Безлунной черной ночью, в глухой неурочный час король Ричард возвращался в свою столицу. Отряд, сжатый в бронированный кулак, проносился по пустынным напуганным улочкам, развевающимися плащами напоминая стаю ночных птиц. Подковы высекали из булыжника искры, и те летели в подворотни, а люди все погоняли усталых коней, торопясь домой после трехлетней разлуки так, что отстала даже сама молва о возвращении. Так рано их никто не ждал, и король усмехался, когда его взгляд выхватывал во тьме недостроенные арки и прочие триумфальные сооружения. Священные цели крестового похода и его постыдные поражения остались за плечами, закованными в латы, и были теперь достоянием летописцев и бардов, а те, кто от века историю создавал, уже потеряли к ним интерес. Король покусывал ус, посеребренный то ли инеем сентябрьского заморозка, то ли тяготами войны и возраста, дергал поводья крупного вороного коня и проявлял все прочие признаки нетерпения. Свита была спаяна со своим повелителем ратными трудами и странствиями по морям и пустыням, а потому в его присутствии им дозволялась некоторая фамильярность. Ричард хвалился широтой взглядов, ему льстила слава справедливого владыки, ну а в том, что за дерзкую правду, сказанную в глаза, он частенько принимал грубовато-льстивое амикошонство, право же, не его вина. Да и во всем этом тесном кружке, пропитанном запахами человеческого и конского пота, грубой кожи и железа, отличить одно от другого мог только один человек: угловатый хмурый подросток по имени Роно, в общем невзрачный, но имевший на треугольном лице странные темные глаза, при пристальном взгляде заставлявшие заподозрить в нем тайные фанатизм и безумие. Во всей этой человеческой стае, плещущей плащами на ночном ветру, он был тише всех и держался к королю ближе всех.

Накрытый тьмой, этот город казался еще теснее, чем был на деле, нависая над головами едва не смыкавшимися громадами верхних этажей, и мощеная улица напоминала узенький ручеек, струившийся в их берегах. Площади предместья и окраинные кварталы постепенно оставались позади.

— Куда теперь? — крикнул на скаку один из баронов свиты. — Во дворец? Осчастливите королеву, сир?

— К чертям королеву! — с хохотом откликнулся король. — Друзья, скачем к леди Абигайль!

Сочный мужской смех одобрил эту перспективу. В самом деле, жар, несший короля на своих крыльях, не имел никакого отношения к постылой ровеснице, непривлекательной и чопорной леди Беренгарии, связанной с ним узами династического брака. Без всякого риска можно было бы спорить, что не ее образ тревожил сны Ричарда в пыльных шатрах Аравийской пустыни. Совсем другое дело — леди Абигайль, юная красавица, вошедшая в фавор незадолго до священной авантюры. Кое-кто в высших сферах обоснованно сомневался, перевесят ли в глазах Ричарда Гроб Господень и святые мощи ее цветущую плоть. Христианский долг качнул чашу весов в свою сторону, но ненадолго, и предполагалось, что ложе, которое примет на себя усталое королевское тело, находится вовсе не в его фамильной резиденции.

Итак, они неслись темными, изгибистыми улочками, пугая ночную стражу, пока не достигли большого, мрачного снаружи дома, располагавшегося немного в стороне от центра и приобретенного леди Абигайль в счет военных трофеев, доставшихся ей в победе при сердце короля. Парадный подъезд имел несколько запущенный вид: для старого дворянства леди Абигайль оставалась дамой полусвета, а долгое отсутствие Ричарда отнюдь не прибавило ей популярности. Дом спал. Окна нижнего этажа, где располагались службы, были темны, однако наверху, в спальне, слабо мерцал свет ночной лампы. Ричард усмехнулся собственному мальчишескому трепету и снял с шеи шнурок с ключом. Роно поглядел на своего сюзерена и тоже угрюмо усмехнулся, но — месту, определенному для реликвии. Она располагалась на груди, рядом с крестом и ладанкой со святыми мощами. Сам он не носил креста, но в силу особых причин богобоязненный Ричард терпел это обстоятельство.

Ключ подошел, дверь бесшумно повернулась на смазанных петлях. Ричард вошел в темную прихожую, бароны, не получившие разрешения покинуть государя, последовали за ним. Роно насмешливо пошевелил бровями: королю нравилось хвастать принадлежащей ему женщиной, своей возможностью удовлетворить ее и ценой, которую он заплатил за ее благосклонность. Он все дал красивой мещанке и не думал, что она рискнет возражать против походного лагеря в своей гостиной.

Должно быть, близость такого чувственного раздражителя, как леди Абигайль, не подействовала лишь на наблюдательного Роно. Его неприятно поразила пустота и тишина огромного дома. Ноги вязли в пушистых коврах, легчайшие драпировки задевали лицо и колыхались от дыхания. Роно поднес к губам сложенные ковшиком ладони и выдохнул в них несколько слов. В ладонях вспыхнуло холодное и бездымное синее пламя, давшее свет. Бароны отшатнулись прочь, кое-кто украдкой перекрестился, и волна суеверного ужаса, который не могла преодолеть и сила привычки, смыла с их лиц выражение, ненавидимое Роно более всего на свете, а именно — жирную похоть. Обходя комнату и зажигая в ней свечи, он думал о том, что, вероятно, Ричарду тоже не по себе от этих штучек, но король достаточно силен духом, чтобы не обнародовать это; о том, что, лишись он королевского покровительства, и ему прямая дорога на костер; и о том еще, что те, кто видит его силу, не могут не думать, что может выйти, если этот худосочный недоросль воспользуется ею не для королевского блага, а для себя. Он сознавал этот их страх, таивший в себе непосредственную угрозу, но он забавлял и тонизировал его и одновременно давал пищу его год от года силившейся мизантропии. Во всем мире не было ни одного живого человека, кого он мог бы назвать близким.

Вся обстановка оставалась прежней и, стало быть, хозяйка не съехала. Но вместе с тем… было совершенно очевидно, что вторжение дюжины мужчин прошло незамеченным. Ни один слуга не встретил их у порога, никто не поспешил разбудить хозяйку, дабы та подобающим образом приняла своего господина. Эти тишина и пустота объяснялись только одним: слуги были отпущены на всю ночь, предоставив леди одиночному бдению. Надо же им было вломиться так некстати! О них совершенно некому позаботиться, не побежит же королевская фаворитка ломиться в запертую лавку лично! Роно не испытывал никакого сочувствия к ловкой девице, завоевавшей положение в обществе, проявив покорность в нужном месте в нужное время, но, честно говоря, вся эта кодла, частью которой на особых правах являлся он сам, была ему ничуть не более симпатична.

Король обернулся к свите, приложил палец к губам и, стараясь производить как можно меньше шума, двинулся по лестнице вверх. Он не сделал жеста, который можно было бы рассмотреть как разрешение покинуть Его Величество, а потому вся толпа, ступая на цыпочках, последовала за ним, желая воочию видеть радостное изумление леди Абигайль.

Дверь спальни распахнулась, и они ее увидели. Блондинка сказочной, неописуемой красоты, заключенная в раму золотого света от лампы, стоящей у изголовья, в полупрозрачном, зеленом, струящемся, скользящем с плеч дезабилье, слишком худая на вкус мужлана, она сидела на постели поверх покрывала и не мигая смотрела на непрошеных гостей, столпившихся в дверном проеме. Роно вжался в стену, мечтая слиться с ней и исчезнуть из поля зрения этих зеленых глаз, полуприкрытых тяжелыми веками, холодных… и таких же мрачных, как его собственные.

Если Ричард и готовил для встречи какие-то слова, то они застряли у него в глотке. Дело в том, что леди Абигайль была не одна.

Слуги действительно были отпущены на всю ночь, потому что госпожа желала сохранить в тайне этот визит. Позы и состояние костюмов яснее ясного говорили о том, что в миг помехи здесь разыгрывалась любовная прелюдия. Мужчина с быстротой, выдававшей великолепного воина, вскочил и схватил с кресла меч и даго, собираясь защищаться и защищать свою даму, но, узнав короля, опустил оружие. Его растерянность предотвратила казавшуюся неизбежной свалку, которую непременно затеяли бы бароны, видя направленную на их короля сталь. Он был молод и красотою юного мускулистого тела — вполне под стать леди Абигайль, и тем больнее был уязвлен король, чей рыцарский пояс уже лет десять выполнял двойную функцию, а именно — поддерживал августейший живот. Все трое главных действующих лиц, казалось, соревновались в том, кто лучше сумеет сохранить достоинство, и похоже, лучше всего это удавалось леди Абигайль. Ричарду мучительно хотелось оказаться в этот момент не здесь, а если уж здесь — то без толпы свидетелей его позора.

— Реджи Марч! — прошептал он почти беззвучно, но Роно услышал. — Я же любил тебя, как сына…

И тут же, бесцветно и сухо:

— Трейси и Кабот, арестуйте графа Реджинальда Марча.

Казалось, насмерть удивлены были все, кроме женщины, но, видимо, и юноша знал, что такое достоинство. Он не сделал ни одного движения и не проронил ни слова, когда барон Трейси забирал оружие из его оцепеневших пальцев.

— Это не все! — воскликнул Ричард. — Еще рыцарский пояс!

Это было уже слишком. Вели король прикончить обоих на месте, его бы поняли, но в своде законов его государства существовало только одно преступление, влекущее за собою лишение рыцарского звания и наследственных прав на графство, коим Реджинальд Марч владел на правах старшего в роду мужчины. Оно же подразумевало последующую публичную казнь, и барон Кабот, желая удостовериться, рискнул переспросить:

— На каком основании, сир?

— Государственная измена! — выплюнул Ричард.

Даже в золотом свете ночника было видно, как окаменели челюсти Марча и побелели его губы, но и тут он не сказал ни слова против своего сюзерена. Леди Абигайль сидела не моргая и не оправдываясь. Кара, обрушившаяся на того, кто посягнул на принадлежащее королю, измеряла не столько его провинность, сколько ее собственную цену в королевских глазах. Пока вооруженный конвой выводил Марча, она неторопливо поднялась, скрутила распущенные волосы в жгут и аккуратно заколола их на затылке, словно не было у нее в эту минуту более серьезного интереса. Роно холодно отметил это потрясающее самообладание. Затем она повернулась к королю. В глазах ее был молчаливый вопрос.

— Вон из города, шлюха!

Она сделала реверанс, ухитрившись этим жестом напомнить и королю, и всем присутствующим, чья она шлюха и кто ее этой шлюхой сделал. Протянула руку за пеньюаром и вышла, не сопровождаемая никем. Король выхватил у Кабота меч Марча и переломил его о колено: он был еще способен на такие штучки, каждый раз поражавшие окружающих. Драгоценный рыцарский пояс, символ принадлежности к избранным, полетел в окно, цветное стекло разбилось, но сама лента пояса зацепилась за переплет и вместо того, чтобы покинуть комнату, всего лишь свесилась наружу. Ричард поморщился еще и от этой мелкой неудачи.

— Они наверняка потащат его в Финик, — пробормотал он. — Кабот, догоните конвой и передайте, что благородная тюрьма теперь не по нем. Пусть дожидается приговора в одиночке Бладжерси. Господа, придется вновь садиться на коней. Мы едем во дворец.

И обернулся к Роно:

— Ты будешь мне нужен.

Роно стянул со своего короля сапоги, и тот откинулся в кресле, надеясь обрести наконец долгожданный покой. Но, похоже, никому из главных действующих лиц не суждено было спать в эту ночь.

— Что думают об этом деле бароны? — спросил Ричард. — И что думаешь ты?

Роно, пристроившийся на скамеечке у королевских ног, поднял голову. Его темная челка была неумело и неровно подстрижена и не скрывала коротких густых бровей, сейчас мучительно сведенных для решения тяжелого вопроса: высказать ли то, что на уме, или же подать сюзерену то, что он желает услышать. И все же льстивых царедворцев у Ричарда хватало, а Роно был один.

— Все зависит от того, — начал он осторожно, — как вы поступите с Марчем, сир. По-моему, сейчас вы на скользкой дороге…

— Что я должен делать, чтобы сохранить лицо? — резко оборвал его король.

Роно пожал плечами.

— С восходом смените гнев на милость, сир. Велите освободить Марча, верните ему пояс, снова вручите меч, а если вам невмоготу видеть его лицо, пошлите куда-нибудь охранять дальние рубежи. И заведите новую любовницу. Покажите, что это не леди Абигайль бросила вас, а вы сами дали ей отставку. Посмейтесь вместе со всеми и тем самым лишите злые языки их первого удовольствия. Воспримите это дело легко. Всей душой поддержите праздник в честь своего возвращения и тем самым заставьте сплетни смолкнуть.

Роно казалось, что разумнее совета просто нельзя было бы выдумать, но глаза Ричарда, устремленные в огонь, были неподвижны.

— Ты говоришь так, будто не знаешь, чем для меня была эта женщина. Она доводит меня до безумия. Я потрясен до самых своих основ, до глубин, до корней, и должен же я сотворить что-то, равное моему потрясению!

— Тогда сотворите это с женщиной, — жестко сказал ему Роно. — Ни за что не поверю, будто во всей этой их интрижке была хоть капля инициативы Марча. Не той он породы, чтобы самочинно увиваться за чужой женщиной. Уверен, она сама и выбрала его, и позвала, и соблазнила, когда ей ввиду долгого вашего отсутствия понадобился мужчина. Ручаюсь головой, Марчу, кроме глупости, нечего поставить в вину. Вы же знаете, Реджи Марч умрет за вас, сир. Будьте с ним честны.

— Марч, говоришь, умрет за меня? — угрюмо усмехнулся король. — Так вот пусть и умрет. Он — мой вассал первого уровня, и, стало быть, его жизнь принадлежит мне по закону. Сейчас она потребовалась мне для того, чтобы смыть то дерьмо, в которое он, как ты говоришь, по глупости меня вляпал. Пусть все знают, что бывает с теми, кто зарится на мое.

— Марч холост, — заметил Роно словно бы про себя, — леди Абигайль тоже официально ничем не связана… Грешно убивать рыцаря за любовь к даме, сир. Если двое свободных людей решили, что они любят друг друга, то это, наверное, судьба. Кого вы надеетесь обмануть этой «государственной изменой», сир? Только самого себя. Чем серьезнее вы будете глядеть на это дело, тем шире будет резонанс и тем ветвистее будут рога.

— Я не дал тебе оплеуху только потому, — процедил Ричард, — что ты далеко сидишь, а я слишком устал сегодня. Что-то сегодня ты излишне болтлив. Что тебе до Марча? Ты не сказал с ним и двух слов, ваши пути никогда не пересекались. Почему ты за него заступаешься?

— Однажды пересеклись, — возразил Роно. — Пять лет назад он разбил для вас норвежцев, помните?

— Как не помнить!

— Жив был еще Билиссо, мой учитель, вместе с ним мы находились при вашей армии, когда вы сомкнули фронты и раздавили врага, не дав ему пробиться к побережью, к кораблям. Это Марч перерезал им дорогу, и ему пришлось куда круче, чем прочим отрядам, потому что он принял на себя главный удар. А было ему тогда всего двадцать. Вспомните, сир! Когда вы сомкнулись, подмяв под свои ряды вражеское войско, и он подскакал к вам, в крови, своей и чужой, хмельной от радости победы, полуоглохший от рева труб, и официально доложил о том, что враг разбит, вы обняли его и чуть не задушили в порыве восторга и велели ему просить любую награду, а он смеялся и говорил, что ему ничего более не нужно, что он счастлив не менее вас. Вы опасно не правы, сир. Вы плохо платите за верность. Вспомните, да вы же сами вручали ему меч и сами затянули на нем рыцарский пояс.

— Выходит, — король невесело засмеялся, — пять лет назад ученик моего волшебника обзавелся кумиром в лице Реджи Марча? Странно, я совсем тебя не помню. Должно быть, ты держался в тени Билиссо. Да, Реджи — зерцало рыцарства во всех отношениях, а давно ли перестали так звать меня самого? Однако, как мне всегда казалось, рыцарство само по себе никогда тебя не привлекало?

— Анатомируйте мою душу как вам угодно, сир, но пощадите Марча. А еще… — Роно глубоко вздохнул. — Выдайте леди Абигайль за него замуж. А сами непременно возьмите новую любовницу!

— Ха! Замуж! Его род ее не примет. Ты никогда не видел вдовствующую графиню, эту дракониху в женском обличье? Она скорее поднимет мятеж! Пожалуй, и сам Марч не согласится. Абигайль слишком низкого происхождения, и у нее слишком дурная репутация.

— Ну, если графине придется выбирать меж казнью сына и леди Абигайль…

— То она, без сомнения, предпочтет его смерть тому, что посчитает бесчестьем.

— Тогда, — тихо попросил Роно, — поменяйте их местами. Это она виновна в измене.

Король устало покачал головой.

— Я не могу. Ее убить я не смогу. Эта женщина растворена у меня в крови. Она мне необходима. В ней больше королевского, чем во всех венценосных бабах Европы. Но я не могу позволить, чтобы люди говорили: ему, мол, наставили рога, он застал их вместе… и ничего не сделал! Поэтому мне придется ославить и казнить Марча. Боль, которую он мне причинил, с лихвой покрыла все его ратные подвиги.

Роно поджал губы. Вообще-то он считал Ричарда человеком, одним из немногих, с кем он снисходил до откровенного разговора. Но, постоянно видя перед собой его душу распахнутой, он временами преисполнялся к нему брезгливым сожалением. А через него — и ко всем другим, потому что раз уж тот, кого судьба поставила великим, бывал так ничтожен, то что говорить о прочих? Но король ненароком коснулся истины, больного места: жизнь Реджинальда Марча была тем немногим, к чему молодой волшебник Роно не оставался равнодушен.

— По крайней мере, сир, — взмолился он, — не велите его пытать!

Ричард опустил глаза.

— Ну как же? — нехотя сказал он. — Такое обвинение — и без дознания? Нет, Роно… Приказ о начале дознания я должен послать завтра… ну, то есть сегодня, после более важных дел касательно моего возвращения.

— Сегодня же воскресенье, — с тихой надеждой, преобразившей его обычно презрительное лицо, прошептал Роно. — Сегодня — нельзя! Это все знают…

Он сполз со скамьи и опустился на колени.

— Пожалуйста!

Как ни утомлен был король, сцена эта его поразила. Роно никогда ничего у него не просил, и уж тем более на коленях. Обычно он явно предпочитал, чтобы просили его, а земное все было ему глубоко чуждо.

— А если бы вместо Марча в Бладжерси угодила Абигайль, — с интересом спросил он, — ты так же просил бы за нее?

Роно покачал опущенной головой.

— Но почему? Или женское несчастье тебя не трогает?

— Не этой женщины, сир. — Роно вскинул глаза, на секунду показавшиеся королю безумными. Да разве любой волшебник хоть в чем-то не безумен? — Она делает вас убийцей, сир.

Мускулы королевского тела напряглись, словно он хотел подняться и задать дерзкому щенку хорошую трепку, но потом Ричард вновь осел в удобное кресло. Роно мог обидеться, а Ричард ценил наследство, доставшееся ему от покойного Билиссо, гореть тому в аду. Благодаря советам своих волшебников ему не раз удавалось выходить из затруднительных положений без ущерба для чести и даже с прибылью для своей доброй славы.

— Я не из породы праведников, — сказал он. — У меня и на белую чашу весов есть что положить, и на черную. Разве я когда-нибудь забуду, что этому мальчишке — двадцать пять, тогда как мне — пятьдесят, и что он — самый красивый из моих рыцарей?

Роно пожал плечами и опустил глаза. Услышал, как король встал и пошел к постели, как та скрипнула под его большим телом. Капельку того, что он считал своей честью и что на самом деле являлось всего лишь уязвленным мужским самолюбием, Ричард считал весомее жизни лучшего из своих рыцарей, и пререкаться далее было бессмысленно. В воображении он развил свою мысль далее, мысленно предложив королю переказнить всех красивых и двадцатипятилетних, пощадив лишь увечных и юродивых, на ком не грозил задержаться взгляд холодных зеленых глаз.

— Помоги мне уснуть, — попросил король.

Роно глубоко и устало вздохнул. Ему ужасно захотелось сделать королю какую-нибудь мелкую мальчишескую пакость. Если честно, ему ничего не стоило пустить короля блуждать по стране ночных кошмаров, бередящих больную совесть. Но, во-первых, Ричард легко распознал бы в этом подарочке его руку, а во-вторых, дурное королевское настроение грозило аукнуться Марчу. Теплилась еще слабая надежда, что утром король смягчится, и особенно в этом деле Роно рассчитывал на ликование толпы по поводу его возвращения. Поэтому, подавив досаду, Роно сел к изголовью и коснулся пальцами напряженного королевского чела, вызывая в памяти формулу спокойного сна.

Когда доносившееся со стороны королевской постели дыхание стало достаточно глубоким и ровным, Роно на цыпочках выскользнул из спальни и тихонько притворил за собою дверь. Гвардейцы, стоявшие на страже, хорошо знали его, а потому не препятствовали. Сам себе он показался сделанным из железа: позади был тяжкий и длительный путь верхами, затем — сцена у леди Абигайль и утомительный разговор с Ричардом, но он все еще не мог позволить себе сомкнуть глаза. Не мог и не хотел, потому что уже довольно давно в нем вызревала необходимость кое-где побывать и кое-что сделать. Это кое-что можно было бы сделать сегодня ночью, и представлявшаяся возможность напрочь выгнала из него сон. Было бы даже справедливо заметить, что сейчас он испытывал те же нетерпение и подъем, что и король, когда тот мчался сквозь ночь к леди Абигайль, вот только природа этого нетерпения была совсем-совсем другая. Духовная.

Роно покинул дворец верхом на невысокой смирной кобыле, такой же невзрачной, как и он сам. Эта долгая, насыщенная событиями ночь выцветала, серая мгла напоминала о близости рассвета и о необходимости торопиться. Сказав пароль ночной страже, дежурившей у ворот, Роно покинул город.

Пустив лошадь в галоп, он очень быстро миновал окрестные поля и углубился в лес, сперва по дороге, потом — по ведомой, как он надеялся, после смерти Билиссо только ему одному тропе. Недостатка в свете ему не доводилось испытывать никогда: синеватый огонек плыл перед ним, освещая тропу под копытами лошади. Когда тропа кончилась, Роно спешился. Теперь надо было двигаться быстро и бездумно. Ни боже мой замедлить шаг или задуматься, как и почему в этих прозаических зарослях открывается Путь. Роно вдохнул в легкие побольше воздуха… и ринулся сквозь кусты напролом.

О да, ему снова подумалось, что он сделан из железа. Из того тяжелого железа, что идет на рыцарский доспех. Рыцарь в такой броне, падая наземь, уже не способен подняться на ноги без посторонней помощи. Ему казалось, что он просто набит слитками… и какими-то острыми ножами, впивающимися в бока и внутренности. В глазу от напряжения лопнул сосудик, ветки хлестали Роно по лицу, и он прикладывал немыслимые усилия, чтобы скакать по склону холма вверх. Сердце в груди гудело набатом… бронзовым, и кто-то назойливо бухал в гонг в голове. Только быстрота и бездумность бега пропустят его в Обитель. А ему так нужна сейчас Обитель! Он слишком отяжелел за годы чужбины. Набрал в себя всякой бренной дряни. Слишком часто и расточительно использовал волшебство по чужой прихоти.

Путь открывался, он чувствовал это где-то на периферии сознания. Склон, поросший невысокой, жесткой, уже прихваченной заморозком травой, твердый и звонкий под ногами, вдруг сменился березовым кругляком, сложенным в пирамиду и укрепленным кольями наподобие гигантской поленницы. Береза потрухлявела с тех пор, как Роно пробегал здесь в последний раз, но он был легок и взлетел наверх, не потревожив ни единого полешка. Потом был вздыбившийся над ним обрыв с корнями, хватаясь за которые волшебник вскарабкался до самого дернового козырька, перевалился через него и, шатаясь, побрел по относительно ровному участку, поросшему частым молодым ельником. Елочки стояли шпалерами, как гвардейцы на праздничном смотре.

Теперь вниз, в густо поросший ракитником распадок двух скругленных временем холмов. «Бегом!» — пришпорил он себя. Три года аравийского похода должны были бы закалить его тело. Всхлипывая на бегу, он продрался через кусты, от чудовищного перенапряжения уже ничего не видя и не слыша, и рухнул вниз лицом в колючую траву и так лежал, пока бронзовый колокол в его груди не превратился вновь в человеческое сердце. Потом, опираясь ладонями оземь, чуть приподнял голову и огляделся. Страх и безумная надежда светились в его глазах.

Путь открылся ему. Он был в Обители, и это стоило трудов. Узкое, как клинок, серебряное озеро прорезало кустарник. Его воды поблескивали там, где туман расходился, уступая лучам поднимающегося неуверенного солнца. И Камни были на месте. Десятки светло-серых валунов, выглядывающих то здесь, то там, от огромных, словно выставляющих себя напоказ, до таящихся под пушистой пеленой мхов, обнаруживаемых лишь случайно. И самый большой, будто самый главный — в озере, в пяти шагах от берега, на три четверти выступающий из воды.

Роно закрепился в коленопреклоненной позиции, нагнулся и коснулся лбом здешней земли. Потом сел на пятки и огляделся. В ответ на его приветствие Камни начали тихонько мерцать. Свет был разный: от приглушенного жемчужного до молочно-белого. Роно вздохнул полной грудью. Теперь, когда Билиссо покинул этот мир, это было только его место. Он хранил его и принадлежал ему сам. Ему было здесь хорошо. Он расслабился и позволил мозгу очиститься. В нем что-то происходило… как и всегда, когда он бывал здесь. Железной тяжести становилось все меньше, он становился изнутри пустым и легким, и ему казалось, что в принципе, если он пробудет здесь достаточно долго и достаточно много вберет в себя того, что давала ему Обитель, то когда-нибудь сможет и взлететь. В такт этим ощущениям Камни замерцали ярче, и тогда Роно позволил себе лечь наземь и заснуть. Между тем серые Камни что-то брали из него, а взамен наполняли волшебством.

Поздним утром, во время совершения торжественной церемонии, посвященной возвращению монарха в свое отечество, Роно был уже на месте, бледный, взволнованный и подтянутый. Колокольный звон распугал голубей, улицы, перпендикулярные Главной, были перекрыты, чтобы ничто случайное не помешало праздничному шествию, чернь ликовала и славила своего короля. Ричард был любим в народе, наверное, главным образом, за то, что не очень вмешивался в его жизнь. «Победоносные» войска маршировали по улице, чередуясь с громадными платформами, на которых нанятые актеры разыгрывали «Подвиги короля, поражающего сарацин». Ричард эти подвиги впервые видел, но не возмущался. И хотя вся эта авантюра на самом деле оказалась весьма не победной, его уши и совесть были добротно залиты лестью, а потому все это он принимал как должное.

Роно держался поодаль от короля и старался до поры не попадаться тому на глаза. Ричард сперва казался немного угрюмым, но имитировал оживление: он был достаточно осведомлен насчет своих обязанностей перед народом, имевшим право на великого короля; но потом развеселился и охотно отвечал толпе приветственными жестами и даже кличами. И никто — Роно поручился бы головой — в этой толпе и знать не желал об одном из узников Бладжерси и об огне и железе, что ждут его, едва отгремит празднество. Разве что леди Абигайль… ей бы положено… Он вспомнил ее лицо и глаза и передернул плечами, как и всегда, когда она вставала перед его мысленным взором. Она не производила впечатления человека, способного беспокоиться. Наверняка ее уже нет в городе. Да и что она способна сделать против бастионов и решеток Бладжерси? И против королевской воли?

Сам Роно после утра, проведенного в Обители, чувствовал себя превосходно. Все то тяжелое, «железное», что он ощущал в себе, заменилось чудесной легкостью, приподнимавшей его над землей, а сам он казался себе всемогущим, переполненным волшебной силой, и он дивился тому, что никто этого не видит. А когда праздник почти закончился и «благородная» часть процессии вливалась за решетчатую ограду королевской резиденции, Роно встретился взглядом с королем и увидел в его глазах смерть. Ему ни о чем не пришлось спрашивать, и он со всею очевидностью понял, что никто не спасет теперь Реджи Марча, кроме него самого.

Роно тоже не знал, куда дальше. Одно было очевидным: возвращаться на прежнее теплое местечко — все равно что добровольно сунуть голову в петлю, а Роно не испытывал никаких благородных рыцарских заблуждений насчет принадлежности своей единственной жизни земному монарху. Волшебные обстоятельства исчезновения Марча вкупе с его собственными отчаянными мольбами о помиловании яснее ясного указывали на его причастность к делу. Так что теперь они сравнялись в положении.

Мысленно Роно обругал себя дураком, но не за то, что сделал то, что сделал: об этом он не пожалел бы, даже если бы попался, твердости характера хватало. Ему стоило заранее подумать насчет временного пристанища и дальнейшего пути, а также насчет обустройства и питания. Добывать последнее сейчас, в очень поздний час, болтаясь по городу в компании Марча, чья физиономия достаточно примелькалась тут и там, было бы, мягко говоря, неблагоразумно. Укромное и практически недоступное место, в котором можно было бы без помех наметить планы, было у Роно только одно — Обитель. Но и в Обители им надобно есть и как-то укрываться от осенних заморозков. Взвесив положение, юный волшебник обратился к своему спутнику.

— Ты можешь, — сказал он, — разумеется, уйти сейчас, куда хочешь сам, я не могу заставить тебя действовать согласно моему разумению. Но мне хотелось бы дать тебе совет, и я надеюсь, ты к нему прислушаешься. Хотя бы потому, что я вытащил тебя из Бладжерси.

Реджинальд насмешливо поклонился.

— Сейчас мы расстанемся, — продолжил Роно. — Я как ни в чем не бывало отправлюсь за провизией и багажом. Без теплой одежды, плащей и одеял мы рискуем замерзнуть насмерть. Тебе же следует немедленно — пока тебя не хватились — покинуть город. И вот куда ты пойдешь.

Зная, что говорит с охотником, вдоль и поперек излазившим окрестности столицы, он дал подробное описание дороги, ведущей в Обитель, а также принцип преодоления Пути.

— Никогда не набредал на такое место, — недоверчиво заметил Марч.

— Главное, — повторил Роно, — не думать ни о чем во время бега. Ну, если Путь и не откроется, ты просто подожди меня у его начала. И поспеши убраться из города. Пароль на эту ночь… — тут он тихо засмеялся, — «государева воля»!

И они расстались.

Угревшийся в тепле королевского плаща, Реджинальд проснулся, когда кругом уже было совсем светло, и Роно, возившийся у небольшого костерка, приветствовал его взмахом руки.

— Доброе утро! — крикнул он, не отходя от огня, потому что завтрак требовал его неусыпного внимания. — Там в мешке есть кусок мыла и бритва. А горячую воду я сейчас тебе устрою.

Марч провел рукой по подбородку.

— Ты весьма предупредителен, — пробормотал он.

— Когда мы воевали за Гроб Господень, — серьезно ответил Роно, — а ты в это время утешал леди Абигайль, сарацины убили оруженосца Ричарда, и мне несколько дней пришлось исполнять его обязанности. Так что я имею в этом деле кое-какие навыки.

Он помолчал, а затем со смехом прибавил:

— Вот только оруженосец из меня вышел плохой. Я, видишь ли, впадаю в транс. Причем в самое неподходящее с точки зрения господина время. Поэтому Ричард побился со мною, да и назначил на эту хлебную должность отпрыска какой-то знатной фамилии. Так вот и не вышел из меня добрый рыцарь.

Ежась от холода, Марч выполз из-под теплого плаща и огляделся. Обитель была затянута молочным туманом, и лишь слабый плеск говорил о том, что поблизости есть вода. Камни никак не давали о себе знать и, признаться, это его успокаивало. Он спустился к озеру и, стиснув зубы от отчаянно-холодной воды, тщательно, с головы до ног вымылся и выполоскал сорочку. Когда он вернулся в лагерь, Роно поглядел на него с глубочайшим уважением, как на равного себе в ненормальности.

— Должен же я был смыть с себя эту тюремную вонь, — хмуро пояснил Реджинальд и немедленно побрился.

Он был угрюм на всем протяжении скромного завтрака, какие-то неотвязные думы терзали его, и Роно не вмешивался, полагая, что духовное состояние Марча — дело только его самого и Обители, способной либо привести того в равновесие, либо вконец это равновесие расшатать. Марч нравился ему, а потому он искренне надеялся на первое.

Обитель не предоставляла возможности к материальному пропитанию. Здесь не было животных, Роно никогда не видел и не слышал в этих краях птиц и подозревал, что в озере не водится рыба. Есть им предстояло лишь то, что они способны были бы принести на себе извне. Да если бы тут и водилась живность, Обитель вряд ли одобрила бы убийство. Таким образом, здесь ничто не отвлекало взгляд, направленный внутрь себя. И Роно это вполне устраивало.

— Долго ли мы здесь пробудем? — сразу поставил на повестку дня вопрос Реджинальд.

— Сколько понадобится, столько и пробудем, — отвечал волшебник с той же долей резкости. — Ну, сам подумай. Некоторое время нас будут искать. За твою голову объявят награду. Тебя же лишили всего, что имело для тебя цену. Ты был графом, властителем обширных земель. Ты был доблестным рыцарем и был вхож в самое высокое общество. Ты был полководцем. Твои приказы исполнялись чертовой уймищей народа. Ты пользовался этими благами и нес на себе эту ответственность. Ты должен сейчас накрепко уяснить, чего ты лишился навсегда и что при тебе осталось. Мир вокруг в одночасье стал враждебным, и если ты сейчас окажешься в нем один, без четкого осознания своего места в нем, ты начнешь метаться и погубишь себя. Сейчас под твоими ногами нет никакой опоры на общественное положение. Если же ты побудешь некоторое время в Обители, то обретешь опору на то, что у тебя уже практически невозможно будет отнять: на собственную личность. И станет в конце концов не важно: граф ты там или не граф, носишь ли ты рыцарский пояс или нет и как низко тебе кланяются. Обитель даст тебе внутреннюю свободу и новое место в жизни взамен старого, с которого тебя вычеркнули. И в слово «честь» ты будешь вкладывать совсем иной смысл. Это будет не та честь, что дается обстоятельствами рождения, и ее не так-то легко лишиться. Ты будешь ценен СОБОЙ, а не фамилией, поясом и эфемерной мирской властью.

— Все это хорошо звучит, — возразил Марч, — но я не могу лелеять здесь собственные обиды и тратить время на выращивание нового «я». У меня есть некоторые обязанности, которых меня пока еще никто не лишил. Я хочу и имею право знать, что с Абигайль и где она. Я обязан ее поддержать.

Роно фыркнул.

— Какая красивая и бесполезная вещь — благородство! Как редко ходит она об руку с разумом! Эта леди не стоит беспокойства. Если она и пострадала, то только в имущественном плане, и уж поверь, это — единственное, что действительно способно заставить ее страдать.

Говоря это, он видел, что аргументы его неубедительны. Марч, как истинный представитель рыцарства, был в своих предрассудках упрямее осла. В Роно, закипая, поднималась злость и горькая обида. Реджи едва ли слышал, а если и слышал, то вряд ли понял все то, что только что было тут наговорено. В этом высокомерном сукином сыне благодарности не было ни на грош. Все Абигайль, Абигайль! Ни дня он, видите ли, не может прожить без этой бабы. Уходя от Ричарда, он, Роно, выходит, шило на мыло сменял.

— Неужто, — сознательно решаясь на грубость и жаждая причинить Марчу боль, поинтересовался Роно, — она так сказочно хороша в постели? Чем-то она отличается от прочих? Делает что-то особенное? Поделись…

Его сгребли за ворот и встряхнули. У Марча хватило бы сил одним ударом вышибить из него дух, но от доброй оплеухи зарвавшегося волшебника спасло лишь то, что Реджи Марч не бил заведомо слабых. Ему ответили словом.

— Твои слова, — услышал он над самым ухом, — выдают в тебе салагу, которому не удалось вовремя потерять девственность. Научись тому, что мужчины об этом не говорят.

Он отпустил его ворот, и полупридушенный Роно брякнулся оземь. Он прекрасно знал, что мужчины почти все время только об этом и говорят и что Марч, видимо, по молодости и дурости все еще ломает комедию с благородным поведением. Ну и пусть! Пусть думает, что нашел больное место! Дур-рак! Как и все они! Одно слово — рыцарь! В глазах у него стояли слезы ярости, но взгляда он не опускал, и, видя эту храбрость перед лицом силы, Реджинальд смягчился.

— О таких, как она, мечтают, — сказал он. И все.

— Ты мечтаешь о ней и сейчас, — бросил Роно. — Вон как у тебя глаза заволокло!

— Я люблю эту женщину, — просто объяснил Марч. — Я не имею права бросить ее одну. Я должен ее увидеть, даже если это приведет меня на плаху.

Роно по-бабьи всплеснул руками.

— Ой, ну ты все время забываешь, что тебя должны повесить!

Это обстоятельство действовало на Марча особенно сильно. Да, непросто ему отрешиться от бренного честолюбия!

— Ее выслали из города, — смилостивился он наконец. — Отобрали права на всю собственность. Она последняя из тех, за кого я стал бы переживать. Такие не пропадают. Устроится у родственников, пока не поймает на ту же удочку еще какого-нибудь богатого глупца. И только-то, Реджи! Тебя — на дыбу и в петлю, ославили на весь белый свет, а ее всего-навсего выставили за дверь, как кошку. На кой ты ей сдался, нищий и… без графского титула?! — Язык не повернулся сказать — «неблагородный».

Реджинальд сел рядом и потер лицо. Роно понял, что сейчас тот расколется. Благородство — благородством, но он на самом деле остро нуждался в том, чтобы разобраться в своих отношениях с Абигайль. Иначе и быть не могло, стоило только вспомнить ее глаза, чтобы понять: дело тут не совсем чисто.

— В твоей компании я растерял последние крохи самоуважения, — вдруг признался Марч. — На того себя смотрю уже со стороны… и с насмешкой. Я понять не могу… король дал ей все. И дал бы еще больше! Даже будучи графом Марчем, я никогда не смог бы дать ей столько денег, блеска, власти. Почему она выбрала меня? Какая ей от меня могла быть выгода?

— Будем возвращать тебе самоуважение, — криво усмехаясь, сказал ему Роно. — Она действительно не могла поиметь с тебя что-то большее, чем с Ричарда. Я на самом деле думаю, что она выбрала тебя ради тебя. Просто потому, что ты — лучший. Ты, а не граф Марч. А она жаждала иметь все самое лучшее.

— Когда она дала понять, что хочет меня, я кинулся к ней, как щенок. Но… сказать по правде… когда мы не были вместе, я сомневался в том, что она любит меня. Это причиняло боль. И каждый раз летел к ней, как на крыльях, потому что она умела убедить, что это не так. И все-таки я сомневался. Понимаешь… когда думаешь о ней… то чувствуешь холод.

— Она и не любит никого, — заявил Роно, глядя в сторону. — Она только пользуется. И с тобой она играла, как с котенком. Имей достоинство признать, что тебе с нею не повезло. Она принесла тебе несчастье. Найди себе другую, в мире есть и покрасивее.

— Господи, младенец, да что ты понимаешь! — взвился вдруг Марч. — Если хочешь знать, красота твоей женщины — это всего лишь объект твоего личного самолюбия. Смотрите, мол, какая у меня! Вроде как показать не стыдно. А наедине, когда самое главное, когда глаза в глаза, то и видишь лишь глаза да свет в них. Ну, это для тех, кто понимает.

— Хочешь сказать, что мог бы любить дурнушку? — недоверчиво переспросил Роно.

— Ничего я не хочу сказать, — огрызнулся Реджинальд. — Просто противно, когда глянут на тебя мельком и тут же ярлык наклеят.

— Прислушаюсь к мнению специалиста. — Роно угрюмо усмехнулся этому вполне заслуженному щелчку по носу. — Давай-ка лучше обмозгуем, куда ты денешься по выходе из Обители. Ты, конечно, прав: невозможно сидеть тут вечно. Послушай… а на мятеж в твоем графстве никакой надежды нет?

— Да ты что! — Марч от возмущения даже голос потерял. — Против кого я буду мятеж поднимать? Против своего законного государя? Да кем я буду после этого? Я же ему присягал.

Да, Ричарду в любом случае стоило придумать менее нелепое обвинение. Государственная измена никак не вязалась с этим балбесом.

— Да и потом, — уже успокоившись, продолжил Реджинальд, — как я могу подложить такую свинью родному брату? Арчи так повезло! Неожиданная удача — слишком сильное искушение. Я не хочу подвергать совесть малыша такому испытанию.

— Думаешь, он тебя не поддержит?

— Он ничего доброго от этого не получит. Да и бесполезно все это. Я военный человек, я знаю. Мятеж захлебнется, а сколько крови будет даром! Нет, бунтовать я не буду.

— Я подумал про мятеж потому, — сказал Роно, пряча глаза, — что вот мы говорим с тобой о том о сем. И я все равно вижу перед собой сильного человека. Рыцаря и графа. Способного не только своей судьбой управлять. Уж больно ты там на месте.

Марч помолчал.

— У меня есть два пути, — сказал он. — Наемная армия… или монастырь.

Волшебник хихикнул.

— Эк тебя качает: то леди Абигайль, то монастырь! Ты вообще-то уверен, что создан для молитвенного уединения?

— А вот смеешься ты напрасно. В нашем роду — да и не только в нашем — испокон веку старшие сыновья наследовали владения и титул, а младшие принимали постриг, и никого никогда не волновало, кто и для чего создан. Я же сказал, что Арчи повезло. За каменную стену его не успели упрятать, и теперь мой братишка — граф Марч и завидный жених. Если бы я занял его место, как он занял мое, это была бы весьма впечатляющая шутка судьбы. Если бы я искал покоя и безопасности, я предпочел бы второй вариант. Но скорее всего это будет наемная армия. Причем не этой страны. Я все-таки не баран в стаде, не выделиться из прочих ландскнехтов я не смогу. А выделившись, несомненно, привлеку к себе внимание. А ты?

— Какой из меня воин? — вздохнул Роно. — А тем более монах? Я же дьявольское отродье, меня сожгут сразу. Мог бы пойти к тебе в оруженосцы… только помни, я тебя предупреждал! А еще я могу фокусы на ярмарке показывать.

Как-то само собою разумелось, что в дальнейшем судьбы их связаны.

Проснувшись на следующее утро, Роно долго не решался высунуть голову из-под плаща. Лицо пылало, как после хорошей бани: от жара, накопившегося за ночь в этом импровизированном спальном мешке, и от стыда за вчерашнюю несдержанность, причиной которой послужило крайнее физическое страдание, выпустившее из клетки все потаенные комплексы.

Когда он таки выглянул наружу одним глазком, то увидел, что роли их поменялись. Марч сидел у костра, побритый и довольный, а в котелках что-то булькало. Покрывавший траву изморозный узор медленно таял в лучах встававшего солнца: утро обещало быть ясным.

— Поднимайся! — крикнул ему Реджи. — Завтрак готов!

Роно шмыгнул мимо него на берег, смочил ладошки и слегка потер ими щеки и нос. Потом, встав на колени, внимательно вгляделся в свое отражение в озерной воде. Видимо, оно ему не понравилось, потому что ударом кулака он разбил водяное зеркало в круги и брызги.

Ледок, за ночь затянувший прибрежье, был в этом месте взломан: Реджи умывался здесь раньше. Сила его воли представлялась Роно заснеженным, сверкающим в вышине, недоступным пиком, взирать на который можно было лишь задрав голову: очень уж студеной была вода. Ограничив свой мазохизм этой пародией на умывание, Роно вприпрыжку помчался отогреваться у костра.

— Ничего не понимаю! — шутливо возмутился он, грея ладони о жестяную кружку. — Кофе у тебя получился лучше.

— К твоему сведению, — жуя горбушку, отвечал ухмыляющийся Реджи, — прежде чем стать рыцарем, я тоже был оруженосцем. Но в транс не впадал, а потому имел возможность научиться кое-чему полезному.

— Поня-а-тно!

Оба с интересом поглядывали друг на друга из-под ресниц. Ситуация озадачивала Роно: будучи практически штатным имиджмейкером своего короля, он привычно пытался разложить по полочкам составляющие образа Реджи Марча. Но тот, не разлагаясь на составные, целиком умещался на одной полке, с надписью — «хороший парень». Сейчас от него веяло несокрушимой, почти физически ощущаемой силой. И теплом. Впрочем, в источаемом им жаре Роно имел возможность убедиться.

И еще его рыцарь был молчалив. Когда он молчал, то казался умным. Это настораживало. Он как будто всерьез вознамерился заставить Роно смотреть на себя снизу вверх, а эта позиция, признаться, лишала Роно равновесия. Вообще, все было не так, как ожидалось. Окопавшись в Обители, Роно преследовал двоякую цель. Во-первых, ему хотелось понаблюдать за воздействием чар этого места на субъекта с толстой шкурой, не обладающего магическими способностями даже в зачатке, сиречь на Реджи Марча. А во-вторых, сам он никогда не оставался здесь надолго и после каждого паломничества чувствовал себя переполненным невесомой магической силой, божественно бездумным и легким. Ему хотелось попытать себя на максимум этого состояния, довести его до логического предела, ощутить магическое всевластие или по крайней мере выяснить, на что он сам в принципе способен. Сумму усвоенного волшебства он предположительно ставил в прямую зависимость от проведенного здесь времени. Действительность озадачивала его: с момента прибытия он не почувствовал в себе никаких изменений. Как будто и не Обитель была кругом, а берег простого озера, необыкновенно безжизненный и тихий. Все было не так, как всегда. Роно глянул через костер. Не Марч ли в этом виноват? Возможно. Этой ночью он дал ему куда больше, чем когда-либо давала Обитель.

— Спасибо, — буркнул Роно. А поднять глаза при этом у него почему-то не достало сил.

— За что? — поинтересовался Реджи.

— За твое тепло. Кроме оплеух, я никогда ничего не получал даром.

— Так ли уж даром? — съязвил Марч.

— Что?

— Ну, оплеухи.

— Что же делать, когда кругом — одни глупцы?

— Могущественные глупцы, — поправил Реджинальд, назидательно подняв палец вверх, и, помолчав, предложил: — Расскажи о себе.

Роно пожал плечами в знак того, что не видит в своем жизнеописании ничего интересного, и развязал язык.

Когда он впервые осознал себя, кругом была нищета. Он помнил, что самым первым его ощущением, сохранившимся надолго, был голод. Кроме того, он сильно мерз. Он не знал, отличался ли он чем-нибудь от прочих детей, да, сказать по правде, он и не помнил толком, кто был тогда вокруг, все в памяти тех лет покрылось копотью и словно куталось в лохмотья. Наверное, все-таки отличался, потому что родители, или кто-то, кто худо-бедно их заменял, продали его чернокнижнику Билиссо. Им было наплевать, что тот сделает с мальчишкой. Билиссо взял Роно в ученики. Не сказать, чтобы они хорошо ладили: у чародея был нелегкий нрав… и тяжелая рука. Роно прислуживал ему, а Билиссо его обучал. Привязанности меж ними не возникло, во всяком случае, со стороны Роно. Вокруг Билиссо постоянно плелись какие-то интриги, он все время сражался с целым сонмом недоброжелателей и, победив всех, стал-таки королевским волшебником. Жизненный успех слегка смягчил его характер, и, возносясь на эту высоту, он не позабыл Роно и оставил его при себе. Вместе с Ричардом, считавшим, что святому долгу отвоевания у сарацин Гроба Господня немного черной или белой магии придется не во вред, Билиссо отправился в крестовый поход, но климат Аравии оказался для него слишком суровым, и он отдал дьяволу свою неправедную душу, а Роно унаследовал его шаткий пост вместе со всеми косыми взглядами, недоверием и шепотками за спиной. Или, согласно версии рассказчика, это Ричард его самого, Роно, унаследовал.

— Какое-никакое, а все-таки это было положение, — заметил Реджинальд. — Одет, накормлен и в тепле. Как ты мог все бросить единым махом?

— Были у меня соображения насчет этого положения, — усмехнулся Роно. — От Ричарда надо было уходить. На горизонте маячили две возможности. Первая: Ричард немолод. Когда он умрет, его преемники и бароны сразу отправят меня на костер. Вторая: если он разочаруется во мне, то сделает это сам. А он бы непременно вскорости разочаровался.

— Почему?

— Ну, Билиссо откровенно звал меня ничтожеством, он был изрядной дрянью, но не дураком. А если покойник каким-то чудом был не прав, то тут свой камень преткновения. Короче, насмерть осточертела мне эта мелкота. Надоело сочинять ему спокойные сны и составлять любовные напитки.

— А что, ты и любовный напиток составить можешь?

Роно ухмыльнулся.

— Самое главное в этом деле — это чтобы напиток был подан рукой заинтересованного лица. Реджи, мне казалось, ты знаешь наших дам! Ему принесла бы успех даже ключевая вода! Ведь это же король! Правда, я наливал вино… Дешево все это. И я все чаще давал ему это понять. Наплевать. На этом королевстве свет клином не сошелся. Ну а то, что я тебя из петли вытащил, так это — мой способ хлопнуть дверью.

— И все-таки нужна изрядная решимость, чтобы вот так круто повернуть свою судьбу в неизвестность.

— Я же говорю: в этом русле она не сулила мне ничего доброго. Сыт, пока при господском столе, одет — пока государь кидает мне изредка, как шуту, монетку. Вряд ли, — он издевательски поклонился, — Ричард пожаловал бы мне ленные владения, чтобы я мог богатеть и в ус не дуть. За то, что он мне давал, он выжимал меня до капли. Он меня использовал, а когда бы прекратил — то избавился бы. Знаешь, он требовал, чтобы я узнавал для него настроения и действия всех его приближенных баронов. Это к Искусству не имеет уже никакого отношения: достаточно быть хорошим физиономистом, держать уши на макушке и обладать аналитически развитым умом. Этот кружок я знал, как облупленных. И вот что я скажу тебе, Реджи: насмотревшись со своего места на человеческий род, я беру на себя смелость утверждать, что здесь кто не глупец, тот подлец.

— Не любишь ты людей?

— Терпеть не могу, — охотно подтвердил Роно. — Ни от кого добра не видел. Иногда всерьез подумываю: а не податься ли мне в злые волшебники?

— А какая разница?

— Добрые все служат кому-то, а злые — те заботятся о себе.

— Что значит для тебя волшебство?

Роно устроился на куче одеял поудобнее.

— Волшебство? Да это же единственная доступная мне Сила. Это два моих крыла, возносящие меня над толпой. Их мощь я нарастил бы всем, чем смог. За Искусство я заплатил бы всем.

Его приподнятое настроение вдруг упало: какой-то был у него сегодня неустойчивый день.

— И все-таки то, что из этого получается, слишком неустойчиво и непрочно. Помнишь, как я выводил тебя из Бладжерси? Один бы чих не вовремя, и мы теряли все. Знаешь, на самом деле король Ричард со всеми его слабостями — а мне известно куда больше его слабостей, чем тебе, привыкшему взирать на него снизу вверх, — несравненно более могущественный волшебник, чем даже Билиссо. Не удивляйся! Одним своим словом он способен подчинить своей воле народу больше, чем я, даже расшибись я в лепешку. А если он не умеет, скажем, зажигать свет в ладонях, то это, знаешь ли, такие мелочи… Власть — вот истинное волшебство! Реджи, я знаю его как на просвет, до донышка: вот ни ума великого в нем нет, ни силы особой… Но иной своей придурью он весь мир способен поставить на уши.

— Давно хотел выяснить, — негромко поинтересовался Реджинальд. — А волшебство, которым, ты говоришь, наполняет тебя это место… Оно дается даром?

Взгляд Роно показался ему обжигающим.

— А почему ты спрашиваешь?

— У меня возникли кое-какие предположения на этот счет.

Хмурым и неохотным был ответ.

— Я же сказал: даром — только оплеухи. Что-то я теряю. Чем-то плачу. Иногда я думаю об этом.

— А сам-то знаешь чем?

Голос Роно упал до шепота.

— Думаю… нет! Реджи… я боюсь сказать это вслух. Потому что это будет как бы признание. Какие у тебя предположения?

— По-моему, — серьезно сказал Реджинальд, — ты расплачиваешься разумом. Это объясняет… кое-что. В частности — эти острые приступы нелюбви к людям.

— Нелюбви! — взвился Роно. — Да я ненавижу эти мешки с дерьмом!

Он осекся и опасливо огляделся кругом. Камни вокруг только чуть-чуть светились, и он не чувствовал ничего.

— Если ты прав, — жалобно сказал он, — это значит, что, черпая отсюда силу, я спячу окончательно и буду греметь цепями где-нибудь в Бедламе, воображая, что властвую миром?

— Может быть гораздо хуже, — мягко по тону, но безжалостно по сути выразился Марч. — Хуже будет, если магическое всевластие на самом деле достанется безумцу.

— Но… почему же тогда в этот раз я не получаю ничего? — вскрикнул Роно и осекся.

Закрыв рот, он посмотрел на Марча в упор, в первый раз за сегодняшний день, и решился высказать то, что давно беспокоило его ум:

— Я в этот раз ничего не отдал Им. Значит ли это, что ты — мое лекарство от безумия?

Роно подозревал, что этот день когда-нибудь наступит, но втайне надеялся, что произойдет это не так скоро. Все утро Марч был хмур, сердит и не по делу язвителен и явно не находил себе места. Не прошло и часа после их нехитрого завтрака, как он без обиняков заявил, что не намерен более зря просиживать здесь штаны. Этого следовало ожидать. Деятельная натура. Обменявшись доброй дюжиной шпилек, они наконец договорились до того, что Роно не вправе и не в силах удерживать его, Марча, в этом насквозь промороженном и застывшем в безмолвии лесу. Это «не в силах и не вправе» задело Роно до глубины души, он встал со своего места, где, невзирая ни на что, пытался медитировать, достал из своего тючка тщательно упакованные меч и даго и швырнул их своему беспокойному другу.

— Да, я не в силах удержать тебя! — выкрикнул он. — И не вправе. И не больно-то хотелось! Забирай это барахло, которое я для тебя расстарался добыть — учти, рискуя шкурой! — потому что субъекты вроде тебя без пяти фунтов железа на поясе чувствуют себя неодетыми, и вали отсюда! Мне наплевать, что с тобою будет.

Пока потрясенный и обрадованный Марч пристраивал оружие себе на пояс, Роно следил за ним ревнивым взглядом. Глаза его были красны от бешенства.

— И из-за этого ублюдка я на коленях стоял! — буркнул он. — Знаю я, куда ты разлетелся! Знаю я этот взгляд! Шип в твоем заду зовется — Абигайль!

— Если я ей не нужен, — огрызнулся Реджи, — пусть она сама мне об этом скажет. И я вовсе не просил стоять из-за меня на коленях. Плащ я тебе оставляю: не мерзни. Не хватало, чтобы меня еще и в воровстве обвинили.

Он в пять минут собрался и, размашисто шагая, скрылся среди елочек. Роно вздохнул и попытался погрузиться в транс. Грех было терять такой день: Камни что-то рассиялись сегодня.

Блаженное состояние нирваны было уже совсем близко, но его спугнула беспомощная ругань. Роно открыл глаза и увидел Марча, выходившего на полянку со стороны, противоположной той, куда тот удалялся. Мысленно послав его ко всем чертям, Роно вернулся к своему занятию, заметив только, что сдаваться рыцарь не собирается. Через четверть часа, когда эта сцена повторилась, он решил, что это забавно. Когда же озверевший, запыхавшийся Марч вылетел на исходные позиции в пятый раз, Роно уже разбирал самый недвусмысленный хохот. Однако он старался не подать виду: ему не хотелось подвергать опасности свой воротник.

— А ну, признавайся! — рявкнул Реджинальд. — Что ты тут такое вытворяешь?

— Помилуй бог! — Роно всплеснул руками.

Но Марч был слишком зол, чтобы безнаказанно издеваться за его счет.

— Ничего я не делаю, — упрямо повторил волшебник. И прошептал: — Просто я очень не хочу, чтобы ты уходил. И мне отрадно думать, что Обитель слышит меня.

Реджи окинул округу ненавидящим взглядом и плюхнулся рядом.

— Если бы ты знал, как мне тошно изо дня в день видеть все это!

— Четыре стены Бладжерси, безусловно, зрелище куда более отрадное!

Шпилька эта выскочила у Роно по привычке, на самом деле ему было жаль Марча и хотелось, чтобы тот пришел в более благодушное настроение.

— Послушай, Реджи, — робко предложил он, — я могу тебе помочь. Тебе совсем не обязательно покидать Обитель, чтобы узнать, где сейчас леди Абигайль и как у нее дела. Я покажу ее тебе с помощью волшебства, и ты увидишь, что в подушку она не рыдает.

Марч долго и испытующе смотрел на него.

— Откуда мне знать, что я вижу правду, а не какой-нибудь колдовской морок?

— Клянусь тебе, это будет правда!

Марч еще раз хмуро огляделся. Он испытывал сильную неприязнь ко всем этим волшебным штучкам. Можно даже сказать, он опасался их. Но искушение было слишком сильно, и он согласился.

Роно мигом вскочил — нирвана все равно безнадежно сорвалась — и со всех ног кинулся к озеру наполнять котелок. Потом он вернулся, утвердил посудину меж собою и Марчем и предложил тому вызвать в памяти желаемый образ. Больших затруднений с этим не возникло: голова Реджинальда была безнадежно забита Абигайль.

Она возникла в водяном зеркале скачущей верхом по лугу. Осенняя охота. Изображение было беззвучным, но оба зрителя хорошо представляли, что воздух там полнится собачьим лаем и криками егерей. Абигайль смеялась, зеленые глаза сверкали, и весь ее облик ничуть не вязался с образом униженной, в момент обнищавшей изгнанницы. Наоборот, с тех пор она приобрела больше и была в этой аристократической забаве равной среди равных. Роно с тайным удовлетворением отметил, как вытянулось лицо Марча. Оно вытянулось еще больше, когда «в кадре» появился король Ричард. Его конь догнал лошадь леди Абигайль, мужчина и женщина перемолвились словечком и одновременно натянули поводья. Ричард вынул Абигайль из седла, и охотник с охотницей направились к стоявшему неподалеку, еще неубранному стогу сена. Дальнейшее было предсказуемо, а потому Роно позволил картинке погаснуть.

— Ну и что я говорил?

— Это — прошлое? — Взгляд Реджинальда умолял, чтобы Роно согласился с этим предположением, щадящим его самолюбие, но волшебник, как врач, счел боль необходимой.

— Нет, Реджи. Это — сейчас. Признаться, даже я не рассчитывал, что Ричард вернет ее так скоро. Видишь, он тоже не может без нее. И, по-моему, она счастлива.

Следующий вопрос вырвался из самой глубины истерзанной души:

— Да любила ли она меня хоть когда-нибудь?

— Давай разберемся, если хочешь, — предложил Роно. — Со стороны это очень просто сделать. Ты когда-нибудь задумывался о том, что вашей связи придет конец, стоит только Ричарду вернуться?

Марч кивнул, не размениваясь на слова.

— Ты бы женился на ней, если бы была такая возможность?

— Я бы хотел. Но дело в том, что как вассал первого уровня я не имею… не имел права жениться без позволения короля. Сюзерен утверждает династические браки, а Ричард ни за что не отдал бы мне Абигайль. Ты сам видел…

— А ты предлагал ей бежать с тобой?

Марч снова утвердительно кивнул.

— А она отказалась?

— Отказалась.

— Ну так и все! Значит — не любила! Держала как временную замену. И постарайся привыкнуть к этой мысли, потому что она — истина!

За их спинами раздался короткий сухой смешок, по тембру напомнивший треснувшую ветку.

— А ты, отродье шлюхи, постарайся привыкнуть к мысли, что живешь на этом свете последний час. И это — истина!

Обернувшись на голос, они увидели выходившую из елочек Абигайль. Размышления о том, каким образом она преодолела Путь, а также где и в каком состоянии она оставила короля, Роно инстинктивно отложил до лучших времен: тут еще о многом стоило как следует подумать, а времени было в обрез. Абигайль неторопливо шла к ним и, похоже, была уверена в том, что никуда они от нее не денутся.

Путь все же оставил на ней свои отметины: ее чудесные белокурые волосы были растрепаны и перекинуты на одно плечо, в костюме для верховой езды наблюдался явный беспорядок. Да, забавно было бы поглядеть, как она скачет по березовому кругляку в этакой-то юбке! Впрочем, чем ближе она подходила, тем меньше у Роно оставалось желания забавляться. Зеленые глаза ее, как прежде, обжигали холодом, но сейчас в них разгоралось угрюмое ликование.

— Ну что, кукла дьявола, — мурлыкнула она, — ты полагаешь, что действия против меня сойдут тебе с рук? Что ты сможешь безнаказанно настраивать против меня короля и обвинять меня перед ним? Тебе следовало бы знать, что подобных штучек я не прощаю.

— Тебе лучше бы не подходить ближе! — холодея, предупредил ее Роно, одновременно разблокируя свои защитные ресурсы. Похоже, он свалял колоссального дурака, осмелившись протянуть к ней волшебный щуп. Она почуяла вмешательство, более того, сумела по нему определить наблюдателей и место их нахождения. Но это означало… у Роно оставалось еще достаточно рассудка, чтобы сделать верный вывод: он вмешался в сферу интересов могущественной волшебницы.

На ошеломленного Марча Абигайль не обратила ни малейшего внимания, будто его тут и не было. Каждый скользящий шаг приближал ее к Роно, и тот явственно ощущал, насколько эта змея ядовита. Остановившись в десяти шагах от предполагаемой жертвы, Абигайль вытянула вперед руки. Ее пальцы заканчивались острыми, полированными ногтями. Роно немедленно сделал то же самое: правда, его руки выглядели значительно менее ухоженными, и ногти на них были обкусаны. Обыкновенные мальчишеские руки. Он приготовился защищаться во что бы то ни стало и изо всех сил мысленно взывал к Камням. На Марча, очевидно, в этом деле не могло быть никакой надежды.

Сила сорвалась с кончиков пальцев Абигайль, явив себя снопом ослепительных искр и запахом озона. Она опалила землю, над которой прокатилась, и испепелила бы Роно на месте, когда бы не уперлась в возведенный им барьер. Некоторое время длилось их противостояние, Роно побледнел, как покойник, и мучительно свел брови, пытаясь выдержать гнет силы, троекратно превосходящей его собственную. Он весь дрожал и с головы до ног обливался холодным потом. Это не могло тянуться бесконечно, и когда напряжение сил и нервов превысило все допустимые нормы, он просто бросил все, развернулся и, как заяц, помчался через поляну прочь.

Абигайль не потеряла достоинства и не бросилась за ним лично. Она опустила руки ладонями к земле и заботливо вырастила под ними двух свирепых плоскомордых псов, в ту же секунду ринувшихся вдогонку. Лай огласил поляну, Роно затравленно обернулся и в припадке безумного страха сделал то, на что никогда не был бы способен в здравом рассудке. В несколько прыжков он достиг ближайшей сосны и моментально взлепился по ее гладкому стволу до нижних сучьев. Пес, бывший более проворным, подпрыгнул и тяпнул-таки его за лодыжку, но в первый миг Роно не почувствовал боли. Мучительно тянуло пресс, перенапряженный в момент подъема и только теперь получивший возможность расслабиться. В животе и горле что-то екало. Прокушенная нога была теплой из-за сочащейся крови.

Псы бесновались под деревом и заливались лаем. Они были фантомами, Роно это прекрасно понимал, теорию иллюзорной магии он знал неплохо, но беда была в том, что собственных его магических сил не хватало, чтобы разрушить чары Абигайль. Сила магии фантомов в ее воздействии на чувства того, против кого она направлена. Абигайль ломала его, Роно, а потому он видел ее адских псов, слышал их… весьма болезненно осязал, и нога его была прокушена на самом деле.

— За этакую силищу, — крикнул он, чувствуя себя на своем насесте во временной безопасности, — надо как минимум продать душу дьяволу!

— Все там будем, — пообещала Абигайль. — Но ты — раньше.

На этом месте наконец очухался Марч. Его идиотский вопрос: «Что все это значит, Абигайль?» на какое-то время отвлек ее внимание и позволил Роно сосредоточиться на развеянии адских псов в радужную пыль.

— Мой бедный Реджи! — не скрывая насмешки, вздохнула она. — А знаешь, если бы все сложилось немного удачнее, ты мог бы стать любовником королевы.

— Разве Ричарда ты ни во что не ставишь? Он никогда бы не стерпел…

— А не все ли равно ему в могиле… Впрочем, я ни с кем не расположена делиться тем, что с боем добываю сама. И я ни за что не плачу!

— Имея такую силищу, — это с дерева, — ты в два счета сама вытащила бы его из Бладжерси!

Это высказанное вслух соображение крепко ударило по Марчу, однако то, что сказано было Абигайль в ответ, похоже, всю его любовь заставило разлететься на мелкие хрустальные кусочки. Она пожала прекрасными плечами:

— Я должна была в первую очередь позаботиться о себе. Но я доставлю себе удовольствие и разделаюсь с надоедливой вороной на дереве. Как маг, эта тварь — полное ничтожество!

Она отозвала псов, стараниями Роно ставших полупрозрачными, переливавшимися всеми цветами спектра и нетвердыми в очертаниях. Положив ладони на их холки, Абигайль заставила псов уменьшиться в размерах, сжаться в точки и исчезнуть. Марч переместился к подножию сосны. Роно подумал, что душа рыцаря — потемки.

На этот раз под ладонями Абигайль росло нечто более крупное, и Роно судорожно вздохнул, распознав в новой паре двух гигантских тигров. Тварей, способных снять свою жертву с дерева. А между ними и подножием его убежища, в единый миг ставшего таким ненадежным, стоял, уперев ноги в землю и выставив перед собою меч и даго, Реджи Марч. Зерцало рыцарства. Никогда бы не поднял он оружие на Абигайль, будь она хоть трижды порождением тьмы, но против ее тварей встал за своего друга. Если придется — насмерть. Он умел платить. Роно почувствовал прилив теплоты в груди, покрепче обхватил ствол и прижался щекой к шершавой коре. Неужели на Абигайль это не произведет впечатления?

— Пеняй на себя, Реджи, — припечатала того Абигайль, и первый тигр прыгнул.

Реджи принял его на два клинка, вошедших снизу в брюхо. За материальность фантомы расплачивались уязвимостью: чуть не вывернув Марчу руку из плеча, туша прямо из высшей точки прыжка завалилась на бок, рухнула на траву и там истаяла, померцав на прощание радугой. В момент рывка Марч выпустил клинки, застрявшие меж тигриных ребер, и теперь те лежали слишком далеко, чтобы быстро до них дотянуться. То, что рыцарю не суждено в этом поединке выстоять, очевидно было с самого начала. Когда на него выпрыгнул второй тигр, Марч отпрыгнул вправо и сцепленными руками нанес зверю в висок чудовищной силы удар. Человека это убило бы на месте, но пока Реджи бегал за мечом, тигр, помотав круглой башкой, вновь обрел равновесие и, обхватив толстыми лапами ствол, неотвратимо пополз по нему вверх.

Роно подтянул ноги к подбородку. Разрисованная тонкой полосочкой морда приближалась, и было жутко глядеть в эти круглые желтые глаза, выражавшие почти человеческий интерес к его невзрачной персоне. Ужас сменился истерикой, и Роно принялся бить тигра ногой по морде, а тот прижимал уши, щерился, рычал, показывая клыки, и все норовил ухватить его зубами за сапог. Несколько раз ему это удалось, а кожа обуви была слишком тонкой, чтобы послужить достойной защитой. И крови было! Взмахи когтистой лапы располосовали штаны на бедре прежде, чем Марчу удалось рубануть зверя по задним лапам. Потеряв опору, тигр рухнул наземь, где и был добит.

Абигайль смеялась.

— Я могу вырастить многих и многих, Реджи, а ты уже взмок и тяжело дышишь!

— Реджи, — прошептал обессилевший Роно, — пусть ее! Сейчас она вырастит драконов. Отойди, и ничего плохого она тебе не сделает.

На самом же деле он знал, что Абигайль не имеет смысла оставлять в живых свидетеля своей мощи.

Марч обернулся к нападавшей.

— Абигайль! Я прошу тебя, оставь мальчишку в покое, иначе…

Она изменилась в красивом лице еще до того, как он произнес это угрожающее «иначе».

— Мальчишку, Реджи? Да… Ха-ха-ха! Где ты здесь видишь мальчишку? Реджи, ты никогда не блистал особым умом, но я и не подозревала, чтобы настолько!.. Неужели ты думаешь, что будь ты пятидесяти трех лет от роду и страшен, как смертный грех, она стала бы рисковать из-за тебя своей шкурой?

— Гнусная ложь! — завопил Роно, норовя залезть еще выше. Меч в руках Марча дрогнул и опустился, а его донельзя изумленная физиономия обратилась вверх. — Врет она!

Абигайль давилась хохотом.

— Я думала, у вас уже все налажено. Право, соблазнить Реджи совсем нетрудно. Хотя… такой-то роже застенчивость к лицу. Неужели ты думаешь, девка, я не в состоянии выяснить всю подноготную интересующего меня субъекта? Так, говоришь, драконов?..

И она вновь обратила руки ладонями к земле.

— Ну, ладно, — вмешался в эту сцену совершенно посторонний, мужской по тембру голос. — Пора кончать этот цирк. В НАШЕМ месте не должна проливаться кровь.

Роно чуть не свалился с дерева, Марч прижался к сосне спиной и рефлекторно вцепился в оружие. Абигайль замерла на месте. Камни сияли нестерпимо, и, окруженные их сиянием, в их глубине явственно проступали силуэты, отдаленно напоминавшие человеческие.

— Реджи, — прошептал Роно, — будет чертовски умно, если ты положишь железо на землю.

Не глядя на него, Марч кивнул и медленно опустил клинок к своим ногам.

Фигуры в Камнях становились все отчетливее, потом приобрели вид барельефа, а затем и вовсе выступили наружу. Камни померкли, будто весь их свет источался теми, кто до поры в них почивал. Впрочем, почему «будто»? Кто они были? Уж точно не люди. «Эльфы!» — восторженно решил Роно, даже из сказок не знавший более чудесного народа. Их кожа, волосы, глаза источали свет, окутывавший их и делавший нечеткими их очертания. В его глазах они были божественно прекрасны.

— Похоже, — сказал один, — наше пребывание здесь каким-то образом влияет на психику аборигенов. Маленькое существо, сидящее на дереве, — яркий тому пример. Его психофизические особенности необыкновенно развиты всего лишь присутствием в сфере нашей ментальной деятельности. И это, учтите, господа, вне области непосредственного контакта. Я бы даже сказал, это существо представляет серьезный научный интерес.

— В действительности, — заявил второй, — это существо включило себя как самостоятельное звено в нашу паутину общения. На той ступени развития, где находится оно само и его общество, это настоящий нравственный и интеллектуальный подвиг. Правда, в последнее время его обмен с Кругом утратил свою интенсивность.

— По всей видимости, причиной этому — необъяснимая, но чрезвычайно сильная эмоциональная привязанность к другому существу. Вот к этому крупному экземпляру, что стоит возле дерева. Почему-то наш маленький феномен предпочитает отдавать ему то, что ранее отдавал в пользование Круга. Представляет ли для нас интерес этот второй субъект?

— Ни малейшего. Его сенсорика не прогрессирует, он невосприимчив к информационным и энергетическим потокам. Разве что чучело из него набить?

— А третье существо? Похоже, оно-то и является причиной негативных эмоций и физических страданий маленького существа на дереве, внесших в Круг такой пронзительный и болезненный диссонанс?

— Кажется, маленькое существо нуждается в нашей защите и устранении этого опасного существа.

— Но вы же не убиваете! — завопила Абигайль, прежде остальных обретшая голос и способность соображать. — Кодекс вашего места — непричинение зла!

— Вот поэтому мы и караем нарушителей кодекса, — резонно ответил кто-то. — Во избежание эмоционального диссонанса отсюда тем или иным образом удалены все те, кто пожирает ближнего или каким-то иным способом причиняет ему страдания. Ты создала диссонанс, а следовательно, нуждаешься в принудительной изоляции. С согласия Круга я сделаю это?

Прочие члены Круга выразили свое согласие, Абигайль кинулась было бежать, но свет, ударивший в нее из воздетых рук одного из этих странных существ, окутал ее, еще некоторое время она просматривалась в этом коконе изящным темным силуэтом, ее полные ужаса крики становились все тише, пока не смолкли совсем, а потом вместе с пятном света она растаяла вовсе, будто ее здесь и не было.

Роно, однако, всего этого уже не видел. Пока Обитель расправлялась с его врагиней, он от всех потрясений этого сумасшедшего дня лишился сознания и полетел с дерева вниз, раскрыв объятия рванувшейся навстречу земле.

— Онор… Онор!

Этот зов шел издалека, а может, из глубины сознания, и казался нематериальным, а нематериальное всегда имело над нею тайную власть. Непривычно было слышать это имя, но что-то в интонации не оставляло сомнений в том, что зов этот обращен к ней.

Лежать было мягко, дышалось на редкость свободно, и боль в ногах напоминала о себе очень отдаленно, словно нарушились нервные связи или же то были не ее ноги. Правый бок ощущал слабое излучение тепла, и она мысленно улыбнулась, зная по опыту, что лицо давно уже приучено не отражать движения души: она знала, кто сидит там, справа, и так щедро излучает в мир манящее тепло. Было мучительно лень открыть глаза на ту мольбу, и совсем не хотелось признаваться, что она давно уже пришла в себя. Однако тот, кто над этим бился, как видно, разочаровался в одних только призывах и испробовал более действенное средство, а именно — похлопал ее по щекам. Духи земли и неба, он, наверное, думал, что сделал это легонько! Никуда не денешься, под таким воздействием пришлось очнуться.

Первым, что бросилось в глаза, было низкое пасмурное небо. Вторым — донельзя озабоченная физиономия Реджи Марча. Она села, мельком отметив, что ложем ей служил пресловутый королевский плащ, и в ужасе обнаружив, что шнурки колета распущены, сгребла ворот в кулак, съежилась и сделала движение отползти прочь. При этом ноги напомнили о себе болью, а сам жест оказался настолько женским, что Реджи рассмеялся.

— С чего это вдруг — «Онор»? — угрюмо осведомилась она.

— Поскольку в этой истории все навыворот, — пояснил Марч, — я счел возможным реверсировать и твое имя. Мне нравится «Онор». К тому же оно означает «честь».

Роно-Онор огляделась вокруг и вслух изумилась:

— Мы не в Обители?

Реджинальд покачал головой.

— Там становилось жарко. С некоторых пор я очень невзлюбил, когда мною играют могущественные силы. А когда я увидел, как они без обиняков расправились с Абигайль, то эта твоя возлюбленная Обитель и вовсе мне разонравилась. К тому же там звучало что-то такое насчет чучела… В общем, когда ты свалилась на меня с дерева, а эти твари занялись с Абигайль, я, недолго думая, сгреб тебя в охапку и сделал оттуда ноги. Так что, на самом деле я не знаю, чем там все кончилось, но, кажется, вырваться нам удалось. И меня премного ободряют твои теплые руки.

Онор посидела минуту, соображая, а потом с фырканьем уткнулась лицом в колени.

— Господи, — сказала она задушенным голосом, — вот стыд-то!

И услышала в ответ сдавленный смешок.

— Не переживай! Я тоже в первую очередь припомнил, чего наговорил тебе, и ужаснулся. Квиты.

Онор вынула нос из коленей и огляделась. Реджи подобрал для привала уютную балку, основательно заросшую ракитником, дававшим надежную защиту от ветра. Одной стороной балка выходила к реке, и отсюда было видно, как морщатся и рябят ее стальные воды.

— Слушай, Реджи, — вдруг осенило ее, — а ведь я знаю, откуда взялась эта Абигайль. У Билиссо задолго до меня была ученица, он постоянно мне ее «не в пример» ставил. Он выгнал ее прочь, узнав, что эта особа ухитряется нарушать Первый закон всякой магии, а именно — закон Равновесия, который состоит в том, что ты получаешь ровно столько, за сколько в состоянии заплатить. Она не платила ни за что. Только… ох, Реджи, — тут ее глаза заискрились, — если Абигайль и есть та самая ведьма, то она старше тебя как минимум лет на десять!

— Думаю, эти твари в Камнях заставят ее заплатить за все. Интересно, король все еще аукает ее у входа в Обитель?

Онор засмеялась, представив эту сцену. Она все смеялась и никак не могла остановиться, в приступе безудержного веселья колотя ладонями по плащу возле себя.

— Ой, а эти-то! Ну, подумать только! Полусонные, неприятно разбуженные диссонансом. Они, конечно, помогли нам, спору нет, но ведь не из лучших побуждений, а только потому, что им спать помешали! Высший разум… кой черт, высший? Духи земли и неба, Реджи, я-то к ним — за разумом и чувством, молилась еще на них, не подозревая, что сами мы с тобой в сто раз лучше! Эльфы они там или кто, а только дура я была, когда таращилась на них, задрав голову.

Они, скажите пожалуйста, могут существовать лишь там, где никто никого не ест и никто никому не причиняет страдания. Вспомни, как все мертво в Обители. При этаких-то условиях и жизни нет! Интересно… до какой степени я могла с ними вляпаться? Слыхал, они бы еще и изучать меня взялись да разобрали бы по косточкам.

Под все эти речи Реджи сунул ей жестяную кружку с фирменным кофе «по-рыцарски». С видимым удовольствием Онор погрузила лицо в горячий белый пар.

— Нет, — решительно заявила она, — с пришельцами покончено. Пускай сосут из другого дурака. Может, я чего по глупости и не понимаю, а только мне то местечко, кажется, дорого встало.

— Может, расскажешь? — с деланным безразличием поинтересовался Марч, когда оба они подкрепили силы. — К чему было все это? Я имею в виду «Роно».

— А чего тут объяснять? — откликнулась девушка. — Разве может женщина как-то проявить себя в этом мире исходно мужского превосходства? Чтобы добиться хоть какой-то устойчивости, нашей сестре приходится искать себе мужчину, способного создать ей общественное положение. Билиссо весьма доходчиво объяснил мне это еще в детстве. Как иначе могла я поиграть с вами на равных? Даже у лучших из вас эпитет «женский» звучит пренебрежительно. Вы считаете, что имеете право поступать с нами непорядочно, а то и вовсе подло, и полагаете, что мы не в состоянии оценить и назвать ваши поступки так, как они того заслуживают. Кто такая Онор? Девка из черни? Вы нас только в койке и слышите. Вон как Абигайль, она это тоже знала, и именно сюда приложила свое Могущество. Ну, во-первых, как справедливо отметила эта стерва, рожей я не вышла, а во-вторых… кто сказал, что мне бы такого захотелось? Кормить, обстирывать, обшивать и ублажать в постели самовлюбленного пьяницу, который колотил бы меня всякий раз, как ему поблазнится, что я не так на него взглянула, и каждую минуту знать, что эта колода в подметки тебе не годится? Что я объезжаю его на каждом повороте? Благодарю покорно! Умом я с любым из вас потягаюсь. Короче, штаны я надела, чтобы от слов моих не отмахивались и чтобы сила моя не пропадала даром. И кое-что на этом деле я выиграла. Мир повидала. Он так велик, Реджи, и столько в нем чудес!

— Но ты могла бы воспользоваться магией, чтобы укротить любого самовлюбленного пьяницу, заставить его поклоняться тебе и носить на руках…

— Как Абигайль? — Она вздохнула. — Похоже, я из тех, кому не дано обращать свою силу на свое же благо. Это вопрос этики.

— Ну, ты даешь. — Марч помотал головой. — Женщина, пытающаяся сохранить инкогнито в военном лагере. Это же… чертовски неудобно!

— Ага! — согласилась Онор. — Вы, мужчины, наверное, даже не в силах представить, насколько вы становитесь отвратительны, когда предполагается, что на вас не смотрят оценивающие женские глаза. Большая часть моей мизантропии родом из Аравийской пустыни.

— Да, — неохотно признал Реджинальд, поразмыслив, — наверное.

— Чертова Абигайль, — с неожиданной досадой сказала Онор. — Все было нормально, и вот… Никак не предполагала, что придется вести подобный разговор. Хотя, впрочем, какая разница…

— А ты что скажешь? — минуту помолчав, сменила она тему. — Теперь ты взял наше приключение в свои руки. Куда мы двинемся теперь? Разумеется, если ты не возражаешь против «мы»?

Реджи сделал отрицательный жест.

— Все те же у меня планы, на бегу не поменяешь. Чтобы покинуть страну, нужны деньги, а мне, как «государственному преступнику», никто и куска хлеба не подаст. Сунься к любому из старых друзей, тот тебя с дорогой душой и заложит. Поэтому, как только ты сможешь идти, мы с тобой прогуляемся до моего родного графства. Есть на этом свете один человек, которому может оказаться небезразличен… тот, кем меня сделали. Не рыцарь, не граф и даже не Марч.

Онор разинула было рот на эту неожиданную горечь в его голосе. Ей казалось, Реджи стоически перенес свои потери. Впрочем, то было в Обители, там, где ни за что не стоило ручаться, а сейчас вокруг был реальный мир, и тут чего-то стоили реальные потери, а потому рот она поспешила захлопнуть, вовремя вспомнив, что теперь она — дама. По крайней мере в глазах Реджи.

— Будем считать, что не все пропало, — между тем подбодрил он сам себя. — Все будет гораздо хуже, если и она поверила в эту сказку о государственной измене… Если и она отреклась…

— Она? — переспросила Онор, почему-то уверенная, что он имел в виду брата. — Это женщина?

Долог был их пеший путь. Они оставляли за собою многие мили, и об этом их путешествии рассказать практически нечего. Им случалось голодать, почти всегда они испытывали холод, и шли то молча, погруженные в думы, каждый — в свои, то говоря о том, что волновало и о чем нестерпимо хотелось поговорить. Временами они жестоко спорили, ссорясь почти насмерть. Однако связь общей дороги не позволяла им разойтись в стороны: каждый со всей очевидностью сознавал, насколько невыносим был бы этот путь в одиночку.

Однажды они преодолевали каменистую пустошь без конца и края, просвистываемую промозглыми ветрами прибрежья, где лишь изредка попадались мертвые, высохшие деревья с отслоившейся корой, искалеченными, искривленными сучьями грозящие низкому серому небу, в котором не было ни единого просвета. Измученные многочасовым переходом, сопровождавшимся ежесекундным риском сломать неверно поставленную ногу, путники нашли расщелину поуютнее, забились туда, разожгли небольшой приветливый костер, приготовили ужин и съели его в молчании.

Онор чудилось, что из самих костей ее выдуло мозг, и сейчас там завывает ветер, и она жалась, стремясь занять самый минимальный объем, чтобы полностью укрыться в трещине в камнях. Фуга ветра на органе из ее собственных костей так увлекла ее, что она подумала, будто следующие слова Марча ей послышались:

— Я хочу, чтобы так было всегда.

Она подняла на него глаза и увидела встречный взгляд в упор. Он действительно сказал это, и она усомнилась в его рассудке.

— Так? — выпростав из-под плаща руку, обвела она ею вокруг. — Ты спятил?

— Так или иначе… но только чтобы ты была всегда рядом.

Она опешила, сперва не поняв, что это значит. Холодные камни своими острыми ребрами врезались в ее тощее тело, и внезапная злость пронзила ее своим ледяным кинжалом. Не могло быть ничего глупее объяснения в любви здесь. И — ей!

— Тебя определенно тянет на ведьм, — съязвила она. — Срочно понадобилась женщина? Или разобрало любопытство, каково-то это будет с таким чучелом, как я?

Она ничем не рисковала. Реджи Марч никогда не ударил бы женщину. Скорее это она ударила его. Она уже десять раз пожалела о резкости своих слов, когда он медленно поднялся.

— Ты хотела причинить мне боль? Тебе это удалось.

Марч выбрался из расщелины под удары злорадного ветра и исчез из виду. Онор сидела на своем месте, не шевелясь. Потом невесело рассмеялась. Ну вот, получила предложение от самого Реджи Марча! Это не было даже пределом ее мечтаний, она всегда ставила перед собой реальные цели. Ей безумно не хотелось выбираться наружу из этого хоть плохонького, но все же укрытия. «Кукла дьявола!» — сказала она себе. С кряхтением выволокла она стонущую флейту своих костей под удары злого ветра, выбивающего слезу. Ей никогда не приходилось извиняться.

Реджинальд сидел неподалеку, спиной к ней, сгорбившись и обхватив руками колени.

— Реджи, — со вздохом сказала она, садясь рядом и интуитивно используя его, как прикрытие от ветра, — я не гожусь для этого. Какая из меня подруга? Во мне же нет ни одной женской добродетели. И потом… посмотри на себя, а после — взгляни на меня. Разве такое недоразумение, как я, может стоять рядом с таким, как ты?

— Не такое уж я сокровище, — угрюмо буркнул Марч. — На этот счет мои мозги достаточно промыты твоей возлюбленной Обителью. И предложить мне тебе нечего, кроме таких вот скитаний, хотя, видит бог, если бы я владел хоть чем-нибудь, я сделал бы это немедленно. А возможно, я должен был лишиться всего, чтобы научиться ценить настоящее… Дело в том, что я для тебя… как прочие?

Онор прижалась плечом к его плечу.

— Я не вела бы с тобой эти разговоры, будь это так. Мне даже кажется, ты — единственный человек, которого я способна продолжительное время переносить без внутреннего напряжения. Я бы даже сказала… меня вполне устраивает то, что есть. Реджи, я никогда не давала тебе повода смотреть на меня, как на женщину. Я за тебя умру… но с любовью у меня ничего не выйдет.

— Онор. — Он развернулся к ней и крепко взял рукой за плечо. — Позволь мне попробовать.

Она вздрогнула и оцепенела, ощутив себя погрузившейся в поток тепла, укрывшего ее посреди этой просвистанной пустоши и идущего от его губ. Она захлебнулась и, барахтаясь, неумолимо пошла ко дну. А потом пришла злая судорога, свернувшая в бараний рог ее тело и заставившая с нечеловеческой силой вырываться из его объятий. Спрятав глаза, чтобы не видеть маски разочарования на его лице, она выкрикнула:

— Клянусь всем святым, Реджи, если ты еще раз… я ударю тебя Силой!

И съежилась, сотрясаемая страшными ударами изнутри. Ее так колотило и скручивало, что Марч, невзирая на протесты и вопли о том, что ей осточертело видеть, как он ломает из себя «настоящего мужчину», и о том, что уж лучше бы ему быть, как все, завернул ее в плащ, отнес в их ненадежное укрытие и затолкал в расщелину. Некоторое время он просто сидел рядом, вслушиваясь в затухающие всхлипы. Он растерялся, заглянув в приоткрывшуюся перед ним черную бездну женских комплексов. Потом просто сказал:

— Ты нужна мне.

И услышал в ответ:

— Прости. Это все случилось пять лет назад. Когда ты разбил норвежцев для короля Ричарда. Помнишь? Это был такой же пасмурный и ветреный день. Королевская армия стояла на холмах, а твой заградительный отряд отрезал им путь к морю, к кораблям.

— Как не помнить, — вздохнул Реджинальд. — Только, по-моему, тем заградительным отрядом командовал другой человек. Мальчишка, более всего мечтавший о славе.

— Тебе было двадцать, — донесся вздох из-под плаща. — Мы с Билиссо состояли тогда при королевской армии и с холмов видели все. И, Реджи, когда ты подъехал к Ричарду и доложил ему о победе, какими глазами смотрела на тебя пятнадцатилетняя дурочка, гадкий утенок! Если бы солнце в тот день было на небе, ты бы затмил его. А Билиссо был единственным, кто хоть изредка поглядывал на меня, и он был, без сомнения, исключительно умной тварью. Он никогда не щадил мои чувства. Он знал обо мне все и в тот же вечер позаботился вкрутить мне мозги. Он сказал, что с таким лицом, как у меня, я должна бы иметь инстинкт самосохранения. Что если я хочу хоть что-то представлять собой и хоть чего-то добиться, я должна забыть о том, что я — женщина. Что ты не взглянул бы на меня, будь я даже единственной женщиной на земле, и что ты — не для таких, как я. Что у тебя всегда будет все самое лучшее. Он долго лил в меня этот яд и пропитал меня им насквозь. И он был прав, Реджи. Моя нагота не ослепит тебя, и ты всегда будешь оглядываться вслед красивой женщине. Я видела тебя с Абигайль. Та сцена выжжена у меня в мозгу. Только такая может быть рядом с тобой. Подумай сам, ведь у тебя есть возможность сравнивать.

— Ага, — выразительно сказал Реджи. — Есть. И, будь спокойна, сравнил. Онор, неужели ты считаешь меня настолько идиотом?

И, помолчав, добавил:

— Говоришь, Билиссо давно мертв? Жаль. Я с наслаждением убил бы его еще раз.

Больше сказать ему было нечего, и он сидел молча и слушал затихающие всхлипы. Когда же те стихли совсем, путники поднялись и, подгоняемые ветром, вновь пустились в свою утомительную дорогу.

Когда они вступили на территорию графства Марч, стало целесообразно передвигаться по ночам: лицо бывшего графа, даже серьезно измененное лишениями, было здесь слишком хорошо известно. Реджинальд, сколько мог, скрывался под капюшоном, и все переговоры о покупке еды или о речном перевозе вела Онор.

Марч знал, куда идет, какая-то внутренняя сила подгоняла его, словно несла на широких крыльях, и Онор едва поспевала за его размашистым военным шагом. Дорога, по которой они шли, кончилась у самых ворот старинного монастыря. Стоящий вдали от города, посреди обширного пустого пространства, построенный в незапамятные времена, он более всего напоминал выброшенную на берег морскую черепаху: таковы были его приземистые башни и покатые крыши хозяйственных построек — каменные, выглаженные дождями и ветром, как спинной щит упомянутой твари.

— Я подумала бы, — заметила Онор, — что ты склонился ко второму своему варианту, кабы монастырь не был женским.

— Я попрошу тебя еще об одном одолжении, — сказал Реджинальд. — В приемную мы войдем вместе, но ты от своего имени попросишь свидания… Я не знаю, под каким именем она приняла постриг… но в миру она звалась Летицией Марч.

Онор приоткрыла рот. Что-то плохо стала она соображать в последнее время. Всю их долгую дорогу она задыхалась от ревности, а он, оказывается, говорил о матери!

— Но что я ей скажу?! — в панике пробормотала она. Ричардов эпитет — «старая дракониха» — отнюдь не прибавил ей бодрости.