Нельзя повернуть вспять стрелки часов, жить во времени, предшествовавшем нашему рождению. Прошлое для нас безвозвратно!
И все же мне довелось посетить дальнюю эпоху, жить на Земле сотни тысяч лет назад. Это был я и не я.
Я видел все «собственными глазами», хотя это были глаза другого, незнакомого, неизвестного человека.
Человека? Можно ли называть его человеком?
Однажды ко мне явился Страшимир Лозев. Когда-то в гимназии мы были близкими друзьями, потом жизнь разлучила нас, а еще позже мы случайно встретились на улице и решили непременно повидаться, чтобы вспомнить «те времена».
После традиционных приятельских шуток Страшимир достал из кармана маленькую скляночку и поставил ее на стол.
— Рассмотри-ка хорошенько эту вещицу и скажи, из чего она сделана и для чего? Я хочу знать твое мнение.
Я взглянул сначала на своего друга, потом на предмет. Это был маленький прозрачный цилиндр. Внутри него виднелся тоненький беловатый стерженек. Скляночка показалась мне очень тяжелой для своих размеров. Я повертел ее в руках и спросил:
— Откуда она у тебя?
— Погоди, не спеши. — Лозев взял скляночку, привычно раскрыл ее и подал мне стерженек. — Смотри, вот это важнее всего.
На тонкий стерженек была навита белая нитка. Я нашел ее конец и начал разматывать. Гибкая, словно очень тонкая стальная проволока, она была странно тяжелой.
Лозев зажег спичку и поднес ее к концу нитки. Потом предложил и мне сделать то же самое. Нитка не только не загорелась, но оставалась холодной и даже не потемнела. Потом Страшимир заставил меня найти ножницы и предложил отрезать от нее кусочек. Но старания мои были напрасными: нитка извивалась, выскальзывала, я напрягал все силы, но только порезал палец.
— Ну, что скажешь? — спросил мой приятель.
— Похоже на какой-то шелк, хотя я никогда не видел ничего подобного. Цилиндрик и стерженек как будто стеклянные, но очень тяжелые, а нитка… Я так и не могу определить, из какого она материала. Может быть, это какая-нибудь новая пластмасса с необычайными свойствами?..
— Нет, — уверенно возразил Лозев, — это не пластмасса.
— Ну, тогда я не знаю. Скажи сам.
— Хорошо, скажу. Это волос из бороды Магомета.
— Какой волос? Какого Магомета?
— Это волос из бороды пророка Магомета.
И Лозев рассказал мне странную историю.
Его дядя, капитан Пройнов, командовавший ротой во время Балканской войны, взял этот волос из мечети в маленьком фракийском городке Кешане осенью 1912 года. Этот волос прославил городок на всю Турецкую империю. Считалось, что волос обладает чудесными свойствами: сам растет, сам обвивается вокруг стерженька и в нем заключена большая мудрость, чем у всех мудрецов на свете. Капитан не стал держать у себя такую добычу: мало ли что может случиться на войне. Поэтому он отправил скляночку с волосом своей сестре, матери моего друга. Вскоре капитан Пройнов погиб в бою. Сестра никому не показывала склянку, словно боялась ее, и мой приятель получил ее только после смерти матери.
Лозев умолк и начал тщательно наматывать волос обратно на стерженек.
— Надеюсь, — заговорил я, — тебе не нужно доказывать, что это не может быть волосом.
— Такова его история. А теперь послушай, зачем я пришел к тебе. Я хочу, чтобы ты взял странную склянку. Нет, нет, это не суеверие. Просто я прошу тебя исследовать ее в лаборатории.
В сущности, я и сам хотел просить его об этом: мне очень хотелось понять, что же это за таинственная нитка. Своим коллегам по Химико-технологическому институту (а я работаю там ассистентом на кафедре электрохимии) я, конечно, поначалу и словом не обмолвился, так как лабораторное исследование волоса из бороды Магомета могло вызвать только насмешки.
Прежде всего я захотел отрезать кусочек от таинственной нитки. Полная неудача. Я начал с ножниц, потом взялся за топор, а кончил огромным прибором для испытания материалов на растяжение. Ниточка толщиной около 0,07 миллиметра (это почти толщина человеческого волоса) выдержала чудовищную нагрузку — пять тонн. Она не порвалась, а лишь выскользнула из оправки. Я подверг нитку множеству самых различных исследований. Она не рвалась, не уступала никаким химическим реактивам, не плавилась в пламени горелки, не пропускала тока, не намагничивалась, не… не… Словом, в руках у меня был предмет, сделанный из не известного науке вещества. Но что за предмет? Из какого вещества?
Как и следовало ожидать, мое сообщение руководству института о «волосе Магомета» было встречено с недоверием. Я настоял на повторении моих опытов. Результат был тот же. Дело, вероятно, на этом и закончилось бы, но у меня появилась возможность поехать в Советский Союз, и я решил поделиться своим недоумением с советскими коллегами.
Приехав в Москву, я передал склянку в лабораторию одного из институтов и рассказал о ней все, что знал. Через две недели мне позвонили и сообщили, что меня хочет видеть директор института, ученый с мировым именем. Я, конечно, немедленно поехал.
— Нам удалось установить, — сказал мне академик, — что цилиндрик, стерженек и нитка сделаны из одного материала: из сверхуплотненного кремния, который подвергли давлению, вероятно, в несколько миллионов атмосфер. При этом изменилась не только кристаллическая решетка, но и уменьшились орбиты электронов.
Другой присутствовавший в кабинете ученый добавил:
— Следы находки теряются в глубине веков, и мы, по всей вероятности, никогда их не отыщем. Но это и не самое важное.
— Важнее всего то, — продолжал директор, — что исключительные качества этого предмета, несомненно, указывают на его внеземное происхождение.
— Вы хотите сказать, что… — взволнованно пролепетал я.
— Да, мы считаем, что цилиндрик с нитью принесен неизвестно когда разумными существами, обитателями других звездных миров, посетившими Землю. — Академик произнес эту фразу одним духом, словно высказывал мысль, смущавшую его самого. — Другого объяснения быть не может, так как подобное вещество не могло быть создано на Земле. Даже современная наука пока не в состоянии его получить. Но вполне естествен вопрос: каково предназначение этого предмета?
— Может быть, на нем что-либо записано? — осмелился предположить я.
— Да, мы установили, что на нити есть запись, но она сделана не механическим, фотохимическим, электрическим или магнитным способом. Нить оказалась не сплошной, она трехслойная. Под внешней кремниевой оболочкой находится тонкий электропроводный слой, а внутри — термопластичная сердцевина. И вот на ней-то термоэлектрическим способом и нанесены переменные импульсы очень высокой частоты. На каждом миллиметре находится около семи миллионов сигналов.
— Вот уже пять дней наши сотрудники в Институте технической кибернетики занимаются раскрытием этой тайны. Мы призвали на помощь лингвистов, психологов, физиологов. Мы пытались расшифровать сигналы как азбуку или говор. Искали в них физические постоянные, данные менделеевской таблицы. Пытались найти математические величины, общие для всего космоса. Но до сих пор так ничего и не обнаружили. Научный совет института пришел к единодушному мнению, что пока мы не в состоянии расшифровать эту запись.
— Может быть… в сигналах вообще нет логического смысла? — неуверенно спросил я.
— Нет, — твердо возразил ученый. — Я убежден, что смысл в них есть, только они весьма сложны. Вид кривых на экранах осциллографов не исключает, что это запись мыслей. Да, именно… мыслей. Но расшифровать эту запись мы не в силах. Однако читая протокол совета, — задумчиво продолжал он, — я задумался над тем, что мы можем ошибиться в самой постановке проблемы. Мы ищем, что записано, а не для чего записано.
— Что вы хотите сказать? — спросил я.
— Я спрашиваю: какова цель записи? Представьте себе, что вы посетили планету далекой звездной системы. Там нет еще разумных существ, с которыми вы могли бы общаться. Вы хотите оставить послание тем, которые придут позже и смогут его прочесть. Как вы поступите?
— Я бы нашел способ передачи мыслей, понятный для всякого разумного существа. И позаботился бы о том, чтобы моя запись сохранялась возможно дольше.
— Правильно! — воскликнул академик. — Второе условие налицо. Кремниевая изоляция может сохранять запись в течение миллионов лет… Значит, это доказывает, что запись адресована «читателям», которые должны появиться много позже. Посмотрим теперь, как выполняется первое условие. Способ передачи мысли? Согласитесь, что речь и письменность для такой цели не подходят: как средства выражения второй сигнальной системы они крайне условны, и их нужно отбросить.
— Может быть, фильм? — предположил я.
— Да. Это было бы лучше. Но, к сожалению, это не фильм. Вернее, не запись световых изображений. Может быть, на этой нити записаны какие-то универсальные восприятия, но записаны каким-то иным образом.
— Который нам еще не известен, — вставил второй ученый.
— Значит, мы нашли «волос Магомета» слишком рано, — усмехнулся академик. — Однако исследования надо продолжать. Мы проявили записанные на нити импульсы, но на этом наша роль исчерпывается.
— Что вы имеете в виду? — спросил второй ученый.
— Ленинградский институт нейрокибернетики. Надеюсь, там найдут способ прочесть сигналы. Не исключено, что таинственные гости оставили запись своей мозговой деятельности.
— Как! — поразился я. — Вы допускаете, что нить содержит непосредственную запись мыслей каких-то других существ?
— А что в этом невероятного? Согласитесь, что запись биотоков мозга — это не только самый полный и непосредственный, но и самый универсальный способ передачи информации.
Когда я приехал в Институт нейрокибернетики, работы уже значительно продвинулись. Исследования показали, что на нитке записаны именно излучения мозга. Чтобы прочесть запись, нужно было переделать некоторые приборы и аппаратуру.
Задача состояла в следующем. Термоэлектронная запись, превращенная в электромагнитные импульсы, усиливалась и переводилась в омега-лучи (так называются колебания, излучаемые мозгом при мышлении). Омега-генератор нужно было соответствующим образом укрепить на голове человека. Если наши предположения правильны, человек испытает все переживания того, чьи сигналы записаны. Опыт предложили проделать на мне самом. Я согласился.
Меня усадили в кресло, закрепили так, что я не мог шевельнуться, и водрузили на голову шлем омега-излучателя. Я ощутил холодное прикосновение металлических электродов, и мне показалось, что мою голову обвили щупальца морского чудовища.
— Не волнуйтесь! Успокойтесь! — раздался незнакомый мне голос. — Мы только пробуем предварительную настройку.
Напряженное ожидание продолжалось несколько минут. Я ничего не чувствовал. Может быть, все было ошибкой?
Вдруг меня ослепила яркая молния.
— Видите ли вы что-нибудь? — спросил чей-то голос.
— Яркий свет, — ответил я. — Но он погас. Больше я ничего не вижу.
— А теперь? — спросил тот же голос. — Говорите, передавайте все свои ощущения, все чувства и мысли.
И вдруг я увидел улочку с маленькими домиками, улочку в своем родном городе. Навстречу мне шел тот самый Страшимир Лозев, который принес мне «волос Магомета», но это был маленький мальчик, гимназист. Я видел его собственными глазами, видел залитые солнцем камни старой мостовой, сознавая в то же время, что это галлюцинация.
— Что означает это воспоминание моего детства? Разве оно тоже записано на нити?
— Нет, мы только пробуем настройку, — ответил голос. Исследования продолжались целый час. Я испытал множество ощущений: слышал голоса, музыку, уличный шум; видел давно забытые картины; ощущал холод и зной; чувствовал, что поднимаюсь по лестнице, притом настолько ясно, что должен был смотреть на свои ноги, чтобы убедиться в их неподвижности.
Вторая часть опытов началась с того, что я почувствовал укол в руку. Однако ко мне никто не приближался: это была запись ощущений одного из сотрудников института. Потом директор института сказал неизвестно почему:
— Плазма — это вещество в сильно ионизированном состоянии.
— Вы ничего не чувствуете? — спросил главный оператор.
— Я только слышал, что Николай Кириллович сказал: «Плазма — это вещество в сильно ионизированном состоянии», но какое это имеет отношение к опыту?
— Имеет, имеет! — весело воскликнул директор. — Вы думаете, что я произнес эту фразу сейчас, а она записана вчера. Я сказал ее товарищу Коновалову, запись мыслей которого вам сейчас передают.
Но «настоящий» опыт был проведен только через три дня. Все началось как обычно: врачи, кресло, шлем. Светились экраны, трепетали стрелки приборов, мигали контрольные лампочки. А я ждал…
Но тут мне придется прервать свой рассказ и заменить его выдержкой из официального протокола:
«Испытуемый чувствует себя хорошо, спокоен. В 9.21 к омега-генератору подключена запись с точки, обозначенной через ламбда-0733. Все технические показатели соответствуют стандартам, описанным в схеме Г.
Испытуемый молчит, на вопросы не отвечает. Пульс постепенно ускоряется и на четвертой минуте достигает максимума 98 ударов. Давление крови слегка понижено, дыхание ускоренное, поверхностное. Температура тела отклоняется от нормальной в среднем на плюс-минус 0,1º. Тонус мускулатуры резко повышен. Зрачки не реагируют на свет. Кожная чувствительность сильно снижена. В конце опыта испытуемый не реагирует даже на уколы. Через 8 минут 18 секунд, когда рецептор достиг на записи точки, обозначенной фи-0209, опыт прекратили.
Каталептическое состояние продолжалось 3 минуты после выключения генератора. Испытуемый шевелится, открывает глаза, несколько раз громко зевает, смотрит блуждающим взглядом и спрашивает по-болгарски: „Где я? Кто вы такие?“ Лишь через несколько минут он вполне пришел в сознание и заговорил по-русски».
Очнувшись, я увидел, что вокруг меня собрались почти все участники опыта. Мне предложили пойти отдохнуть, но на лицах окружающих я прочел такой интерес, что тут же начал рассказывать о пережитом под влиянием омега-лучей.
Видение началось с моря ослепительных молний, словно я находился среди грозовых облаков. Но молнии были розовые, зеленоватые, переливались всеми цветами радуги. Потом все успокоилось.
Я летел низко над бескрайней снежной равниной. Небо было покрыто мрачными серыми тучами. Кругом царила странная мертвая тишина, словно уши у меня были заложены ватой. Я не ощущал ни холода, ни даже собственного тела.
Стая косматых четвероногих животных гналась за огромным оленем. Но я пролетел мимо, безучастный к кровавой драме, которая должна была вскоре разыграться внизу. Все быстрее, все выше несся я к синеющим горам.
Я что-то или кого-то искал.
На какое-то мгновение я замечтался. Перед моим взором, словно чудесное видение, возник другой, сказочно прекрасный мир. Под смешанным светом двух солнц — ослепительно синего и темно-вишневого — блестели величественные металлические здания. В теплом воздухе двигались тысячи блестящих овальных предметов. Там кипела прекрасная разумная жизнь. Там были мои близкие, те, кого я покинул. А тут — тут я был одинок.
Я летел дальше.
Вот я оказался среди гор. Здесь я замедлил полет. Оно должно быть здесь, где-то близко. Я не видел его, но что-то подсказывало мне, что оно было тут, подо мной.
Теперь я летел совсем медленно, низко, едва не касаясь заснеженных верхушек деревьев. Да, вот и оно!
По занесенной снегом земле бежало волосатое двуногое существо. Напрягая все свои силы, оно старалось уйти от преследователя — огромного пещерного медведя. Однако сил не хватало. Еще несколько шагов — и страшные когти чудовища вопьются в спину двуногому.
Во мне что-то дрогнуло: это жалкое некрасивое двуногое существо было мне дорого. Оно совсем не походило на меня ни по разуму, ни по внешности. И все-таки я чувствовал, что оно близко мне. На этой холодной, неприветливой, чужой планете в нем одном было что-то общее со мною.
Я могу испепелить зверя. Но мне достаточно было об этом подумать, чтобы он замер, словно пораженный громом, а потом упал как подкошенный. Но гонимое ужасом двуногое существо продолжало бежать, даже не оборачиваясь.
Медведь больше не интересовал меня. Я последовал за волосатым существом. Оно бежало по лесу все выше в горы, спотыкаясь и падая, и в конце концов привело меня к пещере. У входа в нее горел большой костер. Вокруг огня сидело с десяток подобных ему существ, закутанных в грубые шкуры.
С появлением беглеца все вскочили. Они быстро шевелили губами, но я не слышал никаких звуков, да мне и не надо было их слышать. Каким-то образом я воспринимал их чувства: страх при внезапном появлении соплеменника, гнев от неудовлетворенного любопытства при рассказе о его таинственном спасении. Страх, гнев, любопытство — все это были понятные мне чувства, правда гораздо более примитивные, но все же мои!
Возбуждение вскоре улеглось. А прибежавший затерялся в толпе своих косматых собратьев.
Я долго следил за тем, как они входили и выходили из пещеры, как толкались, морща свои низкие лбы. Меня наполнили горькая скорбь и мука. Мне жаль было этих существ за их беспомощность. Но обострялась и жалость к самому себе. Меня охватило чувство одиночества, даже обреченности. И вдруг я решился показаться этим существам и стал видимым.
Вокруг меня появилась блестящая сферическая оболочка, из которой торчало множество металлических щупалец. Существа, увидев меня так близко, сначала оцепенели от неожиданности, а потом убежали и забились в глубь пещеры. Осталось только одно, совсем маленькое, неподвижное и беспомощное существо. Я приблизился к нему, и щупальца молниеносно схватили его и поднесли ко мне. Оно было таким же, как все прочие, но гораздо меньше их.
Неужели среди этих жалких созданий я должен был искать понимания?
Неужели среди них я должен был провести свою жизнь? Нет!
Я почти видел, как из этих примитивных созданий развиваются разумные люди, как они набираются знаний и мудрости, как овладевают природой. Сначала на своей планете, потом и на соседних небесных телах. И настанет время, хотя и чрезвычайно далекое, когда потомки этих косматых полуживотных отправят космические корабли к моей планете.
Но я не могу дожидаться их бесконечно медленного развития. Я один среди них.
В этот момент я почувствовал, что на меня обрушился град тяжелых камней. Щупальца задвигались: они ловили летящие камни и тихо опускали их на землю. Я без труда мог уничтожить напавших, но не хотел причинять им никакого зла, поэтому я опустил детеныша на пол и снова стал невидимым.
Потом я с бешеной скоростью понесся над бесконечными лесами. Летел как безумный, то высоко, то над самой землей, словно гнался за какой-то недостижимой мечтой. Потом все снова потонуло в разноцветных молниях.
На этом кончилось мое видение. Затем характер сигналов резко изменился, и комиссия решила не воспроизводить их, несмотря на все мои настояния. Ученые боялись, что с инопланетным пришельцем случилось какое-то несчастье, а изменившиеся сигналы — это запись его смерти. Никто не мог предвидеть, не вызвала ли бы агония неизвестного тяжелых травм в моем организме.
Что означало пережитое мною под влиянием омега-лучей?
Почему пришелец был одинок? Был ли он единственным в звездолете? Возможно ли, чтобы товарищи покинули его? Я чувствовал муку его одиночества, желание вернуться на родину, напрасные надежды на помощь наших диких предков, от которых он получил только град камней.
Хотя я жил его чувствами и мыслями всего несколько минут, этот звездный человек, погибший сотни тысяч лет назад на нашей планете, стал мне дорог.
Где вы, собратья погибшего? Под каким двойным солнцем вы живете, творите и мечтаете? Почему не посетите Землю снова? Человечество уже не встретит вас камнями. Или вы боитесь, что их заменят атомные бомбы?
Может быть, вы среди нас, но остаетесь невидимыми, считая нас недостаточно созревшими для встречи с разумными существами других звездных миров?
Не эта ли ваша тайна — тайна, скрытая в «волосе Магомета», более мудром, чем тысячи мудрецов?