — антикона — в одной из ячеек нарушена, так что пилю ля, находившаяся на позиции № 21, могла быть извлечена и подменена отравленной, содержащей в себе яд. Взятые некогда пробы заново были проанализированы, на этот раз более внимательно… Было, в частности, установлено, что в содержимом желудка встречались и специфические следы карминовой краски — точно такой же, в которую были выкрашены и подлинные пилюли антикона. Вот эти. — Антонов извлек из кармана полную упаковку антикона и подал ее Пиротскому. — По нашей просьбе его срочно выслал из Вены наш торговый представитель…

— Подождите! Знаю, мне пришлось звонить. Другое я вас хотел спросить. Что говорят химики и судебный эксперт — почему они проглядели это в самом начале? Куда они смотрели?

— Я звонил Станиловой, делавшей анализы, — сказал Бинев. — Отругал ее как следует. Она тоже начала кричать, вы же ее знаете. Она сказала, поскольку эта краска ядом не является и активно используется в кондитерской промышленности, то она подумала: возможно, убитая ела какие-то конфеты. Одним словом, не обратила на это внимания.

— Тогда понятно. И второй вопрос: не означает ли это, что убитая приняла подлинную пилюлю антикона?

— Это, товарищ полковник, означает, — продолжал далее Антонов, — что тот, кто подменил пилюлю, растворил засахаренную оболочку настоящей пилюли в желатине и из этой покрашенной в цвет оригинала эмульсии приготовил новую, уже с ядом. Отсюда можно сделать два вывода: во-первых, что «Икс» располагал хотя бы еще одной упаковкой антикона и… что он хорошо разбирается в химии.

— Понимаю ваш намек, он химик.

— Высококвалифицированный химик, товарищ полковник!

— Ага, нечто вроде старшего научного сотрудника… Почему вы считаете, что отравленная пилюля находилась в желатиновой оболочке? И желатин был обнаружен в пробах?

— Нет, такого ничтожного количества желатина обнаружить не удалось. Желатин не так специфичен, как краска. Это только наше предположение, которым объясняется столь медленное действие яда на организм. Если бы пилюля была покрыта сахарной оболочкой, то яд действовал бы намного быстрее. А в желатине — всего десять-двенадцать минут…

— Не желатину это нужно, а вам. Вам нужны эти минуты, время от момента взятия магнитофона до первых болей у Пепи. Не так ли?

Антонов хорошо знал эту манеру полковника Пиротского — своего рода «пробу», «испытание в убежденности». Поэтому он решил отшутиться:

— Мне нужна только правда. Но не могу не заметить, что интервал, кстати, между принятием препарата и началом действия яда совпадает с временем растворения только желатиновой оболочки — именно такой, которая используется у фармакологов.

— Продолжайте.

— Так был найден ответ на вопрос, который нас мучил с самого начала: как убитая приняла яд? Почему не отравился Сивков? Почему нам нигде не удалось обнаружить следы фосотиона? Гипотеза и в науке и в криминалистике превращается в теорию тогда, когда отвечает на все поставленные в результате наблюдения и практики вопросы. Первый из них был: что ела она сама, нечто специфическое, нечто принимаемое лишь женщиной? Противозачаточные пилюли! Второй вопрос: каким образом Сивков, присутствовавший при смерти Пепн, не оказался ее убийцей? Кто другой и каким образом мог заранее дать Пепи фосотион и та его приняла, не подозревая, что это яд? Ответ и на этот вопрос нам ясен. С первого апреля она начала регулярно принимать актинон — такова особенность этого средства — каждый день по вечерам, перед сном, по одной пилюле. Двадцать первого апреля у нее был Сивков. Она отправилась за магнитофоном и приняла последнюю пилюлю — двадцать первую по счету. Убийца тот, кто принес ей антикон. Он мог дать ей его, естественно, до двадцать первого, за двадцать один день до того, то есть в марте… Именно тогда здесь были Доневы. Только они имели основательные причины желать ее смерти, чтобы прекратить ее приставания, освободиться от кошмара шантажа, страха из-за судьбы ребенка. Остается открытым вопрос: оба ли они действовали, или «операцию» провел один из них, не посвящая в задуманное другого? Я лично убежден: это сделал Эмил Донев. Капитан Консулов два раза был в институте Донева и там установил, что двадцатого — двадцать первого марта тот находился в институте после обеда. Хотя у него не было никаких специальных дел. в институте. В министерстве свои отлучки он объяснял тем, что встречался с коллегами… И другое — он задерживался в лаборатории, которой раньше руководил, и притом в нерабочее время. Один! Разумеется, никто не интересовался, что он там делает. Еще бы, бывший, а возможно, и будущий шеф! Уборщица рассказала, что он ушел оттуда где-то около семи вечера, когда она заканчивала уборку. В его распоряжении было целых два часа.

— А его жена? — спросил Пиротский.

— Не могу сказать.

— Имелся ли в лаборатории фосотион?

— Нет, товарищ полковник, — ответил Консулов. — Я проверил все самым внимательным образом. Донев либо привез его из Вены или же взял у кого-нибудь из знакомых Возможно, он был у него давно. Помимо того, что он химик, у них имеется еще и маленькая дача с фруктовыми деревьями в окрестностях Симеоново. Фосотион — ядохимикат против вредителей — мог быть у него на даче…

— Значит, прямых доказательств, что Доневы имели в своем распоряжении фосотион, нет? — заметил Бинев.

— Доказательств действительно нет, но этот яд можно легко раздобыть.

— Химик, химик! — перебил Пиротский. — Не только химик может дать яд, притом такой весьма распространенный, как вы говорите. Разве можно исключить всех «нехимиков»?

— Я их исключаю, — сказал Антонов, — и не потому, чтоони «нехимики» (хотя в данном случае это имеет значение при технологии изготовления пилюли, при точной дозировке яда), а потому, что Доневы — единственные, которые имели достаточно веские основания для убийства Пепи. Ни Сивков, ни Бедросян, ни Попов не имели таких оснований. И осуществили задуманное таким способом, с таким далеким и направленным прицелом, настолько хорошо и заранее продуманным способом. Если это нужно…

— Нет, не нужно, — остановил его Пиротский, — я читал ваши аргументы. И я согласен с подполковником Антоновым, что это именно Донев. Ему это подходит по всем статьям. Что вы на это скажете, полковник Бинев?

— Я в психологии несилен и придерживался гипотезы Сивкова. Но сейчас, при новой обстановке, он отпадает. А это вкупе с другими обстоятельствами дела показывает: убийцы — Доневы. Я — за!

— Так… — задумчиво произнес Пиротский. — Значит, вы считаете, что все в порядке. Убийцы раскрыты, можно писать обвинительное заключение и передавать дело в прокуратуру. Вы, товарищи, надеюсь, отдаете себе отчет в том, насколько далеки мы от этой идиллии?

— Подозрение еще не расследование, — сказал Бинев, — Вызовем их и… если они вернутся… Придется придумать какой-то повод для их вызова.

— А что вы думаете, подполковник Антонов?

— Я убежден, что они вернутся даже без особо благовидного предлога.

— Почему вы так полагаете?

— Ну… потому, что они не дураки. Они хорошо знают, что ничем не рискуют. У нас же нет против них никаких изобличающих доказательств…

— Вот это-то я и хотел услышать! Мы имеем здесь одну хорошо придуманную детективную историю, и по всему видно, что она правдивая, но для суда она не стоит и копейки. Никакой суд их не осудит на основании наших сколько-нибудь логичных рассуждений.

— В последнее время я только об этом и думаю, — сказал Антонов.

— Ну и что же придумали?

— Мне остается только одно — со слезами на глазах уговаривать их, чтобы они сознались в убийстве.

Наступило тягостное молчание. Полковник Пиротский засмотрелся в окно, будто все, что происходило в кабинете, не касалось его.

— Я хотел бы сказать, — неожиданно поднял руку, как ученик в классе, Хубавеньский. — Каждый преступник действует в материальном мире и сам, будучи материальным, оставляет после себя какие-нибудь следы.

— Да, это так, — улыбнулся Пиротский.

— Каждый преступник поэтому всегда допускает какой-нибудь просчет, — осмелев, продолжал Хубавеньский. — Вопрос в том, найдем ли мы эти материальные следы, обнаружим ли его ошибку.

— Так написано в учебнике криминалистики, товарищ лейтенант, — заметил Бинев. — Но сейчас мы собрались здесь не цитировать учебник. Покажи нам, какие следы оставил преступник в данном конкретном случае, какую ошибку он допустил.

— Не мог не допустить, — начал упорствовать Хубавеньский.

— Не мог — в учебнике, а на практике, в жизни…

— В жизни, — вмешался Антонов, — это порой случается Именно так пополняется черный список нераскрытых преступлений.

— Подождите, подождите, хватит учить парня, — вмешался Пиротский. — Он прав. А я хочу спросить, проверялись ли связи между Доневым и убитой. Помимо разговора Антонова с врачом из Ихтимана.

— Доктором Кубратом Паролевым?

— Да. А эта гречанка, ее подруга, знает ли она о них? Не звонили ли они ей по телефону из Вены? Особенно после двадцать первого апреля…

— Понимаю, — сказал Консулов. — Это я занимался салоном. Клео, как именуют ее там, ничего не слышала о Доневых, и Пепи не звонили из-за границы. У нее нет телефона, поэтому Доневы могли разыскать ее только в салоне… Разговаривал я и с Бедросяном. И он тоже ничего не знает о Доневых. Из разговора, косвенно направляемого мной, а также понял, что он ничего не знает и о ребенке Пепи.

— Значит, Доневы не интересовались больше судьбой убитой, не проявляли к ней никакого, так сказать, «нездорового интереса», дабы узнать о результатах своих действий? Хорошо…

— Нет, товарищ полковник, — включился в разговор Антонов. — И этой ошибки они не совершили. Мы имеем дело с очень умным и осторожным противником. С железными нервами. Зачем им интересоваться? Пепи или умерла, и тогда все в порядке — шантажистка устранена, или — если каким-нибудь чудом спаслась — тогда, в сущности, ничего не произошло. Она сама вновь объявится, и они придумают новый вариант ее уничтожения. Зачем проявлять излишнее любопытство, интересоваться судьбой женщины, которая им безразлична? Чтобы обнаружить себя! Нет, они и этой ошибки не совершили…

— Но смотрите, как умно и изобретательно, — отравлена последняя пилюля! После чего упаковка выбрасывается вон. Даже при том, что она не была выброшена, сколько времени прошло, пока мы ее обнаружили… И конечно, без каких-либо уличающих следов. Это все о вещественных доказательствах. Но в деле есть и гласные доказательства — очевидцы и свидетели, правда, всего один свидетель. Только Пепи знала «тайну ребенка». Доктора можно не принимать в расчет. Он родственник и будет молчать… Только одна Пепи и знала, что шантажировала их. Естественно, кто станет хвастаться столь неблаговидным поступком? И самое главное — только она знала, кто достал ей антикон.

— И эта единственная свидетельница сама жертва! И она больше не проболтается, — вставил Бинев.

— Это вы говорите. Надеюсь, этого вы не сообщили Доневым? Вот здесь-то они и допустили ошибку, на которую указал наш молодой коллега. Из-за своей хитрости, гипертрофированной предусмотрительности — я не хочу спорить об их, возможно, правильной и умной позиции — они, в сущности, сами себя лишили возможности узнать, что же случилось с Пепи. Разумеется, они предполагают, надеются, но не знают, умерла ли Пепи.

— Как она может не умереть, если приняла их антикон?

— Бинев, бывает много неожиданных вещей. А вдруг она его потеряла? Может, его у нее украли? Возможно, она начала принимать какое-то другое средство, а это держит про запас и так далее?.. Всякое бывает в жизни. — Пиротский загадочно улыбнулся. Разговор явно доставлял ему удовольствие, и видно было — он придумал что-то:

— Лейтенант Хубавеньский!

— Да, товарищ полковник, — поднялся Хубавеньский

— Сидите, сидите! Скажите мне, знаете ли вы, что такое «аберацио иктус»?

— Кактус?

— Не кактус, а иктус? Латынь…

— Никак нет, товарищ полковник, — покраснел Хубавеньский.

— Вижу, что «никак не знаете». Какая оценка была у вас по уголовному праву?

— «Отлично», товарищ полковник.

— Даже «отлично»! Хм-м… И не знаете, что такое аберацио иктус? Я бы вам ни за что не поставил такую высокую оценку. Латынь, латынь, лейтенант! Скажите ему, подполковник Антонов.

— Аберацио иктус, или «отклонение удара». Это когда некто целится при стрельбе в А, которого хочет убить, стреляет, но по каким-то причинам пуля убивает В, которого тот не хотел убивать… Это, разумеется, только грубый пример. Аберацио иктус у нас будет и когда, — Антонов улыбнулся, он уже понял мысль Пиротского, — когда Доневы дают коробку антикона с ядом Пепи, а яд по какой-то «досадной случайности» попадает к другому… скажем, ее подруге Клео, и последняя гибнет.

— Достаточно, — рассмеялся Пиротский. — Отлично, даже очень хорошо. Чувствуется, что в старой школе по-серьезному изучали латынь… Если бы была отравлена Клео, которую Доневы на самом деле не знают, то у нас был бы и свидетель, и убийство, за которое пришлось бы отвечать Доневым.

— Но умершая — Пепи, — возразил Бинез.

— Зато Доневы не ведают об этом, я надеюсь. Они только знают, что послали яд в антиконе. А кто, когда и где его получил… Правда, при этом адресатом обязательно должна быть женщина, а не мужчина. Слава богу, мужчины пока еще не начали принимать такие снадобья… Пепи могла достать, скажем, овосистон из ГДР — продается такой в аптеках — и отдать свой антикон кому-нибудь из подруг. Если хотите, даже продать его своей приятельнице Клео. Та взяла и умерла… Мы расследуем дело, обнаруживаем подмену пилюли. От мужа Клео узнаем, кто дал ей антикон. Все остальное рассказывает нам Пепи… Понимая, что приготовили для нее Доневы, она так озлобляется (знает же, что теперь у нее не будет возможности их шантажировать), что изливает всю свою злобу, то есть дает полные показания, хотя и очень субъективные. И как она их просила — со слезами на глазах! — вернуть ей сына, и как они, подлецы этакие, стремились всякими подарками подкупить ее… Дальше нет смысла учить вас, что делать.

— Вы на самом деле решили разыграть аберацию иктус? — спросил Пиротского Антонов.

— Предлагаю, это будет более точно. Если вы придумаете что-то более тонкое и умное, сразу приму. Но сейчас я не вижу иного выхода. Мы располагаем только одним вещественным доказательством — нарушенной упаковкой от антикона. Она свидетельствует о том, что двадцать первая по счету пилюля была подменена, но ничего не говорит нам — кто дал антикон Пепи, а следовательно, кто «зарядил» его ядом… Это обстоятельство было установлено после того, как Доневы благоразумно стерли все отпечатки пальцев, а сам антикон побывал в руках у Пепи. Само собой разумеется, свидетелем осталась одна лишь Пепи. Для этого ее потребуется «воскресить»… Но чтобы провести следствие и привлечь кого-то к уголовной ответственности, нам все-таки нужно иметь и «убитую»… Зачем нужна эта инсценировка? При умелой подготовке, при профессионально проведенном допросе — каждого из супругов в отдельности — операция монет дать желаемые результаты, привести к самопризнанию.

— Для допроса их нужно вызвать в Болгарию. А они могут не вернуться, — сказал Бинев. — Во сколько обойдется это государству, он — крупный специалист, она — детский врач, все семейство их в Вене…

— Если не вернутся, тогда мы подумаем об их экстраординарном принудительном возвращении. И у нас будет дополнительная улика против них.

— Они же сразу объявят себя политическими невозвращенцами.

— Мы должны сделать все, Бинев, что зависит от нас. Нужно разработать операцию так, чтобы они вернулись, а потом уж и разоблачать. Сила преступника в том и заключается, что он действует тайно и скрытно, неожиданно — не знаешь, когда и что он выкинет, кто это сделал и почему. Тогда он «сдает карты». Сейчас пришел наш черед «сдавать». Мы имеем на руках и некоторые козыри, хотя и не очень сильные, но все же имеем. Это наш шанс!

Антонов слушал все это и обдумывал предложение начальника. Да, жалко было, что сам он не догадался об этом раньше. Может быть, ему не хватило времени — он был занят до последнего момента расследованием дела. А возможно, он и не догадался бы, не увидел бы эту щель в столь совершенной конструкции преступления.

— Что вы скажете, подполковник Антонов? — вернул его из задумчивости голос Пиротского. — Все-таки вы лучше всех знаете дело. Получится у нас?

— Думаю, это пока единственная возможность. Единственная и не безнадежная, поскольку установлено, что Доневы и Пепи не имеют общих знакомых. Они относятся к различным общественным кругам. Значит, никто не сообщит им о ее смерти. И доктор Каролев не знает, что она умерла. Иначе бы он ни в каком случае не дал бы нам показаний. Я имею в виду шантаж. Остается одно — когда Доневы вернутся, они сами ею заинтересуются.

— Да, как только они приедут, это будет их первой заботой, — сказал Бинев. — Нам нужно задержать их еще в аэропорту…

— Я в этом не убежден, — возразил Пиротский. — Вопрос нервов и тактики. Они умные люди. Вызов — сигнал для них. Можно и повременить с проверкой. Любой интерес в этом направлении есть улика! Они будут рассуждать так: или их вызывают случайно, без связи с убийством, или же они раскрыты, а следовательно, Пепи мертва. Зачем же тогда интересоваться? Догадаться о нашем… аберацио иктусе они вряд ли сумеют. Мне что-то не верится… Но если они все-таки начнут проверять, если их нервы не выдержат или окажется, что они не настолько умны, тогда нам придется их задержать, так сказать, за пять минут до того, как они узнают истину. Все это должно быть продумано и взвешено до самых мельчайших деталей и подробностей. Основное для нас сейчас — скрыть смерть Пепи, спрятать все ее следы и симулировать, так сказать, ее присутствие в нашем мире.

— Хорошо бы найти ей двойника, — сказал Хубавеньский.

— Ну, настолько стараться нам не следует. Двойники фигурируют лишь в детективных романах… А близнеца у нее нет. Обойдемся и без двойника.

— Но отец ребенка мог бы внезапно появиться и сыграть свою роль в том, что Пепи жива, — предложил Консулов.

— Этот хулиган! — Пиротский задумался. — Стоит ли посвящать такого типа в нашу комбинацию? И в чем он может нам быть полезен? Кроме того, он знает, что Пепи умерла, и может раскрыться. Не исключено его желание умышленно провалить нас.

— Я не о нем подумал. Они же его не знают, ни разу не видели, ни имени, ни фамилии его им неизвестно… Разумеется, они понимают, что согласно закону природы у ребенка должен быть и физический отец. А сейчас он может объявиться лично.

— Значит, кто-то другой! Кто?

— Я, например.

— Ха-ха-ха, — рассмеялся Бинев. — Что за идея! Я убежден, Консулов отлично сыграет роль этого хулигана…

Консулов приподнялся, но Пиротский махнул ему рукой — сиди! — и сказал:

— Полковник Бинев, мне не нравятся ваши намеки, ваши шуточки А предложение Консулова интересно, открывает для следствия известные перспективы и должно быть изучено и обсуждено… В общем, ваша задача сейчас — это составить план подготовки операции и выполнить его. Даю вам сроку до завтра. Предложите мне план для утверждения. А я подумаю, как мы сможем обеспечить безболезненное возвращение Доневых в Болгарию… На этом мы и закончим.

* * *

До конца рабочего дня они просидели в кабинете Антонова. Обдумывали во всех деталях предложенные варианты, пытались представить себе все возможные ситуации и искали выходы из них. Разыгрывали роль сторон — Хубавеньский был Доневым, Консулов — Следователем, Антонов — Судом. Потом поменялись ролями и продолжали «играть». Спорили до хрипоты, предлагали всевозможные неожиданные моменты, в том числе и «безумные варианты», опровергали их. Пока Антонов не почувствовал головной боли. Особенно мучил его Консулов, который упорно спорил, отстаивал свою точку зрения и кричал всякий раз: «Ну, докажи мне, докажи, что я не прав. Не можешь доказать, а!» Поэтому когда на часах пробило 17.30, Антонов встал:

— Баста, на сегодня хватит! Пойдемте по домам.

— Почему так по-чиновничьи, старик? Мы же ничего не решили!

Консулов явно намеревался провести ночь в спорах, да и Хубавеньский был удивлен.

— Чувствую потребность проветрить свою голову. Она полна у меня гипотез и контргипотез…

Разошлись лишь на трамвайной остановке. Антонову показалось, что Хубавеньский кем-то ангажирован на этот вечер (наверное, свидание!), но не решается, видимо, ретироваться. Он ушел вместе с Консуловым. Тот способен был таскать его всю ночь напролет по городу и обсуждать детали операции. Впрочем, и Антонов был не лучше. Разве в его голове сейчас могло найтись место для других мыслей?

…Дома никого не было. Антонов давно не возвращался так рано. Он переоделся, сел в свое любимое кресло и закурил. Решил ни о чем не думать, а просто отдыхать. Даже не стал включать телевизор. Сигарета — которая уж за день! — горчила. Он встал, достал из бара бутылку с вишневкой, которую жена изготовила еще в прошлом году. Настоящая настойка из вишни и черного винограда, вкусная и ароматная. Это была последняя бутылка из прошлогодних запасов и та наполовину пустая. Он прямо из горлышка отпил несколько глотков вина.

Он услышал, как кто-то вставил ключ в замок, но не смог открыть — он оставил свой ключ внутри. Позвонили. Антонов открыл. Это была жена — как всегда, с традиционной сеткой с продуктами в руке, полной до предела.

— А ты… Почему так рано?

— Так, пришел. Где же мне быть?

— Ужин еще рано готовить.

— Знаю. Я спешил не потому.

Ничего больше не спрашивая, жена прошла на кухню и стала разбирать продукты. Вскоре появилась снова.

— Павка, ты чем-то расстроен. Что случилось?

— Что может случиться?

— С детьми?

— С нашими ничего не случилось. С другими может случиться что-то плохое…

— Сделать тебе кофе?

— Можно, один кофе. Лучше станет.

Через некоторое время Милка принесла две чашечки кофе и села рядом. Ни о чем не спрашивая, она внимательно, с каким-то состраданием б глазах посмотрела на него. Антонов не выдержал, коротко рассказал о деле, о своих тревогах и надеждах — не раскрывая имен, только самое важное. Милка молча слушала, не задавая вопросов, не перебивая. А в конце сказала:

— Если бы все зависело от меня, я не стала бы преследовать этих, видимо, хороших людей, которые так охраняют своего ребенка. Они ведь социально неопасны — кажется, так вы говорите. Подумай, а если бы кто-то попытался отнять наших детей? Я сделала бы все, чтобы сохранить их…

— Но наши дети — это наши дети, и мы их прямые родители. В этом же случае…

— Да, здесь другая носила плод, другая родила — и только. А остальное — девять лет забот, надежд, мук и любви) Именно это делает их родителями по праву.

— А ты бы убила?

— Не знаю, до сих пор не приходилось. Но если нужно, то боролась бы всеми доступными мне средствами… Сочувствую им, понимаю их… И ты тоже должен их понять! Подумай и о последствиях. Что станет с ребенком?

— Сам только об этом и думаю. Ты полагаешь — я их не понимаю, не сочувствую им? Но это совсем не оправдывает Доневых, раз уж они посягнули на чужую жизнь, совершили убийство. А закон — и над ними и надо мной… Разумеется, суд примет во внимание все смягчающие вину обстоятельства.

— Да, я знаю, что все это не зависит от тебя, поэтому ничего другого тебе не остается, кроме исполнения служебного долга. Что бы я тебе ни говорила, ты его выполнишь, даже если перевернется мир…

— Мой долг — разоблачить преступников и передать дело в суд. Раздавать милости направо и налево я не имею права. Именно потому, чтобы мир не перевернулся.

— От тебя я слышала, что вы — юристы — имеете такое правило: пусть восторжествует закон, даже если мир перевернется. Как это звучит по-латыни, раньше ты мне говорил?

— Фиат юстиция, переат мундус[12]. Но это не наш принцип!

* * *

План исполнения операции в последнем варианте оказался солидным сочинением из двадцати страниц убористо исписанного текста. Полковник Пиротский два раза возвращал его на доработку, открывая им все новые и новые возможности операции. Например, о том, как Доневы могли бы узнать о смерти Пепи. А они, Антонов и Консулов, должны были обдумывать «закрытие подобных информационных каналов».

Предложение Консулова явиться Доневым в образе Полова, хулигана Мери, и разыграть роль новоявленного отца и шантажиста, который в конце концов «решает жениться на Пепи», все-таки не прошло. Подобные эскапады были не в стиле народной милиции, и полковник Пиротский не разрешил Консулову «сыграть эту роль». В общем, указание было одно — не утверждать открыто, что Пепи жива. Причем допрос должен был вестись так, чтобы из обстановки и косвенных улик Доневы сами бы сделали выводы для себя. Или, как правильно сказал Консулов, они должны были руководствоваться формулой «и волки сыты и овцы целы», при этом он не упустил возможность по-консуловски пояснить поговорку: «волк — следствие, закон — овца»…

Разработка операции была усложнена еще и тем, что предполагала множество вариантов, которые должны были быть самостоятельными и параллельно исполненными. Поэтому операция оказывалась весьма многоплановой. Только «проблема возвращения» Доневых насчитывала четыре варианта: приезжает один Донев, возвращаются муж и жена Доневы, они прибывают всей семьей и, наконец, не возвращаются все вместе. Каждый из этих вариантов был разработан самостоятельно. Особенно сложным было то, как Доневы (каждый по отдельности, все вместе или через третьи лица) могли бы узнать о смерти Пепи. Еще более сложным был вопрос блокировки этой нежелательной информации.

Первой задачей явилась ликвидация многочисленных некрологов, написанных «от любящего супруга Дики», то есть Дикрана Бедросяна, и обильно расклеенных им вокруг квартиры в «Молодости». Потом решили не убирать их (поскольку это могло бы показаться подозрительным; кроме того, считал Антонов, с некрологами так не поступают), а пришли к выводу наклеить на них новые, фиктивные. И хотя эта задача была возложена на Хубавеньского, Консулов почему-то охотно взялся за ее исполнение. А на другой день, сияющий, он появился в отделе со свежеотпечатанной грудой листов бумаги и с гордостью положил ее на письменный стол Антонова.

— Вот, полюбуйся!

И в самом деле, было чем любоваться. Все экземпляры были отлично исполнены: с крестом и с портретом сердито, даже зверски смотрящего мужчины с вислыми усами и бородкой «а-ля Наполеон III», с полагающимся в таком случае четверостишием о весне и опавших дорогих листьях, сорванных жестоким осенним ураганом, — от «вечно скорбящей вдовы Муци». «Покойничек» именовался… Кочо Мангаловым[13].

— Откуда ты выкопал этого типа?

— Вырезал портрет из старого французского журнала. Разве тебе он не нравится? Посмотри, какой красавец!

— Ты не мог бы придумать лучшего имени?

— Как, ты не ценишь мою жертву? Я же своими руками убил своего лучшего друга, Кочо Мангалова. Учти, только в служебных целях! Да и кого другого я мог принести в жертву. Ивана Петрова? А если я нападу на его родственников, да они увидят некролог, то упадут в обморок… Сейчас же такой опасности нет!

— Что же ты станешь делать без своего приятеля?

— Придумаю другого.

— Хорошо, хорошо, только клейте получше, чтобы не отвалился.

— Будь спок, старик, мы работаем с отличным клеем…

Единственный некролог, который они сняли, был с дверей квартиры Пепи. Пришлось отклеить и полосу белой бумаги с печатью жилищного управления.

Самым простым для Доневых было позвонить в салон, где работала Пепи. Но телефон находился только в кассе. Сменных кассирш решили не привлекать к операции, поэтому их временно заменили: руководство поменяло им объекты, а на их место направили оперативниц из управления милиции. Те получили специальную программу, как им отвечать на возможные вопросы о Пепи, и имели круглосуточную связь с Антоновым и Консуловым.

Доневы, разумеется, могли позвонить и Бедросяну. Пришлось провести с ним «доверительный разговор». К счастью, оказалось он еще не сообщил родителям о смерти Пепи, дабы не обеспокоить стариков перспективой «потерянной квартиры». Его же самого весь день не было дома, а если Доневы позвонят ему вечером, Дикран обещал не говорить им о смерти Пепи, а сказать, что она живет отдельно от него, в «Молодости». Бедросяну объяснили, что таким образом он поможет разоблачить опасных преступников. Кроме того, ему сказали, что с него окончательно снимаются все подозрения.

Намного сложнее было с соседями по квартире, поскольку они знали о смерти Пепи, весь большой квартирный блок. Здесь существовало несколько вариантов: дать возможность Доневым узнать о смерти и построить допрос на их «нездоровом интересе» к судьбе Пепи, или же действовать по методу «летучего отряда» — оперативники представятся Доневым вместо соседей с услужливым вопросом «кого вы ищете?» Существовала и возможность получения информации Доневым из соответствующей службы районного Совета — способ весьма грубый и рискованный. Но и он тоже был взят под контроль.

Так каждая деталь операции была продумана, оперативники хорошо подготовлены для встречи Доневых, которая могла бы на практике и не произойти. Целыми днями они разыгрывали различные варианты, пока не решили, что исчерпали все возможности, или, как говорил Консулов, «дошли до полного идиотизма» Тем не менее Антонов отдавал себе отчет в том, что у преступников есть много других возможностей, оставшихся непредвиденными и неразработанными ими.

Когда все было подготовлено для «встречи», полковник Пиротский задействовал механизм вызова Донева. В дело был посвящен только заместитель министра, остальные по прежней работе Донева должны были играть «с закрытыми глазами», в полной уверенности в том, что его приезд действительна нужен. Из министерства Доневу сообщили в пятницу, что в понедельник он должен прибыть в Софию на важное совещание, дабы у него оказалась возможность подготовить не только свой отъезд, но и отъезд жены, если она захочет последовать за ним.

Когда в субботу Антонов и Консулов в последний раз просматривали все детали операции, они с удовлетворением признали — «все идет как надо». Все, что могли, они сделали.

* * *

Донев прибыл самолетом в понедельник. Один. Элегантно одетый, с маленьким портфелем в руке. На аэродроме среди встречавших находились и Антонов с Консуловым. Просто так, чтобы взглянуть на него. Он производил впечатление интеллигентного, самоуверенного и делового человека, с живыми умными глазами. Одним словом, как решил Антонов, — «твердый орешек».

Когда Донев сел в автобус, а они — в машину, Консулов сказал:

— И все-таки, хотя и один, но приехал. Как ты это понимаешь?

— Никак. Это естественно. Сын учится в Вене, жена недавно была в Болгарии, кроме того, Донева вызвали по служебным вопросам всего на несколько дней. Естественная реакция… Ох, Крум, боюсь, что это будет его не последняя «естественная реакция».

Донев оставил портфель дома и сразу же отправился в министерство. В конце рабочего дня он вышел из здания в окружении товарищей. Ужинали вместе. Потом он направился домой. Совещание было назначено на следующий день. Утром Донев сделал мелкие покупки в соседнем магазине и поехал в министерство. Там он провел весь день. Обедал в министерской столовой. Вечером пошел в гости к Козареву — доценту-химику. Наверное, они были друзьями. Когда он направлялся к ним, в руках у него был небольшой пакетик, когда же возвращался, то уже был без него. Явно это подарок. Но кому? Пришлось взять под наблюдение и Козаревых. Совещание в министерстве закончило свою работу. На третий день пребывания заместитель министра пригласил Донева к себе после обеда. Первую половину дня Донев не выходил из дому (наверное, занимался хозяйством). После встречи в министерстве он ужинал один и вновь вернулся домой. На следующий же день Донев должен был улетать назад, в Вену, поскольку срок его пребывания заканчивался и у него уже был билет… Донев не ходил в «Молодость», не звонил ни в салон Пепи, ни Бедросяну. Не обращался ив районный Совет. Ни он и никто другой не интересовались Пепи. Пора было решать, что с ним делать…

Бинев и Антонов явились на доклад к Пиротскому в конце рабочего дня. Бинев уже информировал того обо Есем, что было, поэтому оставалось только решить дальнейшую судьбу Донева. Полковник Пиротский сообщил, что заместитель министра в курсе дела, и получил его согласие на задержание Донева. Но это следовало сделать перед вылетом самолета, чтобы дать ему «последнюю возможность»…

— Непонятно, почему он не интересуется тем, что же случилось с Пепи? — сказал Пиротский. — Это убийство, а не игра в лотерею. Вероятно, он все-таки знает. Или… мне приходит в голову мысль, может быть, он не убийца?

— В принципе его поведение подтверждает это, — согласился Антонов. — А; если он так действует намеренно? Или — или, другого у нас нет, товарищ полковник.

— Почему же он тогда не проявляет никакого интереса к судьбе Пепи? Это ненормально, не по-человечески!

— Зато это единственно умное поведение в такой щекотливой ситуации. Кроме того… еще есть время до отлета в Вену.

Но и до самого последнего момента Донев так ничего и не предпринял. Заказанное им такси пришло вовремя, а по дороге к аэропорту он не заезжал в «Молодость». Оставалась единственная возможность — позвонить с аэродрома.

Антонов вновь связался с управлением и приказал сообщить «дежурному кассиру» в салоне, что, если кто-то будет спрашивать Пепи, тому можно сказать: «Сегодня она работает после обеда. Позвоните ей после двух».

Самолет Донева вылетал в 11.45, так что у него уже не оставалось возможности «позвонить ей после двух». С другой стороны, ему было особенно выгодно связаться с ней в самый «последний момент». Значит, если «есть что», то он поднимается в самолет и улетает в Вену… Пора было решать его судьбу.

Но и из зала ожидания Донев не позвонил! Когда подошла его очередь на таможне, у него взяли паспорт, а затем пригласили в комнату к начальнику пункта.

— Но я уже прошел таможенный досмотр.

— И все-таки вы должны пройти со мной, — сказал оперативный сотрудник.

— А самолет? Билет…

— Это предоставьте нам. Мы все сделаем.

— Но на каком основании, товарищи?

До этого момента Консулов находился неподалеку, вместе с Антоновым они наблюдали за Доневым. Сейчас Консулов приблизился к нему и сказал:

— Допускаете ли вы, инженер Донев, что народная милиция станет без достаточно серьезных на то оснований задерживать ваш отъезд?

— Тогда я ничего не понимаю.

— Прибудете к нам и все поймете.

Через пять минут после того как Антонов вошел в кабинет, появился и Консулов.

— Доставлен целым и невредимым. Сейчас сидит в кабинете Босова и горюет.

— Как он держался по дороге в управление?

— Молчал. Только когда увидел стену нашего милого учреждения, спросил: «Куда вы меня привезли?»

— А ты?

— В следственное управление народной милиции. Куда еще? Если бы я ему сказал, что мы его привезли в оперу, он все равно бы не поверил А так звучит более благозвучно по сравнению, скажем, с центральной тюрьмой. Ты готов, старик? Мы тебе нужны?

— Нет, Крум. Предпочитаю вести допрос один. Хотя бы первый раз… Как-то более интимно выглядит. А вы с Хубавеньским идите и слушайте по динамику, что здесь творится.

— Давай, Пенчо, двигай! Нам не место на празднике жизни.

* * *

Милиционер ввел Донева и вышел. Антонов пригласил его сесть.

— С кем имею честь беседовать?

Вот так, а не иначе. Его пребывание в Вене явно оставило свои следы.

Донев был широкоплечим крепким мужчиной среднего возраста, со скуластым энергичным лицом и серьезными серыми глазами. Его взгляд, манера держаться никак не говорили о страхе или смущении. Он выглядел не только физически, но и духовно сильным человеком, готовым к борьбе. Да, если он нападет на меня, подумал Антонов, я с ним явно не справлюсь. Хотя пусть дойдет до этого, а там посмотрим…

— Подполковник Павел Антонов, старший следователь управления народной милиции. Вы доставлены сюда для допроса. — Он легко сделал ударение на слове «допрос».

— Я пробыл в Софии три дня. Разве вы не могли провести допрос заранее, не снимая меня с самолета?

Антонов молча посмотрел ему в глаза долгим и пристальным взглядом. Чем сейчас он располагал против этого крепкого болгарина, прошедшего нелегкий путь от своей родной деревни до Вены и ставшего крупным научным работником? Одной лишь неожиданностью — главный свидетель «жив»1 Расчет строился на том, что Донев, если не раскусит «игры», то не будет знать — где ему лгать, а где говорить правду. Мало, очень мало! Антонов чувствовал, что движется по скользкой обледенелой дороге, и каждый неловкий шаг может привести его к потере одного-единственного шанса в этой борьбе.

После того как он предупредил его об ответственности за дачу ложных показаний, Антонов начал задавать самые общие вопросы, расспрашивать Донева о его работе в Вене, семье, биографии — где учился, работал, с кем дружит. Сейчас перед ним не стояла задача «отвлечь внимание» подследственного — на это он и не рассчитывал. Скорее Антонов в самом деле хотел познакомиться с Доневым. Тот отвечал спокойно, не нервничая, не протестуя. Означало ли это, что он готов был признать себя виновным или же, напротив, считал себя вне подозрений? Донев рассказывал подчеркнуто подробно и обстоятельно. Видимо, хотел сказать: «Вот вам, если уж вы интересуетесь столь праздными делами, то слушайте на здоровье». Но он ничего не говорил ни о Пепи, ни о своем посещении института. Неужели Донев выбрал путь утаивания информации и обмана? Если это так, то он, вероятно, все же верил в то, что Пепи мертва. Правда, рано было делать какие-либо выводы…

— И это все? С другими людьми вы не встречались, нигде больше не бывали?

— Я встречался и с другими, например, со знакомыми по улице. Посещал и кафе, которые и сейчас не пропустил.

Ответ Донева был не лишен сарказма. Рискуете, Донев, рискуете! Скоро вам будет не до сарказма!

— Не упустили ли вы какой-либо весьма важной встречи, имевшей для вас решающее значение? Не забыли ли вы о каком-нибудь событии, которое запоминается на всю жизнь? Подумайте, чтобы потом не говорили: «а я не знал», «я случайно забыл об этом».

Да, в первый капкан Донев залез сам. Маленький, но все же капкан!

— Нет, ничего подобного. Я не понимаю, на что вы намекаете вашими «роковыми вопросами»?

— Я вовсе не намекаю, я спрашиваю вполне ясно и понятно. Я говорю о событиях вашей жизни, имеющих решающее значение для вас, для благополучия вашей семьи и… других людей.

— Повторяю вам — нет. Я ничего не пропустил.

Антонов не стал задавать вопрос: «Знаете ли вы Пенку

Бедросян?» — еще было слишком рано. Поэтому он решил прервать невольную ассоциативную связь, которая сложилась и могла навести Донева на мысль о Пепи, и заполнил паузу «нейтральными вопросами». Впрочем, не настолько уж и нейтральными… Спросил его о связях с министерством, химиками, своим бывшим институтом.

— А в институте вы были?

— Нет. Он далеко находится.

— И все-таки — вы были там или нет?

— Да, кажется, был один раз.

— Когда?

— Точно не помню.

— Но в какой из ваших приездов?

— Кажется, в последний.

— В какое время дня?

— Разве это имеет значение? Думаю, это было в обеденное время.

— Только думаете или же точно?

— Да, в обеденное время. Заехал к товарищам, чтобы пообедать вместе.

Пора было приближаться к главному в их разговоре. Антонов уже знал, каков будет ответ Донева.

— А в валютный магазин «Кореком» вы заходили?

— Зачем, я ведь живу в Вене…

Именно этот вопрос задал бы ему Антонов, если бы Донев вдруг сказал, что действительно бывал там. Но и на этот раз Донев его обманул.

— Значит, вы утверждаете, что ничего никогда не покупали в «Корекоме»? Ничего и никогда?

— Да.

— А ваша жена?

— И она там не бывала. В противном случае я знал бы об этом… Ведь ей пришлось бы брать у меня валюту на покупки.

Действительно, Донев выбрал определенную линию в своих показаниях — остерегаться всякого прикосновения к «скользкой теме». Его поведение было не лишено внутренней логики, но далеко не умным. Вслед за этим Антонов задал Доневу целую серию вопросов о его финансовом положении: какую зарплату он получает, дорога ли жизнь в Вене, что они там себе приобрели и что привезли с собой в Болгарию. Допрос явно принимал «таможенный оттенок», и поэтому Донев, не чувствуя себя виновным, окончательно успокоился Напрасно! Из его ответов становилось ясным, что они еще ничего не привозили из Вены, а привезут тогда, когда окончательно вернутся на родину. Антонов начал уточнять, напомнил и о цветном телевизоре. «Да, он у нас есть, но в Вене», и о стереопроигрывателе, и о транзисторах, спросил даже о соковыжималках и кофеварках. На все тот отвечал «нет» и «нет». Донев не мог не понимать, что Антонов перечисляет ему те «подарки», которые они приво зили Пепи (или же покупали их для нее в «Корекоме» за валюту!). Донев продолжал упорствовать, хотя в его взгляде Антонов все чаще и чаще замечал некоторое смущение и колебание. Он все отрицает потому, сделал вывод Антонов, что твердо убежден в смерти Пепи, а поэтому уверен: подтвердить, откуда она получила эти вещи, некому!

После того как Донев прочел свои показания и подписался под ними, он спросил:

— А сейчас объясните мне, что означает этот допрос?

— Мы его еще не закончили. Скорее только начинаем… В конце концов вы все сами поймете… А сейчас скажите мне, какие отношения сложились у вас с Пенкой Василевой Костадиновой, по мужу Бедросян? Кажется, она была дочерью одной из дальних родственниц вашей жены?

Точнее этот вопрос Антонов не мог поставить, чтобы не возникло колебаний и дополнительных вопросов типа «какал Пенка Бедросян» или «не знаю никаких дальних родствен ниц» и так далее… Донев посмотрел на Антонова долгим настороженным взглядом.

— Вы что-то долго обдумываете свой ответ, Донев.

— Мне нечего думать. Чудно все это…

— Видимо, все же есть что обдумывать! Итак, я жду.

— В каких отношениях я могу находиться с одной из маникюрш, этой легкомысленной родственницей моей жены?

— Ну, например, не только вы, но и ваша супруга.

— Да, я и моя жена..

— Значит, вы не имеете никаких «особенных» отношений с нею? Хорошо. Тогда давайте-ка мы все это зафиксируем в протоколе, а вы поставите внизу свою подпись.

На этот раз Донев, явно заколебавшись, все же подписал свои показания. Дорога к отступлению была отрезана… Антонов посмотрел на часы: они сидели вот уже три часа. Но голода он еще не чувствовал. Наверное, и Донев не ощущал, что время обеда давно истекло. Пришел момент «подтянуть струны».

— А сейчас объясните мне, почему вы так старательно избегаете всего, что касается личности Пенки? И то, что вы встречались с нею, пока были здесь в марте, что вместе ходили в «Кореком», делали ей столько подарков. — Антонов сознательно подчеркнул слово «подарки». — Все эти вещи я видел своими глазами…

Донев смотрел на него каким-то отсутствующим взглядом, как человек, не знающий, что ответить. И молчал. Долго.

— Да, я вас хорошо понимаю. Здесь у меня много людей молчали, но это не освободило их от ответственности… Итак, вы долго еще намерены молчать?

— Я ее не видел… мы с ней не встречались… я ей не делал никаких подарков… мы не ходили с ней в «Кореком»… — Донев незаметно повысил голос, он почти кричал.

— Спокойно, Донев, спокойно, я не глухой. Все слышу, но не могу понять, почему вы отрицаете очевидные факты, которые подтверждают свидетели. Объясните мне, пожалуйста, как все это понимать?

— Никаких свидетелей у вас нет.

— Хотите сказать — «уже нет»! Есть Донев, есть. И в этом ваша фатальная ошибка! Вы меня понимаете? Но прежде мы вновь запишем ваши свежие показания.

Антонов начал записывать, изредка поглядывая на Донева. На этот раз тот даже не скрывал своего волнения, поминутно стискивал руки, покрывался красными пятнами…

— Готово, расписывайтесь!

— Ничего больше не стану подписывать… Это какой-то шантаж, какое-то издевательство. Отказываюсь!

— Отказаться вы имеете право. Но пользы от этого никакой. Так и запишу в протокол: «Отказывается подписать свои показания». И пойдем дальше… Предупреждаю вас: я не хочу так поступать, причем исключительно в ваших же собственных интересах… А сейчас, Донев, слушайте внимательно все, что я вам скажу, а потом решим, как быть. Вы, наверное, с тех пор, как мы задержали вас в аэропорту, не перестаете думать — почему, за что? Как это наша милиция «позволяет себе» задерживать уважаемого гражданина, такого способного научного работника?.. Вы сами себя спрашиваете об этом и не можете дать ответа. А ответ прост. Мы никого зря не задерживаем. Мы все знаем о вас! И как вы себе «родили сына», и все, что произошло за последние годы с вашей семьей, и что было в марте этого года, и что — в апреле… Мы знаем все, что знаете вы, но вы не знаете того, что знаем мы. Вы разоблачены, Донев, понимаете ли вы это?

— Вы настаиваете на том, чтобы я подписал свои прежние показания?

— Это зависит от ваших следующих показаний. Я убежден, что скоро вы сами пожелаете собственноручно написать все заново.

Донев обреченно кивнул, либо примиряясь со своей судьбой, либо в знак согласия, и начал подробно рассказывать, как он выразился, «историю усыновления Виктора» и обо всех последующих событиях. Она звучала почти так, как ее излагал доктор Каролев. Сейчас Донев признавал и подарки Пепи, и все встречи с ней, и ее шантаж… Только об антиконе он не обмолвился ни словом.

— Вот из-за этой истории с нашим сыном я и не хотел говорить вам об этой негодяйке, — закончил свой рассказ Донев. — Ведь Виктор, вы знаете, не наш родной сын… Я боялся, что в своей злобной мстительности она не остановится ни перед чем и в конце концов попытается взять его к себе…

— Донев, — перебил его Антонов, — вы меня поняли, но не до конца. Не притворяйтесь несведущим! Мы доставили вас сюда не для того, чтобы выяснять причины и детали усыновления Виктора. Вы не юрист, но и как химик должны знать, что этот вопрос носит чисто гражданский характер и милиция им не станет заниматься… Кстати, когда вы захотели, чтобы я вам представился, я забыл вам сказать. что я следователь отдела, занимающегося только… убийствами. Не вопросами усыновления, Донев, а убийствами! Вы это понимаете?

— Не понимаю.

— Разве вы еще не поняли?! Тогда скажите мне, почему вы продолжаете лгать, что были в вашем институте в обеденное время, а затем ушли с коллегами? Двадцать первого марта вы провели в институтской лаборатории целых два часа, и притом после окончания рабочего дня. Что вы там делали, один в лаборатории?

Склонив голову, Донев молчал.

— Ответьте же мне, объясните толком! Только не изворачивайтесь и не говорите, что вас там не было. У нас есть свидетели… Молчите! Хорошо, подумайте, посмотрим, что вы там придумаете. А сейчас скажите: вы регулярно, каждый раз привозили подарки Пенке? А на этот раз вы ей привезли?

— Нет.

— Почему так? Правда, вы ей обещали. — Антонов решил, что может теперь спокойно рисковать. Едва ли в марте Пепи «помиловала» супругов и вряд ли не шантажировала. — Почему же на этот раз вы ей не привезли подарка?

— Не успел. Меня срочно на три дня вызвали в Софию…

— А почему вы ей не позвонили?

— Зачем мне ей звонить? Чтобы она мучила меня? Если бы все зависело только от меня, то я вообще никогда бы с ней не встречался… Для чего мне нужно было ей звонить!

— У вас что, не было времени? Хотя бы антикон ей передать. Ведь он в каждой аптеке Вены продается… Почему на этот раз вы не привезли ей антикона, Донев? Отвечайте!

— Какой антикон? — На этот раз в глазах Донева мелькнул настоящий страх.

— Давайте, давайте, но не делайте из себя незнающего… Или, быть может, ваша жена передавала ей антикон в марте, когда вы были в Софии?

Донев расслабился, опустил взгляд. Он уже перестал и слышать и видеть.

— Вам не пришло в голову, Донев, что антикон может попасть и в чужие руки, не по адресу. А той, которой он был предназначен, не достался. И она может остаться всего лишь… свидетельницей! — Допев подавленно молчал. — Разве вы не подумали о том, что антикон может быть использован и другой женщиной, например, подругой Пепи. Но с тем же результатом! Вы догадываетесь, что я имею в виду не противозачаточный эффект? Речь идет о двадцать первой пилюле, которая была изготовлена в… лаборатории! Итак, вы или ваша жена дали антикон Пенке Бедросян?

— Я.

— Хм-м. Разве вы еще не заметили — сколько часов разговариваем! — что я задаю вам только такие вопросы, на которые знаю истинный ответ? — Антонов решил еще раз рискнуть таким двусмысленным способом. Ему необходим был еще один психологический толчок к цели. — Вы или жена?

— Антикон дала мне жена. Та его попросила. Интимные женские дела… Но она ничего не знала, не подозревала. Жена ни в чем не виновата!

— Допустим. Говорю вам это вполне искренне — меня это радует.

Донев смотрел на. Антонова с нескрываемым удивлением.

— Что, не верите мне? Думаете, если я следователь, то не пойму ваших чувств и мотивов?.. Не могу вам не сочувствовать. Если ваша жена и в самом деле не участвовала…

— Я говорю чистую правду. Она даже не подозревает. Она ничего не знает об этом!

— Хорошо. В таком случае она одна может воспитать вашего сына, которого вы так оба любите…

— Что с ним теперь будет?

— Об этом поговорим потом. А сейчас расскажите мне все подробно. Где достали фосотион, каким образом изготовили пилюлю, как вложили ее в упаковку антикона… Все. Подробно. И точно!

— Хорошо… Подробно… Точно… Все, — как эхо отозвался Донев. — Дайте мне стакан воды… Очень хочу пить.

— Воды — пожалуйста. А не хотите ли крепкого кофе?

— Можно ли?

— Конечно, можно, почему нельзя.

* * *

Допрос закончился чуть ли не в семь часов вечера. Сразу, как только отвели Донева, вошли Консулов и Хубавеньский. Они находились рядом и слушали весь допрос по внутренней трансляции в соседнем кабинете.

— Ты все же ему не сказал, что Пепи умерла, — были первые слова Консулова. — Даже тогда, когда он жалел, что из-за него «пострадал невинный человек».

— Придет черед — узнает. Более важно то, что я ему не сказал, что она — «жива».

— Да, но ты ему намекнул.

— Едва ли это можно назвать намеком. Просто я только подсказал ему возможный вариант развития событий.

— А как вы себе объясняете, товарищ подполковник, — спросил Хубавеньский, — что он так легко во всем сознался?

— Легко ли! Хм-м… Я что-то не заметил.

— Пока я слушал признание Донева, — задумчиво сказал Консулов, — то все время размышлял: почему этот в общем-то неглупый человек решился на такое страшное преступление? Могу понять родительскую любовь и ее патологические формы, даже по отношению к усыновленному ребенку, но… убийство? У них же были вполне законные средства для защиты…

— Кто знает… Может быть, годы, проведенные на Западе, их фильмы и телепередачи сыграли свою роль… Наверное, они насадили в их душах какое-то не свойственное им недоверие к органам власти, некое искаженное представление о том, что они сами должны защищать себя и что если они сами не справятся, то им никто уже не поможет. Ну, хватит! На сегодня достаточно… У меня сил больше нет ни спорить, ни думать. Давайте-ка по домам, ребята!

Уже в коридоре Хубавеньский спросил Антонова:

— Товарищ подполковник, я думаю, если бы Пепи на самом деле прооперировали от аппендицита, что бы мы тогда делали?

— Э, Пенчо, придумали бы что-нибудь еще!

Перевел с болгарского Г.Еремин