Ночь. Темнота. Слышно, как где-то невдалеке рассерженным зверем рокочет Северное море. Брызжут холодные струи невидимого дождя. Все вокруг пусто и безжизненно, словно космос, пока им не занялся Создатель.

Но пустота обманчива. Сначала темноту разрывает треск сломанной ветки, затем доносится грубый голос:

— Проклятье, так и глаза можно выколоть!

Ночные тени шевелятся, загорается слабый свет, и в темноте появляются двое людей. У одного в руке факел, с помощью которого он пытается рассмотреть землю под ногами.

В слабом свете факела с трудом можно рассмотреть, что люди закутаны в толстые шерстяные плащи, лишь бесформенными пятнами желтеют лица. Когда порывом ветра распахиваются полы плаща, красными сполохами поблескивает металл на доспехах

Люди остановились и стали вглядываться куда-то в ночь. Впрочем, там виднеется несколько едва заметных трепещущих на ветру огоньков.

— Проклятая темнота, ничего не видно, а там замок конунга Дании, — рычит человек.

— Харальд, верный мой друг, — сейчас темнота наш лучший друг! — высокопарно произносит второй человек.

Даже в темноте заметно, что он более высок и худощав, чем первый. Однако его лица все же невозможно рассмотреть, так как он прикрывает его полой плаща.

— В этой темноте мы незаметно войдем в замок, и тогда моему милому братцу Годофриду придется освободить трон или я перережу ему горло. Нет, я ему все равно перережу горло — ни к чему мне соперники, — говорит худощавый человек. В его голосе чувствуется смертельная злоба.

— Какой ты кровожадный, Готлиб, — хочешь убить своего брата! — громыхает хохотом Харальд.

Где-то залаяла собака.

— Заткнись, Харальд! Твой голос поднимет охрану раньше времени, — осекает беспечного Харальда Готлиб. И тихим каменным голосом добавляет: — Молчи, Харальд! Молчи и потому, что мой отец конунг Дании Гальфдак, сын конунга Геральда Боевой Клык, отцом которого был конунг Ивар Многославный, был подло убит грязным щенком Годофридом.

— Ивар Многославный тоже был убит своим сыном — Геральдом Боевой клык, а Геральд был убит своим сыном, твоим отцом.

— Так что ничего нового не произошло, все лишь повторилось. Так что это уже добрая традиция, — с едва уловимым сарказмом напоминает Харальд.

Готлиб замечает это, и едва сдерживая себя, возражает с такой же язвительностью:

— Мой простодушный друг, ты ошибаешься, — случилось! Случилось самое ужасное — трон Дании подло захватил выродок рабыни. Между тем его мать рабыня, а моя мать — княжна. Поэтому по праву королевский трон должен принадлежать мне!

— Твоя мать — оборитская княжна, — говорит Харальд, намекая на то, что в жилах Готлиба течет славянская кровь.

Готлиб понял его намек: мать Готлиба была княжной, но оборитской, а мать же Годофрида, хотя и была рабыней, однако происходила из семьи чистокровных данов.

Рабыня чистой датской крови выше варварской княжны. Поэтому вопрос о том, кто из сыновей Гальфдака имеет больше прав на датский трон, для многих спорный.

Непочтительный намек Харальда на происхождение Готлиба возбудил в его уме подозрение, что Харальд замышляет недоброе против него.

Сначала это подозрение показалось Готлибу вздорным.

Харальд был его воеводой так долго, что он уже и не помнил, когда и как Харальд стал его первым помощником. В походах они ели и спали вместе, а в сражениях стояли рядом и не раз спасали жизни друг другу. И все, что имел Готлиб, он имел благодаря Харальду. Поэтому Готлиб доверял Харальду, как самому себе.

«Но предают те, кому больше всего доверяют»! — охладил себя Готлиб.

Связав жизнь с жизнью Готлиба, Харальд стал злейшим врагом нового конунга, и тот первым же указом лишил Харальда земель и имущества, и превратил его в вечно скитающегося изгоя.

Только предав Готлиба в руки его врага, Харальд мог все вернуть. Сейчас представлялся самый удачный случай сделать это. Готлиб подумал, что он, на месте Харальда, наверно, именно так и поступил бы.

Готлиб пытливо вглядывается в лицо Харальда и замечает в висящих усах едва заметную усмешку.

Догадавшись, что Харальд умышленно злит его, опасаясь, что он в самый решительный момент испугается и откажется от опасного предприятия, Готлиб пообещал:

— Я, Харальд, за твои проделки однажды тебе голову разобью!

— Молчу.

Харальд стирает усмешку с губ.

— Правильно, потому что сейчас не время ссориться тем, чья жизнь висит на одном волоске, — сказал Готлиб.

Над лесом пронесся тягучий крик совы, и люди замолчали, прислушиваясь к шелесту ветра. Через минуту крик повторился.

— Это знак! — глухо, словно из-под воды, проговорил Готлиб и опустил узкую кисть руки на рукоять меча.

— Да, пора нам идти, — сказал Харальд и, обернувшись в сторону леса, тихо позвал: — Эй, идите сюда!

Из леса вышли еще люди в таких же темных плащах. Их было десятка два. Они окружили тесным кругом Готлиба и Харальда.

Готлиб дал им последние указания:

— Наш человек откроет нам тайную дверь в замок. Когда войдем, все вместе, не разделяясь, идем в спальню конунга. Всех, кто попадется по пути, без всякой жалости убивайте, будь это женщина или мужчина. В спальне убиваем всех, кого обнаружим.

— А если это будет конунг? — послышался вопрос.

Готлиб зло прорычал:

— Датский конунг — я! Остальные все — преступники и самозванцы! А потому — сначала убивайте, потом разбирайтесь.

— И женщин?

— Я же сказал — всех! — с яростью крикнул Готлиб.

Где-то снова неуверенно тявкнула собака.

— Проклятье! — вполголоса выругался Готлиб. — Мы так охрану в замке раньше времени переполошим.

— И в самом деле, хватит спорить, а то уже светает, — проговорил Харальд.

— Пошли! — сказал Готлиб и двинулся по полю в сторону слабых огоньков. От зимних дождей земля превратилась в липкое болото, приходилось прилагать неимоверные усилия, чтобы вытащить из ненасытной грязи ногу, и потому через полусотню шагов люди начали падать от усталости.

Но никто и не подумал вернуться назад, потому что в эту ночь представился тот долгожданный и, может быть, единственный шанс, когда они могли осуществить задуманное.

Когда конунг Дании Гальфдак, отец Готлиба, получил известие, что норвежцы и свей ограбили земли в Англии и Ирландии, он сразу оценил важность произошедшего — властители юго-западных земель ослабли и не могли больше сопротивляться пришельцам. Поэтому Гальфдак решил не упускать удобную возможность пополнить свою казну.

Кроме того, походы на западные земли могли разрешить еще более важную и опасную проблему: после нескольких неурожайных лет в Дании появилось слишком много нищих и голодных. Чтобы выжить, они стали грабить всех, кто им попадался на пути. Из-за расплодившихся разбойников стало опасно не только передвигаться по дорогам, но и жить за пределами каменных стен городов. Никакие предпринятые меры, в том числе жестокие казни, дело не исправляли. Оставалось одно — отправить разбойников грабить чужие земли, подальше от Дании.

В 798 году конунг Гальфдак поручил своему любимому сыну Готлибу собрать войско и прощупать берега чужих земель.

Поход оказался успешным, Готлиб с войском разграбил берега Аквитании, а на обратном пути захватил Фарерские острова.

Но когда Готлиб вернулся из похода с богатой добычей, то обнаружил, что отец умер, а королевский трон занял его брат Годофрид.

Пока Готлиб приходил в себя, тот, учитывая, что жить рядом с опасным соперником на датский королевский трон невозможно, поспешил быстренько устранить опасного соперника.

Кстати подоспел удобный повод, — саксы потревожили южные границы Дании, и требовалось наказать буйных дикарей.

Это дело Годофрид и поручил Готлибу.

Готлиб согласился, но, понимая, что воевать с дикими саксами все равно, что гоняться по лесу за раненым медведем, — и хлопотно, и смертельно опасно, Карл франскский вел с ними войну уже полвека, а все никак не мог их утихомирить, — Готлиб приказал войску идти к границе. А сам же, пока войско неторопливо шло, с тремя десятками верных людей вернулся ненастной зимней ночью, чтобы напасть на королевский замок и убить брата.

Замок охраняла сильная стража, но Готлиб был уверен в своем успехе, так как в замке у него были союзники (перед тем как отправиться в поход, Готлиб успел подкупить пару человек из окружения нового короля), и те сообщили, что Годофрид, считая, что соперник ушел на юг, не ожидал нападения.

Темнота на востоке начала медленно превращаться в низкие тучи. Люди вышли с болотистого поля на твердую почву, идти стало легче, и вскоре среди скал появились низкие стены и башни из дикого камня. Окна башен светились блуждающим желтым светом: это стража грелась у огня в железных чанах.

Преодолеть стены замка обученному военному делу человеку несложно. Стража, сгрудившись у огня, ничего, кроме внутренности башни, не видела. А все, что было за ее пределами, для них представлялось просто черной пропастью.

Но люди внизу не пошли на штурм стен; они, прижимаясь к земле, прошли вдоль стены.

Первым шел Харальд, за ним Готлиб. Через пару десятков шагов они и вышли к небольшой железной дверце, скрытой колючим кустарником. Ночью ее рассмотреть было невозможно, но, судя по уверенности, с которой эти люди нашил ее они о потайной двери.

Харальд потянул на себя толстую железную дверь.

Такую дверь открыть нельзя, но она легко подалась, и бесшумно, даже без малейшего скрипа, открылась.

Могло бы показаться удивительным, что заржавевшая от времени дверь так легко открылась. Но это свидетельствовало, что купленные сторонники свое обещание держали, и Готлиб повеселел.

Пройдя дверь, Готлиб и его люди поспешили войти во двор замка.

(На самом деле в то время под громким именем королевского замка скрывалось несколько крытых дерном хижин, а самая большая хижина и была тем самым дворцом.)

Почти не скрываясь, Готлиб и его люди уверенно пересекли двор. Когда они подошли к входу, из-за угла вынырнул человек.

Странно, но он не испугался чужих вооруженных людей, хотя Харальд выхватил меч, чтобы поскорее, пока человек не поднял тревогу, убить его.

Готлиб перехватил руку Харальда.

— Это наш человек, — сказал он, рассмотрев лицо неизвестного.

Харальд пытливо вгляделся в лицо человека, но никак не мог его рассмотреть, так как тот прикрыл часть лица рукавом.

— Его надо убить, — сказал Харальд, не опуская меча.

— Опусти меч! — приказал Готлиб.

— Он прячет лицо, как предатель, — упрямо проговорил Харальд.

— Он помогает нам, — сказал Готлиб и поманил рукой человека. — Иаков, не бойся, иди сюда.

— Он — христианин! — презрительно проговорил Харальд, опустил меч, и пробормотал, что все предатели одинаковы, особенно христиане, допустившие, чтобы их бога распяли.

Иаков подошел к Готлибу, и, потянувшись к его уху, начал что-то шептать.

— Говори громче, тут все свои, — сказал Готлиб.

— Годофрид спит в спальне один, — сказал Иаков испуганным громким шепотом.

— А — охрана? Король не может остаться без охраны? — спросил Харальд.

— Охрана спит, я им дал вина, в которое подсыпал сонное зелье, — сказал Иаков.

— А стражники у дверей короля? — спросил Готлиб.

— Там всего два стражника. Они тоже спят.

Он попытался еще что-то сказать, но Готлиб не стал его слушать.

— Тогда вперед! — торжествующе приказал он и первым ринулся в глубину дворца. Следом за ним поспешили и остальные.

Иаков куда-то исчез, но на это никто не обратил внимания, — мысли всех были заняты желанием как можно скорее добраться до врага.

Расположение комнат во дворце всем было известно, и Готлиб и его соратники быстрым шагом прошли по пустынному коридору, и остановились около одной из дверей.

Около двери, прислонившись к стене, на полу сидели два воина в полном облачении.

Короткие копья были приставлены к стене; головы бессильно упали на грудь; глаза закрыты. Они не шевелились. Только сонное дыхание свидетельствовало о том, что они были живы.

— Погоди, — сказал Харальд Готлибу и вышел вперед.

Он бесцеремонно толкнул ногой одного, другого, и стражники свалились на пол, словно большие тряпичные куклы.

— Ха! — воскликнул Харальд и ударил ногой в дверь. Дверь легко распахнулась, и Харальд смерчем ворвался в комнату. Следом за ним ворвались и остальные.

Посредине комнаты тлел очаг, дым от очага поднимался вверх, а дальше уходил через отверстие в крыше. Огонь от очага едва освещал большую комнату, украшенную тяжелыми бордовыми тканями. На столах и полках поблескивали золотые кубки и чаши.

Но ворвавшихся в комнату людей в этот момент золото не интересовало. Они бросились к большой кровати под шелковым балдахином, распахнули его и стали яростно рубить лежащее под одеялом тело.

Когда они нанесли первый град смертоносных ударов, в комнату неожиданно вошли воины в латах.

От множества факелов в комнате стало светло точно днем.

Воины окружили нападающих, приставив к их груди копья. Правда Готлиба заслонил своим телом Харальд.

Харальд широкоплеч. У него квадратное, с обветренной до бурой красноты кожей лицо. На левой щеке заметен длинный белый шрам. На подбородке короткая рыжая, точно из медной проволоки, борода. Длинные висящие усы. Он был лыс, но этот недостаток сейчас скрывал остроконечный шлем.

Однако еще секунда — и Харальд, и Готлиб, и их люди будут убиты.

Видя это, Готлиб открыл лицо.

Это был молодой человек тридцати лет с длинными молочно-белыми шелковистыми волосами. Он был худощав. Лицо его было бледное, возможно от волнения. Черты лица тонкие, нежные. Бесцветные глаза из-под шлема смотрели с холодной жесткостью.

Он смело вышел из-за спины Харальда, ударил мечом по приставленному к его груди наконечнику копья.

— Опустите оружие! — приказал он и с недвусмысленной угрозой спросил: — Как смеете нападать на своего государя?!

— Наш конунг — Годофрид! — сказал старший над воинами.

Готлиб показал мечом на иссеченную кровать и, не разжимая плотно сжатых губ, сатанински захохотал:

— Годофрид мертв. Он никогда не был законным конунгом Дании.

Старший над воинами молчал, и Готлиб гордо объявил:

— Я теперь конунг! Сложите оружие! Кто не сложит оружие, тот умрет!

Старший над воинами продолжал молчать, но в дело вмешался новый человек.

Это был широкоплечий молодой человек в красном плаще. Он вошел в дверь и, окинув комнату быстрым взглядом, с нескрываемой иронией громко проговорил:

— Ты ошибаешься, братец, я все еще жив, и датский конунг все так же я.

Готлиб ошеломленно замер.

— Обезоружить их! — приказал Годофрид.

Воины угрожающе приблизили копья.

— Что это? — растерянно спросил Готлиб, указывая мечом на новую фигуру.

— Это — я, конунг Годофрид! — сказал Годофрид.

— Ты убит. На ложе лежит твое тело, пронзенное нашими мечами. Неужели, как и утверждают христиане, мертвые и в самом деле воскресают? — трясущимися от ужаса губами промолвил Готлиб.

— Я жив, — сказал Годофрид. — И даже живее тебя. Складывай оружие, если хочешь жить!

— Если мертвые оживают, то живым деваться некуда... Боги против меня... никто не может изменить волю богов. — растерянно бормотал Готлиб.

— Я жив, и ты, Готлиб, всего лишь попал в мышеловку, как голодная крыса! — весело проговорил Годофрид.

Годофрид смело подошел к Готлибу и пристально уставился прямо ему в лицо.

— Прости, брат, — сказал он. — Я знал, что ты не успокоишься, и обязательно постараешься убить меня, а потому устроил тебе небольшой сюрприз — я велел своим людям сказать тебе, что они помогут тебе убить меня. Знаешь, это как волка — приманить на привязанного козленка. А на моем ложе всего лишь чучело, набитое соломой.

Годофрид положил Готлибу руку на плечо и сказал:

— А знаешь, брат все оказалось очень весело. Ты попался на солому!

Готлиб, с презрительной гримасой на лице, стряхнул руку Годофрида с плеча.

— Меня предали. Радуйся. Теперь ты можешь убить меня. Я в твоей власти. Но законный наследник датского трона все равно — я!

Годофрид рассмеялся:

— Брат, ты находишься в каком-то странном сне, и тебе снится, что ты наследник датского трона. Проснись — на самом деле ты давно не наследник трона. Отец мне передал датский трон. Я понимаю, что ты не хочешь смириться с этим. Ты говоришь, что ты сын княжны, а я всего лишь сын рабыни. Однако отец любил мою мать, а не твою. А это важнее всего.

Готлиб оттолкнул плечом воинов прошел к разворошенному ложу, сел, снял шлем и положил меч рядом.

— Убивай королевского сына! Сын рабыни! Пусть и любимой. Я смерти не боюсь, — проговорил он гордо.

Годофрид пожал плечами и сказал:

— Да не буду я тебя убивать! Зачем мне это? Чтобы говорили, что я убил своего брата? Чтобы все думали, что ты и в самом деле законный наследник датского трона? Ну уж — нет!

В глазах Готлиба появилась растерянность, затем он вспомнил о пытках, которые он не раз сам применял, и в его побелевших глазах появился страх.

— Что ты хочешь сделать со мной? — спросил он дрогнувшим голосом.

Годофрид прошелся пару раз в задумчивости перед кроватью, затем, остановившись, проговорил:

— Готлиб, я могу тебя убить, но не хочу, — ты хочешь убить меня, но не можешь. Я хорошо знаю тебя, — ты не успокоишься, пока не убьешь меня. Быть королем тяжкая ноша — конунг часто должен делать то, чего он не хочет, но что необходимо для пользы государства. Вот и выходит, что я должен сделать то, чего не хочу — убить тебя.

Готлиб резко встал.

— Не тяни время, делай свое подлое дело!

Годофрид вздохнул и заговорил:

— Ты, знаешь, Готлиб, когда я был мальчишкой, мне хотелось быть таким, как ты, — смелым, красивым. Мы никогда не были друзьями. Ты был занят своими делами. Но, помнишь, однажды мы вышли в море на рыбалку, и нас застал шторм. Шторм был такой сильный, что разбил лодку в мгновение. Все гребцы утонули. И я мог утонуть, — я не умел плавать, — но ты спас меня. Ты тогда обнял меня и сказал, — брат, мы будем вместе: вместе спасемся или вместе умрем. Эти слова врезались мне на всю жизнь. Мы не думали тогда, кто из нас станет королем. Ты не говорил тогда, что я сын рабыни. Ты говорил, что я тебе брат. Хорошие были времена.

— Хорошие были времена, — сказал Готлиб. — Но те времена прошли, и теперь ты должен убить меня. А если ты не сделаешь этого, то это сделаю я, потому что в Дании может быть только один конунг.

Годофрид похлопал по плечу Готлиба и сказал:

— Вот в этом-то и выход, братец. Как два тигра не могут жить в одном логове, так и в Дании не может быть двух королей. Король может быть только один!

— Да, — сказал Готлиб. — Один из нас должен умереть.

Годофрид, не обращая внимания на его слова, продолжил:

— Ты с дружиной ходил в соседние земли и видел, что их правители ослабели. Они не могут защитить свои земли даже от небольших дружин.

— Да, их правители обленились, они тратят все время на удовольствия и от пресыщения утратили воинский дух. Я легко разбил их, — сказал Готлиб.

— А что, если к ним прийти с большим войском? — спросил

Годофрид.

— От них и сяеда не останется, — сказал Готлиб, все еще не понимая, куда клонит Годофрид.

— Вот в этом и выход, — сказал Годофрид, — брат, иди в другие земли, захватывай их, объявляй себя конунгом. И тогда я не должен буду убить тебя, а ты меня.

Готлиб подумал, что предложение Годофрида было разумным. Бесспорно, что только один мог быть датским королем.

Другой бы на его месте так бы и поступил — ушел завоевывать себе королевство в другой земле. Но он был на своем месте, и он был законный наследник своего отца, и его уход будет означать одно — он признает право другого на датский королевский трон. Если Готлиб хотел остаться датским королем, то он не мог уйти, он должен был сражаться за свое право.

Готлиб в задумчивости смотрел на вонзившиеся в его воинов копья. Воины не выпустили из рук оружия, но одной секунды хватит, чтобы их убить. В таком положении сражаться было невозможно. Надо было сдаваться. Но гордость, королевская гордость, мешала сдаться.

— Что скажешь, мой друг? — обратился Готлиб к Харальду.

— Чем умирать тут, лучше поискать счастья в других землях,. — громко сказал Харальд.

По тону его слов Готлиб понял, что его воины не жаждут смерти, и лучше будет, если он даст им шанс выжить. Это будет всего лишь короткое — «да». Но это короткое слово заставит их стать самыми преданными ему людьми, потому что они поймут, что конунг об их судьбе заботится больше, чем о своей.

Готлиб с усмешкой подумал, что датский трон никуда не денется, и за ним можно будет вернуться потом, когда у него появится сила, чтобы свергнуть брата.

— Да! Это хорошая идея, — сказал Готлиб. — Я готов идти завоевывать новые земли. Но как же мы это сделаем? У нас нет ни военных судов, ни воинов.

— Поможем! — весело объявил Годофрид. — Я дам тебе воинские суда, припасы на первое время, а людей набирайте сами. Это будет сделать несложно — в Дании много воинов, жаждущих добычи и приключений.

— Прячьте оружие. Я согласен! — проговорил Готлиб

Все в комнате облечено выдохнули. Оружие опустилось.

— Брат, но даю тебе на сборы два дня, на третий день ты должен уйти. Все это время рядом с тобой будут находиться мои воины, и если ты хоть единым словом обмолвишься, что попытаешься снова пойти на меня, они тут же убьют тебя, — предупредил Годофрид.

— Это справедливо! — сказал Готлиб и подал руку Годоф-риду. — Благодарю за то, что ты дал шанс мне и моим людям, и помни — я не останусь в долгу... брат.

Годофрид пожал поданную руку, но, не отпуская ее, нахмурился и, приблизившись к уху Готлиба, прошептал:

— Брат, но если ты вернешься в Данию, то я тебя с чистой совестью повешу на первом же суку.

Жаркий июль дышал откуда-то с востока душно и горячо, словно из раскаленной печи. Медное солнце падало на потерявшийся в молочной дымке край Нево-озера.

Паруса ладей горели в лучах заходящего солнца, отбрасывая далекие тени, и медленно скользили по зеленому стеклу воды.

Словенский князь Буревой еще неделю назад велел боярину Медвежьей лапе сбегать с малой дружиной на двух больших ладьях до городка Корелы.

В Кореле Буревой, по договоренности с карельским князем Вяйне, держал двор, на котором собирал дань с северных народов, признававших старшинство словенского вождя: суми, карелов, чуди, и других окрестных народов.

Медвежья лапа должен был проверить списки хранящихся на княжеских складах товаров и привезти часть собранной дани в город.

Каждое лето словенские купцы увозили на юг к грекам северные товары: мед, пушнину, воск, драгоценный желтый камень — янтарь, лен, изделия из золота, серебра и стали.

Обратно везли золото, серебро, шелк, дорогие одежды, фрукты и другие ценные вещи.

Торговые пути, пролегавшие по землям племен, признававших верховенство словенского князя, были вполне безопасны. Редко кто из иноземцев решался вторгнуться в земли отважных словен.

Опасным был участок между землями полян и границей имперской Византии, где по степи бродили кочевники хазары, жадные до чужого добра. Поэтому князь Буревой приставлял для охраны к купеческим караванам небольшие дружины. Этой небольшой силы хватало, чтобы отбить нападение шайки разбойников. А чтобы хазары не слишком баловали, князь Буревой иногда ходил в степи большим войском. После таких походов хазары затихали на несколько лет.

В это лето ильменские купцы- со л ев ары, которых все кличут варягами, собрались сходить к грекам со своей дружиной. А чтобы добиться от главы словенского племени согласия и расположения, варяжские купцы предложили князю Буревому отправить с ними скопившиеся на княжеских складах товары.

Буревой с удовольствием принял предложение. Это был и знак уважения, и выгоду сулил немалую. На княжеских складах к концу лета чересчур много скапливалось добра.

Если оружие, изделия из металла, из кожи могли полежать на складах, то пушнина, мед и воск — товар быстро портящийся; прямая выгода как можно скорее продать их.

В Кореле Медвежья лапа немного задержался.

Как все большие люди, он был добродушен и не любил подобных поручений, — считать товары на складах и мусолить амбарные книги. Его дело — лихой налет; крушить булавой и мечом врагов.

Однако в порученном князем деле проявил редкую дотошность. Оно и понятно, ведь ответ придется держать не только перед самим князем, но и перед своими товарищами, потому что из дани выплачивалась дружине награда за службу князю.

Но к вчерашнему вечеру Медвежья лапа убедился, что складские книги аккуратно ведутся ключником Сбыней и что все, что внесено в книги, лежит на складах, и ничего не испорчено, и ничего не украдено.

Пока Медвежья лапа возился в амбарной пыли, необходимый князю товар был погружен в ладьи; поэтому, как только боярин закончил проверку, все вздохнули облегченно: и Сбыня, и городской посадник Возгарь. За обоими водились мелкие грешки, но к счастью этих пройдох, боярин не заметил их.

Вздохнули облегченно и мечники, охранявшие ладьи. И даже гребцы, которые, казалось бы, только и мечтают завалиться спать где-либо в укромном месте, обрадовались. Всем наскучило торчать в Кореле и ждать отправления в обратный путь.

Но больше всех обрадовался сам боярин.

Рано утром караван двинулся в путь. К вечеру они должны быть в городе.

Кормчий Сом поторапливался. Известно, что в темноте плавать по Нево-озеру не стоит. Озеро известно своей переменчивостью: внезапные страшные бури в мгновение ока топят зазевавшихся путешественников.

Поэтому, уловив в парус попутный ветер, кормчий для ускорения хода посадил гребцов на весла.

Но, как только солнце поднялось повыше, поднялся сильный ветер, и он так раздул парус, что начал валить ладьи с боку на бок, опасно черпая бортами воду.

Весла стали мешать, и Сом приказал гребцам убрать весла. Под одним парусом ладья пошла ровнее.

Ладья размером была шагов в двадцать—двадцать пять в длину и восемь в ширину. Сверху судно прикрыто настилом-палубой. В палубе люки ведут внутрь корабля. Там располагались гребцы, и лежал груз. Места хватало, можно было даже поставить несколько коней.

Гребцы располагались под палубой. Сидели на лавках. Весла выставляли через окна в бортах. Когда их надо было убрать, их складывали поперек корабля.

Посредине судна — высокая мачта с прямым парусом. А на некоторых и две мачты.

Сзади мачты на всю ширину палубы устроен помост для кормчего и рулевого, которые с этого помоста правили судном очень длинным и тяжелым веслом, опущенным в воду сзади острой кормы. Ладьи легко ходили и вперед и назад. Чтобы идти кормой вперед, надо было только перебросить рулевое весло.

На носу ладьи сооружена из досок небольшая каморка для воеводы. На крыше этого помещения постоянно находятся дозорный и сигнальщик с трубой и сигнальными флагами.

Гребцы обрадовались отдыху, и тут же, по своей обычной привычке, завалились под лавки спать. Вскоре жаркий день сморил и остальных людей.

Дружинники, скинув доспехи, дремали в тенечке под бортами ладьей. Из открытого трюма доносился густой храп гребцов.

Даже сам боярин Медвежья лапа, огромный и широколицый, словно матерый медведь, подложив беличью шапку под голову, завалился на мягкие шкуры в тени под пухлым парусом, и по его ковыльной от седины бороде из уголка приоткрытого рта сбегала прозрачная капелька слюны.

Но после обеда ветер внезапно стих, и загустевшая вода, точно зеркало отразила багровый язык, протянувшийся от горизонта. Казалось, что сам бог солнца Ярило смеялся над парой ладей, завязнувших в тягучей медовой воде.

Почувствовав, что ладья замедлила ход, Медвежья лапа, зашевелился, приоткрыл сонный глаз, окидывая взглядом окрестности, и, ничего не обнаружив опасного, подал недовольный голос:

— Сом, а чего стоим?

Вслед за ним зашевелились и остальные.

Дружинники, утирая рукавами заспанные лица, стали проверять оружие и поправлять сбившиеся кольчуги.

А гребцы заняли свои места около весел и приготовились выставить весла наружу, — когда нет попутного ветра, самая для них работа, — и застыли в недоумении — кормчий Сом приказа спускать весла на воду не давал.

Сам же Сом, пристроившийся около рулевого весла на корме, навалился на борт и точно окаменел, глядя куда-то вдаль, и его лицо, узкое и с большим ртом, по-щучьи ощерилось.

Боярину казалось непонятно промедление кормчего. Он сел и, мазнув широкой ладонью по бороде, сказал:

— Сом, давай весла на воду. Потом думать будешь.

Сом, пробужденный грубым голосом боярина, поманил его заскорузлой ладонью:

— Медвежья лапа, подь-ка сюда.

Медвежья лапа догадался, что Сома что-то насторожило. Необычное поведение кормчего удивило его, но боярин рассудил, что Сом был одним из самых опытных кормчих в княжеской дружине, и он не стал бы тревожиться по пустякам.

Поэтому боярин, натянув шапку на голову, со стариковским кряхтением встал и поднялся на помост кормщика.

— Ты чего, Сом? Нельзя же нам стоять! Так до темноты домой не успеем, — с напускной сердитостью напустился боярин на кормчего.

Сом кивнул головой, буркнул, — ага! — но все равно не пошевелился.

Боярин обозлился и спросил:

— Сом, тебе по уху дать, чтобы проснулся?

Сом не испугался и огрызнулся:

— Боярин, а сам по уху не хочешь?

Боярин многообещающе закатил рукав и показал пудовый кулак. Сом опасливо мазнул быстрым взглядом по кулаку и нетерпеливо мотнул головой куда-то в сторону.

— Да погоди ты, лучше глянь туда.

Боярин бросил взгляд в указанную Сомом сторону, однако ничего не увидел.

— Да нет там ничего — одна вода, — проговорил с недоумением Медвежья лапа.

— Эй, на носу — что видишь? — крикнул Сом.

Дозорным на носу стоял молодой отрок. Однако, как он ни вглядывался в сторону, куда показывал рукой Сом, все равно ничего не видел, кроме разве нависшей над водой небольшой тучки.

— Нет, ничего! — ответил отрок после минутного промедления.

— Эх, слепота! — буркнул Сом, презрительно сощурив глаза, и крикнул: — Дозорный... протри глаза!

Медвежья лапа сказал:

— Зря суетишься, Сом, нет там ничего.

— Да ты внимательнее смотри! — начал злиться Сом.

Медвежья лапа прислонил большую ладонь ко лбу, — угасающее солнце слепило глаза, — стал внимательно вглядываться в горизонт еще раз, толком снова ничего не рассмотрел, — у боярина с возрастом упало дальнее зрение, и он не хотел в этом признаваться, — но через минуту неуверенно проговорил:

— Вроде как тучка легла на воду?

— Ха — вроде... — усмехнулся Сом, показав мелкие острые зубы, и сказал. — Туман это катится по воде!

Боярин опустил руку.

— Ну и что, что туман?

— А то, что не к добру это, — сказал Сом.

— Думаешь — буря будет? — спросил Медвежья лапа, и, опустив на глаза мохнатые брови, снова провел взглядом по солнцу. Вон как сегодня парит, не иначе, как к грозе.

— Не, — возразил Сом. — Не, до конца сегодняшнего дня бури не будет. А ночью должна быть. По всему видно, что бог Погода сердится.

«Чудит Сом», — мелькнуло в голове Медвежьей лапы, но затем он снова вспомнил, что Сом опытный кормщик и попусту тревожиться не будет.

«Такие, как Сом, чуют опасность издали», — подумал Медвежья лапа и вздохнул:

— Сом, ну, так что же тебя беспокоит? Говори прямо, не томи. Нам через туман придется идти?

— Не, туман останется в стороне от нашего хода, — сказал Сом.

— Ну и чего же ты боишься? начал терять терпение Медвежья лапа.

— Так, мнится мне, что в тумане кто-то есть, — проговорил Сом, продолжая попытки что-то рассмотреть в тумане.

— Да кто же там может быть? Нет там никого! — возмутился Медвежья лапа.

— Угу, — сказал Сом. —- Только слух доходит, что даны несколько лет назад ходили в походы за море. А у свеев прошлая зима была голодная, — детей и жен там ели с голодухи. Побоялись они, что не переживут следующей зимы, и присоединились к данам. Теперь их разбойничьи дружины грабят в северных морях торговые корабли. Говорят, даже до римлян и греков доходят.

— А ты не бойся! — усмехнулся Медвежья лапа. — Нево-озеро — наше море! В нашем-то море чужие? Это наше море, и чужим тут места нет... А если что — ударим веслами и уйдем.

— Не уйдем, — качнул седыми волосами Сом и пояснил: — Наши ладьи гружены, тяжелы, а если разбойничьи суда выскочат из тумана, то враз нагонят нас.

Медвежья лапа пожал плечами.

— Ну, на мечи разбойников имеются наши мечи. У нас две большие ладьи с воинами. С гребцами —- полсотни.

— Ну, тогда, — весла на воду! — сказал Сом, и посоветовал: — Только не спал бы ты боярин... как бы ни потерять княжеское добро.

— Конечно, — сказал Медвежья лапа и крикнул сигнальщику на носу: — Ратиша, иди сюда!

Ратиша, парень четырнадцати лет, в отроки попал благодаря отцу Воиславу, мужу в княжеской дружине, погибшему с год назад.

Воислав приходился дальней родней Медвежьей лапе, поэтому он побеспокоился, чтобы его сына взяли в дружину.

В походы Ратиша и ранее ходил, однако сейчас он в первый раз пошел с серьезными обязанностями, — Медвежья лапа взял его к себе в качестве сигнальщика, и теперь он должен был все время быть подле боярина и подавать необходимые сигналы.

К своим обязанностям Ратиша относился настолько серьезно, что рог на тонком кожаном ремешке не снимал, даже когда ложился спать.

Старые дружинники снисходительно улыбались, однако помалкивали — Медвежья лапа не любил раздоров в дружине и был скор на расправу — запросто мог махнуть своей широченной лапой, в которую умещаются две ладони обычного человека, по уху. После подобной процедуры звон стоял в голове, как в добром колоколе.

Через несколько секунд Ратиша встал перед боярином.

— Дунь-ка в рог тревогу и подай сигнал на вторую ладью, пусть все мечники наденут броню и будут настороже, — распорядился боярин.

Получив команду, Ратиша угрем проскользнул на площадку на носу, там, поставив широко ноги, чтобы не завалиться на случайной волне, поднял рог к небу и, округлив лягушачьими шарами розовые щеки, дунул.

Над водой пронесся мощный тяжелый звук. Вскоре он эхом отозвался со второй ладьи. И тогда Ратиша поднял на верхушку мачты вымпел, означающий боевую тревогу.

Мечники и гребцы засуетились надевая кольчуги и шлемы, — в бою все будут сражаться.

Дело привычное и через минуту, поблескивая железом, гребцы снова держали весла.

Убедившись, что на втором судне услышали сигнал и там тоже началось шевеление, Медвежья лапа прошел к открытому люку на палубе, окинул из-под мохнатых бровей строгим взглядом ряды гребцов, одобрительно крякнул, поднял руку.

Ратиша снова приложил рог к губам.

И Медвежья лапа зычно распорядился:

— Весла на воду!

Ратиша снова дунул в трубу, и над водой пронесся новый низкий звук.

Весла тут же плеснулись о воду, и за дело взялся старшина гребцов.

— И раз, и два! — начал он размеренный счет, и в такт его счета послышались выдохи напрягшихся людей.

Ладья медленно начала набирать ход.

Медвежья лапа внимательно следил за второй ладьей.

Она на секунду замешкалась, и Медвежья лапа неодобрительно нахмурил брови. Но вскоре второй корабль занял необходимую дистанцию.

— Хорошо, — пробормотал Медвежья лапа.

Он не был напуган, но неизвестная опасность вселяла в него неуверенность, чем он был смущен.

Медвежья лапа поднялся на площадку сигнальщика и стал глядеть на приближающийся туман.

Сом оказался прав в своих предчувствиях: еще ладья не поравнялась с границей тумана, как из тумана наперерез выскочили легкие струги с высокими носами, увенчанные драконьими и волчьими головами. На бортах висели щиты. На мачте белое знамя с вышитым черным вороном.

— Разбойники! — вскрикнул, предупреждая, Сом.

— Вижу! — проговорил Медвежья лапа и прикоснулся рукой к рукояти меча.

Теперь он видел угрозу. Он стал спокоен. Он не боялся угрозы, — воевать с разбойниками ему дело привычное, и в его уме эта угроза ничего не вызвала, кроме желания действовать. Поэтому он без промедления начал распоряжаться.

Сначала он кивнул Ратише:

— Дай сигнал!

Ратиша дунул в рог.

— Надо бы курс сменить и ходу прибавить, — сказал, советуя, Сом.

—- Надо бы, да поздно, — проговорил себе в усы Медвежья лапа.

Легкие корабли разбойников под прикрытием тумана успели набрать большую скорость и теперь летели, как стрела, выпущенная из тугого лука.

В голове Медвежьей лапы мелькнула мысль, что можно было бы увеличить скорость своих кораблей, дополнительно посадив на весла мечников, и тем самым попробовать увеличить скорость кораблей.

Однако опытный воин прекрасно понимал, что бегство уже не спасет — выпущенная стрела неминуемо попадет в цель.

А раз так, то Медвежья лапа начал строить план сражения.

Сначала он оценил противника. Разбойников, если исходить из полной загрузки боевых судов, было около двух сотен. Это серьезная сила.

Словен в пять раз меньше, и из них только десяток профессиональных воинов.

Медвежья лапа не боялся превосходящих сил врага — побеждают не числом, а умением. Без умения, если ввязаться в простую драку, численно превосходящий враг неминуемо возьмет верх.

Медвежья лапа взглянул на корабли разбойников — они быстро догоняли.

«Надо найти у разбойников слабое место и все свои силы сосредоточить на нем», — подумал Медвежья лапа.

Он снова прикинул соотношение сил — разбойников в пять раз больше, и они догоняют, в азарте все разбойники сели за весла.

«Так вот же оно — решение»! — озарило Медвежью лапу.

Стараясь быстрее догнать ладьи, разбойники гребут изо всех сил, и потому к моменту столкновения сил у них почти не останется. Сражаться они будут в лучшем случае вполсилы. А словенские воины останутся свежие, полные сил, и потому каждый словенский воин будет стоить пятерых.

План созрел — надо свести две ладьи бортами, чтобы между ними не мог протиснуться вражеский корабль, и тогда на каждом корабле придется защищать только один борт. При таком построении также разбойники не смогут напасть на словен всеми силами, и бить их можно будет по частям.

Медвежья лапа повеселел.

— Дай сигнал Разумнику, чтобы догонял нас и занимал место рядом, — сказал Медвежья лапа Ратише.

Ратиша подал трубой сигнал и занялся сигнальными флагами.

Медвежья лапа отдал очередную команду:

— Убавить ход! Гребцам отдыхать! Луки готовить к стрельбе! Огонь разжечь!

Защелкали кресала, и из глиняных горшков, прикрепленных к бортам, потянулся робкий сизый дым, быстро сменившийся радостно заплясавшим огнем.

Ладья сильно сбавила ход, и второй корабль, которым командовал боярин Разумник, стал приближаться.

Медвежья лапа отметил, что еще быстрее приближались корабли разбойников, и забеспокоился — похоже, корабль Разумника не успевал занять назначенное ему место.

Так оно и вышло — корабли разбойников нагнали корабль Разумника раньше, чем он смог подойти к кораблю Медвежьей лапы.

Медвежья лапа с горечью наблюдал, как разбойники начали засыпать стрелами корабль Разумника.

Медвежья лапа подумал, что теперь им придется в одиночку отбиваться от разбойников.

Но вот подошло время позаботиться и о себе — корабли разбойников были уже близко.

Медвежья лапа отдал новую команду.

— Убирай весла! Всем взять луки!

Гребцы убрали весла и выбежали на верхнюю палубу с оружием и луками.

Ратиша подал боевой сигнал в рог.

Мечники и освободившиеся гребцы опустили обернутые просмоленной паклей стрелу в огонь, затем положили стрелы на луки и натянули тетиву.

Разбойники заметили огонь на стрелах, и из-за бортов их стругов потянулся тревожный низкий сигнал горна.

На носу кто-то огромный, грозя словенам и разжигая себя яростью, размахивал топором.

Корабль словен под одними парусами медленно двигался вперед. С корабля уже было видно, как разбойники яростно орудовали веслами.

«Это хорошо»! — подумал Медвежья лапа.

Как только корабли разбойников приблизились на расстояние полета стрелы, Медвежья лапа махнул рукой:

— Пускай стрелы!

Лучники выпустили стрелы огненной струей, но и над вражескими ладьями взметнулось темное облачко стрел.

Словенам незачем было беречь вражеские корабли, а разбойники ответили незажженными стрелами, так как им был нужен груз тяжело осевших кораблей. Они были уверены, что охрана двух грузовых кораблей немногочисленна, и суда легко удастся захватить, а раз так, то зачем портить добычу, поджигая ее?

Медвежья лапа хлопнул тяжелой рукой по плечу Ратиши, — а ну-ка, отрок, спрячься за щит! — а сам стал наблюдать за приближающейся смертельной стаей.

Еще не пролетели стрелы и половины пути, как с обеих сторон взметнулись новые смертоносные стаи.

Воины с обеих сторон были умелы, и пока первая стрела летела до противника, они успели выпустить еще несколько стрел. И за мгновение до того, как первые стрелы вонзились в них, они подняли щиты.

Стрелы с глухим стуком ударились о щиты и борта, превратив их во взъерошенных ежей.

Пара разбойничьих стругов вспыхнула словно лучина, и над словенскими ладьями пронесся торжествующий рев.

Но, пометавшись, разбойники быстро затушили огонь на пострадавших судах. Два корабля разбойников стремительно охватывали словенскую ладью. Лучники били стрелами в упор.

Еще через секунду корабли сшиблись бортами. Послышался ужасный треск ломающихся весел: разбойники не успели спрятать весла.

Медвежья лапа успел предупредить, — смотри с борта! — и на словенские ладьи полезли разбойники в шлемах с рогами и оскаленными мордами.

— Руби их! — взревел Медвежья лапа, и словене начали тыкать копьями в разбойников, а тех, которые забрались на борт, рубить топорами и мечами. Однако словенам пришлось тяжко — морские разбойники, пользуясь численным превосходством, нападали с двух бортов одновременно.

Ратиша хватался за боевой топорик, но Медвежья лапа отгородил молодого отрока от схватки широкой, на пол-ладьи спиной, и тяжело ухая, наносил в стороны мощные удары топором. Меч он пока оставил в покое.

Поняв, что из-за спины боярина до врага не дотянуться, Ратиша, едва не плача, оттого что ему не дали сразиться с врагом, выхватил лук и стал пускать стрелы в разбойников.

Это оказалось полезнее, и Медвежья лапа даже приободрил Ратишу коротким похвальным словом:

— Молодчина, юноша! Будешь добрым воином.

Стар стал словенский князь Буревой. Не спится ему ночью.

Род словенские князья ведут от самого бога Солнца- Сварожича, и его славного потомка римского императора Августа.

Платят словенским князьям дань кривичи, меря, весь, и иные племена, живущие рядом. Исправно и без ропота платят дань.

Еще славный воин Ратибор, дед князя Буревоя, заключил договор с окрестными племенами, что те признают верховенство князей словенских и платят им не тяжкую дань, а князья словенские поддерживают между племенами порядок и защищают их от кочевников, — хазары спят и видят, как бы им пограбить города славян.

А князь Буревой расширил власть словен на огромную территорию от южного моря до северного моря, от западного океана до диких лесов далеко на востоке.

А что племена иногда воюют между собой, так это дело обычное и полезное, потому что за помощью в примирении обращаются они к князю словенскому, сами выбирают его судьей над собой, и тем самым признают его власть над собой.

И все вроде бы благополучно: слава о могучем воине Буревом идет от Югры и до Рима, от теплых морей до студеных. Все вроде бы хорошо, но вот гнетет душу князя дурное предчувствие, упавшее на сердце, словно гром-камень, тяжкий и холодный. И мерещатся ему в темных углах, куда не достает робкий свет из очага, тоскливые змеи, грозящие дрожащими смертельными жалами.

Поэтому еще не прокричали петухи, как Буревой отодвинулся от тихо сопевшей жены Веселки, — та сонно чмокнула пухлыми губами, перевернулась на другой бок, и снова засопела, — сунул ноги в теплые валяные чуни, накинул прямо на голые плечи простои овчинный кожух и вышел в высокие сени.

Небо было черно. Над низкими крышами изб перезрелым яблоком висела луна. Звезды догорали последний час. Где-то далеко захлебывались соловьи, перебиваемые мрачным уханьем сов.

Князь Буревой туго потянул заросшими ноздрями прохладный утренний воздух, — город пах кислым запахом горячего хлеба.

— Добре! — довольно проворчал под нос князь. — Бабы знают дело, и когда проснутся мужи, им будет готов горячий хлеб.

Со стороны частокола деревянными колотушками стукнули сторожа.

«И тут исправно» — отметил князь и подумал, что надо бы дойти до причалов, посмотреть, что там происходит.

Скоро рассвет, но купцы должны уже готовить в далекий путь ладьи. Как только первый луч солнца падет на верхушки сосен, остроносые ладьи взрежут стеклянные воды, чтобы караваном уйти в дальний путь

«Слава богам, которые одарили землю словен драгоценными дарами»! — подумал князь Буревой.

Где-то крикнул петух, ему отозвался другой, и на небе зарозовели робкие облака.

Оторвался князь Буревой от дум, — пора ему вернуться в полати и надеть достойный князя наряд, чтобы народ видел богатство и уважал своего князя.

Хлопотное княжеское дело: проверять двор — как ведется хозяйство; проведывать склады — есть ли товар; слушать сообщения о сборе дани и пошлин с проплывающих мимо города ладей, многие-многие другие тяжкие труды.

А случится повод, так идти в поход, потому что нельзя дружине засиживаться без ратного дела.

Двор словенского князя, кремль, представлял собой огороженный частоколом комплекс из нескольких зданий.

Главный дворец — терем: высокая двухэтажная постройка из огромных бревен. Его крыша сделана в форме шатра с золочеными коньками.

На втором этаже терема находится горница — парадное помещение.

Горница украшена оружием и доспехами. Здесь же находился княжеский трон — кресло, обитое дорогими тканями, и украшенное золотом и серебром. Над троном висят священные знамена.

Горница соединяется крытыми сенями на подпорах из столбов с жилыми зданиями: княжескими хоромами, где и живет князь, и женскими хоромами. В жилые хоромы никто не имеет права входить. Кроме слуг, разумеется.

В кремле есть также служебные помещения.

Гридницкая, — большая одноэтажная постройка. Здесь хозяйничает главный воевода — дает дружинникам поручения и принимает доклады об их исполнении.

Амбары, склады, конюшня.

Жилые помещения для дружинников, не имеющих своих дворов.

Столовая — князь кормит своих дружинников.

Двор кремля покрыт деревянным настилом. В здания проведен водопровод, канализация. Поэтому в кремле светло и чисто.

А уж к кремлю пристраивались посады. Каждый посад строил свою стену и отвечал за его содержание. Таким образом, создавался город.

Дождавшись, когда небо на востоке начало белеть, князь прошел в свою комнату. Здесь на стенах развешено его личное оружие, доспехи.

В комнате небогатая мебель: стол, кресло, у стен пара лавок и пара скамеек. В дальнем углу жесткая лежанка, крытая мягкими звериными шкурами. Имеются также шкафы с книгами, рукописями и записками на бересте.

Сев на лежанку, Буревой дернул за свисающий с потолка плетеный шнур. Где-то далеко звякнул звонок, и через несколько минут в комнату молча вошли слуги с княжеской одеждой в руках.

Поклонившись и пожелав князю здоровья, они принялись его умывать.

Пока умывали, в комнату повар принес завтрак — миску пшенной каши с коричневой корочкой загара и крынку с молоком.

Закончив утренние процедуры, князь Буревой вышел в горницу.

В горнице проходил обычный утренний доклад. На докладе обычно присутствовали старшие дружинники, для того, чтобы отчитаться перед князем за выполнение задания, либо получить новое задание.

Бояре сидели на лавках вдоль стен. Ожидая выхода князя, они шептались между собой, отчего в гриднице словно шумел тихий прибой.

Увидев князя, все замолчали и почтительно встали.

Князь Буревой прошел к трону, но прежде чем сесть, поцеловал в лоб стоявшего рядом с троном сына Гостомысла и тихо спросил:

— Как ночевал?

Щеки Гостомысла порозовели, — ему двенадцать лет, и он, как все подростки его возраста, болезненно относится к проявлениям нежности, стараясь показать, что он уже взрослый, поэтому поцелуй отца в присутствии дружинников его сильно смутил.

— Хорошо, — недовольно буркнул он.

Отец насторожился:

— Чай, не заболел ли?

— Нет, — ответил Гостомысл и, млея от стыда, едва слышно попросил. — Отец — я большой. Я — воин. Пожалуйста, не целуй меня, как маленького.

Суровый князь улыбнулся. Он любил этого мальчика. Синими большими глазами, шелковистыми вьющимися волосами оттенка топленого молока он напоминал князю его любимую жену Веселку.

Лет двадцать назад у князя Буревого было четыре сына. Было кому продолжить род словенских князей.

Но однажды произошло то, о чем он всегда старался не думать: сбылось старое проклятие рода словенский князей.

Хорошо помнится князю это предание: однажды его предок Великий Волхв напал на плывущую по реке одинокую ладью. Но богатств в ней не оказалось. В ладье была только девица. Но девица, прекраснее которой он на свете не видел. И, привыкший к самовластью, Волхв силой взял ее. А наутро сделал еще более страшный поступок — принес красавицу в жертву грозному Чернобогу, бросив ее в холодные воды реки Мутной. Но перед тем, как умереть, девица прокляла Волхва и его потомков именем богини Макоши, покровительницы всех женщин и любви. С тех пор Волхв лишился волшебной силы, и из злобы утопился в мутной реке. И тогда воды реки просветлели и в народе стали ее называть Волховом.

Но с тех пор потомки Волхва, словенские князья, гибнут в войнах, едва достигнув совершеннолетия.

Так случилось и с сыновьями Буревоя: сначала погиб старший сын во время столкновения с морскими разбойниками; а во время очередного похода на кочевников погибли и остальные сыновья.

Больше некому стало продолжать род князей словенских. В живых остаются только девки, которых не коснулось проклятие.

Конечно, на худой конец и девки годятся, через них ладно родниться с князьями дружественных племен.

Подумал тогда князь Буревой, что остался он без преемника.

Но, как иногда случается с мужчинами на склоне лет, пришла к нему последняя любовь, — влюбился он без памяти в молодую красавицу Веселку.

Узнав об этом, прежняя жена князя, понимая, что она стара для того, чтобы рожать князю сыновей, тихо ушла жить в подаренный ей князем городок.

А князь женился на голубоглазой Веселке.

«Хвала богине Макоши, которая дала молодой жене сына»! — не уставал князь воздавать хвалу богине женщин и любви.

Долго размышлял князь над тем, почему богиня Макоша обернулась к нему милостью, и не было у него ответа, кроме одного — богиня любви дрогнула перед неистовостью любви старого воина и молодой красавицы.

Однако, помня о старом проклятии, князь Буревой особенно тщательно берег сына.

Как только исполнилось Гостомыслу пять лет, дружина опоясала его мечом и посадила на коня. И стал думать князь, кому бы из бояр по старому обычаю отдать сына на воспитание.

Самый сильный и отважный воин в дружине был воевода Храбр. Рубил он головы врагов, словно кочаны капусты.

Любил его Буревой, и потому сердце говорило, что по справедливости ему надо было отдавать на воспитание юного княжича.

Да только разум мешал оказать честь боярину воспитывать княжеского наследника.

Все время всплывали воспоминания о погибших сыновьях. Воспитали их отважные воины, и сами они стали великими воинами, без страха первыми шли во главе дружины в бой... потому и погибли.

И Веселка, — не дело женщины лезть в мужские дела, — но, беспокоясь о единственном сыне, просила мужа сберечь сына.

Именно она обратила внимание мужа на боярина Стоума.

Не был Стоум отмечен воинской лихостью, не был первым он в схватке, когда воины сталкивались лицом к лицу с врагом. И даже иногда, казалось, что был он чрезмерно осторожен. Однако отряды под его руководством никогда не терпели поражения. Был он осторожен и хитер, как старый лис, потому и побеждал.

Да и сам Буревой, хотя и слыл грозой для врагов, предпочитал добиваться своего хитростью.

После долгих размышлений князь Буревой принял решение, — ни к чему князю простодушие, — и отдал он сына на воспитание боярину Стоуму.

Гостомысл догадался о мыслях отца, и, продолжая краснеть, поправился:

— Отец, ну хотя бы на людях...

— Ладно, — примирительно сказал князь Буревой, сел в кресло и подал знак.

После этого сели и остальные: поправили шубы и шапки; благообразно пригладили волосы и бороды; приготовились.

Гостомысл присел на специальный стульчик сбоку от отцовского кресла.

— Здорово ли ночевали? — начал разговор князь с приветствия.

— Здорово, здорово! — закивали шапками бояре. — И ты будь здрав, князь.

Пока кивали шапками, перед князем встал первый воевода Храбр, коренастый, в кафтане черного бархата, шляпе пуховой, сапогах сафьяна зеленого. В руке — берестяной свиток с заметками.

Развернув свиток, воевода отставил ногу в сторону и важно кашлянул. Дождавшись тишины, начал докладывать последние новости:

— Все хорошо у нас, князь. Только разведчики с юга доносят, что древляне напали на полян, разграбили их городки и увели много жен в полон.

— Дикий же народ эти древляне, — с осуждением покачал головой Буревой.

— Дикий, дикий, — прошелся шепоток среди бояр.

— А дань древляне заплатили? — поинтересовался князь Буревой. Он и так знал, кто и что заплатил, но хотел подчеркнуть, что его расположение зависит от уплаченной дани.

— Заплатили, — ответил Храбр.

— А что — поляне? — спросил князь Буревой.

— Поляне тоже заплатили дань полностью, — сказал Храбр.

— Я по поводу — дали ли они отпор древлянам? — уточнил вопрос князь Буревой.

— А как же — дали. Киев они отстояли. Но малые городки вокруг древляне разграбили полностью.

Князь Буревой на некоторое время задумался.

Храбр подождал немного, затем не вытерпел и спросил:

— Ну, так что князь, послать дружину на древлян?

— Зачем? — удивленно поднял брови князь Буревой.

— Ну, чтобы поучить их, что нельзя без позволения князя словенского разбойничать против дружеских племен, — сказал Храбр.

— Так дань же древляне заплатили полностью, — напомнил князь Буревой.

— Но они жен украли Полянских. Не наказать их за это, так вообще страх потеряют, — сказал Храбр.

— Ну и ладно — полянки им родят детей, а дети у полянок, сам знаешь, умные, смирные, глядишь, кровь древлян приостынет. Посмирнее станут, нам легче с ними управляться будет, — пошутил князь Буревой.

— Поляне совсем обиделись, — проговорил Храбр. — Могут подумать, что ты им больше не защита.

— Так пусть мстят. Месть — обычай наших предков. А захотят жаловаться — пусть приходят, мы их рассудим, — негромко засмеялся князь.

Среди дружинников прошел хохоток.

— Вячко! — резко прервав смех, позвал князь.

Боярин Вячко поднялся.

Боярин одет, как и остальные, богато: несмотря на лето, на нем соболья шуба (чтобы видели богатство), бобровая шапка, сафьяновые сапоги; из-под расстегнутой шубы видна алая шелковая рубашка.

А сам он невелик, лицо коричневое, то ли от дел канцелярских, — на боярина князь еще в молодости возложил обязанность вести записи дел дружины, — то ли от какой болезни.

В руке он держал острое стило и квадрат хорошо выделанной бересты. На бересте он делал текущие заметки, а потом записи переносил на пергамент.

— Вячко, напиши наказ древлянам и полянам, чтобы их князья приехали ко мне на суд, — проговорил князь.

Придав лицу серьезное выражение, ударил кулаком по боковине кресла:

— Пошутили и будя! Нельзя нападать на свои же города и девок воровать. Все племена, которые платят мне дань, находятся под моей защитой — у нас одно государство! А не терпится побаловать — пусть воруют в Литве и Жмуди. Там девки тоже красивые. А еще лучше пусть идут на немцев, — эти варвары до сих пор людей едят. Или на ляхов, — хоть и славяне они, да хуже немцев.

— А если древляне не захотят идти на суд? — спросил Вячко.

— А не захотят: скажи — заставим кровью. Пусть едут на суд — рассудим по совести и нашим законам. Понятно? — сказал князь Буревой.

Вячко выцарапал на бересте запись и отозвался:

— Сегодня же напишу им письмо, князь. К вечеру будет готово. А кому поручим съездить к полянам и древлянам с твоим наказом?

Князь Буревой провел ладонью по седой бородке и задумчиво проговорил:

— В этом деле необходима твердость... пусть боярин Мороз ведает этим делом.

Боярин Мороз поднялся.

Этот покрепче, чем Вячко. Вид решительный и неприступный. В знак того, что волю князя слышал и готов исполнить ее, приложил ладонь к груди. Поклонился.

Затем холодным, словно он презирает всех, тоном ответил:

— Я готов ехать с твоим поручением, князь!

— Вечером придешь ко мне, возьмешь наказ. А утром выедешь, — сказал князь Буревой.

Мороз кивнул головой и вернулся на место.

Князь перешел к другому вопросу:

— А что солевары?

— Самовольничают соленые варяги: перегородили реку Ловать железной цепью, никому не дают прохода, — сообщил воевода Храбр.

Перегораживать реку железной цепью новое дело, — Госто-мысл раньше такого не слышал, поэтому, улучив момент, на ухо шепотом задал вопрос отцу:

— Отец, а зачем перегораживать реку?

— Зачем они перегородили реку? — спросил князь боярина Храбра.

Храбр пояснил:

— Чтобы никто не мог мимо проплыть, не уплатив пошлины. По Ловати купцы ходят на судах, мимо негде проплыть. Это солевары пример с греков берут, те жмоты и скупердяи, — придумали тысячу способов, как каждую медную монетку выманить с проезжего. Наши купцы жалуются на греков, — не дают честно торговать.

Пока он объяснял, князю Буревому в голову пришла мысль, что если дело так пойдет, то непременно придется воевать с солеварами.

А воевать с солеварами ему не хотелось, потому что они народ ушлый, в открытый бой не полезут, будут беспокоить торговые пути на реках и морях. От них и так никому нет покоя.

Да и невыгодно с солеварами воевать — разоришь соляные промыслы и большой прибыли лишишься.

Но и нельзя с ними не воевать, еще хуже будет: обычай у самих солеваров жесток, — льстись к сильному и бей слабого. Накопят слишком много золота, сломят голову и самому словенскому князю.

Мрачная мысль заставила князя тяжело вздохнуть, мышцы на мятых щеках пошли желваками, и он с нескрываемой тревогой обратился к воеводе:

— И что делать будем, Храбр, с варягами? Нельзя допускать самовольство. Дело так пойдет, глядишь, и с нас будут брать дань.

Воевода решительно отрезал:

— Нельзя потворствовать варягам. Их и так давно никто не бил, потому и зазнались. Пора бы их поучить.

Боярин Вячко кашлянул:

— Однако они обещались платить половину пошлины. И они то, что обещали, платят исправно.

Лицо князя расслабилось, для него решение было ясно, однако для порядка все равно требовалось спросить желание дружины, и он обратился к боярам.

— Так что, други, мыслить будем? Воевать или не воевать варягов?

Кто-то из бояр подал голос:

А зачем воевать солеваров, если они исправно платят хорошую долю?

Другие тут же поддержали его:

— Надо подождать. Крови мы не боимся, но и лить свою кровь понапрасну незачем.

— В таком случае решение принято — воевать подождем, — с облегчением проговорил Буревой. Он окинул взглядом бояр, выбирая самого пригодного для дела с варягами, — варяги народ хитрый, — потому нужен умный человек, способный разрушить их хитрости, но сделать это следует мирком, без ссор.

Его взгляд упал на боярина с простоватым лицом.

— Стоум! — обратился он к боярину.

С лавки поднялся боярин с гладко выбритым лицом. Не зря ему дали имя — «Стоум». Только на вид он смирный и простоватый.

Его отец, глядя на ребенка в колыбели, даже собирался ему дать имя — вроде Добромир.

Однако ребенок быстро показал свой истинный характер, однажды мать, покормив сына, оставила его на некоторое время на попечение служанки, которая тоже кормила ребенка. Когда она вернулась, то обнаружила на руках служанки двух детей, мирно сосущих материнское молоко.

Оказалось, служанка так была зачарована ласковым малышом хозяйки, что кормила его вместе со своим сыном.

Когда отец узнал об этом, то в изумлении воскликнул, — да он же умен в сто голов!

Так и приклеилось ребенку имя — Стоум.

Боярин хитрее Стоума князю не встречался.

— Слушаю князь, — почтительно сообщил Стоум.

— Проследи за солеварами, чтобы они честно платили нашу долю, — распорядился князь и пригрозил: — А не будут платить — войной на них пойдем! Спалим их городки и саму Руссу!

Немного подумав, князь задумчиво проговорил:

— А по уму, конечно, пора бы это воровское гнездо потревожить. Слишком они зазнались...

Стоум осторожно намекнул.

— Говорят, у них дружина ныне дюже добрая.

— А у нас — сильная! — уверенно проговорил князь.

Храбр заметил:

— На богатых солеваров все племена злые — сами варяги богатеют, а других почем зря разоряют. Кинем клич, все поднимутся. Крови никто не побоится — добычу на солеварах можно взять большую: золотом и мехом у них лари набиты.

Стоум осторожно возразил:

— Однако солевары нашего, словенского племени.

— Ну и что? — спросил Вячко.

— А ладно ли будет, что мы на свое племя поведем чужих? — сказал Стоум.

— Другие племена нам тоже не чужие, потому что свой род ведут от словенского племени, — сказал Вячко.

— Верно! — сказал князь.

Стоум сказал:

— Князь, я обязательно прослежу, чтобы варяги честно платили свою долю... но лучше бы с солеварами дела миром улаживать.

— Вот я это говорю, — все дела улаживать лучше миром, — согласился князь Буревой и сказал: — Поэтому и поручаю тебе это тонкое дело.

— Других новостей нет, — доложил Храбр, заканчивая доклад.

Вячко спрятал кусок бересты, на котором делал заметки, в висящий на поясе большой кошель, вынул из него книгу со страницами из бересты. Теперь настала его очередь докладывать о порученном деле: раскрыв книгу, он начал читать перечень товаров на складе. Он читал монотонно и долго, и все это время бояре внимательно слушали.

А Гостомыслу вскоре это скучное занятие надоело, прячась за спиной отца, он безудержно зевал. Наверно, даже заснул бы, если бы наконец Вячко не закончил чтение.

— Добре, Вячко, — сказал князь и задал последний вопрос воеводе: — Слышь, Храбр, а что задерживаются ладьи из Корелы? Вчера вечером должны же были прийти.

Вячко убрал свитки в кошель на поясе. А воевода сообщил:

— По твоему поручению Медвежья лапа должен провести проверку складов. На это требуется время, так что, наверно, задержались с проверкой. А в ночь не пошли, ночью-то на Нево-озеро опустился густой туман.

Князь поднялся, давая знать, что утренний сбор дружины закончился. За ним поднялись и бояре. Князь поманил рукой воеводу.

— Храбр, пошли, сходим на причал.

Гостомысл, услышав слова отца, тут же вскочил со своего стульчика, — на причале ему было гораздо интереснее, чем с сонными боярами слушать перечень пахнущего мышами товара.

Князь отпустил бояр заниматься своими делами, а сам вместе с Вячко спустился во двор.

Следом за ними по перилам скатился Гостомысл.

Когда он оказался внизу, Вячко ахнул:

— О, боги!

А князь Буревой бросил на сына укоризненный взгляд. Гостомысл покраснел и виновато хлопнул длинными ресницами.

Князь провел тяжелой ладонью по голове Гостомысл а, приглаживая взъерошенные волосы, и мягко проговорил:

— Гостомысл, так нельзя.

— Почему? — блеснул веселым синьем глаз Гостомысл.

— А ты глянь, — сказал князь и обвел рукой двор.

Во дворе толпились младшие дружинники, надеясь попасться князю на глаза, чтобы получить поручение. Пока князя не было, они развлекались, кто как умел: мужи степенно беседовали, сбившись в одну кучу; юные отроки боролись или гонялись друг за другом по двору; а самые младшие — мечники, жались к забору.

— Вот поэтому, — сказал князь Буревой. — Ты князь, и они смотрят на тебя. От твоего слова зависит их благополучие и жизнь. А ты ведешь себя, как мальчишка. Как они будут тебя уважать?

— Я пока княжич, и неизвестно когда стану князем, — смущенно пробормотал Гостомысл.

Князь Буревой вздохнул:

— Лучше бы это случилось попозже.

Он легонько подтолкнул в спину сына.

— Ну, беги.

Завидев князя, дружинники бросили свои развлечения и, выстроившись вдоль деревянной дорожки, дружно кланялись.

Проходя мимо них, князь кому просто кивал, кому говорил слово ласковое; никого не пропустил, — кто бы это ни был, даже самый младший мечник, — все они были другими, с которыми предстояло идти на войну, если таковая случится.

Однако поручений князь никому из них не давал, это дело воеводы. Князь давал только самые важные поручения и то — ближайшим боярам.

Князь подошел к воротам.

Здесь к его свите присоединились двое отроков, при оружии и в доспехах. Отроки обязаны были сопровождать князя, когда он выходил за ворота кремля.

На улице прохожие также кланялись князю, но предпочитали это делать издалека.

За князем кроме воеводы шла пара отроков, у которых от молодости и безделья всегда чесались руки, и потому они с удовольствием наваляют по шее всякому смерду или даже горожанину, если им покажется, что тот недостаточно почтительно приветствует князя.

А девки, те вообще прятались за заборами — у князя Буревого была молодая жена и с десяток наложниц, но и девкам он, при случае, спуску не давал.

Конечно, многим девкам мечталось о ночи с таким славным воином, как Буревой. Но они также хорошо знали, что если попадутся с грехом, то дома строгий отец задерет длинное платье, украшенное бисером и драгоценными металлами, на голову блудливой дочери и высечет узким ремешком так, что той на всю жизнь помниться будет.

Поэтому девкам лучше было держаться от князя подальше.

Наконец они пришли на причал.

Причал был почти пустой. Большинство стоявших ночью у причала кораблей ушло, а новые придут только вечером.

Но все же пара кораблей качалась на холодной утренней волне. Под присмотром купцов на них грузили товар.

Утренний Волхов блестел под ярким солнцем, словно расплавленный слиток серебра.

Отец занялся беседой с купцами, а Гостомысл взял у отроков лук и потихоньку удалился в сторону.

Рассматривая реку, он дошел до самого края причала.

Здесь у причала приткнулся небольшой струг. На крае низкого борта сидела белобрысая девчонка лет десяти и болтала в воде ногами.

Заинтересованный этим явлением, Гостомысл остановился.

— Девка, ты чего попусту болтаешь ногами? — строго спросил он.

Девчонка прыснула в кулак:

— А тебе зачем это знать?

Гостомысл подбоченился, подражая воеводе Храбру, и гордо сообщил:

— Я княжич Гостомысл. И мне до всего есть дело.

— До всего есть дело? — удивленно спросила девчонка и вредно захихикала: — Ему до всего есть дело!

Гостомысл обиделся:

— Ты чего смеешься? Ты князя не уважаешь?

— Так какой же ты князь, если у тебя еще и усов нет, — сказала девчонка и колко поинтересовалась: — Да есть ли у тебя меч?

— Есть! — сказал Гостомысл и тронул рукоять меча на боку. — Вот видишь у меня на поясе меч.

— Так он, наверно, игрушечный, — зловредничала девчонка.

— А вот иди сюда, враз тебе косы пообрубаю, — пригрозил Гостомысл и потянул из ножен небольшой мечишко.

Но девчонка не испугалась, спрыгнула из ладьи на берег и, уперев руки в тощие бока, встала перед Гостомысл ом и предложила:

— Может, побьемся на кулаках?

Гостомысл окинул оценивающим взглядом задиру: девчонка как девчонка: белобрысая; волосы заплетены в две торчащие в стороны, точно проволочные, тонкие косички; глаза сияющие, как само утреннее небо; рот в ухмылке до ушей. Только нахальная без меры. Впрочем, все девчонки нахалки.

— Не буду я с тобой драться, — рассудительно проговорил Гостомысл.

— Это еще почему? — норовисто проговорила девчонка и презрительно сощурила глаза. — Никак испугался?

— Не испугался! — насупившись, проговорил Гостомысл. — Только негоже князю с девками драться.

— Ну и ладно, — неожиданно легко согласилась девчонка и кивнула на лук за спиной Гостомысла, — это лук?

— А то что же?! — насмешливо ответил Гостомысл: девчонка начинала ему нравиться — веселая, смелая. — А тебя как зовут?

— Голубка, — ответила девчонка.

— Голубка? — Гостомысл удивленно округлил глаза. Какая же ты Голубка? Ты скорее — Росомаха. Вон как в драку лезешь.

Голубка хихикнула:

— Так я же не все время дерусь, а когда я не дерусь — я тихая.

— Что-то с трудом в это верится, — кольнул Гостомысл.

Голубка предложила:

— Давай постреляем?

— Давай, — согласился Гостомысл и снял лук с плеча.

— Чур, я первая! — заторопилась Голубка.

— А ты умеешь стрелять-то? — недоверчиво спросил Гостомысл, но лук и стрелу ей протянул.

— А то! — похвалилась Голубка. — Мне приходится ходить в походы.

— Ты в походах была? — удивился Гостомысл.

Отец пока не брал его в походы. И то, что девчонка видела, то, о чем он и не имел представления, задело его самолюбие.

Гостомысл небрежно проговорил:

— Ты же еще малая.

— А вот и была! — гордо ответила Голубка и спросила: — Куда стрелять?

— Вон в то дерево попади, — сказал Гостомысл и показал рукой на ближайшее дерево на берегу.

Дерево стояло далековато даже для Гостомысла. Он думал что Голубка тоже поймет, что до дерева слишком далеко, и она откажется стрелять по дереву. Тогда бы Гостомысл снизошел и предложил бы ей мишень поближе. Ему очень хотелось доказать этой девчонке свое превосходство.

Но Голубка, ничуть не смутившись, подняла лук и пустила стрелу. Стрела пролетела недалеко и упала на полпути.

Голубка смутилась:

— Не очень получилось. Я обычно стреляю дальше.

— Ага, — недоверчиво сказал Гостомысл, взял лук, натянул его изо всей силы и пустил стрелу. Его стрела пролетела дальше и упала у подножия дерева.

— Вот видишь, варежка соленая, как надо стрелять, — проговорил довольно Гостомысл.

Голубка обиделась:

— Я не варежка, я — русска! А ты все равно не попал, — радостно сказала Голубка.

— Я тоже обычно стреляю дальше, варежка соленая, — сказал Гостомысл и повторил: — Варежка соленая!

Голубка покраснела, сжала кулаки и пригрозила:

— Вот я тебе сейчас надаю по шее. Сам дурак.

Она была готова накинуться на него. Они были слишком юны и потому, наверно бы, драка состоялась. Но Гостомысл прекратил дразниться и замер, навострив уши.

Послушав несколько секунд, неуверенно пробормотал:

— Вроде рог дудел.

Голубка приложила к ушам ладони.

В это время снова раздался звук рога. Гостомысл встрепенулся и проговорил:

— Однако что-то нечисто!

Голубка предложила:

— Бежим к северным причалам, посмотрим?

— Бежим! — проговорил Гостомысл, и они рванули вдоль берега.

Пока бежали, Гостомысл отметил, что на берегу откуда-то появился народ, и люди тоже торопились к северному причалу.

Когда Гостомысл и Голубка подбежали к северному причалу, там уже собралась большая толпа.

Все угрюмо смотрели в сторону медленно подплывающей ладьи.

Даже с берега было видно, что у корабля довольно плачевный вид: борта утыканы дротиками и стрелами, паруса изорваны, видны следы пожара.

Гостомысл протиснулся к отцу, а вслед за ним и Голубка. Буревой покосился на девчонку.

— Что это за девчонка?

— Из солеваров она. Ладья ее отца стоит на южном причале, — быстро проговорил Гостомысл и поинтересовался: — А кто это причаливает?

— Три дня назад я посылал Медвежью лапу в Корелу. Две ладьи было. Возвращается одна, — коротко проговорил князь Буревой, и как только ладья коснулась деревянного настила, ловко переступил на палубу ладьи.

Вдоль бортов лежали раненые и тела убитых. Тела убитых были покрыты рогожей. Повсюду бурели лужи крови.

— Живой кто есть? громко спросил князь Буревой.

На корме послышался ломкий детский голос:

— Я живой!

К князю приблизился юноша четырнадцати лет. Его белая рубаха была в грязи и крови. Лицо в царапинах.

— Ты кто? — спросил князь Буревой.

— Я отрок Ратиша, сын Воислава, — сказал Ратиша.

— Знал я Воислава, — кивнул головой князь и спросил: — Где Медвежья лапа?

— На носу лежит, он ранен, — сообщил Ратиша.

Князь Буревой отдал приказ людям на берегу:

— Берите раненых и тела!

Затем прошел на нос ладьи. Тут на лавке он обнаружил Медвежью лапу.

Боярин лежал прикрытый плащом. Лицо Медвежьей лапы было бледное, словно сама смерть стояла у его головы.

— Что с ним? — склонился над ним князь Буревой.

— Он жив, — сказал Ратиша.

Медвежья лапа с трудом приоткрыл глаза.

— Что случилось, кто на вас напал? — потребовал ответа князь.

Медвежья лапа что-то невнятно проговорил, и его глаза закрылись.

Пояснил Ратиша:

— Вчера в море на нас напали заморские разбойники. Они перебили всех на второй ладье, и увели ее, а мы едва отбились — благодаря Медвежьей лапе. Он перебил много врагов, но его ранили. Так как все наши были ранены, то я в одиночку поставил парус. Хорошо ветер был попутный. И вот мы пришли.

— Ты не ранен? — спросил князь, глядя на пятна крови на рубахе Ратиши.

— Нет, это чужая кровь. Меня охранил Медвежья лапа, — сказал Ратиша.

Князь, заметив, что веки Медвежьей лапы снова дрогнули, наклонился над ним и позвал.

— Медвежья лапа, ты жив?

Медвежья лапа с трудом пошевелил губами:

— Жив я еще, князь.

— Добрый мой друг, я сейчас скажу знахарям, чтобы они занялись лечением твоих ран. Ты только выживи и верь — мы морских разбойников завтра же накажем, — пообещал князь.

Когда раненых унесли, князь закончил осмотр ладьи, велел сохранившееся добро унести на княжий двор и приказал воеводе собрать всю дружину в гриднице, а также пригласить городских старшин.

Князь Буревой, конечно, великий воин, но он силен своей дружиной, каждый из дружинников ему брат и друг, и дружинник ему дороже и ближе отца, потому что все, что он имеет, он имеет благодаря своей дружине. А дружина сильна своим предводителем. Умен и хитер вождь, значит, будет и добыча, и жизни дружина сохранит. Поэтому в таком важном деле, как война, без совета всей дружины не обойтись

Без городских старшин тоже не обойтись — без городского ополчения нельзя вести большую войну. Хотя князь и не намеревался вести большую войну, однако всякая малая война легко превращается в большую.

Через час горница была полна людей.

Бояре и городские старшины сидели на лавках вдоль стен. Гридни и отроки стояли, опершись спинами о стены.

Всяк был одет на свой вкус.

У бояр, несмотря на лето, шубы соболиного меха и шапки.

Гридни и отроки в кафтанах и шляпах пуховых. Из-под шуб и кафтанов видны штаники черного, зеленого, синего цвета.

На ногах сапоги сафьяновые на высоких каблуках, с загнутыми колесом носами, тоже разных цветов.

Простые мечники толпились на высоком крыльце, — им вход в горницу и другие княжеские палаты заказан. Эти были одеты скромнее: белые рубахи до колен, шапки из белки, кафтаны из сукна.

И никакого оружия, кроме как у тех, кто находится на службе.

Вход с оружием в княжий терем строго-настрого запрещен. За этим бдительно следят отроки у входа.

Только князь всегда при мече.

Проверив все ли на месте, воевода сообщил князю, что дружина собрана, затем стукнул посохом по полу, и громким голосом объявил, что дружина собрана для совета.

Бояре важно кивнули шапками. Князь Буревой сразу приступил к делу.

— Друзья мои, неделю назад я отправил боярина Медвежью лапу с двумя ладьями в Корелу за данью, собранной с карелов, суми и других северных народов. На обратном пути на наши суда напали морские разбойники. Вы знаете, Медвежья лапа славный воин. Но сегодня же вернулась только одна ладья, многие воины убиты, сам Медвежья лапа изранен до бесчувствия, а одна ладья с товаром украдена.

Князь поманил рукой Ратишу.

Ратиша уже успел умыться и переодеться, о произошедших с ним приключениях напоминали только запекшиеся царапины на лице.

— Иди-ка сюда, отрок, — проговорил князь.

Ратиша мгновенно вспотел: в дружине он знал уже многих, но чести стоять перед князем и дружиной он удостаивался в первый раз. Он прошел на подгибающихся ногах вперед и низко поклонился князю.

— Расскажи-ка, отрок, честному народу, что случилось с вами, — проговорил князь.

Ратиша встал лицом к дружине, поклонился и заплетающимся языком начал рассказ. Он говорил не меньше получаса, но его никто не перебивал.

Наконец Ратиша закончил рассказ, поклонился и сказал:

— Все у меня.

Немного помедлив, давая собравшимся осознать рассказ отрока, князь задал собравшимся вопрос:

— Так что делать будем, господа бояре и старшины?

Первым подал голос один из сидевших ближе всех к князю бояр — Борислав.

— Купцы рассказывают, что на западные земли нападают морские разбойники. Они грабят и захватывают тамошние земли. Похоже, они добираются и до нас. Сейчас они побили наш отряд. А завтра? Начнут брать наши города? Такое нельзя спускать. Нельзя давать им волю в наших морях, потому что дай волку палец, отхватит всю руку.

С дальнего краю вскочил боярин Девятко и загорячился:

— Хорошо тебе, Борислав, такое говорить, тебе в поход не идти, ты стар, а воевать придется нам — молодым.

Князь Буревой удивленно приподнял густую бровь, — давно он не слышал, чтобы кто-то из дружинников робел идти на войну. Однако он промолчал, он хотел выслушать мнение всех.

Девятко перебил боярин Путята:

— Воевать пойдут все дружинники, и стар, и млад. А ты не по чину вскакиваешь, Девятко. Ты сидишь с дальнего краю, потому помалкивай, пока люди помудрее тебя свое слово скажут.

Девятко покраснел и брызнул слюной:

— Правда, — я девятый сын в семье. Но куда делись мои братья? Они погибли на войнах, а ты и Борислав в это время добро наживали.

— Сядь на место, — вспылил наконец-то и воевода Храбр. — Тут все воины, и у всех гибли отцы и братья — такова наша жизнь. А тому, кто своей жизнью дорожит, тому не место среди нас. Борислав имеет много добра потому, что служит князю давно, раньше, чем ты родился. Будешь и ты хорошо служить, будет и у тебя почет и слава. Вот пойдем на морских разбойников — сможешь показать себя. А пока ты сидишь на этом месте благодаря заслугам твоего отца и братьев.

— А делайте что хотите! — раздраженно махнул рукой Девятко и сел обратно на свое место.

После этого в гриднице повисла тишина.

Подождав немного, Храбр констатировал:

— Что, больше никто не хочет говорить?

Тишина продолжалась.

Выждав немного и убедившись, что желавшие все высказали свое мнение, князь поднял руку и заговорил:

— Бояре, одна ладья с нашим добром — потеря досадная, но не велика. Однако прав Борислав, если волчонок начнет резать овец, то хорошего не жди — подрастет, все стадо перережет. Поэтому лучше убить волчонка, пока он мал. Так и разбойников, надо бить пока их мало, ибо промедлим, так за ними придут и другие, и наши моря и земли мы потеряем. А это — торговые пути и рыболовные места. Словенский народ нам не простит, если мы проспим его владения.

— Верно, — послышался шум со стороны бояр. Некоторые вскочили с криками: — князь, веди нас, мы побьем разбойников.

Как только шум стих, князь обратился к городским старшинам:

— Господа старшины, разбойников немного, всего шесть ладей, и дружина сама готова наказать разбойников. Но думаю, что на Неве пора поставить город, чтобы не пускать в наше море чужих людей. А что вы думаете?

Старшины покряхтели, и тогда поднялся городской глава Богдан. Тяжелый и широкий. Лицо выбрито до красноты.

Он рассудительно заговорил:

— У нас торговли с северными странами почти нет. Что можно у нищих купить? И нам сообщают, что разбойники вырезают местное население на захваченных землях подчистую. Ты, князь, прав, — наказать разбойников надо, чтобы впредь им неповадно было. Море наше, и чужих здесь не должно быть. Поэтому надо побить шайку морских людей наголову, чтобы и следов их не осталось. А город ставить на Неве — дело серьезное, большие расходы, а прибылей не видно, — надо еще подумать.

— Добре, думайте, — согласился князь Буревой и продолжил: — Людей в поход просить не буду, понимаю — нехорошо отрывать их от дел, когда урожай с полей собирать надо. Но кораблей с гребцами дайте нам.

Богдан оглянулся на старшин и спросил:

— Господа старшины — дадим дружине корабли?

Старшины кивнули шапками.

— Дадим. Отчего же не дать.

Богдан снова обратился к князю:

— Видишь князь, — город поможет тебе с кораблями, только пусть твои дружинники их берегут, не лезут на рожон. А то попусту спалят.

Князь Буревой окинул старшин строгим взглядом и недовольно сказал:

— Старшины, я уважаю вашу волю, но как войну вести — дело мое.

Богдан вздохнул и сказал:

— Ты прав, князь, воевать дело твое... но лучше бы сохранить ладьи в целостности. А то — когда еще построим новые корабли? Да и лишние расходы это...

Князь Буревой усмехнулся и сказал:

— Я буду помнить ваши желания.

— И дай нам долю от добычи! — поспешно крикнул с места старшина Доброжир.

В дело вмешался воевода Храбр. Он попытался пристыдить жадного старшину:

— Старшины, разве вы забыли, что доля от добычи дается только тем, кто воюет. Тем, кто рискует своей жизнью?

Доброжир поднялся и напомнил:

— Князь, мы даем тебе корабли. Но мы тоже рискуем — только своим добром. Но оно дороже жизни.

Князь Буревой поднял руку и сказал:

— За испорченные ладьи я заплачу.

— А за припасы?

— И за припасы, — сказал князь Буревой,

— А гребцы?

— Гребцы получат свою долю. И кто из горожан захочет долю в добыче, тоже может пристать к дружине. Не обделим, — сказал князь Буревой.

Доброжир сел на место.

На его губах змеилась удовлетворенная улыбка. А что же ему было не радоваться, — он уже просчитал, — отдаст на поход самые старые суда, князю некогда выбирать, а если суда будут повреждены, то он получит хорошую прибыль.

Другие старшины одобрительно кивали головами.

Богдан проговорил:

— Добре. Найдутся среди горожан желающие пойти в поход. Сегодня мы народу объявим о походе.

Все вроде бы было сговорено, тем не менее среди бояр и старшин оказались осторожные. Подал голос городской старшина Лисий хвост:

— Князь, а что боги говорят — будет ли за тобою победа?

— А вот сейчас мы их и спросим, — сказал князь Буревой и кивнул воеводе. — А ну-ка приведи сюда волхвов.

Храбр вышел из гридницы, и все затихли. Ждать пришлось долго, почти полчаса.

Наконец в гриднице появился Храбр.

Вслед за ним в комнату вошли трое волхвов с длинными белыми как снег седыми волосами и в балахонах. Один был в белом балахоне, другой в синем, третий в красном.

Через плечо у волхва в белой одежде с одной стороны висела холщовая сумка, с другой — гусли. Другие держали в руках дудки и бубны.

— Почто звал нас, князь? — спросил, поклонившись, волхв в белой одежде. Он был старшим среди волхвов.

Волхвы держались важно, — они владели тайной силой, могли говорить с богами и слышать их.

Могли ли они делать это на самом деле — неизвестно, — однако своим действиям они придавали необыкновенную таинственность, а то, что люди не знают, всегда вызывает у них страх, а значит, и уважение.

Как мы уже знаем, предком словенских князей был Великий Волхв. Он был военным вождем словенского племени. Но так как воинское счастье часто зависит от многих случайностей, которые происходили по капризу богов, то воину совершенно необходимо знать, не только что замышляет враг, но и боги.

Богов много, и каждый хочет иметь своего жреца. Однако таскать с собой в поход кучу жрецов слишком накладно. Так что пришлось Волхву самому заняться этим делом. Так и стал военный вождь главным жрецом.

Потому князь Буревой был посвящен в таинства волхвов, был среди них самым первым, и его воля была волей богов.

Однако лишний раз спросить богов благоразумнее, потому что настроения богов слишком переменчивы.

Князь подчеркнуто уважительно склонил голову перед волхвами и проговорил:

— Скажите, волхвы, будет ли нам удача в походе на морских разбойников?

Белый волхв приложил руку к груди и торжественно проговорил:

— Князь, мы спросим волю богов! -- и подал знак своим товарищам.

Те сели посредине горницы прямо на пол, и белый волхв вынул из сумки три деревянные плашки Плашки были покрашены с одной стороны в белый цвет, с другой — черный.

Все было понятно, — если плашка выпадала белой стороной вверх, то быть удаче. Ну а черной, то наоборот.

Все, затаив дыхание, стали внимательно следить за действиями волхва.

Никто не отваживался вздохнуть, не то, что слова вымолвить.

Лишнее движение могло помешать волхвам услышать богов. Тогда на неосторожного падет гнев богов. Даже самые мелкие и незначительные боги не любят непочтительного отношения к себе.

Да и товарищи в долгу не останутся — оделят тяжелым словом, а при случае и подзатыльником.

Белый волхв прижал плашки к груди, сидел некоторое время, закрыв глаза и бормоча под нос, затем открыл глаза и передал плашки волхву в синей одежде. Тот тоже закрыл глаза и некоторое время сидел, держа плашки в руке, затем неожиданно выкинул их перед собой.

Плашки с резким стуком ударились о пол, перевернулись и замерли.

Послышался, точнее, почувствовался, облегченный выдох: две плашки упали белой стороной, одна черной стороной вверх. Знак — быть добру, хотя и не очень.

Тем временем белый волхв задумчиво потрогал длинным сухощавым пальцем плашки, как бы желая убедиться, что он не обманывается в их цвете, затем собрал их, снова сидел с закрытыми глазами. После этой процедуры передал плашки товарищу в красной одежде.

Тот кинул плашки. На этот раз только одна плашка упала белой стороной вверх, две остальные — выпали черной стороной вверх.

Послышался испуганный шепот — черные плашки к несчастью.

Только князь Буревой хранил бесстрастное выражение на лице.

Гадание не заканчивалось, оно только начиналось, потому что для того, чтобы быть уверенным в воле богов, два раза кинуть гадальные плашки мало.

Теперь наступила очередь самого белого волхва.

Он снова долго сидел, прижав плашки к груди и бормоча под нос что-то невнятное: слышалось только — «ш-ш-ш», «ч-ч-ч».

Наконец он открыл глаза, и все поняли, что боги пока не дали ему ответа.

Белый волхв ударил по струнам гуслей, послышались удары бубна, пронзительно завизжал гудок. Волхвы стали ходить по кругу. Быстрее и быстрее. Их глаза закатились белыми шарами.

Все присутствующие почувствовали, как у них по телу пробегает дрожь. Когда волхвы начали спотыкаться от усталости, неожиданно белый волхв подскочил к князю и сунул ему в руки плашки.

— Бросай князь! Бросай скорее! — закричал волхв. — Пусть боги скажут свою волю.

Князь Буревой тут же отбросил дощечки, точно они вдруг превратились в горящие угли.

Все окаменели. Плашки покатились по полу, затем застыли. Все увидели, что две упали белой стороной вверх и одна черной.

Князь Буревой сидел с белым, словно покрытым мелом, лицом. Три раза кинули гадальные плашки, и все три раза выпадало черное. Черное — знак беды.

Кто-то не удержался и охнул.

Белый волхв поднял руку, и снова стало тихо. Волхвы подошли к плашкам и сели на пол вокруг. Каждый из волхвов потрогал черную плашку пальцем, затем, пошептавшись, волхвы встали.

Белый волхв подошел к князю Буревому и, наклонившись к его уху, что-то шепнул.

Очевидно, это было страшное известие, так как по телу князя пробежала крупяная дрожь. Однако через мгновение он овладел собой и громко проговорил:

— Волхв, объявляй волю богов... какой бы она ни была.

Волхв поклонился ему, повернулся к боярам и тихим голосом объявил:

— Боги говорят, что победа в войне с разбойниками будет за словенами!

Словно прорвало плотину, послышались крики радости:

— Слава бесстрашному князю Буревому.

Князь Буревой поднял руку, требуя тишины. Когда крики радости утихли, князь холодно, — только по щекам пробегали желваки, — сказал:

— Однако это не вся воля богов! Говори дальше, волхв!

Снова в комнате воцарилась тишина.

Лицо волхва побледнело и слилось с его одеждой. Треснутым голосом он проговорил:

— Но за победу придется заплатить дорогой ценой. Самый лучший из воинов... умрет!

Еще с минуту в горнице была тишина, и каждый думал, что предсказание касается его, потому что каждый из них считал себя лучшим воином.

Тишину прервал князь Буревой. Он встал и торжественно объявил:

— Боги говорят, что будет победа в войне на стороне сло-вен. Это главное. А жизни наши, всего лишь искры в пламени костра. Умрем мы, но костер не погибнет, и наш род будет жить дальше. А мы пойдем по пути в рай. И наша жизнь только начнется.

Бояре закивали головами.

— Истинно — мы смерти не боимся. Игра со смертью — наша жизнь.

Лицо князя Буревого ослабло, и он сказал:

— Волхвы, передайте богам, что если мы победим, то когда вернемся с похода, я принесу им великую жертву. Ну а если не победим, то я накажу их.

Волхвы вздохнули: однако за плохое пророчество запросто можно и пострадать.

Боги суровы, но и словене их не балуют: неугодных богов секут и топят в реках. А уж того, кто передает плохие вести от богов, и накажут подавно. Бывало, неудачливых предсказателей и топили. Торжественно. Чтобы было не обидно.

Глядя на радость волхвов, князь Буревой едва заметно усмехнулся и добавил:

— А вы, волхвы, собирайтесь, пойдете с нами в поход.

На лицах волхвов отразилось недоумение. С губ невольно сорвался вопрос:

— Зачем?

Князь Буревой стер улыбку с губ.

— А для того, чтобы в случае чего было спросить с кого...

План похода составили простой, — день затратить на поиски разбойников, а как найти их, так сразу с ходу и громить.

Князь Буревой, привыкший к победам, был уверен, что на Нево-озере не найдется силы, которую он не смог бы побить.

Да и из дружинников никто не сомневался в быстрой победе.

И так как поход ожидался недолгим, то больших сборов не стали делать, и отплытие назначили по утренней заре.

С отплытием поторапливались, чтобы разбойники не успели сбежать в Западный океан.

Пока отец занимался делами, необходимыми для подготовки похода дружины, Гостомысл, не дожидаясь обеда, кинулся на причал, чтобы проследить за подготовкой княжеской ладьи. Заодно он надеялся встретить на причале Голубку. Эта девчонка, несмотря на дерзость, почему-то ему понравилась.

Правда, Гостомысла по пути перехватила мать:

— Гостомысл, ты бы поел, а то ведь пропадешь на весь день.

— Некогда, матушка! — отмахнулся Гостомысл и, словно озорной жеребенок, рванулся в сторону причалов.

Однако на причале обнаружилось, что послеобеденный отдых еще не закончился, и на причалах было пустынно.

С Нево-озера веял слабый ветерок: мокрый и пропахший рыбой.

Большие корабли и струги томно шевелились на малой волне, и с тихим скрипом терлись боками о дерево причалов.

На княжеской ладье, прислонившись спиной к мачте и уронив копье на плечо, мирно дремал сторож. Другой сторож дремал у борта над удочкой из длинной орешины.

Ничто не говорило о том, что княжеская дружина готовится в поход.

Разочарованный этим Гостомысл остановился около ладьи и стал наблюдать за поплавком: поплавок медленно двинулся по воде в сторону, однако сторож даже не пошевелился.

На крючок похоже попалась большая рыба, потому что вокруг поплавка начали появляться буруны, и жилка туго натянулась, грозя утащить удочку в воду.

— Эй, на ладье! — смеясь, крикнул Гостомысл. — Смотри, сом утащит, и тебя, и ладью.

Сторож встрепенулся, и спросонья уронил удочку на воду, и удилище поплыло по воде к камышам на противоположной стороне реки.

Сторож в расстройстве хлопнул себя по бокам.

— Ах, какое несчастье!

— А ты ширше разинь рот! — посоветовал Гостомысл.

— А вот я тебя! — зло пригрозил сторож, но, рассмотрев, кто перед ним, смягчился. — Ты почто, княжич, в такую рань пришел?

Гостомысл принял важный вид.

— Так проследить надо за сбором ладьи.

Тут к разговору присоединился и сторож, дремавший у мачты. Проснувшись, он подошел к борту и заговорил с Гостомыслом:

— Будь здрав, княжич! Ты чего ищешь?

— Я думал, что корабли уже готовят в поход, пришел посмотреть, — сказал Гостомысл.

— А-а! — зевнул сторож и сказал: — Ты погоди немного, скоро люди придут. А пока зайди на ладью, осмотрись.

— Позже! — махнул рукой Гостомысл.

Он уже увидел, как со стороны города появилась толпа людей с поклажей. Во главе толпы шел воевода Храбр. Рядом с ним кормчий Ерш.

Ерш — худой и маленький, — но, несмотря на невзрачный вид, он был самый лучший кормчий в городе.

Сом, конечно, был еще лучше, но он с ранами остался дома, хотя и рвался отомстить разбойникам.

Подойдя к Гостомыслу, Ерш поздоровался с ним и одобрительно заметил:

— Ты уже здесь, княжич?

— Здесь. Пришел посмотреть, как готовятся корабли в поход, — дружелюбно сказал Гостомысл.

— Ладно, что у тебя глаз не спящий, — похвалил Ерш.

Храбр мягко потрепал Гостомысл а по плечу и сказал:

— Ну что, княжич, давай грузиться?

Вопрос был риторическим. Разумеется, Храбр в этом деле обошелся бы и без разрешения Гостомысла.

Храбр развел дипломатию умышленно. Гостомысл последняя надежда князя, его наследник. Князь уже немолод, и когда-то этому мальчику придется возглавить отцовскую дружину. Для дружинников будет лучше, если к этому времени Гостомысл будет готов водить дружину. И хотя наставником Гостомысла был ушлый Стоум, которого в дружине за хитрость недолюбливали, каждый из дружинников почитал своим долгом помочь будущему вождю советом.

Гостомысл уважительно кивнул головой и сказал:

— Грузите!

Тем временем Ерш забрался в ладью, осмотрел ее от носа до кормы и наоборот — нет ли течи, или какой другой неисправности, — и только после этого стал показывать людям, куда и что класть.

В общем-то, на корабле особых удобств не было. В трюмы складывали запасы еды, мешки с хлебом, вяленое и соленое мясо, немного рыбы — ловить рыбу некогда будет. Бочонки с хорошей водой. Нево-озеро — пресное, вода мягкая, прозрачная, но кто знает, куда может завести военная тропа?

Мальчишки городских торговцев притащили также корзины с яблоками и грушей.

Тем временем мечники укрепили на бортах ладьи большие грубые щиты. А в высокие корзины, привязанные к бортам, сложили запас стрел.

После этого Храбр ушел, оставив Ерша и Гостомысла распоряжаться на ладье. Но так как на княжеской ладье распоряжался опытный кормчий, а люди не первый раз готовились в поход, то Гостомыслу оставалось только наблюдать за происходящим.

Разумеется, роль пассивного наблюдателя ему быстро надоела, и он, решив посмотреть, что происходит на других ладьях, спустился с корабля и отправился по причалу.

Осмотром он установил, что сила собиралась внушительная: больших ладей было всего две, остальные легкие струги — но их было почти три десятка. На легких стругах легче гнаться за разбойниками, когда те станут утекать.

Тут ему попалась на глаза Голубка.

Голубка, согнувшись набок от натуги, тащила большой узел. Заметив Гостомысла, расцвела да самых ушей, словно кошка, встретившая на узкой дорожке жирную мышь; положила узел на землю у ног и задала задиристый вопрос:

— Эй, княжич, ты чего тут делаешь? Рыбу собрался ловить?

— В поход готовлюсь бить разбойников, не видишь, что ли, варежка соленая? — насмешливо кольнул в ответ Гостомысл.

Голубка сощурила глаза.

— Княжич, не хвались, идучи на рать, а хвались, идучи с рати.

Не зная, что ответить, Гостомысл от досады нахмурил тонкие белесые брови. Но на лице Голубки появилось серьезное выражение.

— Княжич, а ты не обижайся, — с разбойниками воевать дело опасное, поэтому хочу предупредить, чтобы ты был осторожен.

Гостомысл надменно усмехнулся, и объявил:

— Мы собираем три сотни воинов, а у них всего-то не больше сотни, и то часть их побил Медвежья лапа.

— Так-то оно так, только морские разбойники ужасно хитрые. Их силой не просто взять, — сказала Голубка с досадой.

Гостомысл бросил на Голубку недоверчивый взгляд и спросил:

— А тебе-то, откуда это знать?

Голубка улыбнулась и сказала:

— Ну, я ведь не раз бывала с отцом в походах, приходилось воевать и с разбойниками.

— Ты — в походах? — недоверчиво воскликнул Гостомысл. В прошлый раз это заявление Голубки воспринял за хвастовство. — Да кто же тебя, сопливую девчонку, возьмет в военный поход?

Голубка гордо задрала курносый нос.

— Так потому и берут, что мой отец князь Радосвет — вождь Ророгов.

— Каких еще Ророгов? — удивился Гостомысл.

Голубка захихикала.

— Тю на тебя! Ты что не знаешь, что Сокол-Ророг — наш предок?

— Чей? — с недоумением спросил Гостомысл.

— Предок вождей нашего племени, — сказал Голубка.

— А наш род идет от самого Сварожича, — похвастался Гостомысл.

Их разговор прервал окрик с ладьи:

— Голубка, долго ты еще там будешь прохлаждаться?

— Щас! — крикнула Голубка и, ухватившись за узел, проговорила: — Ну, ладно, побегу я, а то дядя будет ругаться, мы утром ведь тоже уходим.

— И куда? — машинально задал вопрос Гостомысл.

— В Руссу возвращаемся. Нам уходить далеко теперь никак нельзя — побьют вас разбойники, кто защищать город будет?

— Не каркай, как старый ворон, — сказал Гостомысл.

— Я не ворон, — строптиво ответила Голубка.

— Ну, ворона, — сказал Гостомысл.

— И не ворона, — сказала Голубка.

— Тогда варежка соленая, — сказал Гостомысл.

Голубка обиженно засопела, взяла узел и потащила его к ладье, но через пару шагов, оглянулась и сказала:

— Княжич, ты только береги себя.

— А что, понравился? — спросил с насмешкой Гостомысл.

— Понравился, — притворно беззаботно хихикнула Голубка. Но через секунду улыбка исчезла с губ, а в ее глазах появилась жалость. — Убьют тебя, глупенький, кто меня возьмет замуж?

Гостомысл покраснел и пробормотал:

— Да рано вроде бы нам жениться.

— А ты года через четыре сватов присылай, посмотрим, — снова хихикнула Голубка и легко взбежала на борт ладьи.

Гостомысл постоял некоторое время, затем побрел к своим ладьям. Около ладей его встретил отец.

— А, — пришел наконец-то. И где ты ходил? — спросил отец.

— Я ходил к русской ладье, — сказал Гостомысл.

— Ты с кем то разговаривал на русской ладье? — спросил князь.

— Так, с девчонкой одной. Говорит, что она дочь князя Ра-досвета, вождя Ророгов, — сказал Гостомысл.

Отец хмыкнул.

— Да? А что она тут делает?

— Она с дядей. Наверно, на торг приходили.

— Но вообще-то у руссов добра не перечесть, да и воины они добрые. — Немного подумав, добавил: — Все племена, живущие от Северного моря до южного, нашего корня. Мы одного славянского народа. Наш общий предок — сын Ноя Афет, которому достались на западные и на северные страны до полунощия. Но правнуки Афетовы, Скиф и Зардан, отделились от рода своего в западных странах и поселились в Ексинопонте, и жили там много лет. Их князьями были: Словен, Рус, Болгар, Коман, Истер. Через некоторое время, когда люди расплодились, Словен и Рус со своими ближними ушли на север. По происшествии времени и от нашего народа стали отделяться племена.

Древляне, северяне, радимичи и вятичи, которые стали жить отдельно среди лесов темных, имеют обычаи дикие, подобно зверям. Питаются всякою нечистотою. В распрях и ссорах убивают друг друга. Не знают браков, основанных на взаимном согласии родителей и супругов, уводят или похищают девиц. Не ведают целомудрия, ни союзов брачных. Молодые люди обоего пола сходятся на игрища между селениями: без всяких обрядов соглашаются жить вместе. Поляне смирнее, кротки и тихи обычаем; стыдливость украшает их жен. Но они пугливы, готовы всякого терпеть над собой. Я не осуждаю их обычаи. Каждое племя вправе иметь закон, который они пожелают, какими бы они дурными нам ни казались. А у руссов свой порядок. У них в городе между собой не дерутся, законы имеют и соблюдают, а если кто тронет одного из них — все встают на его защиту. Дань они платят исправно. Это хорошо. Плохо только, что их князья и старшины отгораживаются от родства со своим народом. Похоже, в этом они берут пример с подлых ляхов. Но ляхи злы на нас, потому что старшими среди славянских племен стало словенское племя. А эти чего хотят? Пока не знаю. Покончим с разбойниками, займусь и руссами. Надо заставить их князей и старшин родниться со славянскими лучшими людьми.

Гостомысл смущенно проговорил:

— Понравился я ей... говорит, — сватов присылай через четыре года.

— А что? Это хорошая мысль! Возьмем тебе в жены твою варежку, — с серьезным видом сказал князь и улыбнулся.

Гостомысл почувствовал, как к щекам прилил легкий румянец.

— Так она совсем маленькая девчонка... И нахальная такая, — сказал Гостомысл.

Так ей через четыре года будет шестнадцать годков — красавицей станет. Умная девчонка — заранее себе жениха выбирает. А то, что нахальная, так это даже хорошо, интересы мужа бдить будет, — сказал князь и, лукаво улыбнувшись, спросил: — Она-то тебе нравится?

Гостомысл густо покраснел и пробормотал:

— Она какая-то другая.

— Конечно, другая. Так уж бог создал, что людей он поделил на две половины — мужчин и женщин. Женщины продолжают род, а мужчины живут ради обеспечения покоя и благополучия женщин. Без женщин не было бы мужчин, а без мужчин не было бы женщин. Поэтому в том, что девочка нравится мальчику, ничего постыдного нет, — проговорил князь.

— Не знаю. Кажется, нравится, — сказал Гостомысл.

— Кажется? — Князь Буревой положил тяжелую руку на плечо сына. — Ну, ладно. Четыре года надо еще прожить. А пока идем, посмотрим, как ладьи приготовили, а потом пир во дворе будет — перед войной дружине надо развлечься.

Гостомысл вздохнул:

— Не люблю я пиров, скучно на них.

— Все равно терпи, нравоучительно проговорил князь, — будь весел и приветлив: не давай знать, что тебе пир с дружиной в тягость, потому что в дружине твоя сила; а станет князь немил, так уйдут к другому князю. А на пиру вина не пей, только чуть-чуть пригубливай, чтобы быть умом трезвым, да примечать какие разговоры ведут дружинники, да нет ли у них недовольства в чем-либо князем. Дружинникам немного надо — был бы князь приветлив и заботлив, да делился законной долей добычи. Угоди дружине в малом — сторицей отдаст.

Подготовка кораблей в поход шла по обычному порядку.

На княжеской ладье места давно были распределены: с князем ходили самые верные и опытные.

И у гребцов тоже были свои места.

Каждый знал свое место, и никто не мог нарушить этот порядок. Поэтому погрузка шла быстро, никто не шатался по ладье без дела.

Князь Буревой неторопливо шел по причалу. Рядом с ним шел Гостомысл.

Гостомысл отметил, что на стругах шума и суеты было больше, — начальникам стругов приходилось спорить, распределяя места воинам на незнакомом судне.

— Чего это они ругаются? — спросил Гостомысл отца.

— Так воины хотят быть поближе к своему начальнику, чтобы быть у него на виду. А гребцы хотят сидеть рядом со своими друзьями, — сказал князь.

— Они подерутся, — сказал Гостомысл.

— Не подерутся. Не стоит вмешиваться в эти споры, — пусть сейчас разберутся, кто кому мил, в море некогда будет разбираться, — проговорил князь Буревой и остановился около большого корабля.

К нему тут же подошли Храбр и Стоум.

— Ладья почти готова, — начал докладывать Храбр, но его отвлек шум на ближайшем струге.

Двое гребцов с багровыми лицами, недовольные тем, что их посадили рядом, дружно нападали на начальника струга.

— Замолкните на струге! — крикнул Храбр и для весомости слов пригрозил: — Будете лаяться, прикажу всех на струге выпороть.

Пока в поход не вышли, воевода не имел власти над гребцами, но как только струг отчалит от берега, ситуация переменится. Сообразив это, недовольные сбавили голос. Теперь они ругались хриплым шепотом.

Храбр отвернулся.

— Князь, осталось коней погрузить, — закончил он доклад.

— Идем в море с конями? — с обычной язвительной усмешкой на губах спросил Стоум.

Князь Буревой его намек понял и сказал:

— Храбр, не будем брать коней. Зачем нам кони? С морскими разбойниками на земле воевать не придется, а по воде кони не бегают. Так что будут только мешаться.

— Хорошо! — сказал Храбр. — На освободившееся место я погружу дополнительно мешков с крупой.

— Зачем столько крупы? — удивленно спросил Гостомысл. — Мы же идем только на три дня.

— На всякий случай. Собираешься в поход на день — бери запасов на неделю, — сказал Храбр.

— Ладно. Но лучше стрел возьми побольше, — сказал князь Буревой.

Получив указания, Храбр ушел, и князь стал смотреть на воду. По воде, кружась в водоворотах, плыли какие-то щепки.

— Там идут дожди, и течение прибавилось, — сказал Стоум, кивнул головой куда-то в сторону.

— Это хороший знак? — спросил Гостомысл.

— Скоро настанет время убирать жито, — проговорил князь Буревой. — Лучше было бы, чтобы дожди прекратились.

— Под дождем жито может сгнить, — сказал Стоум.

— Если земледелец плохой, то да, — солидно сказал Гостомысл.

Стоум, взглянув на Гостомысла, проговорил:

— Князь. Мы не первый раз идем в поход, а у княжича до сих пор нет своей дружины.

Князь Буревой окинул взглядом сына. Взгляд был несколько удивленный, точно он увидел сына первый раз.

— Однако ты вырос, — сказал князь.

Гостомысл покраснел и сказал:

— Мне почти тринадцать лет.

В глазах князя появилось тоскливое выражение.

— Двенадцать пока... а я еще крепок, — сказал он.

Гостомысл насупился. Он подумал, что Стоум завел бесполезный разговор, потому что отцу не нравится, когда заходит речь о замене ему.

—- Желаю, чтобы ты, князь, прожил еще очень долго, — сказал Стоум, немного помолчал, затем вполголоса заметил: — Однако судьба переменчива, и воины часто не от старости умирают.

Князь Буревой вспомнил о погибших сыновьях и нахмурился.

— Молодой князь имеет право на свою дружину, так заведено предками, — заговорил он, и в его голосе чувствовалась застарелая тоска. — Однако молодые птенцы, вылетая из гнезда, слишком часто гибнут.

— Но, не вылетев из гнезда, птенец не научится летать, — сказал Стоум.

— Разумно, — сказал князь и отвернулся.

С причала народ уже уходил, на причале оставались только сторожа с копьями. Сторожа вязали факелы из рогож и опускали их в смолу.

Гостомысл проговорил:

— Боярин Стоум, не надо заводить этот разговор. У отца есть крепкая дружина. А придет время...

Князь Буревой перебил его:

— Стоум прав. Жизнь воина висит на тонкой нити. Моя дружина хороша для меня. Дружинники жизнь отдадут за меня. Но будут ли они другами моего сына? Не знаю... у моих сыновей были свои дружины... но сыновья погибли.

— Я своих братьев не знал, — сказал Гостомысл.

— Они были крепкие воины, но судьба им не дала долгой жизни. Никто в этом не виноват, — сказал Стоум.

— Проклятие... неужели все повторится? — задумчиво проговорил князь.

— Ну так что? — спросил Стоум. — Мне уходить?

— Погоди, — сказал князь. — Ты воспитатель моего сына. Ты думаешь..?

— Другие твои сыновья в его возрасте имели дружины. У меня он многому научился. Думаю, он может и сам водить дружину. Я уверен в этом. Но одно дело знать, другое уметь, — сказал Стоум.

— Все ушли с причала, — сказал Гостомысл.

Он очень хотел собрать свою дружину. Но он боялся ответа отца, так как понимал, что, если отец сейчас откажется дать разрешение собрать дружину, то ему придется ждать. Долго.

На сердце юноши затлел огонь злобы, — отец и в самом деле крепок, и может прожить очень долго, и все это время он должен будет повиноваться воле отца.

— Ты мой отец, я приму любое твое решение, — сказал Гостомысл.

Князь Буревой бросил удивленный взгляд на сына.

— - Ты нрав, боярин, — сказал князь. — Если птенца слишком долго держать в гнезде, то когда придет время, он не захочет лететь. Тогда он погибнет.

— И что? — встрепенулся Гостомысл. Он уже почувствовал запах свободы.

Князь обнял сына.

— Ты повзрослел, поэтому разрешаю тебе набрать молодую дружину. Бери со складов все, что хочешь. Твоя дружина должна быть самой лучшей, — сказал князь. Отстранившись, пристально взглянул в глаза сына. — Только помни, что, кроме тебя, у меня никого нет.

— Я ему дам лучших отроков, — сказал Стоум. — Они будут любить его и хранить крепче себя.

— Кого ты хочешь ему дать? — спросил князь.

— Сначала, с твоего позволения, князь, приставлю к княжичу слугой отрока Ратишу, — сказал Стоум.

— Это тот, что был на ладье Медвежьей лапы? — спросил князь.

— Да, — сказал Стоум.

— А что Медвежья лапа о нем говорит? — спросил князь.

— Говорит, — Ратиша юноша смелый, имеет ум, дрался с разбойниками умело. Любопытен, любит учиться — все у кормчего выспрашивал, как управлять судном.

— Это хорошо, — сказал князь. — Кто его отец?

— Воислав, — сказал Стоум.

— Помню, хороший был боярин. И сын его должен быть добрым воином, — сказал князь и обратился к сыну: — А что ты думаешь?

— Я возьму всех, кто захочет пойти ко мне в дружину. — С плохо скрываемой радостью сказал Гостомысл. Отец согласился дать ему дружину, и он почувствовал на сердце облегчение. Теперь он старался скорее забыть свою злобу на отца

Князь сказал:

— Хорошо. Стоум, приставь пока одного Ратишу к княжичу. Пусть будет рядом с ним во время похода на разбойников. А вернемся — помоги княжичу набрать дружину.

— Помогу, — сказал Стоум.

— Ну, идем в город, — сказал князь.

Они медленно пошли в город. А, обрадованный итогом разговора, Гостомысл жеребенком побежал впереди.

— И все же он совсем еще мальчишка, — сказал, глядя ему вслед, князь.

— Да, он очень молод, — сказал Стоум.

— Он не похож на меня. Он похож на девочку. Какой-то мягкий... пугливый, — сказал князь.

— Он еще мал и не уверен в своих силах. Ему тоже не нравится, что он не похож на тебя. И из-за этого он злится на себя. Но злость даст ему характер, — сказал Стоум.

— Но сможет ли он водить дружину сейчас? Не рано ли я даю ему дружину? — снова высказал сомнение князь.

— Я учу его счету, письменности, иностранным языкам... — начал Стоум.

— Греческий язык не сделает его воином, — резко заметил князь.

— Благодаря умению читать греческие книги он станет полководцем. А это для князя важнее, чем уметь махать мечом, — сказал Стоум.

— Наши корни древнее греческих. Мы не раз били греков, — ревниво сказал князь.

— Да, но, к сожалению, мы не умеем беречь наши книги и знания, а греки умеют, — сказал Стоум.

— Наш народ не виноват в этом. У нас города деревянные, и потому часто горят, — сказал князь.

— А у них — каменные! И нам надо строить каменные города, — сказал Стоум.

— Глупо строить из камня города там, где нет камня, зато много леса. К тому же дерево придает нам здоровья, — сказал князь. — Да и зачем нам каменные города, если у нас нет врагов, способных брать наши деревянные города?

— Пока — нет, — сказал Стоум.

— Когда появятся, тогда и будем строить из камня, — сказал князь. — А пока незачем тратить силы на то, что, может быть, никогда и не понадобится.

Князь усмехнулся:

— Стоум, ты смотришь на жизнь слишком мрачно. С такими мыслями впору помирать.

Стоум рассмеялся:

— Так потому и думаю, что не тороплюсь помирать.

Они подошли к воротам, и князь сказал:

— Ладно, учи его, но не забывай, что в дружине князь должен быть первым воином.

Утром выходили затемно.

Во дворе уже собирались дружинники. Хотя на дворе и был июль, железные кольчуги и доспехи покрывались бисером мелких, блестящих в огнях факелов золотистым оттенком капель росы — заморозок.

Гостомысл вышел из теплого терема во двор и остановился. Изо рта вырвался пар. Мороз мгновенно забрался под рубаху, и по телу ударила мелкая дрожь.

— Ты дрожишь, как мокрый цуцик, — сказал Храбр, который стоял около крыльца.

— Я не замерз, — сказал Гостомысл.

— Так заболеть недолго. Ни к чему это в походе, — сказал Храбр и подал княжичу свой легкий полушубок. — Завернись.

Полушубок ударил в нос дурным запахом кислой овчины, и Гостомысл поморщился.

— Зато в полушубке будет тепло, — сказал Храбр.

Гостомысл накинул на плечи полушубок. Полушубок был большой, точно доха, и под ним стало жарко, точно на печи. Шерсть защекотала щеку, и Гостомысл провел ладонью по щеке.

К ним подошли Стоум и Ратиша. У обоих оружие, доспехи, и полушубки. У Ратиши на боку большая сума.

— Хорошо, что ты надел шубу. В этом году холодное лето. А на воде будет совсем зябко, — сказал Стоум и кивнул на Ратишу. — Княжич, вот тебе Ратиша.

— Я знаю его, — сказал Гостомысл. — Видел на причале.

Ратиша кивнул головой и сказал:

— Мы знакомы с княжичем.

— Как приказал князь, он будет в походе твоим слугой, — сообщил Стоум.

— Ну да, — сказал Ратиша. — Отныне княжич для меня самый лучший господин. Если ему будет угрожать опасность, то я лучше умру.

— Не надо умирать. Я верю тебе. Сейчас отец выйдет, и мы пойдем на причал, — сказал Гостомысл.

— Ага, — сказал Ратиша и показал суму. — Я взял в суму еды для тебя.

— Я не хочу есть, — сказал Гостомысл.

Из терема вышел князь Буревой. На нем поблескивали доспехи. За ним вышла Веселка в белой рубахе, — она зябко куталась в цветастую шаль.

Буревой поцеловал ее в губы и сказал:

— Оставайся.

— Я пойду с тобой на причал, — сказала Веселка.

— Ты не одета. Да и плохая это примета, когда женщина провожает мужчину на причале, — сказал князь.

Веселка коснулась головой его груди.

— Если с тобой что случится... — начала она.

— Ничего со мной не случится. Не первый раз иду в поход. Волхвы нагадали победу, — сказал князь. — Все, я пошел.

На глазах Веселки появились слезы, и она шмыгнула носом.

Наблюдая, как мать прощается с отцом, Гостомысл почему-то почувствовал себя неловко и отвернулся.

Князь Буревой решительно отстранил от себя жену и спустился с крыльца.

— Здрав будь, — встретили его Храбр и Стоум.

— Отец, будь здрав, — сказал Гостомысл.

— Однако заморозок! — сказал князь, но кутаться в перекинутый через плечо плащ из толстой шерсти не стал. Презрительно скривил губы.

Храбр, следуя примеру князя тоже откинул назад плащ.

Другие дружинники, увидев князя, также начали кланяться и приветствовать его.

— Все собраны, можно идти, — доложил Храбр.

Князь окинул взглядом дружинников.

В поход дружинники оделись попроще и попрактичнее: полотняные цветастые рубахи, штаны из грубого сукна, заправленные в кожаные сапоги с низким каблуком.

Поверх рубах кольчуги из крепкого харагула, которого не разрубить железным мечом разбойников.

Поверх кольчуги рубаха из толстой буйволовой кожи — кожаная рубаха защитит и от удара мечом, и от ненастья.

А также — островерхий шлем с забралом, отполированным, как зеркало. Щиты.

Из оружия: мечи, копья, луки, стрелы. Мечи только у богатых дружинников, у остальных — боевые топоры, кистени и булавы.

У ворот виднелись слуги, у их ног лежали завернутые в свертки горшки с горячей кашей. Слуги должны были принести на струги горячую еду. Князь вчера сказал, что готовить пищу днем некогда будет.

— А где горожане? — спросил князь.

— Они за воротами кремля, — сказал Храбр.

— Тогда пошли, — сказал князь и пошел в сторону ворот. Рядом с ним шли Храбр и Стоум.

Гостомысл и Ратиша немного отстали.

— Ведь ты уже бился с разбойниками? — спросил Гостомысл Ратишу.

— Да. Только я стрелял из лука. Медвежья лапа не дал мне биться мечом или топором, — сказал Ратиша.

— Страшно было? — спросил Гостомысл.

Ратиша замялся. Ему не хотелось выглядеть перед княжичем трусом. Однако, немного подумав, все же признался:

— Страшно.

— А я еще ни разу не был в бою, — с сожалением проговорил Гостомысл.

— Князю не надо биться с мечом, — заметил Ратиша.

— Нет, надо, — сказал Гостомысл.

— Зачем? — спросил Ратиша.

— Князь должен быть первым воином в дружине, — сказал Гостомысл.

— Может быть, — сказал Ратиша.

Кто-то из горожан тихо ворчал:

— В такую холодину спать бы под теплым боком женки.

На него рыкнул дружинник:

— Не скули, а то по сусалам съезжу!

Горожанин лениво, без особой злости огрызнулся:

— А вот я тебе самому так съезжу, что мало не покажется.

В темноте не было видно ругающихся. Кто-то другой из темноты шикнул:

— А ну тихо, задиры!

— Князь должен водить дружину. Для этого нужны ум и хитрость, —- продолжил Ратиша.

— Стоум тоже так говорит. Но отец назначил воеводой не его, а Храбра, — сказал Гостомысл.

— Князю виднее, — сказал Ратиша, но, немного подумав, добавил: — Храбр не князь, он должен только выполнять его волю.

Они шли некоторое время молча. Когда вышли за ворота города и увидели причалы, Ратиша спросил:

— Стоум говорил, что после похода ты будешь набирать молодую дружину?

— Буду, — подтвердил Гостомысл.

— Это хорошо. У меня есть на примете подходящие парни, — сказал Ратиша.

— Вернемся с похода, приведешь их ко мне, — сказал Гостомысл.

— Приведу, — сказал Ратиша и громко вздохнул.

— Чего вздыхаешь? — спросил Гостомысл.

— Вообще-то старая дружина обычно не любит молодую дружину. Если будем собирать дружину на княжеском дворе, то старики будут мешаться, — сказал Ратиша.

Гостомысл поморщил лоб и согласился:

— Ну да, это так.

— Поэтому надо собирать молодую дружину на другом дворе. На другом дворе старики не будут лезть с насмешками, да и удобнее это — ты будешь сам хозяин, — сказал Ратиша.

— Правильно говоришь, — сказал Гостомысл. — Отец сказал, что я все могу взять, что нужно для молодой дружины. Я попрошу отца, чтобы он дал мне двор.

Ратиша повеселел:

— Это будет чудесно.

Пока разговаривали, пришли на причал

Было еще темно, но у каждого корабля стоял сторож с факелом и флагом, поэтому каждый без суеты сразу шел к своему судну.

Пока рассаживались, князь и воеводы Храбр и Стоум остановились посредине причала и стали и наблюдать за погрузкой.

Гостомысл остановился рядом. А Ратиша потащил тяжелую суму на княжеский корабль. Вернулся од быстро, сообщил, что погрузка почти закончена и предложил идти на княжескую ладью.

- Ладно, - сказал Гостомысл и шагнул ко качающемуся мостку.

- Осторожнее, княжич, так можно и в воду свалиться, - поспешил на помощь Ратиша.

- Ратиша, я не маленький. Без дела не беспокойся. -- сказал Гостомысл, но обиды в его голосе не было, - наоборот, ему было приятно, что Ратиша заботится о нем.

Гостомысл подумал, что Ратиша обязательно будет заботиться о нем, потому в старой дружине он всю жизнь будет ходить в младших дружинниках, только с молодым князем он может стать боярином. И другие молодые дружинники будут преданы ему, потому что только молодой вождь дает им богатство и высокое место в дружине.

Взойдя на ладью, Ратиша шумно потянул носом воздух и вслух отметил:

- Однако теплом пахнем!

Гостомысл последовал его примеру и почувствовал, что и в самом деле откуда-то тянуло теплой горечью дыма.

Ратиша опять исчез и, появившись через секунду, позвал:

- Княжич, в будке на носу тепло. Илди сюда.

В полушубке было тепло, но зато Гостомысл почувствовал голод. Вспомнив, что Ратиша прихватил еду, зашел в будку.

Здесь и в самом деле было тепло - в большой глиняной чаше посредине дымился огонь. Над огнем висел котел. Судя по вкусному запаху, в нем варилась каша с мясом.

Распоряжался всем этим повар - толстый и маленький человек.

У стены был пристроен топчан, укрытый толстыми медвежьими шкурами. Перед топчаном стоял длинный стол.

- Княжич, хочешь киселю? - спросил Гостомысла повар.

- Хочу, - сказал Гостомысл и сел па лавку.

Повар, повозившись немного у очага, поставил перед ним кружку с густым варевом. Гостомысл осторожно прикоснулся губами к краю кружки. Кисель был горячий, и Гостомысл отодвинул кружку.

- Не хочу, горячее.

— И в самом деле — горячий, — тонким голосом сказал повар и предложил: — Ты подожди, скоро он остынет. А чтобы не скучать... — Повар подал Гостомыслу кусок мяса на косточке. — Возьми, погрызи пока мяса.

Гостомысл взял мясо. Кость обжигала пальцы, но Гостомысл осторожно зубами откусил кусок и положил косточку на стол.

— Не буду я мясо. Оно тоже горячее, — сказал Гостомысл.

Повар ахнул:

— Ай. Не угодил тебе княжич — все горячее.

— Ладно, — сказал Гостомысл. — Я позже поем. А пока сходим посмотрим, что делается снаружи.

— Дай-ка, княжич, косточку мне? — спросил Ратиша.

— Возьми, — сказал Гостомысл.

Ратиша завернул косточку в чистую тряпочку и сверток сунул за пазуху.

— Вдруг захочешь есть, а мясо-то будет теплым, — пояснил Ратиша.

— Пошли, Ратиша, наверх. Сейчас отплывать будем, — сказал Гостомысл.

Они вышли из будки и встали около борта.

Действительно, погрузка уже была окончена, и все были на кораблях.

Князь Буревой и Храбр о чем-то говорили с городским старшиной Богданом, кормчими и начальниками на других кораблях.

Разговор продолжался еще минуту, затем все поспешно ушли с княжеской ладьи.

Храбр подождал немного и сказал сигнальщику, чтобы тот дал сигнал. Тот поднял рог, дунул в него, и тишину разорвал певучий сигнал.

Сразу послышались голоса, люди на причале начали отталкивать корабли от берега.

Отплывшие корабли начало разворачивать течением поперек реки, но на воду опустились весла и корабли стали выравниваться.

Кормчим надо было выстроить корабли в колонну

Пока выстраивались, солнце выглянуло оранжевым глазом из-за волчьего оскала прибрежного леса и потянулось неверной золотистой дорожкой по реке.

Через полчаса словенская флотилия вышла из реки. Тут же дохнул теплый ветер, прогоняя ночную стынь.

— Хвала хозяину ветров Стрибогу за попутный ветер! — радостно крикнул кормчий Ерш.

— Это знак — Великий Сварог к нам благосклонен, — громко сказал князь Буревой. Он хотел еще раз приободрить дружинников.

Кормчие засуетились спеша поставить паруса, чтобы воспользоваться попутным ветром.

Захлопали паруса на мачтах и расправились. Корабли ускорили бег, разрезая высоким острым носом темно-зеленую воду.

Дружинники сидели у бортов, закутавшись в плащи и тулупы. Никто не спал, потому что в темноте, когда ничего не было видно вокруг, все нервничали.

Вода в утренней реке казалась ледяной, и при мысли, что можно оказаться в ней по телу пробегала дрожь.

Но когда солнце выглянуло и стало припекать, страхи стали уходить.

Слова князя окончательно успокоили дружинников. Теперь оставалось найти разбойников и вступить с ними в схватку.

Но по всем приметам это должно было случиться нескоро, а может и совсем не случиться, потому что морские разбойники после налета обычно старались уходить в Северное море.

Князь стоял у вырезанной из дерева головы льва на носу и, приставив ладонь ко лбу, всматривался в пустынную гладь.

На открытом пространстве ладью стало сильно качать на волнах, и Гостомысл почувствовал приступ тошноты.

Заметив это, Ратиша вынул из-за пазухи сверток, развернул его и подал княжичу, припасенный кусок мяса.

— На, поешь, — предложил он.

— Не хочу, меня тошнит, — отказался Гостомысл.

— Чтобы не тошнило, надо занять себя чем-либо, — сказал Ратиша, взглянул на кусок мяса и спросил: — Так ты не будешь есть мясо?

— Нет. Ешь сам, — тоскливо сказал Гостомысл.

— Ладно, — сказал Ратиша, взглянул на аппетитный кусок и, размахнувшись, кинул его в воду, — пусть будет водяному подарок.

— Водяной не ест мясо, он ест рыбу, — сказал Гостомысл.

— Съест. У него рыба сырая, а мясо вареное. Вареное — вкуснее, — рассмеялся Ратиша.

На носу князь, Храбр и Стоум о чем-то разговаривали, бросая настороженные взгляды вдаль. Чтобы расслышать их разговор, Гостомысл поднялся на помост.

Взглянув на сына, князь прервал разговор с Храбром и спросил:

— Гостомысл, тебя не тошнит?

— А что — заметно? — спросил Гостомысл.

— Лицо у тебя вроде позеленело, — сказал князь.

— Немножко тошнит, — сознался Гостомысл.

— Без привычки так у многих сначала бывает. Потом пройдет, — сказал Стоум.

— Надо послать разведку, а то непонятно куда идти, так и неделю можно проблукать, — вернулся князь к прерванному разговору.

— Пора послать бы, — озабоченно сказал Храбр.

— Отец, только где же искать разбойников? Нево-озеро большое, — спросил Гостомысл и ухватился за борт, откуда-то с запада порыв ветра нагнал большую волну, и ладью сильно качнуло.

— Не свались за борт, княжич, — проговорил Стоум.

Его плащ затрещал под порывом ветра, и он обернул его вокруг руки.

— Искать несложно, — сказал князь Буревой.

— И как же их искать? — спросил Гостомысл.

—- Надо только поставить себя на их место, — сказал князь.

— Как это — поставить на их место? — удивленно спросил Гостомысл.

— Объясни ему, — сказал Стоуму князь.

Стоум начал пояснять:

— Очень просто, разбойники для чего пришли на Нево-озеро?

— Так известно — грабить! — с недоумением проговорил Гостомысл.

— Правильно, — сказал Стоум. — А где им грабить сподручнее?

— А-а-а! — догадался Гостомысл. — Они могут грабить городки...

— Но их мало для того, чтобы нападать на города, — подсказал Стоум.

— Значит, всех, кто им попадется на воде, — с радостью продолжил мысль Гостомысл и сделал вывод: — Значит, они прячутся где-то рядом с ладейным путем.

— Около истока Невы они должны быть. Там легче прятаться и от ладейного пути недалеко, и уйти, в случае чего, домой им сподручнее, — прервал рассуждения Гостомысла князь и обратился к воеводе: — Так что, Храбр, посылай скорее на Неву разведчиков. Хорошо бы застать разбойников врасплох.

— Сигнальщик?! — позвал Храбр.

Сигнальщик, сидевший у борта и следивший за князем и воеводой, подскочил.

— Слушаю, боярин.

— Дай сигнал Девятко, чтобы подошел к нам.

Сигнальщик пробежал на корму, гам дунул в рог и помахал флажком.

Дождавшись, когда ему в ответ махнули таким же флажком, вернулся и доложил князю:

— Сигнал подан, они видели его.

Храбр кивнул Ратише:

— Ну-ка, воин, поди - проверь.

Ратиша не пошевелился.

— Ты чего стоишь? — удивленно спросил Храбр.

— Не могу уходить. Я с княжичем все время рядом должен быть, — возразил Ратиша.

Храбра задело нежелание юноши выполнять его распоряжение, и его лицо стало наливаться кровью.

— А я тебе говорю, — сходи! — рыкнул разозленный Храбр.

— И не подумаю, — сказал Ратиша.

— Это почему? — спросил Храбр.

— Потому что служу не тебе, а княжичу, — сказал Ратиша.

— Сходи, — сказал Гостомысл.

Ратиша прошел на корму и увидел, как на одном из стругов опустились на воду весла, и он начал догонять княжескую ладью.

После этого он вернулся на нос и сообщил Гостомыслу, что струг Девятко догоняет их.

Храбр наконец поняв, что Ратиша хочет показать, что он подчиняется только своему княжичу, недовольно хмыкнул. Покосился на Гостомысла, но ничего нс сказал и пал смотреть на догоняющий струг.

Князь Буревой тоже сделал вид, что не заметил самовольства молодого воина. Он подумал, что раз уж дал сыну разрешение создать свою дружину, то пусть молодые воины приучаются слушаться только его.

Струг Девятко догнал княжескую ладью через полчаса и стал пристраиваться рядом с ее бортом.

На большой волне это грозило столкновением, и Ерш крикнул кормчему па струге Девятко:

— Эй, раззява, не лезь близко к моему борту!

Та, ничего с тобой не случится, - отозвался кормчий со струга.

— Растяпа, борта изломаем, - сказал Ерш и стал отворачивать ладью в сторону от струга.

С княжеской ладьи было видно, что па струге Девятко со злым лицом ругал кормчего, а тот разводил руками.

— Слишком горячится Девятко, — сказал Стоум.

— Ему надо подойти ближе к нашему борту, а кормчий не хочет. Как Девятко с нами говорить будет? — сказал Храбр и обратился к Ершу: — А ну, подойди к нему.

— Не пойду, — заупрямился Ерш. — Еще не хватало, чтобы раньше времени пошли ко дну.

— Подумаешь — сломаем пару весел, — сказал Храбр.

— Каждый раз ломать весла, с чем останемся. На струге не наберется столько запасных весел, — сказал Ерш.

— Мы ему крикнем, тут недалеко, — разрешил спор князь.

— Ладно, — сказал Храбр и, приставив ладони ко рту, густым басом крикнул: — Девятко, ты меня слышишь?

Боярин бросил ругаться с кормчим и стал кланяться в сторону княжеской ладьи. Было видно, как он открывает рот, но его слова уносились ветром.

— Слишком он подобострастен, — заметил Стоум

— Хочет угодить князю, — сказал Храбр.

— Чересчур угодливые всегда опасны, — заметил Стоум.

— Нам бояться его нечего, — сказал князь.

Стоум качнул головой, но промолчал.

Храбр обратился к Ершу:

— Ерш, все же надо подойти ближе.

— Князь, нельзя подходить — волна слишком крутая, можем столкнуться, — предупредил Ерш.

— А как же мы будем воевать с морскими разбойниками, если боимся столкнуться? — недовольно сказал Храбр.

— Ив самом деле — морские разбойники врезались нам прямо в борт, — сказал Ратиша на ухо Гостомыслу.

— До морских разбойников надо еще дойти, — сказал Ерш.

— Ерш, все же поближе подойди к Девятко. Мы его не слышим — ветер слова относит, — проговорил князь, глядя на струг Девятко.

— Ладно, — сказал Ерш. — Только пусть на струге идут прямо и никуда не сворачивают, а я сведу корабли осторожно, как два яичка.

Он ушел на корму, где сам взялся за рулевое весло.

Корабли начали сближаться, когда между ними оказалось два десятка шагов, Храбр опять сложил ладони ко рту рупором и крикнул:

— Девятко, тебе надо сбегать в разведку.

— Куда бежать? — крикнул в ответ Девятко, также приложив ладони ко рту рупором.

— Куда ему идти? — спросил Храбр князя.

— Пусть идет к Неве, — сказал князь.

— Иди к Неве! — передал Храбр.

— Еще скажи ему, чтобы он вернулся до полудня, — сказал князь Буревой.

— Ладно! — сказал Храбр и крикнул Девятко, чтобы тот вернулся до полудня.

Девятко хорошо расслышал слова Храбра, потому что струг снова стал набирать скорость.

— Мне тоже не нравится этот Девятко, — сказал Храбр, провожая глазами струг.

— Отчего же? — удивленно спросил князь.

— Как верно отметил Стоум — слишком угодлив. И слишком жаден. И слишком себе на уме, — сказал Храбр. — Не люблю я таких хитрых. Мне по душе дружинники проще.

— Мы все любим богатство, потому и жаждем его, — заметил Стоум. — Хотя мне этот Девятко тоже не по душе.

— Да, хотеть богатства не зазорно, — сказал князь.

— Да... только не всем оно дается... это уж как угодно богам, — сказал Стоум.

— Отец его кто? — спросил князь.

— Из торговцев, — сказал Стоум, который хорошо знал родственные связи дружинников.

— А зачем же он пошел в княжескую дружину, остался бы с отцом? — сказал князь.

— Он девятый сын в семье, так что ему от отцовского наследства ничего не досталось. Отец любит старшего сына и ему все отдает, — сказал Стоум.

— Многие обделенные младшие сыновья приходят в княжескую дружину. Это не удивительно, — сказал Храбр. — Но только он уж слишком жаден. За деньгу готов перегрызть горло любому. Поэтому я ему не даю поручений, где можно получить что. Пусть довольствуется долей в дружине.

— Он ненадежен? Не предан князю и дружине? Плохой воин? — спросил князь.

— Ну, пока такого не замечалось... — сказал Храбр

— Тогда он наш любимый друг и брат, — сказал князь. — Он уже давно в дружине. А если сомневаешься, то проверь.

Не желая продолжать разговор на эту тему, отвернулся и, приложив ладонь ко лбу, вгляделся в горизонт.

— Мне тоже не нравится этот Девятко. Он молодых не любит, — сказал на ухо Гостомыслу Ратиша.

— Он дружинник отца. Отцу не нравится, когда вмешиваются в его дела, — сказал Гостомысл.

— Это я просто так, — сказал Ратиша.

— Просто так? Да от него и в самом деле тянет подлостью и опасностью! — сказал Гостомысл.

— Чую, это дело затянется надолго. Похоже, мы морских разбойников сегодня и не найдем, — сказал Ратиша Гостомыслу и предложил: — Пошли в тепло?

— Пошли, — согласился Гостомысл, который уже чувствовал усталость.

Корабль шел очень быстро, и казалось, что он летел над волнами. Однако гребцам Девятко не разрешил отдыхать, хотя струг не потерял бы скорости и под одним парусом.

Пока гребцы надрывались в пустой работе, Девятко лежал на мягкой подстилке у мачты и дремал.

Кормчий хотел сказать ему, что надо было бы поберечь силы гребцов на случай, если придется столкнуться с разбойниками, но, уже столкнувшись с боярином, понял, что у него на редкость сварливый характер, потому ушел на корму.

Гребцы, видя, что боярин дремлет, стали небрежно грести, но кормчий сделал вид, что не замечает этого, сел у руля и стал задумчиво смотреть на пробегавшую мимо воду.

От других кормчих, которые ранее ходили с Девятко, он слышал, что боярин жесток к людям.

Но многие дружинники не щадят людей. Они служат князю. Нет у них связи с горожанами. Князь почему-то не любит, когда дружинники берут жен из города.

Кормчий подумал, что ему не повезло с боярином.

Через два часа Девятко проснулся, сел, зевнул и крикнул:

— Эй, ты, на руле!

— Чего? — неприязненно спросил кормчий.

— Иди сюда, — сказал Девятко.

— Я на руле, — ответил кормчий.

— Так, посади на руль другого, — с досадой проговорил Девятко.

— Нельзя, слишком сильный ветер, — сказал кормчий.

Ругаясь, Девятко встал. Потянулся и пошел на корму. По пути на одного из гребцов, который, как показалось ему, греб недостаточно усердно, замахнулся, чтобы смазать по лохматой голове.

— Проснулся злыдень. Чтоб он сдох, — донесся шепоток.

Девятко придержал руку, обернулся и окинул гребцов злобным взглядом:

— Кто сказал?

Гребцы молчали: лица потные, злые.

«Такие могут и за борт уронить... хорошо хоть на носу сидит десяток мечников», — отметил Девятко и подумал, что и мечники тоже, наверно, не любят его.

Ничего не сказав, Девятко прошел на корму.

Здесь его ожидала новая обида: кормчий сделал вид, что не заметил его, и смотрел вдаль по ходу ладьи чересчур внимательно.

Девятко показалось, что к его губам прилипла едкая усмешка.

— Ветер, говоришь, сильный? — со злостью проговорил Девятко кормчему.

— Ветер, — сказал кормчий, снова не взглянув на боярина, и улыбаться не перестал.

Девятко плюнул за борт, плевок ветер ударил о волну.

— Ты чего лыбишься? — зло спросил он кормчего.

— Так это у меня рот такой, — насмешливо сказал кормчий, не отводя взгляда от воды.

Девятко подумал, что кормчий ведет себя слишком дерзко и следовало бы дать ему по морде.

Рука у боярина зачесалась, но он вовремя остановился, — кормчий и гребцы люди свободные, могут дать сдачи.

Девятко покосился на мечников, те дремали, прикрыв глаза.

«Притворяются», — подумал Девятко.

— Куда правим? — спросил Девятко кормчего.

— Известно куда — туда, куда и велено, — сказал кормчий.

«Нет, надо дать ему по морде», — подумал Девятко.

— До Невы далеко? — спросил он.

Кормчий наконец-то перевел взгляд на боярина. Взгляд дерзкий.

Секунду глядел на боярина, затем отвернулся и показал рукой в сторону горизонта:

— Смотри, боярин, видишь — прибрежный камыш показался. Там и Нева.

Девятко взглянул по направлению его руки, но ничего, кроме темной полосы на горизонте, не увидел.

— Сколько еще идти? — спросил Девятко.

— С час, не больше, — ответил кормчий.

— Нам надо вернуться до обеда, — сказал Девятко.

— Надо дать отдохнуть гребцам, — сказал кормчий.

— Зачем? — спросил Девятко, искренне недоумевая, зачем гребцам отдых.

— Затем, что обратно нам придется идти против ветра, — сказал кормчий.

— Ну и что?

— Волна крутая, придется идти на веслах, — сказал кормчий.

Девятко взглянул на воду. Волна стала еще круче.

— Буря, что ли, будет? — спросил он.

— Нет, но встречная волна будет сильно тормозить ход. До обеда не успеем.

— Будут грести, как следует, — успеем, — сказал Девятко.

Оба замолчали.

Через минуту кормчий снова сказал:

— Однако, если разбойники нас увидят и погонятся за нами, то с уставшими гребцами нам не уйти.

Девятко еще минуту думал, потом проговорил:

— Ладно, пусть гребцы отдыхают.

Кормчий дал команду гребцам отдыхать. Весла втянули в струг, и гребцы обессилено упали на лавки.

Через час, как и обещал кормчий, струг подплыл к камышам. У берега ветер оказался еще сильнее, и камыш играл волной.

— А где вход в Неву? — спросил кормчего Девятко.

— Недалеко. Подойдем к нему под камышами, — сказал кормчий.

— Мудришь, — недовольно сказал Девятко.

— У входа могут стоять разбойничьи струги, — сказал кормчий.

— Да? — почуял холодок под ложечкой Девятко.

— Да. Поэтому лучше было бы пристать в камышах к берегу, пройти по берегу к Неве и посмотреть, что там делается, — предложил кормчий.

— На это много времени уйдет, — сказал Девятко.

— И что делать? — спросил кормчий.

— Пройдем мимо входа на скорости. Если там есть разбойники, то они не догонят нас, — сказал Девятко.

— Так мы ничего не увидим, — сказал кормчий.

— Увидим, — сказал Девятко.

— Но... — попытался возразить кормчий, но Девятко оборвал его.

— Молчи и делай, как я говорю.

— Как скажешь, боярин, — проговорил кормчий, и в его глазах мелькнуло сомнение.

Он переложил руль. Ветер дунул в бок струга, и тот начал клониться. Чтобы корабль не перевернулся или не зачерпнул бортом воду, парус опустили, а так как корабль потерял скорость, гребцов снова посадили на весла.

Вход в Неву открылся неожиданно. Не сбавляя скорости, струг прошел поперек протоки и снова скрылся за камышами. Теперь с северной стороны.

— Видел разбойников? — спросил кормчего Девятко.

— Их струги стоят на входе в протоку, — сказал кормчий.

— Я это видел, — сказал Девятко. — Сколько их было?

— Наверно, пять или шесть, — сказал кормчий.

— Я тоже насчитал пять штук, — сказал Девятко.

— Сом, говорил, что стругов у разбойников было больше. А мы другие струги не увидели, — сказал кормчий.

— Остальные, наверно, ушли в море. Да и какая разница, сколько их? Пять или десять. Это не имеет значения. У князя все равно больше сил, — сказал Девятко.

— Но лучше было бы пристать к берегу и пройти к лагерю разбойников. Мне показалось, что над ними датское знамя, — сказал кормчий.

— Дурак, — сказал Девятко.

— Я не дурак, — обиделся кормчий.

— Дурак. Разбойники уже заметили наш струг, и, наверно, начали искать нас. Я не хочу попасться в их руки, — сказал Девятко.

— И все же... — проговорил кормчий.

— Ты дерзок не по чину, — перебил его Девятко.

— Но...

— Поменьше болтай. Правь-ка отсюда, пока я не надавал тебе по морде. А я могу и повесить за непослушание, — пригрозил боярин.

— Твоя воля. Как скажешь боярин, — сказал кормчий и отвернулся.

Гостомысл проспал в пристройке на носу не меньше двух часов. Проснувшись, он увидел, что Ратиша сидит у двери комнаты. Глаза Ратиши были закрыты, но как только Гостомысл пошевелился, так сразу открыл глаза.

Гостомысл опустил ноги на пол. От тонкого дощатого потолка тянуло жаром. Огонь в очаге не горел.

— А где все? — спросил Гостомысл.

— Наверху, — сказал Ратиша.

— Девятко вернулся? — спросил Гостомысл.

— Нет пока, — сказал Ратиша.

— А мы далеко от Невы? — спросил Гостомысл.

— Уже близко. Ерш говорит — пару часов хода, — сказал Ратиша.

— А где повар? — спросил Гостомысл, чувствуя голод.

— Все обедают, — сказал Ратиша.

— Я тоже хочу есть, — сказал Гостомысл.

— Сейчас, — сказал Ратиша.

Ратиша вынул из шкафа горшок, миски и поставил все на стол.

— Ладью вроде меньше качает, — сказал Гостомысл.

— Князь приказал пока паруса убрать. Он хочет, прежде чем подойдет к Неве, встретить Девятко, — сказал Ратиша.

Гостомысл подсел к столу и спросил:

— Ты думаешь, Девятко найдет разбойников?

— Наверно, — сказал Ратиша.

Деревянной ложкой он наложил в миску княжича гречневой каши. От каши пошел вкусный запах.

Ратиша пододвинул миску ближе к Гостомыслу и спросил:

— Ты будешь серебряной ложкой?

— Нет. Деревянной буду. Как все, — сказал Гостомысл.

Ратиша подал княжичу деревянную ложку.

Гостомысл зачерпнул кашу и сказал:

— Каша с мясом.

— Князь велит кормить в походе кашей с мясом. Мясо силу придает, — сказал Ратиша и поинтересовался. — Молока тебе налить?

— Налей, — сказал Гостомысл.

Ратиша прошел опять к шкафу и принес кружки и флягу. Одну из кружек поставил перед княжичем и налил молока.

— В походе князь запрещает пить вино, — сказал Ратиша.

— Я вина не пью, — сказал Гостомысл.

— Скоро будешь, — сказал Ратиша.

— Может быть. Садись рядом, поешь, — сказал княжич.

Ратиша сел рядом, наложил в миску кашу и принялся торопливо есть. Заметив, что Гостомысл ест медленно, заметил:

— Надо как следует поесть. Ешь и ты княжич. Может случиться так, что сегодня больше не придется есть.

Гостомысл положил ложку на стол и пожаловался:

— Что-то в горле пересохло.

— Это от боязни. Попей молока, — сказал Ратиша.

— Какой еще такой боязни? — с обидой спросил Гостомысл.

— Ну, ты же первый раз идешь в поход, сказал Ратиша.

— И что же? Я не боюсь, — сказал Гостомысл.

— Ничего. Все боятся. Только не все показывают виду. Я тогда на ладье Медвежьей лапы со страху чуть не наложил в штаны, — сказал Ратиша.

— Я в штаны не наложу — я княжич, — сказал гордо Гостомысл.

— Все равно тебе будет страшно, — сказал Ратиша.

— Не пугай меня, — сказал Гостомысл.

— И не думаю. Лучше знать, что тебя может ожидать, — сказал Ратиша.

Гостомысл взял кружку с молоком и почти всю ее опустошил. Отдышавшись и вытерев губы, сказал:

— Судьба человека зависит от богов, а человеку неведомы их замыслы.

В миске Ратиши закончилась каша, он допил молоко и проговорил:

— Ну да: боги правят людьми. Но люди вольны поступать по своему разумению. Так что, чтобы не было страшно, я взял вина. Перед сражением выпьем немного. Вино снимет страх.

— Ладно. Пошли наверх. Надо узнать, что там делается, — сказал Гостомысл.

— Пошли, — сказал Ратиша, и они вышли из каморки. Ладья, подгоняемая ветром, медленно плыла по воде. Около мачты стоял большой котел. Пахло горячей гречкой и вареным мясом. Однако почему-то никто не ел.

— Кажется, судно на горизонте, — сказал Ратиша и показал рукой вдаль.

Гостомысл пригляделся и увидел едва заметное белое пятно. Его легко можно было спутать с чайкой.

— Это Девятко возвращается, — сказал Ратиша.

— Ты так думаешь? — с сомнением спросил Гостомысл.

— Знамени не видно. Наши струги и струги разбойников издали похожи. Но это не могут быть разбойники, потому что судно одно. Поэтому это точно — Девятко, — сказал Ратиша.

— Может быть, — сказал Гостомысл.

— Ты сомневаешься? — сказал Ратиша.

Разбойники тоже могли выслать на разведку корабль, — сказал Гостомысл.

— Ладно, подойдет ближе, рассмотрим, — сказал Ратиша. Гостомысл представил в уме, что он является начальником на струге, и сказал:

— До того, когда он подойдет ближе, надо было бы дать команду приготовиться к бою. На море нельзя быть неосторожным.

— Это правильно. Но нас много. Один корабль не представляет опасности, — сказал Ратиша.

— Отец сейчас, наверно, отдаст распоряжение готовиться к бою, — сказал Гостомысл.

— А ведь пообедать не успели, — сказал Ратиша.

Словно угадывая мысли Гостомысл а, Храбр отдал приказание, и мечники встали рядом с бортом, со стороны которого должен был подойти неизвестный корабль, с луками наготове и стали смотреть в сторону приближающегося корабля.

Гостомысл почувствовал радость оттого, что угадал правильные действия воеводы.

Тем временем повар принес в совке угли из очага и стал накладывать их в горшки, привязанные к бортам. От бортов потянулся дымок. Огонь нужен был, чтобы быстро зажигать огнем стрелы, обернутые просмоленной паклей.

Воины приготовили стрелы.

Наконец расстояние уменьшилось настолько что стал виден флаг на мачте.

— Это Девятко, — сказал Храбр.

— Вижу, — ответил князь.

— Что-то он быстро вернулся, — сказал Стоум.

— Надо бросить якорь, — сказал Храбр.

— Нет. Сильная волна. Девятко не сможет причалить к нам, — сказал Стоум.

— Ерш! — позвал князь.

Кормчий Ерш подошел.

— Слушаю, князь.

Князь кивнул на струг Девятко и спросил:

— Он сможет причалить к нам?

Ерш посмотрел на приближающийся струг.

— Причалить не сможет, но если будет ловок, пусть перепрыгнет.

— Горло драть ни к чему. Надо спокойно поговорить. Пусть прыгает, — сказал князь.

— А свалится в воду и намочит штаны, невелика беда — обсохнет, — со смехом сказал Храбр.

— Пусть подходит с подветренной стороны, — сказал Ерш, — приму, как младенца в колыбель.

— Сигнальщик, — крикнул Храбр, — дай кормчему на струге Девятко знак, чтобы подходил с подветренной стороны.

— Надо бы и другим начальникам стругов перейти к нам на ладью, — заметил Стоум.

— Зачем? — спросил Храбр.

— Если Девятко нашел разбойников... — начал мысль Стоум.

— Он нашел разбойников, потому что вернулся быстро, — сказал Храбр.

— Начальники нам понадобятся, чтобы переговорить, как действовать сообща, — закончил мысль Стоум.

— Ладно, — сказал Храбр. — Будем собирать их. Правда, на это уйдет уйма времени.

— Не надо собирать начальников. Сначала послушаем Девятко, — сказал князь.

Пока разговаривали, струг Девятко нацелился на борт княжеской ладьи, и Ерш приказал гребцам взять багры, чтобы в случае опасности оттолкнуть струг.

Кормчий на струге Девятко все же оказался опытен, и его струг, удерживаемый баграми с ладьи, осторожно замер в паре метрах от борта ладьи.

По приказу Ерша гребцы перекинули через верхушку мачты крепкую веревку и свободный конец передали на струг.

Этим концом на струге обвязали за пояс Девятко. Затем на ладье потянули свой конец веревки, и боярин оказался в воздухе.

Веревку привязали слишком низко, и, потеряв опору под ногами, боярин начал переворачиваться головой вниз. Чтобы не перевернуться, он задрыгал ногами и руками.

Не каждый день приходится видеть гордого боярина, висящего вниз головой. И кто-то на ладье, глядя на эту диковинную картину, не удержался и озорно крикнул:

— И здоров же ваш баран!

Со струга тут же ответили:

— Это не наш баран, это наш боров.

Результат не заставил себя ждать — с обоих судов грянул хохот Улыбался даже сам князь.

Наконец Девятко опустили на палубу ладьи, и один из гребцов стал развязывать веревку, грубо дергая затянувшиеся узлы.

Пока развязывали веревку, Девятко от унижения краснел и пыхтел. Однако на княжеской ладье в присутствии князя вспылить он поостерегся: князь пальцем не тронет дружинника, но вспыльчивый Храбр другое дело — лучше его лишний раз не злить.

Освободив боярина от веревки, его поставили перед князем.

Пока Девятко перетаскивали с корабля на корабль, слуги раскинули толстый войлочный ковер на палубе под мачтой, уставили его мисками с едой.

Князь сидел, опершись спиной о мачту. Рядом сидел Госто-мысл. Бояре расположились по сторонам ковра.

Слуги наливали в серебряные чаши медовуху.

Князь взял полную чашу в руку и кивнул Девятко:

— Садись.

Девятко огляделся: свободное место оказалось с дальнего конца от князя. Для боярина это было обидно, но Девятко сел, ни словом не проявив обиды.

В это время Храбр поднял чашу и провозгласил здравицу князю:

— За здоровье нашего князя Буревого!

Князь поднял ответную чашу:

— И за ваше здоровье, мои друзья!

Когда опустошили чаши с медом, князь обратился к Девятко:

— Ну, теперь, Девятко, рассказывай, что видел.

Девятко рассказал.

— Мы подошли к Неве под камышами. Видели: вражеские струги и шатры на берегу.

— Сколько их? — спросил князь.

— Стругов с десяток. Шатров видели не больше.

— Значит, их около сотни человек, — сказал князь.

— У нас больше, разобьем их одним натиском, — сказал Храбр.

— Флаги разглядел? — спросил князь.

Девятко поперхнулся, потому никаких флагов он не видел, но на свою удачу припомнил пропущенные было мимо ушей, слова кормчего.

— Это даны, — сказал он.

— И чего данам тут надо? У них же есть западные моря, — удивился Стоум.

— Давно не били, вот и осмелели подлецы! — сказал Храбр.

— Вообще-то доходят слухи, что даны и норманны ходят походами на южные земли, на берегу Западного океана, — сказал Стоум.

— Нам своих земель хватает, — сказал князь.

— Вот, может, даны и зарятся на наши земли? — сказал Стоум.

— Для этого их пришло слишком мало, — сказал Храбр.

— Это может быть разведка, перед тем, как прийти большим войском, — сказал Стоум.

— Может быть, — сказал князь. — Если это и в самом деле даны, то на следующий год после того, как этих разбойников побьем, сходим в Данию. Пора их отучить ходить в наши моря, — сказал князь.

— Жалко, дани с них нечего взять, — сказал Храбр.

— Однако наши купцы жалуются, что греки их обижают. Думаю, что это более важная проблема, чем нищие даны, — сказал Стоум.

— Купцов надо защищать. Наши предки из-за этого уже ходили на греков. Но не сейчас. У греков сильное войско, поэтому на них надо идти большой ратью. А чтобы собрать рать, требуется время. И так как греки наши земли не трогают, то повременим с ними, — сказал князь.

— Действительно, греки сами не ходят на наши земли, но они науськивают на это кочевников хазар. Каждый год хазары тревожат полян, — напомнил Стоум.

— Все равно, пока не побьем данов и не отобьем у них охоту ходить в наши земли, думать о греках невозможно, — сказал князь и обратился к Девятко. — Девятко, они видели тебя? Можно ли на них напасть внезапно?

— Можно. Они не видели меня. И мне показалось, что они спят, — сказал Девятко.

— А сколько же всего данов? — повторил вопрос Стоум.

Слуги снова наполнили стаканы медовухой, и теперь он задумчиво смотрел на золотистую жидкость в чаше.

— Я близко к берегу не подходил, поэтому не разобрал точно, сколько их там. Но видел не больше десятка стругов, — ответил Девятко.

— А ты точно видел все струги? — с подозрением спросил Храбр.

— Все, — уверенно солгал Девятко, хотя внутри него все задрожало.

— Неважно десять или двенадцать у них кораблей, нас раза в два больше, поэтому побьем их запросто, — снова сказал Храбр.

— А сторожей они выставили? — спросил князь.

Девятко ухмыльнулся и вытер рукавом красный, точно у девки, рот.

— Так я и говорю, что они меня не видели — хмельные они все там: мясо жарят, песни горланят, бабы визжат... (Этого Девятко не видел, но решил приврать для убедительности.) Подберемся к ним, они и не заметят.

Князь взглянул на бояр и спросил:

— Что делать будем, друзья?

Храбр кашлянул и проговорил:

— Если они и в самом деле пьяные, то к ним легко будет подобраться незаметно и перебить их.

— План-то хорош, да вот в самом ли деле там обстоит все так, как говорит Девятко? — высказал сомнение Стоум.

— Я же не слепой? Чай, первым пойду на дано, — обиженным тоном проговорил Девятко.

Пока шел разговор, Гостомысл скромно обкусывал жареного перепела.

Конечно, сейчас ему можно было вообще ничего не говорить, и, наверно, даже лучше было бы так, потому что по тому, что он скажет, бояре составят о нем мнение.

Гостомысл за малолетством раньше не участвовал в военных советах. Но теперь, когда он начинает собирать свою дружину, Гостомысл почувствовал, что для него пришла пора заняться и своим авторитетом. Поэтому он решил высказать свое мнение, даже если оно и не отличится от других.

Отец не обращал на него внимания, и Гостомысл, чтобы обратить его внимание, умышленно громко кашлянул.

Князь взглянул на Гостомысл а и догадался о его желании. Он подумал, что пора сына приучать к руководству дружиной и пожалел, что до сих пор не дал ему своей дружины, хотя другие князья даже дают сыновьям водить свои дружины.

— А что ты думаешь, княжич? — спросил князь Буревой.

Гостомысл наморщил лоб и постарался говорить рассудительно.

— Девятко и бояре правы — надо напасть на данов, пока те беспечны...

Краем глаза он заметил, как отец слегка улыбнулся, и продолжил:

— Но и боярин Стоум прав — нельзя бросаться сломя голову на врага, надо проявить разумную осторожность.

— Такое невозможно. Нельзя в бой идти робко, — возразил Храбр, и бояре поддакнули ему.

— А я и не предлагаю идти в бой робко. Надо только напасть не всеми силами сразу, а часть ратников спрятать в засаде. А если не хватит сил одолеть врага, то поддержать в нужный момент засадным отрядом. А если основными силами сломим врага, то засадным отрядом будем преследовать врага.

Князь Буревой бросил на сына удивленный взгляд и проговорил:

— Больно уж мудрено. Ты сам догадался?

Гостомысл смутился, но честно признался:

— Нет, это я вычитал в греческих книгах, что привозят купцы от греков. Греки много пишут о стратегии и правильном устройстве государства.

— Понятно, — многозначительно проговорил князь и обратился к воеводе: — И что, скажешь, Храбр?

— Все это писано для больших битв, а сейчас перед нами небольшой отряд разбойников. Нас намного больше, и нам тут важно не дать убежать норманнам, потому что те, которые убегут, на следующий год вернутся и приведут с собой еще большее войско, — сказал Храбр со снисходительной улыбкой на губах.

— Чего нам мудрить — подкрадемся тихо, нападем, да всех побьем, — поддержал воеводу Девятко. Он рассмеялся: — Да мы их шапками закидаем!

— Так и решим — шапками закидаем, — сказал князь и поднял чашу. — За нашу победу!

Бояре допили остатки медовухи, и князь велел Девятко вернуться на свой струг и дальше идти впереди и показывать путь.

Девятко переправили назад тем же испробованным способом, и вскоре флот двинулся в сторону устья Невы.

Кораблей было много, и флот начал растягиваться, поэтому князь приказал кораблям построиться тремя колоннами.

На это ушло много времени, при этом несколько кораблей едва не столкнулись.

Гостомысл, наблюдая за неуверенными перестроениями кораблей, сказал Ратише, что когда будут собирать дружину, заодно надо будет учить кормчих совершать перестроения на воде.

Ратиша удивленно спросил:

— Княжич, зачем это нам?

Гостомысл кивнул на отставшие суда:

— Видишь?

— И что? Так всегда бывает, — сказал Ратиша.

— Если придется сражаться на море, то такие неумелые перестроения повлекут за собой поражение.

Ратиша пожал плечами.

— Мы обычно сражаемся на суше. Я никогда еще не видел, чтобы на воде происходили большие сражения. Поэтому дело кормчих довезти дружину на кораблях туда, куда следует. А каким они при этом будут идти строем — неважно.

Гостомысл улыбнулся и проговорил:

— Ратиша, ты не читал греческих книг, а потому не знаешь, что именно на морях решаются судьбы государств.

— Но то у греков. Они живут на берегу моря. А у нас на реках негде развернуться, — сказал Ратиша.

— Ты ошибаешься, Ратиша, нам еще придется сражаться на море. Хотя бы потому, что придется воевать с морскими разбойниками.

Разговор прервал подошедший Стоум.

— Вы о чем говорите? — спросил он.

— Я говорю, что неумело строятся корабли, — сказал Гостомысл.

— Ну да, — рассеянно сказал Стоум. — Но это ерунда.

Гостомысл покраснел.

— А, в общем, княжич, не расстраивайся, ты правильные вещи сказал на совете, — сказал Стоум.

— Однако Храбр посмеялся надо мной, — сказал Гостомысл.

— Храбр смелый человек, хороший воин. Но он привык ломиться в открытые ворота. Он не дальновиден, — сказал Стоум.

— Отец его любит и доверяет ему, — сказал Гостомысл

— Ты тоже будешь любить своих дружинников. Однако всегда помни, — дружина любит храбрых воинов, но еще больше любит осторожных князей, — проговорил Стоум.

Стоум ушел к князю, а Ратиша заметил, что ему тоже больше нравится хитрый Стоум, чем простодушный Храбр.

Когда флотилия подошла к берегу, струг Девятко прижался к самым камышам и пошел на веслах.

— Однако Девятко не дурак, — одобрил маневр боярина князь Буревой и отдал приказ, чтобы вся флотилия шла вслед за стругом Девятко.

Храбр тоже похвалил Девятко:

— Молодца Девятко! За камышами нас разбойники не увидят. Да и солнце светит им в глаза, а потому не даст им рассмотреть нас.

Однако Стоум ехидно напомнил:

— А ты, Храбр, еще сомневался в Девятко.

— Я сомневался в его преданности князю, — сказал Храбр.

— Может, и напрасно, — сказал Стоум.

— Я все равно в нем сомневаюсь, — сказал Храбр.

— Ну, так проверь, — князь же велел тебе его проверить, — напомнил Стоум.

— Не спорьте, бояре, — сказал князь, — преданность делом доказывают, а не словами. Пока Девятко меня не подводил.

— Тебе, князь, виднее. Только жадность никого еще до добра не доводила, — пробормотал Храбр.

На мачте струга Девятко появился красный вымпел.

— Пришли к месту, — сказал Храбр.

Струг нырнул в высокие камыши.

— Правим за ними в камыш, — сказал князь. — Будем высаживаться на берег там.

— Хорошо, — сказал Храбр и передал приказ Ершу.

Корабль направился в камыши.

— Когда высадимся на берег, соберешь мне всех бояр, — сказал князь, глядя на приближающие камыши.

— Соберу, — сказал Храбр.

Стоум снова подошел к Гостомыслу и сообщил:

— Княжич, сейчас будем высаживаться на берег.

— Я готов, — сказал Гостомысл.

Стоум окинул его взглядом.

На боку у княжича висел легкий меч. В руке он держал боевой топорик. За спину закинут красный щит.

— Топор не тяжелый? — спросил Стоум.

— Нет, в самый раз, — ответил Гостомысл.

Стоум обратился к Ратише:

— А ты, молодой человек, проверь оружие и доспехи своего господина.

— Сейчас проверю, — сказал Ратиша.

— Княжич, ты в бой не лезь. Смотри со стороны. Тебе надо учиться, как вести сражение, — сказал Стоум.

— Я воин и в кустах отсиживаться не намерен! — гордо ответил Гостомысл.

— Ты княжич. И ты еще молод, — сказал Стоум.

Гостомысл недовольно засопел:

— Ну и что? Мои братья в мои годы водили дружины.

— Твои братья были тоже люди отважные. И что же вышло? Они погибли, когда им не исполнилось и шестнадцати годов, — сказал Стоум.

— Значит, так угодно было богам. Боги мстят за грехи моего прадеда, — сказал Гостомысл.

— Боги тут не причем. Они погибли потому, что не знали меры своей храбрости, — сказал Стоум.

— Боги дали характер моим братьям. Так суждено было. И человек не может изменить волю богов, — сказал Гостомысл.

Стоум поморщился и проговорил:

— Когда человек не думает своей головой и делает промашку, то он всегда ссылается на волю богов. Удобно свалить свой огрех на богов.

Княжеская ладья рассекла камыши, и через несколько секунд обнаружилось, что за камышами скрывалась довольно большая заводь с пологим песчаным берегом.

Пока корабли входили в заводь, Девятко вывел своих мечников из струга, и они стояли небольшой толпой, ожидая остальной отряд.

Ерш причалил княжеский струг рядом со стругом Девятко. Вслед за ним к берегу подошли и остальные корабли отряда.

Как только княжеская ладья коснулась носом берега, Стоум сказал, что он должен быть рядом с князем и ушел.

Князь за высадкой наблюдал с носа корабля. Отсюда был виден весь берег. Рядом с ним стоял Храбр. Затем подошел Стоум.

Тем временем гребцы сбросили с судов сходни на берег и по ним на берег начали сходить воины.

Начальники отрядов торопливо строили воинов в колонны. Чуть в стороне собирался отряд горожан.

Когда ладья почти опустела, Ерш подошел к князю и спросил:

— Князь, дозволь и гребцам сходить на разбойников?

Князь догадался, что гребцы узнали, что разбойники награбили прилично, и потому добыча обещалась быть большой, и поэтому им тоже хотелось поживиться на этом деле.

— Добычи хотите? — насмешливо спросил князь.

— Конечно, — без всякого смущения сказал Ерш, — разве гребцом много заработаешь?

— Да, не заработаешь, — согласился князь.

— Дружина обойдется без гребцов и сама побьет разбойников, — ревниво возразил Храбр. Он защищал интерес дружины, которой не любила делиться добычей с другими.

— Добыча будет большой. На всех хватит, — сказал Ерш. — А среди гребцов есть рабы, они хотят выкупиться, другой возможности у них не будет.

Князь подумал, что в конце концов он пошел на разбойников не за добычей, хотя и она была не лишней, а затем, чтобы отбить им охоту появляться в словенских морях и землях.

— Я не должен думать о рабах, — сказал Храбр.

Князь подумал, что Храбр был прав. Однако ему пришла в голову мысль, что разбойники могут оказать ожесточенный отпор, — даны хорошие воины, — поэтому лучше первыми на них пустить ополченцев. Пусть сначала ополченцы побьют разбойников, а дружинники завершат дело. Хоть и не боятся дружинники смерти, а беречь их надо. Они ой как еще пригодятся в спорах с племенными князьями.

— Они не рабы. Пусть все идут, — сказал князь.

Храбр недовольно хмыкнул.

— Я сказал — пусть все идут, кто пожелает! — сказал князь.

Храбр раздраженно сплюнул на землю и спросил:

— Кто старшим над ними пойдет?

— Гребцы просят меня начальником, — сказал Ерш.

— Зачем тебе это? — спросил Храбр.

— У меня женка молодая, ей тоже нарядов хочется, — сказал, усмехнувшись, Ерш.

— Нельзя его пускать в сражение. Убьют, и что тогда будем делать без кормчего? — засопротивлялся Храбр.

— Он прав, — сказал князь, — пусть начальником изберут другого.

— Ладно, я скажу горожанам, чтобы они выбрали себе старшим другого, — неохотно согласился Ерш.

— Ерш, а ты оставишь на судах кормчих и охрану. А на моей ладье пусть остаются все гребцы, — сказал князь.

Немного помолчал и добавил: — Можешь сказать им, что я дам им долю от добычи.

— Все, выгрузка окончена, — сказал Храбр и подал руку князю, — пора идти на берег.

— Пошли, — сказал князь.

Князь и бояре начали спускаться по сходням.

Стоум задержался около Ратиши и сказал:

— Ратиша, присмотри за княжичем. Он рвется в бой. Сам знаешь, что в бою не всегда важна сила, а важно везение. Как бы что не случилось.

— Я буду смотреть за ним, — сказал Ратиша

— А случится что с княжичем, ты сам без головы останешься, — добавил Стоум, но тихо, так, чтобы Гостомысл не услышал его слов.

— Я буду его сторожить крепче, чем самого себя, — пообещал побледневший Ратиша.

Стоум пошел по сходням, а к Ратише подошел Гостомысл, который видел, что Стоум что-то сказал Ратише, и тот после его слов побледнел.

— Что он тебе сказал? — спросил Гостомысл.

— Хочет, чтобы я тебя берег, — сказал Ратиша, размышляя, серьезен ли был боярин, угрожая лишить его головы.

— Стоум слишком много беспокоится обо мне. Нянькой хочет мне быть всю жизнь, — недовольно сказал Гостомысл.

— Он боится, что проклятие рода словенских князей опять сбудется, — сказал Ратиша.

Гостомысл мрачно проговорил:

— Проклятие-проклятием, но князь не может сидеть в тереме и бояться за свою жизнь.

— Об этом никто не говорит. Надо только вести себя разумно, — сказал Ратиша.

— Я буду делать то, что считаю нужным. И если я умру, значит, так угодно будет богам. Пошли! Все уже на берегу, — сказал Гостомысл и двинулся к сходням.

— Постой! — сказал Ратиша. — Я все же еще раз осмотрю твои доспехи и оружие.

— Только быстрее, — сказал Гостомысл.

Ратиша внимательно осмотрел его доспехи. Доспехи и оружие были в порядке, и Ратиша сказал, что можно идти.

— Ну и пошли на берег, — нетерпеливо сказал княжич и быстро пошел к сходням.

Но первым к сходням успел Ратиша. Сходни коварно прогибались, и Ратиша подал княжичу руку. Но тот сделал вид, что не заметил его руки.

Вокруг князя Буревого и воеводы Храбра собрались бояре. Все были в доспехах и с полным вооружением: с мечами, топорами и копьями.

Рядовые дружинники стояли в стороне, кроме мечей и топоров у них были также луки.

— Далеко отсюда до лагеря данов? — спросил князь Девятко.

— Через лес шагов триста, — ответил Девятко. На самом деле он не знал расстояния до лагеря разбойников, поэтому ответил наугад.

— Пойдешь первым со своим отрядом, а мы будем позади шагов на сто. Если попадутся сторожа, тихо снимешь их. Мы должны подойти к их лагерю тихо, — сказал князь.

— Сделаю, — сказал Девятко.

— Иди, — сказал князь.

Девятко ушел. Князь обратился к боярам, которые были начальниками отрядов:

— Идем по лесу цепью. Не шуметь. Когда выйдем к лагерю, сначала бить их стрелами. А когда перебьем и оставшиеся в живых станут разбегаться, бейте их топорами и мечами.

— Понятно, — ответили бояре.

Князь обратился к боярину Вячко:

— А ты вернись к стругам. Возьми три корабля, и, если разбойники попытаются убегать по воде, нападешь на них.

— Будь уверен, князь, я не дам никому уйти, — с улыбкой проговорил Вячко.

— Князя разбойников не убивайте, надо его взять в плен. Я хочу узнать, какие планы у данов, — сказал князь.

— Мы их как мышей переловим, — со смешком сказал Вячко.

— Иди, — сказал князь, и Вячко ушел.

— Пора нам тоже идти, — напомнил Храбр.

— Пошли, — сказал князь. Тут он обратил внимание на Го-стомысла. Немного подумал и сказал: — а ты, княжич, будь рядом со мной, чтобы я тебя все время видел.

По знаку Храбра все вошли в лес.

Лес был густой — казался одной зеленой стеной. Чтобы не шуметь, приходилось нагибаться под ветвями, но с копьями и в полном вооружении это было непросто. Поэтому сухие ветки все время трещали под ногами.

— Как бы не насторожить разбойников раньше времени, — обеспокоено сказал Храбру князь.

— Тут недалеко, и поэтому даже если разбойники обнаружат нас, то у них не будет времени организовать оборону, — сказал Храбр.

— Ну да, Девятко, в случае чего даст сигнал, — сказал князь, успокаивая себя, и в подтверждение его слов из кустов впереди послышалось кряканье утки.

— Пришли, это Девятко дает нам сигнал, — сказал Храбр.

Действительно, через десяток шагов они увидели ратника с оружием. Затем из кустов вышел Девятко.

— Тут кончается лес. А разбойники спят на поляне. Они даже не выставили охраны, — довольно ухмыляясь, доложил Девятко.

— Время обеденное, а они дрыхнут. Однако даны обнаглели! — с удивлением проговорил князь.

— А чего им бояться? Место тут уединенное, незаметное, удивительно, как Девятко нашел их, — сказал Храбр.

— Молодец! — похвалил Девятко князь, и у того на лице появилось довольное выражение.

— А теперь показывай их лагерь, — сказал князь.

Девятко раздвинул ветви кустов.

— Вот поляна, а вон и датские корабли... — начал показывать он.

— Ага! — сказал князь.

Перед ним предстала большая поляна на пологом берегу реки. Но князь первым делом обратил внимание на боевые корабли данов. Они находились на плаву и были привязаны канатами к деревьям на берегу. С кораблей на берег были опущены длинные доски сходни. Пройти по таким надо иметь изрядное умение и ловкость.

— А знамена на кораблях и в самом деле датские, — сказал князь.

Храбр вслух начал считать вражеские корабли:

— Один, два, три...

— Десять легких кораблей, — сказал князь.

Храбр закончил счет выводом:

— Таким образом, у данов около сотни человек.

— А Медвежья лапа говорил, что на него напало два десятка кораблей, — припомнил князь.

— У страха глаза велики, — презрительно сказал Девятко.

— Не говори напраслину — Медвежья лапа не пуглив, — сказал Храбр.

— Другие разбойники могли уйти на море, — сказал Девятко.

— А где их лагерь? — спросил князь.

— Гляди, князь, — сказал Девятко и показал рукой на шатры на другой стороне поляны.

Там в тени под деревьями горел костер: на вертеле жарилась оленья туша. Слуги медленно поворачивали вертел, стараясь, чтобы туша прожаривалась равномерно.

Под деревом на низкой лавке, прикрытой звериной шкурой сидел мужчина в дорогой одежде и кубком вина в руке.

Слуга наливал ему в кубок вино. Другой слуга держал блюдо с парящимся от жара мясом.

— Это их князь, — сказал Девятко.

— Ага! — многообещающе промолвил князь Буревой.

Перед главарем разбойников был расстелен большой ковер, на ковре сидели дружинники.

Слуги суетились, поднося данам, которые развалились на войлочных коврах рядом с большим деревом, блюда и вино.

Даны что-то весело кричали, видимо, приветствуя своего князя.

— Это их бояре, — сказал Девятко.

— А ты же говорил, что даны спят? — припомнил слова Девятко Храбр.

— Они проснулись, — сказал Девятко.

— Ладно, — сказал Храбр.

— Однако надолго они расположились, — сказал князь.

— Мы вышли удачно, они о нас не подозревают, — сказал Девятко.

— И оружия от них далеко. Пока они до него доберутся, мы их перебьем, — сказал Храбр.

— Но где же остальные? Неужели Медвежья лапа ошибся и их была только сотня? — с сомнением спросил Стоум.

— Сто или больше их. Какая разница? Сейчас неважно, где остальные. Главное, что они не ожидают нашего нападения, а мы здесь и готовы напасть на них, — сказал Храбр.

— Может, они в море? — сказал Стоум.

— Если остальные ушли в море, то этим только облегчили нашу задачу — нам легче их разбить по частям, — сказал Храбр.

— Надо не теряя времени напасть на данов, — сказал Девятко.

— Начнем? — спросил Храбр, глядя на князя.

— Начинай, — сказал князь и предупредил:. — Только их князь мне нужнее живым. Я хочу узнать его планы.

Храбр предупреждающе поднял руку.

Лучники подняли натянутые луки. Убедившись, что они готовы пустить стрелы, Храбр резко опустил руку.

Лучники отпустили тетивы, и в данов полетел рой стрел.

Через секунду стрелы стали падать на землю. Как только стрелы упали, среди данов поднялся переполох, и они стали разбегаться в разные стороны.

Удивительно, но среди данов немного оказалось раненых и убитых. Впрочем, за поднявшейся суетой словены не заметили этого.

После второго залпа, князь сказал:

— Теперь давай ополченцев, а то даны разбегутся, потом их не поймаешь.

Храбр подал очередной сигнал, и из леса на поляну, как муравьи, вывалились ополченцы. В несколько секунд они добежали до лагеря данов и стали рубить топорами всех, кто попадался под руку.

— Мы победили, — сказал Гостомысл.

— Не спеши, — сказал Ратиша. — Данов еще много.

Его опасения оказались не напрасными: даны оказались опытными воинами, многие из них успели прикрыться щитами и выстроиться стеной вокруг своего вождя.

Поэтому нападавших ополченцев встретила ощетинившаяся копьями стена.

— Забери их нечисть, — выругался Храбр, понявший, что первым ударом опрокинуть данов не удалось.

— Ополченцам их не взять, — сказал князь Буревой и от досады даже сплюнул.

— Надо всей дружиной ударить, — сказал Храбр.

— Ну, раз так они умелы, то и мы не лыком шитым — сейчас зададим им, — зло проговорил Храбр.

Князь вынул из ножен меч.

— Теперь пора и нам идти в бой, — сказал он.

Ближние бояре встали рядом с князем с копьями наперевес.

— За мной, мои други! — крикнул князь и ринулся на данов.

Вслед за ним побежали и дружинники. Однако вскоре дружинники обогнали князя и первыми врезались в стену данов.

Этим стальным ударом словенская дружина сломала стену данов: она рассыпалась и завязалась рукопашная схватка.

Правда, небольшой отряд все продолжал стоять стеной вокруг своего вождя, но по всему видно было, что больше минуты он продержаться не мог.

Видя эту картину, Гостомысл выхватил свой меч и метнулся, было, к толпе сражающихся людей, но Ратиша ухватил его за полу плаща.

— Ты с ума сошел!? — зло спросил Гостомысл.

— Княжич, не спеши; дело князя — вести за собой своих воинов, но прежде чем вступать в схватку надо и головой думать, — попытался остудить княжича Ратиша.

— Не учи меня. Сейчас как тресну по голове мечом! — сердито сказал Гостомысл.

— Княжич, я не смею учить тебя, — смело проговорил Ратиша.

— Тогда отстань! — нетерпеливо дернул полу плаща Гостомысл.

— Я обещался тебя хранить, — сказал, оправдываясь, Ратиша.

— Ну и храни. Или ты испугался схватки? — сказал Гостомысл.

— Не испугался. Но тут что-то нечисто, — сказал Ратиша.

— Некогда мне с тобой препираться! Там уже бой заканчивается, — сказал, горячась, Гостомысл.

— Княжич, данов слишком мало. На нашу ладью напало два десятка стругов, а тут людей и на десяток не наберется.

— Ну и что? — сказал Гостомысл, продолжая попытки вырвать из рук слуги полу плаща.

— Как бы не попасть в засаду, — сказал Ратиша, еще крепче цепляясь за плащ.

Гостомысл с сожалением посмотрел на блестящий клинок в своей руке. Клинок был сделан искусными словенскими мастерами. Такой клинок рубил сталь, и стоил он стада коров. Но он не был испробован в сражениях.

Пока они спорили, битва почти закончилась: даны были либо убиты, либо убежали, на поле боя оставался только небольшой отряд датского князя. Но словене окружили его и уже слышались радостные крики словенских воинов, предвкушавших победу.

— Ратиша, отпусти, дурак, опоздаем! — отчаянно крикнул Гостомысл.

— Не отпущу! — уперся Ратиша.

Гостомысл поднял меч и пригрозил:

— Сейчас тресну.

Ратиша повис на его руке.

— Стой, княжич! Все равно не пущу!

— Подлый раб, — крикнул разозленный Гостомысл и ударил Ратишу по голове плоской частью клинка.

Ударом он сбил с Ратиши шлем. Шлем упал на землю, и Гостомысл ударил Ратишу по голове кулаком.

От удара у Ратиши потемнело в глазах, и он пополз на землю, но руку княжича все-таки не отпускал.

— Смерд проклятый, я же убью тебя! — со слезами в голосе крикнул Гостомысл и начал отдирать руки Ратиши от себя.

— Княжич, гляди на лес! — из последних сил крикнул Ратиша.

Гостомысл невольно бросил взгляд на лес и увидел, как среди деревьев замаячили фигуры неизвестных воинов

Еще через секунду на поляну выскочила большая толпа разъяренных воинов. Размахивая топорами, мечами и копьями, они с яростными криками устремились на увлеченных боем словен.

Дело оборачивалось худо, занятые боем с остатками данов, словене не замечали новую угрозу.

— Кто это!? — воскликнул остолбеневший на мгновение Гостомысл.

— Это даны! — крикнул пришедший в себя Ратиша.

— Откуда?!

— Они прятались в лесу, — сказал Ратиша.

— Надо предупредить отца! — крикнул Гостомысл.

— Поздно, — сказал Ратиша.

— Отец! Отец! — закричал изо всех сил Гостомысл.

В шуме боя, разумеется, никто его не слышал. Поэтому, когда словене заметили нападавших, оказалось поздно что-либо предпринимать: новый отряд данов врезался им в спины.

Таким образом, словене оказались между двумя стенами данов.

Первыми дрогнули ополченцы. В ужасе они прыснули в лес.

Ратиша потянул Гостомысл в сторону кораблей.

— Идем, княжич, скорее к стругам! — кричал он. — Или ты погибнешь!

Гостомысл же, поняв, что отцу ничем помочь не сможет, в расстройстве чувств упал на землю и заплакал навзрыд.

Между тем несколько данов заметили юношу в дорогой одежде и, догадавшись, что это необычный воин, устремились к нему, желая захватить его в плен.

— Даны идут к нам! Надо скорее бежать! — кричал Ратиша в ухо Гостомысла и пытался поднять его с земли.

К его облегчению, Гостомысл пришел в себя и поднялся.

— Куда бежать? — спросил Гостомысл.

— Тебя хотят захватить в плен, — показал рукой Ратиша на приближающихся данов и потянул Гостомысла в лес. Однако, заметив отряд данов, намеревающийся взять его в плен, Гостомысл сам со всех ног бросился в лес.

Князя Буревого спасло то, что в азарте даны погнались за ополченцами. Пока они гонялись за ополченцами, опытные дружинники, построившись плотным строем вокруг князя и стали отступать к ладьям.

Учитывая, что Гостомысл и Ратиша в сражении участия не принимали, они прибежали к кораблям раньше всех.

Ерш, увидев бегущих Гостомысла и Ратишу, сразу догадался, что битва не удалась, и приказал гребцам оттолкнуть ладью от берега.

Правда, когда ладья отчалила от берега и закачалась на глубокой воде, Ерш приказал остановиться и ждать в готовности, — князя он не мог оставить.

А на случай нападения данов на корабль он велел нескольким гребцам взять луки и приготовиться к стрельбе.

Следуя его примеру, и остальные кормчие отвели корабли от берега.

В результате убегавшим от данов остаткам разбитого словенского войска пришлось добираться до спасительных кораблей по горло в воде.

При этом те из дружинников, которые были в тяжелой броне, завязнув в донном иле, стали тонуть, но на их спасение не было ни сил, ни времени.

Но именно это и спасло князя Буревого и его бояр.

Даны гнались за ними, наступая на пятки, и если бы корабли оставались на месте, то они ворвались бы на плечах словен на корабли и захватили их.

А так, благодаря лучникам удалось, хотя и с трудом, отсечь данов от спасающихся словен.

Забравшись на борт ладьи, дружинники падали на палубу и тяжело дышали, широко раскрыв рты, точно рыба, вытащенная на берег.

Отдышавшись, князь, огляделся: его ладья была уже далеко от берега, за ней следовало всего два струга. А совсем далеко виднелись корабли с датскими знаменами: даны, побив словен на суше, решили добить их на воде.

Увидев эту картину, князь помрачнел.

— Стругов и ладей осталось слишком мало, чтобы всерьез драться с данами, — сказал он вслух.

Ерш сказал:

— Я приказал быстрее уходить в море.

— Они идут быстрее нас, — сказал кто-то.

— Вячко задержит их, — сказал другой.

— Боя не избежать, и мы опять потерпим поражение.

— Мы будем сражаться.

— Нас мало, и мы все погибнем, — сказал первый.

— Значит, так угодно богам, — сказал князь.

— Князь, не догонят нас даны, — сказал Ерш.

Князь Буревой взглянул на кормчего и в мрачном настроении прошел под мачту, где стояло кресло, и сел, опустив голову.

К нему подошли дружинники, их было совсем мало.

Князь оглядел собравшихся: из бояр увидел он только Стоума и Всеслава.

Гостомысла среди них не было, и лицо князя Буревоя исказил ужас.

— Где Гостомысл? — осевшим голосом спросил он.

— Где княжич? — пронеслось по кораблю.

— Я здесь, — крикнул Гостомысл и поторопился подойти к отцу.

— Слава богам! — воскликнул князь и обнял сына.

От Гостомысла пахло молоком и тиной.

— Ты цел? — спросил князь, отпустив сына, и оглядывая его.

— Цел, — сказал Гостомысл.

— В бою был? — спросил князь.

Гостомысл, краснея, сказал:

— Я рвался в бой, но меня Ратиша не пустил.

Стоявший за спиной Гостомысла Ратиша вышел вперед и поклонился:

— Прости князь, но я боялся за его жизнь.

— Молодец, Ратиша. Ты хороший слуга, — сказал князь.

— Я обещал беречь своего хозяина пуще своей жизни, — сказал Ратиша.

Гостомысл встал за спину отца, и за его спиной встал Ратиша. Теперь князю можно было заняться и другими делами.

— Где Храбр? — коротко спросил князь.

Стоум развел руками и сказал:

— Он остался, чтобы задержать данов.

— Он убит, — сказал кто-то из дружинников.

— Убит? — спросил князь.

Другой дружинник добавил:

— Я видел, как он сражался с данами, преграждая им путь к ладьям.

— Жаль... А другие? — спросил князь.

— Тоже убиты.

Князь обхватил голову и в расстройстве застонал:

— Полное поражение! О боги, за что дали мне такое наказание?!

Слуги поднесли кубок с вином и подали его князю, но тот не обращал внимания на вино.

Он стонал с минуту, затем решительно вскинул голову, взял кубок и залпом осушил его.

По усам и бороде князя потекли ручьи красного вина, и Гостомыслу показалось, что это кровь.

— Так угодно богам, — сказал боярин Всеслав.

— Боги правят людьми, словно пастух овцами, люди не могут повлиять на их волю. Но в воле людей вести себя достойно и мужественно, так, чтобы боги устыдились своей несправедливости к людям, — сказал Стоум.

Слуга добавил в кубок вина.

— Дайте всем вина, — приказал князь.

Слуги разнесли дружинникам кубки, стаканы и чаши с вином.

Князь поднял кубок и сказал:

— Поднимем чаши за наших друзей, сражавшихся мужественно и храбро. Они пали в битве. Теперь они с небес глядят на нас. Но они навсегда останутся в наших сердцах.

Князь приложился губами к кубку и стал молча пить вино. Дружинники также молча пили вино.

Когда кубки опустошили, князь отдал кубок слуге и обвел собравшихся тяжелым свинцовым взглядом. Казалось, он кого-то искал.

Корабль охватила зловещая тишина.

— Мне обещали победу, — проговорил князь ужасным голосом.

— Кто обещал победу? — пошел шепот среди дружинников.

— Это волхвы нам предсказали победу, — крикнул кто-то тонким голосом.

— И где эти волхвы? — спросил князь, и взгляд его стал недобрым.

Молчание в ответ.

— Я же велел их взять в поход! — налился злой кровью князь.

— Они прячутся в трюме! — крикнул кто-то.

— Сюда их! — приказал князь.

Среди дружинников возгикло движение, и через минуту волхвов с заломанными за спинами руками вывели и поставили перед князем на колени.

— Скажите, волхвы, — где обещанная победа? — потребовал ответа князь, протыкая пристальным, словно кинжал, взглядом волхвов.

Волхвы почувствовали недоброе, и у них затряслись руки, а у волхва в белой одежде дернулась щека.

— Или вы волю богов неправильно передали? — холодно спросил князь.

Волхвы молчали.

— Или вы ее не знали?

Волхвы молчали.

Кто-то из дружинников крикнул:

— Чего их слушать, и так все ясно — утопить их!

— Повесить! —- послышались еще одно предложение.

Князь задумался.

Лица волхвов стали бледно-серыми, как новое небеленое полотно.

Но белый волхв все же сохранил самообладание.

— Князь, — заговорил он осипшим голосом, — мы ничего тебе не обещали, мы только передали волю богов. Ты сам видел, что дощечки падали белой и черной стороной. Боги сказали, что за победу придется заплатить жизнью самого храброго воина. Так все и сбылось.

— Но мы не победили, — сказал князь.

— Ты победишь в войне с разбойниками, но до победы тебе придется претерпеть и поражения, — сказал волхв.

— Я потерял всю дружину. Мне теперь не с кем воевать, — сказал князь.

— В этой войне победит тот, кто не падет духом, если ты сейчас падешь духом, то не видать тебе и победы. Ты проиграл сражение, но вся война еще впереди. А новую дружину ты наберешь, — сказал волхв.

— Князь, нас догоняют датские корабли, — сказал Ерш.

— Готовьтесь к бою! — сказал князь.

— Мы ушли бы от них, если бы у меня были гребцы. Но многие из них погибли, — сказал Ерш.

— Гребцы есть. Пусть все садятся на весла. Немедленно, — сказал князь, встал с кресла и прошел на помост рулевого.

Дружинники спустились вниз и села за весла.

Князь с тревогой смотрел назад. Там виднелось несколько кораблей. Длинные красные вымпелы на верхушках мачт свидетельствовали о том, что это были словенские корабли.

Князь пересчитал их: кораблей было около десятка, это была половина от того флота, что был у него утром.

Князь болезненно поморщился.

— Ерш, где даны? — спросил князь.

Ерш показал рукой вдаль: там, на мутном горизонте виднелись еще корабли.

— Вон они.

— Ты думаешь, что это не наши корабли? - спросил князь.

— Да, — коротко ответил Ерш.

— Но почему? Нам же не видно их флагов, — сказал князь.

— Я видел, как они напали на струги Вячко, а потом пошли за нами. Все это время я не упускаю их из вида, — сказал Ерш.

— Мы сражаться не можем, наших кораблей осталась половина, — сказал Всеслав.

— Но сколько на них воинов? Половина или меньше? — спросил Стоум.

— На стругах оставалась только охрана и кормчие. Они могли увести струги пустыми, — сказал Ерш.

— Ерш, так мы можем уйти от датских кораблей? — раздраженно спросил князь Ерша.

— Ветер задул с юга. В город нам идти против ветра. На веслах против ветра мы не уйдем от датских стругов. У нас мало гребцов... — начал рассуждать Ерш.

Князь бросил взгляд на догоняющие корабли.

— Если даны нас не догонят на море и если мы пойдем в город, то они придут за нами и осадят город А город не готов к обороне. Нельзя их вести за собой в город, — перебил Ерша князь.

— Такими силами в море нам не справиться с данами, — сказал Стоум.

— И без тебя вижу! Лучше скажи, что нам делать, — зло сказал князь.

— Если бы поставить паруса... — сказал Ерш.

— И что тогда? — спросил князь.

— Наши корабли без людей стали легче стругов данов, и мы пошли бы быстрее, — сказал Ерш.

— Так нам в город не попасть, потому что, если мы пойдем по ветру то нам придется плыть на север, — сказал князь.

— Там на острове у нас городок Корела, — напомнил Всеслав.

— В Кореле мы спрячемся, но как же с Городом? Он же останется без защиты, — сказал князь.

— Даны идут за нами. Таким образом, мы их уведем за собой на север, — сказал Всеслав.

— Как бы не прогадать, — заметил Стоум.

— Если не пойдем на север, то даны разобьют нас совсем. Поэтому главное сейчас уйти от данов. Потеряв нас, даны вернутся в свой лагерь. Ну а не отстанут, то будем обороняться в Кореле.

Этим мы отвлечем данов от города. А там мы соберем силы и вернемся, — сказал князь.

— Как бы не прогадать, — упрямо вздохнул Стоум.

— У тебя есть еще предложения? — спросил князь.

— Нет, — сказал Стоум.

— Тогда не каркай, — сказал князь.

— Идем на север? — спросил Ерш.

— Ставь парус, — сказал князь.

По команде Ерша гребцы поставили парус, ладья ускорила ход, и вскоре стало заметно, что датские струги отстают.

Князь вернулся к мачте. Волхвы все стояли на коленях. Рядом с ними пара дружинников.

Князь остановился рядом с волхвами и сверкнул недобрым взглядом из-под висящих седых бровей.

Молчание затянулось.

— Утопим их или повесим? — наконец спросил Всеслав.

— Мы смерти не боимся, — сказал волхв в белой одежде.

— Ладно, волхвы, живите пока. Но впредь слушайте волю богов, как следует... и не попадайтесь мне в недобрый час на глаза, — сказал князь.

— Так что с ними делать? — спросил один из охранявших волхвов дружинников.

— Отпустите их. Пока... — сказал князь.

Князь пошел на нос ладьи. А волхвам развязали руки, и они, пятясь задом, словно раки, исчезли в темных трюмах ладьи.

— Тому, кто берется говорить от имени богов, следует хорошо помнить, что ему придется отвечать и за их грехи, — сказал боярин Стоум Гостомыслу.

— Однако опасная это работа — передавать волю богов, — сказал стоявший рядом Ратиша.

Городок Корела стоял на острове при впадении реки Вуокслы в Нево-озеро.

Городок ограждал высокий земляной вал, а поверх вала шла стена из толстых заостренных бревен, обмазанных, чтобы его нельзя было поджечь, толстым слоем закаменевшей на солнце рыжей глины.

Вообще-то остров, как и земли севернее Нево-озера, принадлежал карелам.

В бескрайних лесах они били зверя, бортничали; в реках ловили рыбу. Поэтому сам по себе остров им был неинтересен.

А вот словепе облюбовали остров: из-за впадающих здесь в Нево-озеро многочисленных рек уж очень он оказался удобным для ведения торговли с северными народами.

Постепенно здесь вырос городок.

Словенские купцы торговали оружием, украшениями, гончарными изделиями, тканями, обувью. Доходили до карел и товары из далекой Греции. Но это уже так — баловство.

Бойкая торговля привлекла в городок карелов, да и другие северные народы.

Закономерно, что в городке появилось свое производство: чтобы не везти издалека, словенские ремесленники организовали изготовление превосходного оружия да и других полезных в хозяйстве вещей.

Карельский князь быстро понял выгоду от словенского городка на его земле и не только не стал изгонять словен с острова, но и даже завел в городке свой двор.

Правда, бывал здесь редко, обычно зимой, когда привозил северные товары на обмен.

В конце концов на необычный городок словен на чужой земле обратили внимание и сильные словенские князья.

Городок оказался удобным для контроля северных народов, признававших верховенство словенский князей, и сбора дани.

Таким образом, в городке появился дворец словенского князя.

А так как между словенским и карельским племенами была давняя дружба и словенский князь брал не тяжкую дань, а так — ради приличия, то карельский князь не стал обижаться на это.

Двор словенского князя в Кореле почти ничем не отличался от княжеских дворов в других городах.

Терем из толстых бревен в два этажа, увенчанный золотистым шпилем. Широкое крыльцо, ведущее прямо на второй этаж, где располагалась большая горница. Горница отделана золотистой сосновой дощечкой. Полы дубовые, пропитанные воском и отполированы до блеска. От дерева воздух в горнице был чист и приятно пахнет.

По стенам горницы развешено парадное оружие и знамена.

В горнице князь имел возможность собрать до сотни людей. Но обычно больше полусотни и не требовалось: на думу собирались в горнице только старшая часть дружины и городская старшина.

Остальные ждали решения во дворе, замощенном деревянными досками Решение объявлялось с высокого крыльца.

У входа на крыльцо стояла охрана из мечников — никому не разрешалось входить на крыльцо без разрешения самого князя.

На первом этаже терема находились служебные помещения: здесь воевода распределял задания младшей дружине; ключники вели записи и выдавали дружинникам необходимое для жизни.

На дворе словенского князя скапливалась собираемая с северных племен дань, в связи с чем на складах были большие запасы продовольствия и оружия.

Глядя на князей, завели дворы в Кореле и словенские купцы, и богатые карелы.

Завели дворы и ремесленники: кузнецы, и кожевники, и другие. В каждом дворе в хлевах стоял многочисленный скот и птица.

Это оказалось выгодно для всех.

Только жито приходилось привозить со стороны, на острове земли под поля не хватало, с трудом находили место, где пасти скот. Но зерна на несколько лет осады хватило бы.

Таким образом, благодаря расположению и высоким стенам врагу взять Корелу одним налетом было сложно.

А чтобы взять осадой город, требовалось несколько лет. При этом словене находились бы на твердой суше, а осаждающие на воде.

К тому же контролировать связь городка, находящегося среди множества заросших камышом островов, с большой землей было вряд ли кому под силу.

Против врага выступала и сама природа — первый же шторм, частый гость в этих местах, разнес бы флот осаждающих и потопил.

Однако, несмотря на долгое время существования города, еще ни разу не удавалось проверить его неприступность.

Князь Буревой с тревогой всматривался в море. Ладья резала воду мутным пенным следом.

Уцелевшие словенские корабли давно отстали, и теперь сзади были едва видны походившие на сидящих на воде чаек паруса.

Над горизонтом нависло темно-кровавое солнце, наводившее на сердце смутную тоску и страх.

Стоявший рядом с князем Стоум, догадавшись, куда направлен взор князя, проговорил:

— Корабли далеко отстали от нас.

— Но отстали ли датские корабли? — задумчиво проговорил князь.

— Князь, что тебя так тревожит? — спросил Стоум.

— Меня тревожит все. Я потерял дружину. За нами идут военные корабли и неизвестно чьи они, наши или вражеские, — сказал князь.

— Это наши струги. Я видел, что они все время шли за нами, — сказал Стоум.

Он тоже был неуверен, что идущие следом корабли принадлежат словенам, а не данам, но ему хотелось приободрить князя.

— Наверно, — сказал князь. — Но если за ними идут даны? Успеем ли мы приготовить город к обороне? Нас ведь там не ждут. И они ничего не знают о нашем походе на разбойников.

— Город должен быть готов к обороне всегда. Медвежья лапа проверял и остался доволен. И люди там есть. Там все время находится часть нашей дружины. Они первый удар отразят. А за это время мы на стены выведем горожан, — сказал Стоум.

— Хорошо было бы, если бы в городе оказался князь Вяйне-мяйнен с дружиной, — сказал князь Буревой.

— Вряд ли он будет в городе. Князь Вяйне приходит в Корелу только перед зимой, — сказал Стоум.

— С князем Вяйне было бы надежнее держать оборону, — сказал князь Буревой.

— Его воины очень бы пригодились нам, с ними мы покончили бы с разбойниками-данами, — сказал Стоум.

— Найти его надо будет, когда мы прибудем в Корелу, — сказал князь.

— Знать бы, где его искать. Да и найдем, так раньше осени он не придет, — сказал Стоум.

— Все равно — надо послать гонцов, — сказал князь.

— Вижу город! — крикнул дозорный с мачты, прервав разговор князя и боярина.

— Вот сейчас все разрешится. Удержим Корелу — спасемся. Ну а нет... — сказал Стоум и замолчал.

— Мы удержим Корелу. Скоро стемнеет. В ночь даны не будут штурмовать город. А к утру мы соберем людей, — сказал князь.

У княжеского посадника в Кореле Возгаря болела спина, и он разговаривал с ключником Сбыней о прошедшей проверке, лежа на кровати.

— ... А боярина я обвел вокруг пальца, — купил у Казимира десять возов сена, а потом написал, что сено съели кони, и это же сено снова отдал Казимиру и снова купил, — хвалился Сбыня.

— Ох, и жук ты, Сбыня, зря тебе отец не дал имя — хомяк, — сказал Возгарь.

— Так я все в дом тащу, а не наоборот, — сказал, улыбаясь, Сбыня.

— А не боишься что попадёшься? — спросил Возгарь. — Ведь узнает князь о твоих проделках, голову снимет, и все добро отберет.

Сбыня открыл кошель, и положил на стол несколько золотых монет.

— Это твоя доля, Возгарь. А насчет того, что попадусь? Не боюсь. Князь далеко, а мы здесь. Князь присылает для проверки бояр. Бояре хорошие воины, но ничего не смыслят в записях. Так что им в жизни не докопаться до правды.

— Ну, ну, — сказал Возгарь, и, кряхтя, рукой дотянулся до монет и стряхнул их в ладонь.

— Спина болит? — сочувственно спросил Сбыня.

— Ох, болит, проклятая! — сказал Возгарь, пряча монеты под подушку.

~ А ты скажи пасечнику, чтобы он тебе пчел поставил на спину, — посоветовал Сбыня.

— Сказал. Сейчас должен прийти. Только кусаются эти черти больно.

В дверь стукнули.

— Ну, вот и пасечник пришел, — сказал Возгарь и крикнул: — Заходи, Душан.

Дверь открылась. Но в комнату вошел не пасечник Душан, а начальник стражи.

— Чего тебе? — с удивлением спросил Возгарь.

— Я пришел с башни, — сказал начальник стражи.

— И что тебе надо? — спросил Возгарь.

— Дозорные сказали, что ладья к городу подходит, — сказал начальник стражи.

— Купец, наверно, — сказал Сбыня.

— Следом за ладьей видны струги. Пять или шесть: не видно, — далеко они, — сказал начальник стражи.

— Разбойники? — испуганно спросил Возгарь.

— Не знаю, — сказал начальник стражи.

— Надо сказать страже, чтобы были готовы закрыть ворота, если это окажутся разбойники, — сказал Возгарь.

— Скажу, — проговорил начальник стражи.

— Смотри, головой отвечаешь за это, — пригрозил Возгарь.

— Ладно, все сделаю, — сказал начальник стражи.

— Ну, иди, — сказал Возгарь.

Но начальник стражи не спешил уходить.

— Ты чего? Тебе чего-то еще надо? — спросил Возгарь.

— Флага на ладье еще не видно, но кажется мне, что это княжеская ладья, — сказал начальник стражи.

— Глупости! Зачем князю приходить в город, — похолодел Возгарь и попытался приподняться, чтобы выглянуть в окно.

— Помогите мне, — приказал он Сбыне и мечнику.

Сбыня и мечник под руки подняли посадника. Встав, Возгарь шагнул к открытому окну. Из окна было видно море и подходящий корабль. Теперь хорошо был виден княжеский флаг.

— Князь! — с ужасом выдавил Возгарь.

Сбыня от страха присел и тихо завыл:

— Ой, не к добру это! Ох, я так и знал...

Возгарь сообразил, что глаза и уши начальника стражи сейчас были явно лишними.

— Молчи, дурак, — сказал Возгарь Сбыне и приказал начальнику стражи: — Скажи городским старшинам, чтобы они шли на причал встречать князя. Я тоже сейчас приду.

Начальник стражи ушел.

Поглядывая на закрытую дверь, Возгарь сказал плачущему ключнику:

— Ты, дурак сопли вытри. Неизвестно, по какой надобности пришел князь. А увидит твой страх, обо всем догадается.

Возгарь сунул Сбыне золотые монеты.

— А денег я от тебя не брал. Если что, — отдувайся сам. Я отвечаю только за охрану города.

От испуга боль в спине прошла. Слуги одели Возгаря в парадную одежду, и он без посторонней помощи вышел на причал.

Мутное разочарованное солнце сливалось с краем горизонта. Княжеская ладья подходила к причалу в сумраке.

На причале виднелась толпа празднично одетых людей.

— Посадник и старшины встречают нас с торжеством, — сказал Стоум князю.

Князь Буревой подумал, что если бы он пришел с победой, то такая встреча была бы к месту, но сейчас...

Князь промолчал.

Ладья подошла к причалу. Один из гребцов бросил на берег канат, на причале его подхватили и привязали к толстому столбу.

Князь не стал ждать, пока сходни будут приставлены к ладье, перепрыгнул через борт, и быстрым шагом пошел к встречающим.

Князь должен выходить из ладьи с достоинством. Поэтому, при виде такого бесцеремонного нарушения этикета, Возгарь обомлел, а когда разглядел злое лицо князя, и совсем ахнул:

— Ну, все, мы пропали!

— Пропали! — как эхо отозвался Сбыня и весь затрясся.

«Надо скорее упасть князю в ноги и молить о прощении», — думал он. — «Князь суров и горяч, но быстро отходчив. Если сразу не повесит, то простит... может быть...»

Хоть и говорил Возгарь Сбыне, что отвечает только за охрану города, однако с посадника за все спрос, и за воровство тоже. Зная свою вину, Возгарь почувствовал, как сердце замерло, затем быстро забилось; и ноги ослабели и стали, словно ватные; и на него напал странный столбняк.

За князем перевалились через борт и остальные дружинники и поспешили за князем.

Как только князь приблизился, Возгарь упал в ноги.

— Здоров ли, князь-батюшка? — спросил он непослушным языком.

Вслед за ним упали на колени и другие княжеские слуги.

Только городские старшины поклонились не низко, но уважительно, — они служат городу, а не князю.

— Готов ли город к обороне? — спросил князь посадника.

Возгарь, не понял вопроса, принялся причитать:

— Прости меня, князь.

Князь побагровел:

— Что за чушь ты несешь?! Отвечай — готов ли город к обороне или нет?!

Возгарь, думая о том, что князь приехал по доносу на его воровство, совсем потерял голову от страха. Обнимая сапоги князя, и обливаясь слезами и рыдая, он что-то невнятно бормотал.

Князь, занятый мыслями о скором нападении на город данов, рассвирепел.

— Поставьте этого дурака на ноги! — приказал он дружинникам.

Дружинники подняли посадника. Но так как он не хотел стоять на ногах, или не мог, и все время сползал на землю, то пришлось им держать его под руки.

— Дурак, отвечай — готов ли город к обороне или нет? — зло спросил князь.

Возгарь побледнел еще больше, но ничего внятного ответить не смог. В его голове словно заклинило, он только и бормотал, — прости, прости.

— Значит, город не готов? — сделал вывод князь.

— Прости, —- повторил сотый раз посадник.

Чаша терпения князя переполнилась, и он крикнул:

— Повесить его! Повесить негодяя на городских воротах, чтобы все видели, как я наказываю бездельников!

Дружинники потащили Возгаря к воротам, где уже кто-то особенно ловкий перебрасывал веревку через перекладину.

Висеть бы посаднику на потеху народу и корм воронам: эти твари, необыкновенно чуткие на падаль, уже заняли удобные места на стене, чтобы, как только грешника подвесят, успеть полакомиться глазами.

Спас Возгаря его приятель Сбыдя. Неожиданным приездом князя он был перепуган не меньше Возгаря. Однако ушлый ключник, из-за воровства не раз и ранее попадавший в подобное неприятное положение и до сих пор выходивший сухим из воды, быстро сообразил, что на этот раз князь приехал не по их душу.

Да и не стал бы князь тратить свое время на разбирательство с воришкой, — он прислал бы боярина, и тот бы рассудил все на месте и привел приговор в исполнение.

В общем-то, на Возгаря Сбыне было наплевать, но он подумал, что если князь вместо Возгаря назначит другого посадника, то его прибыльному делу придет конец: по крайней мере оно остановится на некоторое время. И еще неизвестно, удастся ли найти общий язык с новым посадником. Ведь, как известно, новые начальники предпочитают иметь рядом с собой известных им людей.

Поэтому, когда Возгаря потащили к воротам, Сбыня поднял голову и крикнул:

— Погодите! Князь не казни Возгаря!

Князь взглянул на Сбыню и, узнав его, проговорил:

— Ага, ключник! Ну, так скажи, — почему же я не должен казнить ленивого посадника?

Сбыня встал, отряхнулся и проговорил:

— Потому что город готов к обороне.

— Готов?! —спросил князь таким грозным голосом, что многие почувствовали, как у них сердце юркнуло в пятки.

— Готов! — твердо ответил Сбыня, и его смелость удивила князя.

— Погодите! — сказал он дружинникам, которые уже накинули веревку на шею несчастному посаднику, — приведите его сюда.

Дружинники подтащили посадника обратно к князю.

— Ты еще жив? — спросил князь.

— Жив, жив, — радостно сообщил Возгарь.

— Говорить можешь?

— Могу.

— Ну, так ответь, готов ли город к обороне или нет?

— Как же город не готов к обороне? Готов, готов!

— А чего тогда плетешь? — спросил князь и покосился на штаны посадника, — на штанах виднелось большое мокрое пятно, и от него пахло мочой и свежим человеческим дерьмом.

Угроза смерти заставила мозги Возгаря необыкновенно быстро работать, и он уже догадался, что князь разгневан совсем не потому, что Сбыня попался с воровством. Скорее всего, случилось что-то другое.

«Но что»? —- подумал Возгарь и соврал: — Князь прости...

Князь недовольно поморщился.

— Это я от болезни сболтнул то, что не надо, — сказал Возгарь.

В глазах князя появилось подозрение.

— Какой такой болезни? — спросил он.

— В спину мне стрельнуло, — плачущим голосом сказал Возгарь.

Князь окинул его взглядом.

Возгарь, с крашенной в рыжий цвет бородой и усами, был такой толстый, что его живот с трудом сдерживал широкий кушак.

Буревой подумал, что для боя такой толстяк вряд ли пригоден, но посаднику незачем самому махать мечом, у него другое дело.

Но бледное, как мел, лицо посадника свидетельствовало, что он действительно был болен.

— Толком о положении в городе доложить можешь? — спросил князь.

— Могу, — попытался поклониться Возгарь.

Князь нетерпеливо топнул ногой.

— Хватит кланяться и причитать. Докладывай по делу!

— Князь-батюшка, городок подготовлен к осаде, — быстро затараторил Возгарь и начал перечислять. — Вал подсыпали весной, тогда же и стены подправили; запасов оружия и стрел достаточно; у кузнецов запасено железо, поэтому, если понадобится, они накуют еще топоров и наконечников для копий. Запасов продовольствия в городе на два года.

Князь удовлетворенно кивнул головой.

— Вот это другое дело. А то плетешь что-то: скулишь, как побитый пес. Прямо, как девка, нечаянно согрешившая с проезжим молодцем.

Возгарь натужно хихикнул.

— Медвежья лапа провел проверку княжеских запасов; их тоже достаточно, чтобы высидеть длительную осаду, — сказал Возгарь.

— Воняет от тебя дерьмом, — сказал князь и потерял интерес к посаднику. Теперь он занялся городскими старшинами.

— Идите сюда, господа старшины, — сказал князь.

Старшины приблизились к нему и с достоинством поклонились.

— Люди у вас есть оборонять город? — спросил князь.

— Так в поле-то народ, — сказал один из старшин.

— А карельской дружины нет в городе? — спросил князь.

— Да что же такое случилось, князь? — спросил один из старшин.

Князь махнул рукой.

— Долго рассказывать, господа старшины. Одним словом — неудачно сходили в поход на морских разбойников. Еле убежали. До самого конца они гнались за нами.

— Ах ты какая неурядица! — горестно всплеснули руками старшины.

Главный старшина — тысяцкий доложил:

— Все в поле. В городе мало кого осталось.

— Тогда выводите на стены всех, кто имеется в городе и может держать в руках оружие. Нам надо отбить город, чтобы морские разбойники не взяли его налетом, — сказал князь.

Сбыня шепнул на ухо Возгарю:

— Возгарь, я тебя спас, так что за тобой должок.

— Всех выведем на стены, — сказал тысяцкий.

— Ничего я тебе не должен. Долг я тебе вернул своей долей за сено, — прошептал Сбыне в ответ Возгарь.

Взгляд князя упал на Нево-озеро, и он заволновался.

— Тогда быстрее шевелитесь. Бегом людей выводите! И ворота запирайте, — прикрикнул князь и показал рукой на воду. — Видите — струги подходят.

Старшины кинулись к воротам. Князь шагнул за ними.

— Это наши струги, — сказал Гостомысл Стоуму Тот пригляделся и проговорил: — Ив самом деле.

Стоум подошел к князю и сказал:

— Князь, это наши струги.

Князь остановился и посмотрел на подходившие струги.

— На мачтах наши флаги, — сказал Стоум.

— Это ничего не значит, — сказал князь.

— На струге я вижу боярина Вячко. Он машет рукой, — громко, так, чтобы его слышал князь, сообщил Ратиша.

— Ив самом деле — Вячко, — подтвердил боярин Всеслав, который все время находился неподалеку.

Князь пригляделся, и в самом деле на переднем струге боярин Вячко махал рукой. Он был в доспехах.

Как только струг коснулся причала, Вячко спрыгнул со струга и быстро пошел к князю.

За стругом Вячко к причалу начали подходить и другие струги.

— Слава богам, ты цел, князь! — с радостью проговорил Вячко, подходя к князю.

— И я рад, что ты цел, — сказал князь и обнял Вячко.

Вслед за князем обняли Вячко и другие бояре.

— Жаль, что мало воинов осталось, — сказал Стоум, глядя на строящихся дружинников. Бояре накинули на себя парадные плащи, однако было заметно, что они были утомлены и подавлены. Многих бояр и рядовых дружинников не хватало.

— Многие погибли. Мы попали в засаду, — сказал Вячко.

— Но для защиты города нам теперь хватит людей, — сказал Стоум.

— А где Девятко? — спросил князь.

— Тоже пропал, — ответил Вячко.

— Жаль. Своей нерадивостью он погубил наше войско. Хотел бы я его спросить, почему он не нашел данов, сидевших в засаде, — со злостью проговорил князь.

— Если не погиб, то дружина найдет его и спросит за этот грех, — проговорил сурово Вячко.

— Так и будет, — сказал князь и задал вопрос: — А где же даны?

— Они гнались за нами всю дорогу. Но наши струги легче, и они отстали, — сказал Вячко.

— Наверно, вернулись в свой лагерь, — сказал Всеслав.

Князь обратился к Стоуму.

— Боярин, ты человек дальновидный и осторожный, нужен твой талант — пошли разведку, чтобы выяснить, где сейчас разбойники.

— На рассвете пошлю, — сказал Стоум.

Князь продолжил распоряжения:

— Всеслав, проверь укрепления. Распредели бояр за участками. Посадник говорит, что город готов к обороне, но пусть бояре скорее проверят свои участки и укрепят, где слабо. До утра надо управиться.

— Только работников у нас будет маловато, — отметил Всеслав.

— Если надо будет еще что-то сделать — пусть городские старшины приведут всех людей, кто есть в городе. Женщин тоже пусть выводят, — сказал князь.

— Сейчас займусь, — сказал Всеслав и ушел к построившимся дружинникам.

— Возгарь! — сказал князь.

Возгарь придал лицу внимательное выражение.

— Слушаю, князь-батюшка.

— Проследи, чтобы старшины выставили сторожей на закрепленных за ними участках стен. Если что скажут бояре сделать — делай немедленно. Приготовьте бочки с водой, чтобы тушить огонь, если даны будут стрелять зажженными стрелами, — приказал князь.

Возгарь приложил руку к груди.

— Смотри посадник, головой за все ответишь! — пригрозил князь.

Возгарь снова побледнел.

— Иди, — сказал князь, и, взглянув на штаны посадника, сказал: — Да по пути смени штаны, а то смердит, как от свиньи.

— Щас сделаю. Щас сделаю, — всполошенно сказал Возгарь и рысцой побежал в город.

Князь обвел взглядом присутствующих и остановился на ключнике.

— Сбыня, выдавай дружине все, что попросят, —• распорядился князь, и Сбыня побежал к своим амбарам.

Гостомысл внимательно наблюдал и запоминал распоряжения отца, предусмотрительно рассудив, что когда-либо это пригодится.

Ратиша же посматривал на заходящее солнце. Неожиданно он воскликнул:

— Князь, на море появились паруса!

Все стали смотреть в сторону заходящего солнца, там, в темной закатной полосе, чаячьими крыльями зарозовели паруса.

— Это даны! — воскликнул князь.

Услышав полный тревоги голос князя, к нему подошел Всес-лав, который давал поручения дружинникам.

— Что случилось? — спросил он.

— Корабли данов подходят, — сказал Вячко.

Вячко, бояре, выводите всех на стены! — распорядился князь и направился к строю дружинников.

Перед строем он сказал небольшую речь, в которой призвал дружинников стойко обороняться и разделил дружину между боярами.

Затем дружинники пошли занимать свои места на стенах.

Последним в город вошел князь. Он лично проследил, как за ним закрыли ворота.

Над городком тянулся тяжелый звук набата, — Возгарь распорядился ударить в большой вечевой колокол на городской площади — на радостях от спасения он развил необыкновенно бурную деятельность.

Услышав звук набата, горожане бросали свои дела и с встревоженными лицами выглядывали из дворов.

Посыльные, разосланные Возгарем и старшинами во все концы города, объявляли о том, что к городу подходит враг и всем горожанам необходимо выйти на стены на защиту города.

Надеть островерхий шлем, накинуть кольчугу — минутное дело; а топоры, мечи, копья и луки всегда наготове.

А так как городские стены были закреплены за посадами еще с момента строительства, то горожане хорошо знали участки стен, которые они должны были защищать, поэтому им требовалось не более пяти минут, чтобы занять свои места.

Старшинам оставалось только проверять, кто вышел на защиту стен, а кто не вышел.

Вместе с мужчинами на стены вышли и женщины Оборона города дело общее, и если враг ворвется в город, то больше всего пострадают женщины и дети.

Женщины разжигали костры под котлами со смолой, а дети тащили связки стрел на стены.

Дружинники, назначенные князем старшими на участки стен, к приходу горожан уже были на стенах. Они покрикивали на горожан, поторапливая, но на этом их роль и заканчивалась — горожане и без них знали, что делать им.

Князь Буревой, ближние бояре, Гостомысл с Ратишей поднялись в башню у ворот. Ворота в городе самое слабое место, в них всегда стремится ворваться враг, поэтому они требуют самого пристального внимания.

Пока готовились к обороне, на закате выросли волшебные розовые дворцы. На востоке темно-синяя ночь пожирала землю.

А вот вражеские корабли исчезли. Они словно растворились в длинной закатной тени. Если бы ни факелы, багрово мерцавшие в темноте зловещими звездами, можно было бы решить, что разбойники испугавшись ночи, убрались, как страшный сон, восвояси.

Но нет, разбойники все так же крались к городу.

Огней было много, точно само небо упало на землю. Гостомысл досчитал до полусотни и сбился. Но, даже не считая, было понятно, что к городу подходит многочисленное войско.

— Врагов слишком много, — дрожащим голосом сказал Гостомысл и испугался сказанного, так что екнуло сердце.

— Очень много, — сказал князь и коснулся взглядом сына.

Гостомысл был бледен, а резкие тени сделали его лицо грубым и старым, словно у мертвеца.

— У них тысяча человек наберется, — сказал Стоум.

— Это и в самом деле слишком много для нас, — сказал князь. — Откуда их столь много?

— Ах, Девятко, ах, как подвел нас Девятко, — огорченно проговорил Стоум.

— Они сейчас пойдут на приступ? — спросил Гостомысл.

— Да! — сказал князь.

— Но почему они на ночь глядя идут на штурм? Как они разберутся в городе, где свои, где чужие? Они с ума сошли? — возмущенно спросил Гостомысл.

— Они надеются, что застали нас врасплох, и внезапно в потемках ворвутся на стены. А когда подпалят город, то огонь пожаров поможет им, — сказал князь.

— Да, особенно им разбираться и незачем. Всякий кого они встретят в городе, будет их врагом. Потому они будут убивать всех, кто попадется им, — сказал Стоум.

— Им нужно золото, а не люди, — сказал князь.

Эти страшные слова заставили Гостомысла почувствовать, как по его спине побежали холодные мурашки. Затем его тело стало охватывать странное оцепенение. Его ноги словно погрузились в ледяную воду. Руки стали чужие, и чтобы сделать движение пальцем, приходилось прилагать огромные усилия мысли. Но и сам мозг скоро отказался повиноваться, потому что им завладела только одна мысль, — «скоро придет смерть, скоро придет смерть».

Говорят, что погибшие в бою воины сразу попадают в рай.

Но Гостомыслу вдруг представилось его изрубленное и искалеченное тело, валяющееся в луже его же крови, перемешанной с грязью и конским навозом. Пустоглазое окровавленное лицо, — вороны всегда успевают полакомиться самым лучшим блюдом — глазами, — бездумно уставилось в бездну. А над нежным телом за юное сердце дерутся собаки.

Представившаяся картина была столь яркой, что к горлу юноши подкатила неудержимая тошнота, и он согнулся в попытке ее сдержать.

Гостомысл еще никогда не испытывал такого дикого страха. Он еще не знал, что этот страх посещает каждого человека, когда он лицом к лицу встречается со смертью. Этот предвестник смерти заставляет людей терять разум и бежать в поисках спасения неизвестно куда, и именно это приводит людей к гибели. Только по-настоящему мужественный человек способен преодолеть этот страх. Но того, кто его преодолел, уже ничем не испугать.

Неизвестно что случилось бы с Гостомыслом, если бы его рука в бессмысленном движении не наткнулась на рукоять меча.

Орудие смерти приносит смерть, но оно же дает тому, кто им владеет, силу. Почувствовав холодную рукоять меча, юноша невольно выдвинул меч из ножен, и полированная острая сталь тускло сверкнула.

Говорят, что в мече воина живет его дух.

Меч Гостомысла выполнил свою роль и дал своему хозяину спокойствие, а с ним и уверенность. Правда, сердце все еще пыталось выпрыгнуть из груди, но страх уже ушел.

Князь Буревой заметил странное состояние сына и догадался обо всем.

— Ты испуган? — спросил он.

— Нет! Я испугался, но я не испуган, — твердо сказал Гостомысл и резким ударом руки всадил меч обратно в ножны.

Ратиша протянул Гостомыслу флягу.

— Выпей глоток.

— Что это? —- спросил Гостомысл.

— Это вино. Глоток вина успокоит тебя, — сказал Ратиша.

Убедившись, что с сыном и в самом деле все в порядке, князь, проговорив, — не бойся врага, но береги себя, сын, — вернулся к своему делу.

Датские корабли, не сбавляя хода, рассыпались в линию.

Гостомысл отпил из фляги. Пахнущая виноградом жидкость пробежала по гортани и опустилась в желудок, и расцвела там огненным цветком, и по жилам побежала горячая волна.

Гостомысл почувствовал себя легко и радостно: и врагов было уже не так много, и не так уж они были сильны и свирепы.

«Да и что они могут со мною сделать? Убить? Всего лишь — убить, — рассмеялся Гостомысл. — Но тогда я попаду в рай. Люди рождаются для того, чтобы умереть. Но люди бессмертны, потому что смерть, это только ворота в другую жизнь».

Взглянув в заблестевшие глаза Гостомысла, Ратиша сказал, — пожалуй, тебе хватит, — и бесцеремонно отобрал флягу. Однако прежде чем повесить флягу на плечо, он, снова взглянув на повеселевшего Гостомысла, что-то подумал и отпил из фляги добрый глоток.

— Все будет хорошо, потому что с нами не может случиться чего-либо плохого, — весело сказал Гостомысл.

— Ну да, — сказал Ратиша, — как же нам может быть плохо, если нам хорошо?

Как только вражеские корабли подошли на расстояние полета стрелы, с них поднялся огненный поток горящих стрел.

Гостомысл, чувствуя себя неуязвимым, не пошевелился.

— О боги, княжич, ты что делаешь?! — воскликнул Ратиша и накрыл Гостомысла щитом, в то же мгновение щит взъерошился стрелами, словно рассерженный дикобраз.

— Проклятые собаки! — сказал Гостомысл и крикнул вниз: — Ну, погодите, я вам сейчас покажу!

— Княжич, а что у тебя за пятна на штанах? — неожиданно спросил Ратиша.

Гостомысл машинально провел рукой по штанине и смущенно покраснел, — пятно было мокрым. Он осторожно понюхал ладонь и проговорил:

— Это пот.

Огненный язык лизнул стены и оставил на них горящий ковер. Впрочем, покрытым глиной стенам это не нанесло никакого ущерба.

Но следующий язык уже перелетел через стены и лизал дома за стенами. Но тут же забегали, приставленные к бочкам с водой бабы и дети и стали тушить огни.

Князь встревоженно окинул взглядом по городку и увидел, что все было в порядке — пожары немедленно тушились. Были пораженные стрелами, в основном женщины и дети, но их было немного. Так что был порядок.

Когда датские корабли подошли под самые стены, князь дал команду дать ответный залп.

Данам пришлось плохо, — на открытой воде их защищали только щиты. Но щит не очень хорошая защита, когда стрелы падают лавиной.

Пораженные стрелами даны начали падать, как скошенная трава. Так защитники крепости могли перебить нападающих, не вступая с ними в рукопашный бой.

Возглавлявший данов конунг Готлиб понял это и крикнул:

— Чем скорее мы окажемся на стенах, тем вернее уцелеем!

Гребцы ожесточенно ударили веслами по воде, и через секунду корабли, точно стрелы, вонзились в песчаный берег, и из них посыпались дико орущие воины.

Но под высокими стенами оказалось даже хуже, чем в кораблях. Нападающим предстояло подняться на высокий вал. Они бросали веревки с крючьями, цеплялись ими за стены, и быстро и ловко в яростном порыве взбирались на вал.

Данов на крутом подъеме защитники крепости били стрелами, точно куропаток. Многие даны катились в воду.

Но разбойников это не останавливало. На мелкие раны никто не обращал внимания, остановить дана могло только попадание в сердце. Но на смену убитым лезли другие, и тех, кого не убили стрелами на крутом подъеме, с перекошенными почерневшими лицами лезли уже на высокие стены.

Здесь их поджидали копья, топоры и мечи.

Однако трем данам, без всякой защиты и голым по пояс, окровавленным и страшным, как сама смерть, удалось ворваться на стену, и теперь они яростно махали топорами и мечами, круша всех и все, что оказалось на расстоянии досягаемости их смертоносного оружия.

Они вели себя, как сумасшедшие медведи. Даже сами даны старались держаться в стороне от бешеных собратьев. Тем самым бешеные даны мешали своим же товарищам подняться на стены.

— Тю, да они не в себе! — со странной радостью воскликнул Стоум.

— Это берсерки! Их надо скинуть со стены пока не поздно! Иначе за ними придут и другие, — крикнул князь Буревой, и кинулся с обнаженным мечом в сторону ближайшего из сумасшедших разбойников.

За ним поспешили двое дружинников.

Заметив нового противника, здоровенный дан, — он был по крайней мере на голову выше князя Буревого, — оскалился и нанес князю сильнейший удар.

Наверно, другого бы берсерк убил на месте, но князь Буревой был опытный воин, и не зря ему дали имя — Буревой. Он уклонился от удара, и, подобно смерчу, сам обрушил на разбойника стремительный град сильнейших ударов.

Через мгновение берсерк падал со стены, разрубленный от плеча до пояса.

Вячко хмыкнул, — а чем мы хуже князя? — и бросился на другого берсерка. Оставшимся берсерком занялись другие дружинники.

Конечно, не все дружинники были сильны, как князь или Вячко, однако через небольшое время и остальные берсерки упали со стен убитыми.

Получив сильный отпор, даны отошли на свои корабли и, укрывшись за щитами, стали из вечерних потемок посыпать город тучами горящих стрел.

В ответ со стен полетели горшки с горящей смолой. Но корабли данов были слишком далеко, и огненные подарки не долетали до цели, падали на воду или землю. Разбиваясь, они превращались в яркие костры.

Тем не менее это приносило пользу — костры освещали подходы к стене.

Отблески пламени красили корабли данов в черно-кровавый цвет, и было видно, что они быстро растворяются во тьме.

Князь посмотрел вниз и сказал:

— Они уходят.

— Внизу почти ничего не видно. Только огни немного освещают подходы, — сказал Стоум.

— Этого хватит, — сказал князь.

— Кажется мне, что внизу еще остались датские лодки. Как бы они хитростью не залезли на стены в каком другом месте, — сказал Стоум.

— Не полезут. Они хотели неожиданным приступом взять город. Да не удалось им. Теперь они уйдут к себе в Данию, — сказал князь.

Пока шел этот разговор, Гостомысл озабоченно озирался, подыскивая, чем бы вытереть клинок.

Заметив это, Ратиша спросил:

— Ты что-то ищешь, княжич?

Гостомсыл показал окровавленный клинок:

— Меч испачкался.

— Дай меч, я его вытру, — сказал Ратиша.

Гостомысл отдал ему меч. Ратиша подошел к ближайшему из убитых данов и вытер о его одежду клинок, затем вынул из сумки белую холщовую тряпочку и нежно провел ей по полированному металлу.

Отдавая меч, Гостомыслу, Ратиша поинтересовался:

— Как ты чувствуешь себя, княжич?

Гостомысл расплылся в широкой улыбке.

— Ты не поверишь, Ратиша, — я еще никогда не чувствовал себя так хорошо, — захлебываясь от радости, заговорил Гостомысл. — Вначале я испугался так, что мне хотелось убежать, забиться под кровать и плакать. Я чуть даже не обмочился и не навалил в штаны. Но когда началось сражение, я вдруг почувствовал, что мой страх куда-то ушел: я хотел только одного — убивать врагов. Желание придало мне силы, и когда враги оказались на стенах, я рубил их мечом, и даже, наверно, кого-то убил. Я не видел этого, но я в этом уверен. Мое желание сбылось, и потому я счастлив, я счастлив так, как никогда не был счастлив. Думаю, большего счастья я уже никогда не испытаю.

Рассказ сына услышал князь Буревой. Он усмехнулся и сказал:

— Сын, вот теперь ты стал настоящим воином. И запомни: у мужчины есть три радости. Первая радость — это вино — оно даст тебе веселье. Правда, если много выпьешь, то тебе станет дурно. Поэтому пей вино в меру. А лучше вообще не пей. Победа над сильным врагом сделает тебя хозяином своей жизни. Мужчине власть приносит счастье. Но власть тяжела, от нее все время болит голова.

Стоум рассмеялся.

— А третье? — спросил Гостомысл.

— А вот третьего бойся больше всего, — улыбнулся князь, — потому что это любовь к женщине. Это самое сладкое для мужчины. Слаще ничего на свете нет. Но она оглупляет пораженного ею мужчину: заставляет его совершать безумные и бессмысленные поступки. Стремясь заполучить благосклонность любимой женщины, мужчины добывают сокровища, покоряют страны, убивают людей, разрушают и строят города, переворачивают мир с ног на голову. Все это кладется к ногам любимой женщины. И тут выясняется, что все это ей как раз и не нужно. А когда пытаешься разобраться, что же ей нужно на самом деле, то вдруг ощущаешь себя полным дураком, потому что ничего не понимаешь: она говорит одно, хотя имеет в виду совершенно другое и мечтает о третьем.

— Но почему же мужчины, зная обо всем этом, все же исполняют прихоти женщин и делают эти глупости? — спросил обескураженный Гостомысл.

— Не знаю, юноша, — сказал князь Буревой и обратился к Стоуму: — Боярин, может, ты это знаешь?

Стоум рассмеялся и сказал:

— Прости, князь, я тоже этого не знаю. Думаю, что даже сами боги этого не знают.

Разговор прервала воткнувшаяся в стену рядом с князем горящая стрела и стала осторожно разгораться.

Стоум сломал стрелу и бросил вниз.

— Кто это еще стреляет? — недовольно сказал князь и выглянул из укрытия.

— Осторожнее, князь, ты хорошо виден снизу! — предупредил Стоум. — Как бы...

Договорить он не успел, рядом с головой князя по дереву застучали стрелы, — эти стрелы не горели, поэтому были невидимы в темноте.

— Проклятье! — болезненно вскрикнул князь Буревой, схватился рукой за шею и стал сползать на пол.

Стоум бросился к князю. Вслед за ним бросились Гостомысл с Ратишей и находившиеся рядом дружинники.

— Что с тобой, князь? — испуганно спросил Стоум, наклонившись над князем.

— Кажется, разбойники шею стрелой задели, — сказал князь, и сев на пол, отнял руку от шеи.

Из доспехов на плече торчала стрела, по ней сочилась тонкая струйка крови.

Стоум охнул и приказал:

— Скорее снимайте доспехи!

— Ничего страшного, — слабо сказал князь.

Подоспевшие дружинники попытались снять защиту, но доспех не снимался — мешала стрела.

На мгновение задумавшись, Стоум решительно обломил стрелу.

Теперь доспех снимался. Было видно, что стрела насквозь пробила и кольчугу.

Тогда осторожно сняли и кольчугу, затем и одежду. Когда сняли одежду, обнаружилось, что стрела глубоко вонзилась в плечо.

Стоум тронул стрелу. Князь от боли поморщился.

— Опасная рана? — спросил он.

— Крови мало, — сказал Стоум. — Если стрела не... — промолвил он и в страхе замолчал.

— Тогда тяните проклятую стрелу, пока горячо! — приказал князь.

За обломок стрелы уцепился один из дружинников.

— Погоди, — остановил его Стоум и крикнул: — Приведите скорее знахаря!

— Некогда нам ждать знахаря — тяните стрелу, — сказал князь и попытался приподняться.

— Лежи, князь. Знахарь сейчас придет, — сказал Стоум.

— Что там делают даны? — спросил князь.

Стоум выглянул из-за стены.

— Там что-то странное происходит Подошел новый корабль, — сказал он.

— Это новые силы пришла на помощь к данам. Но ночью они на приступ теперь не пойдут, — сказал князь.

Стоум увидел знахарку и крикнул ей:

— Женщина, поторопись к князю!

Знахарка ускорила шаг. Вблизи она оказалось нестарой женщиной. На ее плече висела холщовая сумка.

Подойдя к князю, она быстро взглянула на рану на плече князя. Затем вынула из сумки маленький стеклянный флакон, красной жидкостью из него помазала вокруг ранки, затем вынула странный тонкий и узкий ножичек и быстрыми движениями рассекла плоть вокруг застрявшего в теле наконечника стрелы.

В глазах князя потемнело, от боли он поморщился, но не издал ни звука. Впрочем, еще через несколько секунд стрела была вынута, и кровь хлынула потоком.

Стоум испугался.

— Ты что делаешь, женщина? Ты так его убьешь.

— Пусть кровь немного стечет. С ней выйдет и вся порча, что попала в рану, — сказала знахарка и принялась завязывать рану куском белого холста.

— Что за стенами происходит? — обеспокоенно спросил князь, как только пришел в себя.

Стоум выглянул из-за стены.

— Что-то непонятное, — доложил он князю. — На корабле люди кричат и машут руками.

Как только на рану была наложена повязка, князь попытался пошевелить рукой, — рука шевелилась, хотя рана и отдавала болью. На губах князя появилась презрительная усмешка, и он поднялся на ноги и выглянул из-за стены.

Внизу действительно происходили странные события: воины, прибывшие на ладье, вместо того, чтобы броситься приступом на стены, стали избивать прячущихся на берегу данов.

Один из воинов с развевающейся на ветру, как знамя, серебристой бородой рубил топором борта вражеских лодок.

— Это Храбр! — радостно вскричал князь, разглядев необыкновенного воина.

Сил у Храбра было немного, но, подвергшись неожиданному нападению, даны сначала растерялись, а затем побежали к лодкам, и, столкнув их на воду, поспешно стали уходить в море.

Корабль Храбра, погнался было за вражескими лодками, но вскоре повернул назад.

Храбра, так неожиданно решившего исход битвы, встречали как героя. Князь, окруженный дружинниками и торжествующими горожанами, несмотря на рану, вышел встречать его на причал.

Радоваться было чему, все были уверены, что, получив сильный отпор, даны вряд ли скоро вернутся — не любят разбойники долгих осад.

Тут же в толпе рядом с князем оказались и волхвы, эти тоже были довольны, потому что их предсказание сбывалось — за поражением следовала победа. Теперь князю не за что было их корить.

Датский флот всю ночь уходил от стен Корелы.

А на рассвете внезапно поднявшийся ветер скомкал теплую гладкую поверхность озера седыми рваными морщинами.

Тревожно заныли снасти на мачтах, паруса вздулись серым пузырем, и понесли корабли по почерневшим от ярости волнам, бросая их словно маленькие щепки.

Огромные волны накинулись на хрупкие корабли, точно голодный волк на стадо телят, грозя растерзать их всех на мелкие куски и пожрать.

Волны и ветер опасно сближали корабли, грозя уничтожить их столкновением друг с другом. То поднимали корабли вверх, почти к самому небу, и стремительно сбрасывали вниз, в разверзшуюся пропасть, отчего где-то внизу живота образовывалась ледяная пустота, которая захватывала дыхание и жалила сердце.

Управлять кораблями под парусами оказалось невозможно, и даны бросились стягивать паруса.

Конунг Готлиб, возглавлявший данов, вторгшихся в словенские моря, с тревогой смотрел, как буря разбрасывала его флот в разные стороны.

Очередная волна ударила в борт корабля так, что он застонал и задрожал. Несколько человек упало в воду, и они мгновенно исчезли в волнах.

Харальд подал Готлибу конец веревки.

— Привяжись, конунг. Еще не хватало, чтобы ты утонул в этой взбесившейся луже, как щенок, — прокричал Харальд, пытаясь перекричать вой ветра и грохот беснующейся воды.

Готлиб не боялся шторма, в морских путешествиях опытнее его воинов нет: доходили они по Западному океану и до земель франков, и до жарких стран; видели бури и пострашнее. Но он не ожидал встретиться с такой свирепой бурей на внешне безопасном озере.

Он обвязал веревку вокруг пояса и крикнул Харальду:

— Харальд!

— Что, конунг? — ответил Харальд.

Из-за низкого борта Харальду в лицо хлестнула воды. Харальд отплевался от внушительной порции воды, попавшей ему в рот, и снова спросил:

— Что, конунг?

— Харальд, уж не гневаются на нас словенские боги? — крикнул Готлиб.

Человек с медным лицом развернул навстречу ветру широкую грудь в кольчуге, и, цепляясь за борта, подобрался к Готлибу вплотную.

— С нами бог Один! — прокричал он в самое ухо конунга и захохотал. — Словенские боги перед Одином все равно, что собаки перед медведем! Не надо бояться собак! Их надо бить палкой!

Готлиб скривил губы.

— Харальд, никто не боится чужих богов. Если бы их боги были сильнее Одина, то они не позволили бы нам так легко разбить туземного вождя. Но собаки кусаются больно — мы не смогли взять их город.

— Мы взяли бы этот город, если бы положили немало своих воинов. Но — зачем? Зачем, когда этот трусливый князек спрятался за стенами? Теперь мы можем спокойно грабить эту землю, — сказал Харальд.

— Если мы переживем эту бурю, — скептически заметил Готлиб.

— Переживем! Мы видели бури и посвирепее этой, — уверенно проговорил Харальд. — Закончится буря, соберемся и пойдем на юг. Разведчики сообщают, что там находится столица убежавшего князя...

Харальд пнул ногой ближайшего воина, мертвой хваткой уцепившегося в борт.

— Эй ты, трус! Не умри со страха!

— Не умру. Лишь бы не утонуть, как котенку.

— Трюгви?

— А?

— Как называется туземная столица? — спросил Харальд.

— Словенгард, — с хрустом разжал крытые инеем губы дан.

— Трюгви, а вправду говорят, что в словенском городе много золота?

— Правда.

— В этом городе много добра и женщин! весело скаля зубы, крикнул в ухо конунгу Харальд. — Ты можешь стать в этом городе королем.

— Мне не нужен город, мне не нужна эта земля. Мне нужно их золото. Много золота. Золото и меха. Годофрид коварно отнял у меня Данию и думает, что ему это пройдет безнаказанно. Он ошибается. На драгоценности, что мы здесь добудем, я наберу войско и свергну его. А когда он окажется в моих руках, я его повешу, как он обещал мне, на первом же дереве, — в ответ прокричал Готлиб.

— А если не удастся?

— Тогда и в самом деле придется стать тут королем.

— Те, кто здесь до нас были, говорят, что здесь народ злой, воинственный. Вряд ли он нас будет терпеть. Легче их убить, чем стать их королями. Так что лучше пограбить, а для королевства поискать племена посмирнее.

— Народ везде одинаков — кто имеет силу, тот им правит. А тех, кто нам не покорится, мы убьем, — сказал Готлиб.

Харальд накинул на плечи конунга шкуру.

— Конунг, прикройся шкурой от воды. Когда удача лежит у твоих ног, лучше тебе не болеть, — сказал Харальд.

Готлиб укутался в шкуру, показал рукой на луч, упавший из прогалины между истерзанных ветром туч, и сказал:

— Смотри, буря скоро стихнет!

— Скоро стихнет, — сказал Харальд.

— Тогда сразу идем на Словенгард! — сказал Готлиб.

— Однако буря сильно разбросала наши корабли, — заметил Харальд.

— Это не беда. По пути соберем корабли, — сказал Готлиб.

— А не соберем?

— Тогда нападем теми силами, что у нас есть.

— Нас мало, возьмем ли мы крепость? — спросил Харальд.

— Возьмем — там нас не ждут, — сказал Готлиб. — Сейчас их можно взять голыми руками.

Солнечный зайчик скользнул по золотистой стене и упал на лицо Медвежьей лапе.

Зайчик был теплый. Приятным прикосновением он разбудил в голове Медвежьей лапы что-то далекое и приятное: ему показалось, что его каким-то волшебством перенесло во времена, когда он был пухлым мальчишкой, которого мать ласково называла медвежонком.

По щеке боярина скользнула горячая слеза. Нет ничего этого: давно прошло то время; и люди, которые любили его и которых он любил, ушли по вечной дороге предков; и он стал стар, и, может быть, недалеко время, когда и он сам уйдет в дальний путь по дороге предков.

Боярин смахнул слезу и сел.

От быстрого движения пронзило острой болью грудь, так, что замерло сердце, и закружилась голова, и склонился было боярин назад, к мягкой подушке, но выпрямился — негоже старому воину поддаваться слабости!

Словно испугавшись его мысли, слабость тут же ушла. Почувствовав, что силы вернулись, боярин поднялся и подошел к окну.

Под окном тихо шелестел листьями сад. Сладко пахло медом и яблоками. В саду завершал любовную песню усталый соловей.

«Заигрался, баловник», — подумал боярин.

Скрипнула тяжелая дубовая дверь, и боярин повернулся.

— О боги! — воскликнула просунувшая в щель красивое лицо женщина.

У молодой женщины высокий лоб, светло-серые глаза, черные брови — греческой краской подводила. Как полагается приличной замужней женщине, волосы прибраны под белый платок, завязанный на затылке.

Женщина протиснулась в комнату.

Теперь было видно, что она была в голубом сарафане из легкой ткани, из-под подола сарафана виднелись стройные ножки в белых шелковых чулках, на ногах синие туфельки — боярин баловал жену, не жалел для нее ни денег, ни нарядов, поэтому одета она была не хуже княгини.

Людмила его вторая жена, на три десятка лет моложе его.

Медвежья лапа любил жену так, как может любить мужчина, который знает, что это его последняя любовь.

Боярин с изумлением смотрел на жену — еще в начале лета он отвез жену и малого сына в родовое сельцо на берегу небольшой речки, — там тихо и уютно.

— Ты как оказалась тут? — спросил он.

— А где же я должна быть, если мой любимый муж лежит израненный? — ответила вопросом на вопрос молодая женщина.

Легкими быстрыми шагами подбежала к суровому воину, поцеловала его в щеку и ласково запричитала: — Лапочка, да что же ты встал ни свет ни заря?

«Хвала богине Ладе, что дала мне такую ласковую жену!» — мысленно воскликнул боярин и осторожно прижал к себе гибкое женское тело.

Медвежья лапа среди своих товарищей отличался необыкновенной суровостью, он был как каменный утес — никто никогда не видел, чтобы он проявил даже тени слабости.

Но дома, с молодой женой, когда его никто не видел, он превращался в добродушного медвежонка.

— Что мне раны, моя милая, когда ты рядом?

Каждая женщина — кошка: ласковая снаружи и стальная внутри.

— Тебе надо лежать! — строго потребовала Людмила и осторожно потянула боярина к подушке.

Боярин улыбнулся, но с места не тронулся.

— Здоров ли Воеслав? — спросил он.

— Здоров, здоров, за ними мамки приглядывают, — проговорила Людмила и начала рассказывать с радостной озабоченностью: — Он такой бедокур, с ног сбились за ним смотреть. Позавчера полез на большую березу за вороньим гнездом. Залезть-то залез, а слезть не хочет: сидит на ветке — белой головенкой крутит, словно одуванчик на ветру. Так мы чуть с ума не сошли — пришлось звать слуг, чтобы сняли его. Положили соломки под березу, — на всякий случай, — и пустили мальчишку на дерево — еле снял. Воиславику понравилось на дереве — не хотел слезать. А вчера твой меч взялся поднимать...

— И поднял? — перебил жену боярин.

— А то. Маленький-маленький, а сил-то у него — ого!

Боярин довольно заулыбался.

— Мой сын вырастет настоящим воином — уже к мечу тянется.

По лицу Людмилы пробежала легкая тень.

— И чего ты печалишься, милая? спросил боярин.

— Года через два придется его отдавать на воспитание дядьке. Совсем мамку забудет, — сказала Людмила.

— Ну и что? Таков обычай, — сказал боярин.

— Но он же маленький, — сказала Людмила.

— Если меч поднимает, то уже не маленький — он мужчина, он будущий воин! — сказал боярин и его взгляд посуровел. — А ушел ли князь на разбойников?

— Ушел, еще два дня назад, — сказала Людмила.

— И как — разве не вернулся еще? — спросил Медвежья лапа.

— Не вернулся, — сказала Людмила.

— И известий нет? — спросил боярин.

— И известий нет. Ночью на море была буря, наверно, из-за нее и задержался, — сказала Людмила.

Боярин пошатнулся. Сил у него все же оказалось еще мало.

Людмила встревожилась:

— Ты чего это? Тебе лучше лечь.

Солнце багровой слезой выползало из дымного горизонта, и лизнуло нависшую дремотную тучку пунцовым заревом. Та испуганно исчезла.

От бури не осталось и следа — вода стала зеркалом.

Датские корабли медленно двигались по сверкающей воде. Паруса едва шевелились под попутным ветром.

Готлиб стоял на носу струга.

Голова с длинными молочно-белыми шелковистыми волосами обнажена.

Все даны черноволосые, только у Готлиба волосы были светлые, наверно, наследство от матери. Готлиб гордился своими волосами: они отличали его от других и придавали ему королевский вид. И как только буря утихла, он приказал служанке вымыть ему и расчесать волосы.

С данами на кораблях были женщин.

Ветер шевелит шелковые пряди легкой волной.

Готлиб также переоделся, теперь на его плечах парадный пурпурный парчовый плащ с вышитым золотым львом. Под плащом блестящие доспехи. На поясе меч в золотых ножнах.

Рядом с конунгом его верный воевода — Рыжий Харальд. Он в черной кольчуге, поверх кольчуги простой шерстяной плащ.

Над мачтами вьются и о чем-то рыдают жирные белые чайки.

Взглянув на них, Готлиб сказал:

— Они чувствуют, что сегодня наши мечи напьются досыта крови.

— Берег, — сказал Харальд, показывая рукой на ярко-зеленую полосу на горизонте.

Зеленая полоса сверкнула золотом.

— Однако, похоже, племя словенов сказочно богато — дома кроют золотом, — с удивлением проговорил Харальд, пытаясь рассмотреть далекий город на берегу.

— Город возьмем наскоком, пока там все спят, — сказал Готлиб.

— Верно, сейчас сторожа спят. Но надо торопиться, — кивнул лысой головой Харальд.

— Пусть воины сядут на весла, — сказал Готлиб.

— Всем на весла! — громко приказал Харальд.

Люди зашевелились, и через несколько секунд весла метнулись вверх.

— Ингвар! — распорядился Готлиб, — правь прямо на город.

Кормчий Ингвар, — суровый старик с жестким просоленным лицом, подал команду, — весла вонзились в воду, — и Ингвар начал счет.

Тишину разорвало тяжелое дыхание и ритмичный скрип десятков весел.

Готлиб окинул взглядом следовавшие сзади струги, там не спали, вовремя заметили действия на струге конунга и также опустили весла в воду.

— Никто не отстает! — с удовлетворением отметил Харальд.

— Быстрее пусть гребут! — недовольно проговорил Готлиб.

Харальд прикрикнул на кормчего:

— Ингвар, не спи! Чаще счет.

Кормчий участил счет.

— Погоди. Я хочу посмотреть на море. Пора бы княжескому войску появиться, — сказал Медвежья лапа.

Людмила подставила плечо.

— Возьмись-ка за мое плечо, — сказала она.

Медвежья лапа с сомнением взглянул на хрупкую фигуру жены.

— Однако... — неуверенно проговорил он.

— Я сильная, не сомневайся, — попыталась развеять его сомнения Людмила.

— Ну, ладно, — пробурчал боярин и осторожно положил руку на плечико жены.

Людмила и в самом деле не обманула — она как стальной стержень: гнулась, но не ломалась.

Поднявшись, боярин, опираясь на плечо жены, подошел к открытому окну.

Из высокого терема открывался вид с одной стороны на лес, с другой стороны на Нево-озеро. Лес сиял яркими зелеными красками. Пахло горьковатым запахом сосны. Нево-озеро, сонное и умиротворенное, ничем не напоминало о ночной буре.

Боярин провел взглядом по сверкающей воде; потом прищурил глаз и вгляделся вдаль озера.

Боярин показал рукой вдаль, туда, где синело море.

— А ну-ка, Людмила, молодым взглядом присмотрись, что там за черные точки.

Людмила пригляделась.

— Да вроде струги, — неуверенно проговорила она.

— Князь, наверно, возвращается? — обрадовано предположил боярин.

Людмила еще раз посмотрела вдаль.

— Не похоже — не видно княжеской ладьи, — сказала она.

— Как — не видно ладьи? — встревожился боярин. — А сколько у него было ладей?

— Говорили — три. И струги, — сказала Людмила.

— А что на мачтах-то? Какие флаги? — спросил Медвежья лапа.

Людмила опять бросила взгляд на море, и теперь она уже встревожилась.

— На мачтах нет княжеского знамени! — дрожащим голосом проговорила она.

Боярин ухватился за грудь и застонал.

— Да никак это разбойники! А что же с князем? — спросил он.

Людмила, бледная, едва вымолвила страшную догадку:

— Неужели наше войско погибло?

— Не каркай! — зло рявкнул боярин так, что Людмила присела от страха.

Уверенный в том, что к городу подходят разбойники, опытный воин знал, что предпринимать.

— Вот что, — приказал он Людмиле, — отправь людей к городскому воеводе, пусть соберет у меня всех городских старшин и дружинников, тех, кто остался в городе. Да пусть ударят в набат — звать всех горожан на стены защищать город. И пусть поторапливаются — разбойники уже скоро будут на причале.

Людмила выскочила из комнаты, бросив дверь открытой, и из коридора послышался ее властный голос, — одних слуг она посылала к городскому воеводе, других отправляла искать оставшихся княжеских дружинников.

Старшина купеческого ряда Лисий хвост, худощавый муж с бритым острым лицом, похожим на лисью мордочку, и бегающим взглядом, в это утро встал рано и ушел на причал.

У причала стояла готовая к отплытию ладья: гребцы уже на судне, но трап еще перекинут на берег.

Рядом стоят Лисий хвост и его приказчик Ворон. У Ворона лицо смуглое, волосы смоляные.

— Ворон, слушай меня, — напутствовал на дорогу приказчика Лисий хвост, — как знаешь, два дня назад, разбойники ограбили княжескую ладью с товаром. Этот товар князь собирался отправить с караваном к грекам.

— Князь побьет разбойников, — сказал приказчик.

— Надо быть дальновидным, Ворон! — укоризненно сказал Лисий хвост. — Я не сомневаюсь, что князь Буревой побьет разбойников, однако своего товара он все равно уже не вернет. Разбойники народ хитрый, знают, что воинское счастье переменчиво, поэтому добытые богатства сразу прячут в тайники. Прячут хорошо, не найдешь эти тайники. А может, уже и отправили товар-то к себе домой.

— И что? — спросил Ворон.

— А то, что товаров на складе у князя в городе не так уж много. Поэтому, когда князь вернется, то окажется, что ему нечего будет отправлять с караваном, — сказал Лисий хвост.

— У него есть склады в других городах. Он сгоняет туда струги. И привезет товар, — сказал Ворон.

— Есть склады, и товар есть, и, конечно, он сгоняет людей в другие города, — согласился Лисий хвост, — но на это понадобится не меньше дух недель. Тем временем купцы уйдут, не могут они ждать больше, — до зимы им надо быть у греков.

Ворон покачал головой.

— В таком случае, князь, не сможет в этом году послать товар. Ох и убыток у него будет.

— Выход у князя, думаю, будет один, — занять или купить товар у тех, у кого он есть, — сказал Лисий хвост.

— Так у кого он есть, товар? Все тоже отправляют Товар к грекам. Нет ни у кого товара, — сказал Ворон.

— Вот именно, что ни у кого товара в городе нет! — с торжеством проговорил Лисий хвост.

— И что из этого нам? — с недоумением в голосе проговорил Ворон.

Лисий хвост с самодовольным выражением на лице, хлопнул приказчика по плечу и сказал:

— Глупый ты, Ворон. Поэтому ты и должен через два дня привезти мне товар. Смотри, не задерживайся, — дорога ложка к обеду. Опоздаешь — отправлю коров пасти.

Ворон восхищенно цокнул языком и сказал:

— И хитрый же ты, Лисий хвост!

— Корабли идут с моря! — крикнул дозорный с ладьи.

Лисий хвост опять похлопал Ворона по плечу, подтолкнул его и сказал:

— Ну, давай, иди скорее, видишь — князь уже возвращается.

— Все сделаю, хозяин, как велел! — весело сказал приказчик и взбежал на борт ладьи.

Гребцы тут же убрали трап и оттолкнули ладью от причала. Лисий хвост с удовлетворением смотрел, как ладья неторопливо пошла по реке.

Когда ладья скрылась за поворотом, Лисий хвост увидел вышедших встречать князя городского главу Богдана и лучших людей города.

Первые среди них: старшина кузнечного ряда Громыхало (рост под два метра, черные волосы, черный глаз, бородатый, суровый до черноты, гордый — знает себе цену и своим мастерам — кузнечных дел мастера всегда в почете); старшина гончарного ряда Крив (толстый, лицо круглое и румяное, только один глаз косит — подбили в молодости, когда пытался соблазнить чужую женку); Четвертак — старшина кожного ряда; Доброжир Тишила, и другие богатые люди.

Лисий хвост подошел к ним и поприветствовал:

— Добро ли ночевали, господа старшины?

— Будь здрав, Лисий хвост! — в ответ поприветствовали старшины.

— Однако князь с победой возвращается — вон судов сколько много, — сказал Богдан.

Пока они разговаривали, флотилия уже приблизилась настолько, что уже можно было различить знамена на мачтах.

Первым разглядел необычные знамена зоркий Лисий хвост. Разглядел и почувствовал, как по спине пробежал озноб.

— Однако это не княжеские знамена, — неуверенно сказал он.

Остальные старшины принялись вглядываться в знамена подходящих кораблей.

— Это разбойники! — наконец воскликнул Богдан, и старшины толпой бросились к городу.

Кормчие, оказавшихся у причала стругов и ладьей, не теряя времени, также стали уводить корабли от причала.

Вскоре причал оказался пуст.

Заперев ворота, старшины отдышались.

— Где Богдан? — спросил Лисий хвост, озирая старшин.

Старшины оглянулись — Богдана и в самом деле нигде не было видно.

— Однако нет Богдана, — констатировал Доброжир.

— Богдан сказал, что заболел. Он ушел домой и его не будет, — сказал Крив.

— И когда же он успел заболеть? — возмущенно спросил Доброжир.

— И хороши же у нас дела — враг у ворот, а у нас нет городского главы, — многозначительно проговорил Лисий хвост.

— Надо найти Богдана, — сказал Доброжир.

— Некогда искать его, —- сказал Лисий хвост.

— Тогда надо другого избрать главу, — сказал Доброжир.

— Вот ты и берись за это дело, — сказал Лисий хвост.

— Почему я? — спросил Доброжир.

— Потому что ты самый умный среди нас, — сказал Лисий хвост.

— Да, Доброжир, берись за это дело, — поддержали Лисьего хвоста другие старшины.

Многие из рядовых старшин мечтали попасть на должность городского главы.

Завидная это должность, — городская казна в руках, да и власть — дело денежное.

Но только в мирное время.

А в случае войны городскому главе не позавидуешь, — все заботы об обороне города лежат на нем. И ответ придется держать перед горожанами в случае неудачи. А спрос будет строг.

Об этом подумал каждый из старшин, поэтому и постарался свалить с себя ответственность.

А Доброжиру деваться уже было некуда.

— Ладно, буду городским главой, — неохотно проговорил он.

Старшины повеселели.

— А где мы возьмем воеводу? — спросил Доброжир. — Бояр в городе не осталось.

— Между прочим, Медвежья лапа в городе, — сказал Лисий хвост.

— Но он болен, — сказал Тишила.

— Ну и что, — пусть подскажет, что нам делать, — сказал Лисий хвост.

— Нечего к нему ходить, мы все равно не удержим город, — сказал Доброжир.

— Почему? — спросил Громыхало.

— Потому что воинов нет в городе, — сказал Доброжир.

— А в кремле? — спросил Громыхало.

— В кремле не больше десятка воинов из числа молодежи и стариков. Они город не спасут, — сказал Доброжир.

— И что ты предлагаешь? — спросил Лисий хвост.

Доброжир замялся.

— Говори, — потребовал Громыхало.

— Воевать у нас некому, в таком случае остается только сдать город, — сказал Доброжир.

— Что ты говоришь, они же разграбят город! — возмутился Четвертак.

— А мы заплатим им выкуп, — сказал Доброжир.

— А кто же будет платить? — спросил Лисий хвост.

— Горожане, конечно! — сказал Доброжир.

— И все же надо сходить к Медвежьей лапе, — задумчиво проговорил Лисий хвост.

— Зачем? Он нам все равно ничем не поможет, — сказал Доброжир.

— Все равно надо сходить, — поддержал Лисьего хвоста Громыхало.

Другие старшины кивнули головой, — надо сходить.

— Ладно, — неохотно согласился Доброжир. — А кто пойдет?

— Ты же теперь городской глава, значит, ты и пойдешь, — сказал Лисий хвост.

— Один не пойду, — сказал Доброжир.

— Я с тобой пойду, — сказал Лисий хвост.

— И Тишила с вами пусть идет, — сказал Громыхало.

Медвежья лапа мрачно наблюдал из окна, как чужие корабли медленно приближаются. Над городом нависла зловещая тишина.

Наконец в коридоре послышался шум быстро идущих людей, и в комнату вошли три человека.

Это были старшины: Лисий хвост, Доброжир и Тишила.

— Будь здрав, Медвежья лапа! — поклонились они боярину.

— А где остальные! Почему так долго телятся? Почему не бьет набатный колокол? Враг же у стен города! — напустился на них боярин.

— Прости, боярин, но других не будет, — сказал Доброжир.

— Это почему не будет? Где городской глава? — спросил Медвежья лапа.

К его горлу поднялся гнев, и глаза сверкнули буйным огнем.

— Потому что все остальные ушли с князем на разбойников, — сказал Доброжир.

— Но ведь с князем ушло мало горожан. А кто не ушел, где они? — спросил боярин.

От сильного волнения он совсем потерял силы, с трудом дошел до постели и лег. Передохнув секунду, он попытался снова встать, но боль опрокинула его назад в постель.

Медвежья лапа застонал, и Людмила кинулась к нему и осторожно опустила его назад в постель.

Она уже поняла, что старшины не хотят защищать город, и она с трудом сдерживала гнев. Ей многое что хотелось сказать, однако женщине не разрешено лезть в военные дела, поэтому она молчала.

— А кто не ушел в поход, ушли в поля косить сено. Их теперь не скоро соберешь, — сказал Доброжир, подождав, когда боярин придет в себя.

— А Богдан-то где? — спросил Медвежья лапа слабым голосом.

— А Богдан заболел, — сказал Доброжир и соврал: — И дома лежит при смерти.

— Но где остальные старшины? — спросил Медвежья лапа.

— Из городских старшин остались только я, вон Лисий хвост и Тишила. Так что город защищать некому — надо сдавать его, а то сожгут и перебьют всех, а там видно будет. Глядишь и откупимся потом. Или князь вернется.

Старшины завздыхали.

— Если он жив, — добавил Доброжир.

Теперь и боярин догадался, что старшины не хотят защищать город, потому что надеются откупиться от разбойников.

— Подлецы! — крикнул Медвежья лапа и снова попытался подняться на ноги.

Ему это почти удалось, но когда встал, от слабости у него закружилась голова. Он схватился за голову и начал оседать, стеная и плача:

— Да как же это вы город оставили без защиты?!

Старшины не дали упасть боярину на пол, подхватили и положили на кровать.

Украдкой вздохнули, — однако, боярин, ты нынче не воин.

Как только Медвежья лапа оказался на кровати, Людмила захлопотала над мужем: налила ему в небольшую плошку целебного настоя и стала его поить.

Боярин не хотел пить, захлебывался слезами и порывался встать. Но он был так слаб, что пришлось Людмиле его придерживать, чтобы он неосторожными движениями себе же не повредил.

На помощь ей прибежала ключница Дарина.

— Осмотри боярина, — сказала Людмила.

Дарина была не только ключницей, но и знахаркой.

Старшины постояли некоторое время, затем бочком тиснулись к двери.

За дверью их догнала Людмила.

— Стойте, старшины!

Старшины остановились.

— Чего тебе надобно, боярыня? — спросил Доброжир.

— Я вижу, что вы замыслили сдать город без боя, — сказала Людмила.

— Боярыня, женщинам не гоже лезть в мужские дела, — строго сказал Доброжир.

— Однако женщины ходят в военные походы вместе с мужчинами, — напомнила Людмила.

— Боярыня, мы не хотим тебя обидеть, — сказал Лисий хвост.

Лисий хвост и Тишила до сих пор молчали, но сейчас Лисий хвост заговорил мягким вкрадчивым голосом:

— Но дело женщин лечить раненых. Людмила, я не одобряю, когда женщины берутся за оружие.

Людмила вспылила:

— Но что делать женщинам, если мужчины не хотят их защищать?

— Но зачем воевать? Если мы не сможем отстоять город от разбойников, то они обозлятся и всех побьют. Так зачем злить разбойников? — сказал Доброжир.

— Старшины, а вы думали о том, что будет, когда разбойники войдут в город? — спросила Людмила и напомнила: — Ведь грабеж победителями взятого города дело обычное

— Поэтому мы воевать с разбойниками не хотим. Мы откупимся от них данью, — сказал Доброжир.

— Какой данью? Своими женами и дочерьми? — спросила Людмила.

— Если разбойникам мы дадим дань, то они никого не тронут, — сказал Доброжир.

Тишила громко засопел, видимо, он был не согласен со своим товарищем, однако почему-то опять ничего не сказал.

— Я не верю в обещания разбойников, — сказал Людмила.

— Это твое дело, — сказал Доброжир и повернулся, чтобы уйти.

Лисий хвост замешкался. Рядом с ним остановился Тишила.

— Пошли скорее, — сказал им Доброжир.

— Иду, — сказал Лисий хвост и подтолкнул Тишилу. — Ты иди, я сейчас догоню.

Как только Доброжир и Тишила отошли немного, он тихо посоветовал Людмиле:

— Я против сдачи города... Но ты бы увезла боярина куда подальше. Говорят, он многих из этих разбойников покалечил и убил. Увидят его разбойники, плохо ему будет; злые они на него; да и тебе несдобровать.

— Увезу, — сказала Людмила и поинтересовалась: — А что с княгиней?

— Я сразу же послал к княгине человека Ее наверно, уже увезли из города, — сказал Лисий хвост.

Проводив старшин, Людмила крикнула ключницу:

— Дарина, подь сюда!

Та, очевидно, сторожила неподалеку, потому что тут же появилась.

Дарине было уже за сорок. Полянка. Чернявая. Худощавая и верткая, как угорь. Еще в молодости она попала в рабыни. Так как она была девицей весьма красивой, Медвежья лапа вначале определил ее было в наложницы, но затем, узнав ее характер — дотошный и придирчивый, приставил ее помощницей к старой ключнице. Ну а потом, когда старуха-ключница выжила из ума, все дела перешли к Дарине.

— Как боярин? — спросила Людмила.

— Лежит и плачет, — сказала Дарина.

— Как его раны? — спросила Людмила.

— Если горячка не скрутит, то скоро заживут, — сказала Дарина.

— Дарина, — объявила Людмила, — срочно готовься к отъезду: а чтобы скорее было — грузи на телеги самое ценное и сейчас же пришли мне пару крепких слуг, чтобы перенести боярина в телегу.

С того момента, как словены заложили город, враг никогда не входил в него, поэтому бегство из города было необычным явлением.

Но у богатых бояр и горожан были также дворы в селах, куда они выезжали на лето, поэтому ключница распоряжалась привычно — без спешки, но скоро.

Через десять минут в комнату зашли двое слуг, под присмотром Людмилы, они осторожно подняли боярина и перенесли в подготовленную телегу. Чтобы боярина не растрясло в пути, телега была щедро устлана соломой, солому покрыли толстым ковром.

Таким образом, боярин мог вполне удобно ехать.

Затем под бдительным присмотром Людмилы принесли и в эту же телегу в ноги боярина поставили сундук с драгоценностями.

В другую телегу положили несколько мешков с мехами.

Тем временем Дарина занималась погрузкой менее ценного добра.

Но как только все ценное уложили в телеги, Людмила дала команду трогаться. Остальное имущество ее интересовало мало.

Берег стремительно приближался. Теперь можно было рассмо треть позолоченные солнцем стены. Островерхие крыши засияли нестерпимым блеском.

— Богато, — холодно проговорил Готлиб.

— Однако город окружен высоким валом. Перед валом ров с водой. Стены высоки, — оценил городские укрепления Харальд, пытаясь рассмотреть городские стены из-под приставленной ко лбу ладони и сделал тревожный вывод: — Этот город слишком большой для нас. Положим всю дружину.

Готлиб нахмурил белесые брови.

— Все вздор! В большом городе большая добыча. Большую добычу никто без боя не отдаст, поэтому за нее приходится платить кровью. А что смерть воину? Каждый воин мечтает умереть в бою, чтобы на белом коне отправиться в Вальхаллу.

Харальд надел шлем и перебросил из руки в руку любимый боевой топор.

— Однако раньше времени не стоит попадать туда, где предстоит провести вечность. Говорят, вечность быстро надоедает.

Готлиб расхохотался. Давясь смехом, он спросил:

— Так говоришь — вечность быстро надоедает? Откуда ты это знаешь?

Харальд усмехнулся в вислые рыжие усы.

— А кто мне не верит, пусть проверит сам.

Готлиб взглянул на город, до которого уже стало совсем близко, можно было уже рассмотреть людей на причале.

— Жаль, врасплох их захватить не удалось. Это обойдется нам лишней кровью, — проговорил Готлиб.

Он скинул плащ на руки оруженосца, взял поданный шлем, увенчанный белым конским волосом, надел на голову и опустил забрало, — сверкающую холодом безжизненную маску с черными прорезями вместо глаз.

Положил руку на рукоять меча, сказал:

— Теперь, давай сигнал войску на штурм.

Боевые корабли начали вытягиваться в линию.

— Погоди, — Харальд коснулся руки конунга.

— Да? — спросил Готлиб.

— Не вижу на стенах воинов, — сказал Рыжий Харальд.

Готлиб поднял забрало и пригляделся.

— И в самом деле — кроме толпы на причале, никого нет, — согласился Готлиб.

— Может, они приняли нас за кого-либо из своих? — сказал Рыжий Харальд.

— Тем лучше, ворвемся в город на плечах этих раззяв, — предположил Готлиб и крикнул кормчему, чтобы судно ускорило ход.

— Надо собирать старшин, чтобы встречать гостей с почетом, — сказал Доброжир, когда он, Лисий хвост и Тишила вышли со двора Медвежьей лапы.

— Надо, — сказал Лисий хвост. — Теперь нам нельзя сердить разбойников.

— Гостей, — поправил Доброжир.

— Гостей? Нечистая побрала бы таких гостей, — зло сказал Тишила.

— Пошли в старшинскую избу, там должны быть все старшины, — сказал Лисий хвост.

— А успеем? — спросил Доброжир.

— Успеем. Мы только возьмем с собой старшин. Но торопиться надо, — сказал Лисий хвост.

Старшины быстрым шагом пошли по улице к старшинской избе.

Но в избе оказалось пусто.

— Где старшины? — зло спросил Доброжир сторожа, словно тот был в чем-то виноват.

— Так, нет их, — начал мять шапку испуганный сторож.

— Как их нет? — еще больше возмутился Доброжир.

Лисий хвост, заметив, что Доброжир, теряя самообладание, готов вот-вот полезть в драку, вмешался в разговор.

— Слышь, Наум, а что слышно, что люди говорят — куда делись-то старшины? — спросил он.

— Так, говорят разное.

— Ну а все-таки?

— Говорят, что Богдан сказался больным и уехал из города в одно из своих сел в лесной глуши.

— Знаем. А другие старшины?

— А другие старшины также исчезли бесследно.

— Все понятно, — сказал Доброжир. — Но с кем же встречать гостей?

— Надо сказать слугам, чтобы согнали народ на причал, — сказал Лисий хвост.

— Эй, слуги! — крикнул Доброжир.

Откуда-то из глубин старшинской избы вышли двое мужчин, и Доброжир объяснил им, что надо сделать для встречи разбойников.

Отдав приказания, он сказал Лисьему хвосту:

— Пошли на стену.

— Пошли, — сказал Лисий хвост.

Они пошли к городской стене.

Тишила, как всегда молча последовал за ними.

Лисий хвост, взглянув на него, подумал, что Тишиле совсем не хочется идти с ними, но он просто не может найти предлога, чтобы оставить их.

На стене было пустынно. Виднелись только редкие фигуры сторожей.

Старшины поднялись на башню около ворот.

— Вот видите, я же говорил, что некому защищать город, — сказал Доброжир с каким-то облегчением.

— Потому и некому, что и не позвали народ на стены, — тихо промолвил молчаливый Тишила.

Это было так неожиданно, что Доброжир и Лисий хвост уставились на него удивленным взглядом.

Тишила догадался, что он сказал не то, что хотели бы услышать его товарищи, замолчал и стал подчеркнуто внимательно глядеть на подплывающие корабли.

Между тем корабли морских разбойников были уже близко, и рассыпались в цепь для атаки.

Глядя на их маневры, Лисий хвост высказал опасение:

— Как бы разбойники не подумали, что мы хотим обороняться. Побьют тогда всех... ограбят.

Доброжир вздохнул.

— Обязательно могут подумать... да что делать-то?

— Надо встретить их на причале. Поднести хлеб с солью и богатые дары. Это их на первое время усмирит, — посоветовал Лисий хвост.

— Мудрая мысль! — обрадовался Доброжир.

Лисий хвост развил мысль дальше:

— Да надо бы пригнать на причал баб посимпатичнее и в нарядных одеждах.

Доброжир покосился на него.

— Так ведь разбойники... — сказал он.

— Вот именно, — сказал Лисий хвост, — поэтому и надо пригнать баб из смердов, пусть разбойники лучше тратят свои силы на них, чем на наших женах и дочерях.

— Однако мудрая мысль! — снова согласился Доброжир.

А Тишила опять громко вздохнул.

Доброжир не вытерпел и возмутился:

— Тишила, ты чего же все вздыхаешь и вздыхаешь?

— Так ведь не на праздник идем, — сказал Тишила и снова громко вздохнул.

— Как ворон беду накаркиваешь, — сказал Доброжир и посулил. — Что б тебя нечистая забрала!

— Надо торопиться, — сказал Лисий хвост.

— А кто займется этим? — спросил Доброжир.

— Ну, так ты же остался самым старшим в городе! Ты и распорядись, — сказал Лисий хвост.

Тишила что-то прикинул в уме, неожиданно разразился длинной речью.

— И в самом деле, Доброжир, ты самый старший из нас, богатый и уважаемый. Сам вызвался быть городским старшиной. Значит, тебе и встречать разбойников.

— Гостей! — поправил его Доброжир и с подозрительным видом заметил: — Только что-то ты разговорился? Ах, неспроста это.

Подвох был на поверхности, и он его огласил вслух.

— А когда князь Буревой вернется, — что ему скажем? Кто будет отвечать за сдачу города? — спросил Доброжир.

— Не бойся, Доброжир, князь Буревой еще неизвестно вернется или нет, — сказал Лисий хвост.

— Почему неизвестно, вернется он или нет? Он же наш князь, — сказал Доброжир.

— Если бы он мог, то уже вернулся. А раз не пришел, а к городу подходят разбойники, то они, как видно, побили нашу дружину, — сказал Лисий хвост.

— Но что же делать? — задал Доброжир привычный вопрос.

— Мы же уже все решили, — напомнил Лисий хвост.

— Я не хочу один отвечать за сдачу города, — сказал Добро-жир.

— Ты не один — так решили все старшины. Не наша вина, что мы не можем оборонять город. Но наша обязанность спасти город и народ. Это ему и скажем. Если он вернется. А не вернется, то лучше не сердить разбойников.

Тишила поддакнул:

— А какое наше дело? Наше дело маленькое.

— Ладно, — сказал Доброжир.

— Тогда пошли скорее встречать разбойников, — сказал Лисий хвост.

— Пошли, — обреченно проговорил Доброжир.

Старшины спустились с башни и остановились у ворот.

Два сторожа смотрели на них.

— А где другие сторожа? — спросил Доброжир.

— Дома, — сказал один из сторожей.

— Почему — дома? — удивился Доброжир.

— Так старшины же хотят сдавать город. Тогда лучше не попадаться на глаза разбойникам с оружием, — сказал сторож.

— А вы чего тут стоите? — спросил Лисий хвост.

— Ну, так откроем ворота и уйдем, — сказал сторож.

Доброжиру показалось, что эти слова сторож произнес с осуждением, и он неожиданно обозлился.

— Хватит болтать! — крикнул он. — Открывайте ворота и убирайтесь отсюда!

— Вот и я говорю, — сказал сторож второму сторожу.

Тот презрительно сплюнул на землю.

— Открывайте ворота, бездельники! — снова закричал Доброжир.

— Открывай — не открывай, закрывай — не закрывай. Надоело уже! — забурчал второй сторож.

Оба сторожа подняли за один край тяжелое бревно, служившее засовом и с кряхтением приподняли его.

Доброжир кинулся помогать им.

Лисий хвост и Тишила стояли на месте, не подумав помогать.

— Вы тоже помогайте, — сказал Доброжир.

Лисий хвост и Тишила все равно не пошевелились.

— Бездельники вы оба, — сказал укоризненно Доброжир.

— У меня болит спина, — сказал Лисий хвост.

Тишила ничего не сказал, но по его виду легко было понять, что он не намерен возиться с тяжелым засовом.

Сторожа с помощью Доброжира уложили один конец бревна на землю, затем и второй.

Убрав запор к стене, открыли ворота.

К этому времени слуги подогнали народ для торжественной встречи.

Доброжир оглядел собравшуюся толпу.

— Маловато, — сказал он, немного подумал и добавил: — Ну, ладно, и так сойдет. Пошли на причал встречать гостей.

Толпа во главе с Доброжиром прошла на причал, и здесь Доброжир начал выстраивать народ.

Выбрал самых нарядных девок. Дал им в руки каравай хлеба и принялся объяснять, что им делать, когда корабли разбойников подойдут к причалу.

На это ушло немного времени, и когда он закончил обучение, корабли разбойников были уже почти у берега.

— Ну, вот и все готово, — сказал Доброжир и, оглядевшись, с удивлением обнаружил, что из бояр он только один. Лисий хвост и Тишила испарились словно марево.

Доброжир в растерянности кинулся к слугам с вопросом:

— А где Лисий хвост и Тишила?

Слуги развели руками.

— Так кто их знает? Вроде только что крутились тут, а теперь нет.

После этого Доброжир догадался, что ему придется отдуваться одному, и он страшно выругался, отчего стоявший рядом с ним народ шарахнулся в стороны.

Шагов за триста до берега Готлибу уже стало видно, что на причале собрались в нарядных одеждах люди. Они не пытались бежать, хотя могли хорошо видеть, кто находился на кораблях.

Харальд, смеясь, сказал:

— Они сдают город без боя. Они сошли с ума.

— Струсили Первый раз нам так легко достается победа! Презираю трусов, но предпочитаю иметь дело с ними, — проговорил Готлиб и приказал: — Парадный плащ мне!

Когда стало ясно, что город сдается без боя, корабли сбавили ход.

— Надо выход на берег обставить со всей торжественностью, — сказал Готлиб Харальду.

— А стоит ли распускать перья перед этим ничтожеством? — усомнился Харальд.

— Надо. Надо, чтобы они прониклись почтением и уважением к нам.

— Есть сила, и уважать будут, — сказал Харальд.

— Ах, Харальд, ты хороший воин, но не знаешь, как надо управлять людьми, — сказал Готлиб.

— А чего понимать? Кто не слушается, тому голову долой, другие сразу станут сговорчивее, — сказал Харальд.

Готлиб усмехнулся.

— Харальд, туземцы похожи нравом на животных, а потому, чтобы они уважали, надо напускать в глаза побольше пыли. А иначе ведь разбегутся по лесам. Попробуй их потом найти. Видел, какие тут леса? Не то, что у нас в Дании.

— Ну да. Пойду искать свой плащ, — сказал Харальд.

— Все пусть наденут парадную одежду, — приказал конунг Готлиб.

Как только передовой корабль данов бортом с глухим стуком коснулся причала, люди на причале в знак покорности опустились на колени.

Задумавшийся седой ворон, сидевший на стене, внимательно косил круглым оранжевым глазам сначала на черного ворона, вышитого на белом шелке разбойничьего знамени, затем на вставших на колени людей.

Стоящим на коленях людям пришлось долго ждать.

Готлиб не спешил выходить на берег.

С помощью слуг сначала он надевал сверкающие парадные доспехи. Затем его расчесывали.

Все это делалось умышленно неторопливо.

Наконец, двое воинов вышли на причал, перекинули сходни и замерли статуями у сходней с обнаженными мечами и бесстрастными лицами.

Прошло еще с полчаса.

Народ на причале терпеливо стоял на коленях.

«И за что мне это наказание»? — думал Доброжир, и чем больше проходило время, тем больше он жалел, что не последовал примеру других старшин и тоже не сбежал из города.

Но вот неспешно и важно вышли на причал еще десяток воинов со знаменами. Они выстроились в две шеренги, лицом к лицу, образовав знаменами навес над проходом.

Только после этого тяжело зазвучали трубы, и на сходнях показался сверкающий доспехами конунг. Его вели под руки двое воинов.

Конунгу Готлибу не надо помогать выходить из струга на берег, когда надо было, он первым бросался с борта в ледяную воду. Но большая торжественность требовала и особого ритуала.

Следом за конунгом шли его ближайшие воеводы, за ними бояре, за ними простые воины. Все с суровыми лицами.

Неторопливым шагом конунг и его свита двинулась по проходу под знаменами. Как только шеренга закончилась, конунг остановился, и его окружили даны.

Доброжир встал с колен и, согнувшись в поклоне, сделал несколько шагов, намереваясь приблизиться к конунгу.

Его остановил неожиданно выставленный наконечник копья.

«Фу, ты! — испуганно подумал Доброжир. — Так и прикончить могут».

Доброжир поклонился.

— Здравствуйте, дорогие гости! — медовым голосом проговорил он.

Даны посмотрели на Доброжира с презрительным недоумением.

— Что это за дикарский ритуал? — спросил Готлиб.

— Наверно, так они встречают победителей, — сказал Харальд.

— Ага, — сказал Готлиб.

Заметив недоумевающий взгляд, Доброжир подал знак, и из-за его спины вышла красивая девица с подносом, на котором лежал каравай хлеба и деревянная солонка с белым кристаллическим порошком.

С другой стороны вышла девица с большой золотой чашей вина.

Доброжир еще раз низко поклонился и торжественно сказал:

— Отведайте, дорогие гости, нашего хлеба и соли.

Девицы вышли вперед и с поклоном протянули свои дары Готлибу.

Готлиб испуганно отшатнулся.

— Что им надо? — спросил Готлиб Харальда.

— Наверно, какой-то местный обычай, — предлагают поесть этот хлеб, — сказал Харальд. — Многие дикари предлагают свою еду в знак покорности.

— Я не хочу есть хлеба, сказал Готлиб.

— У них еще вино есть, — сказал Харальд, показывая глазами на вторую девицу.

— А девки-то красивые, — отметил Готлиб.

— Ты будешь пить вино? — спросил Харальд.

— А оно не отравлено? — с опаской поинтересовался Готлиб.

— Не должно быть, — сказал Харальд.

— Лучше не пить их вина, — сказал Готлиб.

— Слышал, что у местных хорошее вино. Я попробую это вино, — сказал Харальд.

— Как бы мне не остаться без лучшего воеводы. Пусть кто-либо другой попробует, — сказал Готлиб.

— Вы не бойтесь — вино не отравлено, — сказал Доброжир.

Даны уставились на Доброжира настороженными взглядами.

— Этот дикарь знает наш язык? — спросил Готлиб.

Харальд вгляделся в лицо Доброжира. Лицо сияло простотой и любовью.

— Вряд ли. Видно же, что он дурак, — сказал Харальд.

— Дурак или притворяется дураком? — спросил Готлиб и подумал вслух: — Может, сразу его повесить?

Доброжир вздрогнул.

— Давай повесим. На воротах, — сказал Харальд.

— Погоди, — сказал Готлиб.

Доброжир взял чашу из рук девицы, отпил глоток и снова протянул чашу данам.

— Пьет вино, — отметил Готлиб.

— Показывает, что вино не отравлено. Надо попробовать вино, — сказал Харальд.

Готлиб кивнул головой.

— Ладно. Пробуй.

Харальд взял чашу и сделал глоток.

— Вино и в самом деле отменное, — сказал он и снова приложился к чаше.

— Хватит, — сказал Готлиб. - А то и в самом деле у тебя живот разболится.

Опустошив чашу, Харальд рассмотрел ее.

— Однако чаша золотая.

Готлиб взял чашу в руки поднес к глазам. Рассмотрев, сделал радостный вывод:

— Значит, в этом городе много золота.

— Должно быть, тут и много вина, и многого другого, — сказал Харальд.

Готлиб передал чашу слугам и сказал:

— Надо будет приказать воинам, чтобы никто не смел лазить в склады местного конунга. Сначала я сам проверю, что там имеется.

— Позволь мне проверить винные склады, — сказал Харальд.

Готлиб рассмеялся:

— Ты хочешь один выпить все вино?

— Нет! Конечно же — с тобой! — со смехом проговорил Харальд.

— Чувствую, мы хорошо повеселимся в этом городе, — сказал Готлиб.

Харальд обвел похотливым взглядом девок.

— А девки здесь красивые. Надо будет заняться ими, — проговорил он.

— Немного погоди. Сначала войдем в город, — проговорил Готлиб и отдал приказ: — Всем улыбаться! Пусть думают, что мы их друзья. И никого не трогать. Успеем.

Видя, что суровые лица разбойников смягчились, Доброжир повеселел.

— Милости просим, дорогие гости, — пропел Доброжир.

Готлиб снова не понял его слова. Ему надоел такой разговор, и он спросил через плечо:

— У нас кто-либо знает их дикарский язык?

Харальд поманил одного из воинов.

— Олав, иди сюда.

Воин в простой одежде быстро подбежал к Харальду.

Харальд кивнул на Доброжира:

— Поговори с ним.

— Спроси, Олав, чего он говорит? — спросил Готлиб.

Олав обратился к Доброжиру на ломаном языке:

— Ты кто есть будешь?

Доброжир поклонился и сказал:

— Я городской глава.

— Как есть твое имя? — спросил Олав.

— Доброжир. Я главный в городе, — сказал Доброжир.

— Дебргир. То есть — бургомистр?

— Ну да — по-вашему так, — поклонился Доброжир.

— Что это все обозначает? — спросил Олав и показал рукой на людей за спиной старшины.

— Мы так встречаем дорогих гостей, — сказал Доброжир.

— Гостей? — изумленно спросил Олав, бросил беглый взгляд на конунга, который слушал их с высокомерным видом, и жестко проговорил: — Дебргир, я этого даже не буду говорить конунгу, потому что он тут же велит повесить тебя. Мы не гости — мы хозяева!

— Но... — попытался объяснить свои намерения Доброжир.

— Все не имеет значения. Пока важно одно — ты сдаешь город? — перебил его Олав и многозначительно прикоснулся к рукояти меча.

Доброжир испугался:

— Конечно.

Олав отвернулся от него и сказал Готлибу:

— Он бургомистр, и его зовут Дебргир. Он сдает город.

— Плевать на его дикарское имя, — сказал конунг Готлиб.

— Он может пригодиться в чужом городе, — сказал Олав.

— Когда понадобится, тогда и позовем, — сказал Готлиб.

Харальд громко захохотал:

— Отныне его зовут — раб! Склав!

— Негоже обижать хозяев, — обиженно проговорил Доброжир, поняв, о чем идет разговор.

— Молчи, дурак, не видишь, — я спасаю твою жизнь, — сказал Олав.

Готлиб нетерпеливо обратился к переводчику:

— Олав, что он еще там лепечет на своем тарабарском языке?

— Он просит взять его дары, — сказал Олав.

Готлиб небрежно бросил через плечо.

— Харальд, возьми его паршивые дары. Лучше бы золота и серебра побольше принес.

— Это у них мы возьмем и сами, — сказал Харальд и потянулся к подносу с хлебом.

— Хлеб должен взять ваш конунг, — сказал Доброжир.

— Чего этот толстяк опять лопочет? — спросил Готлиб.

— Он говорит, что дары должен взять конунг. Он должен отломить кусочек хлеба, окунуть его в соль... — сказал Олав.

— Это соль! — радостно воскликнул Готлиб, и в его глазах загорелся жадный огонь.

— Соль, — сказал Олав и продолжил: — Толстяк говорит, что ты, конунг, должен съесть этот кусочек хлеба, затем выпить вина. Потом дары можно передать слугам.

— Глупости, он не может указывать мне, что я должен делать, — сказал Харальд.

— У них такой обычай, — сказал Олав.

— Ах, вот что! — сказал конунг, протянул грязную руку к караваю, отщипнул кусок, окунул в соль, затем поднес ко рту, и остановился.

— А вдруг это, все-таки, отрава? — вспомнил он.

Олав покачал головой.

— Это не отрава.

— А если это и в самом деле отрава — то мы в городе убьем всех жителей, — сказал Харальд.

— Но я-то умру, — сказал Готлиб и подозрительно покосился на него. — Харальд, может, ты сам хочешь стать конунгом?

— Для этого я слишком прост и добр, — сказал Харальд. — Ешь конунг, а иначе они обидятся.

— Да плевать на их обиду, — сказал Готлиб.

— А ты не сомневайся в моей преданности, — сказал Харальд. — Как видишь, я выпил их вино и до сих пор жив.

— Ладно, — сказал Готлиб, засопел и отправил кусок хлеба в рот.

Вторая девица тут же поднесла ему чашу с вином, и Готлиб выпил из нее изрядный глоток.

После этого он повеселел.

— Девушек надо поцеловать, — сказал, улыбаясь, Доброжир.

— Чего он сказал? — спросил Готлиб.

Губы Олава растянулись до ушей, и он проговорил:

— Этот варвар говорит, что тебе теперь надо поцеловать девушек.

Готлиб расцвел в улыбке и жадно приложился к алым губам сначала одной девушки, потом другой.

Закончив обряд, он вытер губы и весело проговорил Харальду:

— А что — мне, пожалуй, нравятся местные обычаи!

— И девицы, — хохоча, проговорил Харальд. — Этих девиц надо приметить.

Готлиб кивнул головой.

— Если они и так будут послушны дальше, то мы здесь можем неплохо править, — сказал он.

Доброжир, видя, что контакт налаживается, уже сам полез к конунгу обниматься и целоваться.

— Идемте, гости, в княжеский дворец, там уже все приготовлено для пира, — сказал он с радушной улыбкой.

Харальд, не понимая, чего он хочет, стукнул его кулаком по лбу, и заслонил широкой грудью конунга.

Удар был сильный, и Доброжир от боли присел.

— Гости целуют хозяев, а не бьют их, — обиженно сказал он.

— Молчи, дурак! — сказал Олав.

Готлиб с досадой повел плечом.

— Чего ему еще надо?

Олав сказал:

— Этот дикарь зовет в город, в княжеский дворец, там все подготовлено для пира.

— Ну, так что еще ждать? Пошли! — сказал Готлиб, — пусть показывает дорогу.

Доброжир, получив разрешение, попытался идти рядом, показывая путь, но Харальд толкнул его в спину:

— Иди, варвар, впереди.

В город даны вошли почти всей дружиной. Только у кораблей оставили сторожей из слуг.

До ворот шли, насмехаясь над простодушием и наивностью аборигенов, но когда вошли в город, смех сам собой погас и сменился на возгласы восторга.

Первое удивление вызвали улицы, замощенные толстыми дубовыми досками.

Еще большее удивление вызвали сами дома. Они были совсем не похожи на те дома что видели норманны раньше.

На их родине дома, больше смахивали на землянки, а тут были огромные высокие дома из толстых бревен, в два, а то и три этажа, крытые чем-то серебристым. А крыши некоторых домов желтели даже золотом.

Но когда даны подошли к княжескому терему, великолепие дворца ввергло их в шок.

С робостью они вошли на чистый двор. Тут уже были расставлены столы с многочисленной снедью и кувшинами.

На расстоянии от столов стояли многочисленные слуги.

Зайдя на княжеский двор, Доброжир поклонился конунгу.

— Будьте дорогими гостями!

Олав перевел его слова, и конунг фыркнул.

— Скажи в последний раз этому дикарю, что мы не гости, мы хозяева. И пусть хорошо уяснит это, а не уяснит — повешу. И любого другого тоже.

Олав обратился к Доброжиру:

— Слушай, бестолковый толстяк, конунг сказал, что если ты еще раз назовешь его гостем, а не хозяином, то тебя тут же повесят. Конунг не любит повторять по нескольку раз, и, честно говоря, я удивляюсь, что ты еще не висишь.

Доброжир побледнел и сказал поспешно:

— Я исправлюсь.

Между тем Готлиб по-хозяйски прошел во главу стола и сел на место, полагающееся конунгу — большое кресло, покрытое дорогими тканями.

Подобной роскоши он еще не встречал, поэтому сначала уважительно пощупал ткань.

— Они глупцы, — сказал он и сел в кресло.

Рядом с ним по правую руку сел Харальд. Остальные места воины заняли по старшинству.

Доброжира за стол не пригласили, и он остался стоять.

Слуги налили вина в кубки, и Харальд поднял кубок и провозгласил тост:

— Друзья, поднимем наши кубки за нашего славного конунга Готлиба, даровавшему нам эту победу!

С восторженными криками даны опустошили кубки. После этого Харальд поднялся, все замолчали. В тишине Харальд вынул меч и разрубил лежавшую на столе тушку оленя, затем торжественно положил на блюдо перед конунгом окорок, сочащийся горячим соком и паром.

Готлиб кинжалом отрезал кусок и откусил.

Сигнал подан. Даны взорвались смехом и принялись за еду.

Кинжалами они рубили жареную дичь, — кабанов, оленей, — и жадно рвали мясо зубами.

Довольны были все. С тех пор как они примкнули к Готлибу, им еще ни разу не доставалось так много пищи и вина. Были только обещания. Наконец обещания сбылись.

По старшинству даны начали провозглашать речи во славу конунга. Через небольшое время пир перерос в обычную вакханалию: пьяно орали воины, визжали женщины, которых воины хватали и тащили в ночные тени.

Доброжир мрачно смотрел на происходящее. В конце концов Готлиб обратил на него внимание:

— А этот дикарь почему не пьет и не радуется? — зло спросил он, и два воина подскочили к Доброжиру, схватили его под руки, подтащили к конунгу и поставили на колени.

Готлиб пьяно отрыгнул на его голову.

— Раб, а ты чего не пьешь за мое здоровье? Или ты замыслил что-то плохое против меня?

Доброжир по-совиному закрутил головой, и рядом с ним встал Олав.

— Ты чего не пьешь, дурак? Или хочешь, чтобы тебя повесили?

Доброжир растянул губы в подобострастном оскале.

— Ну что вы, — я не удостоен чести приглашенным быть за стол, потому боялся помешать вашему празднику, — сказал он.

Выслушав перевод Олава, Готлиб взял самую большую чашу и приказал:

— Вина!

Слуги тут же вылили в чашу целый кувшин вина.

Готлиб подал чашу Доброжиру.

— Пей за нашу победу! — сказал он.

Воины отпустили руки боярина.

Доброжир взял чашу и едва не разлил вино, потому что тело и руки било крупной дрожью. Встал, низко поклонился и стал пить из чаши.

Когда выпил, Харальд хлопнул его по плечу и весело сказал:

— Вот, раб, гордись, — ты получил чашу из рук самого конунга. Будь послушен, и конунг будет с тобой ласков.

Готлиб расхохотался.

— Дикарь, я и в самом деле буду с тобой ласков, — можешь сесть у моих ног, — сказал он.

От выпитого большого количества вина у Доброжира кружилась голова, и уже ничего не понимая, он упал к ногам Готлиба.

— Он как большая беззубая собака, — хохотал Харальд, тыкая пальцем в голову старшины.

Готлиб пошевелил Доброжира ногой, тот не пошевелился.

— А черт с ним — брось! — выругался Харальд.

Готлиб распорядился:

— Олав, присмотри за этой собакой, чтобы никуда не сбежала, — он нам завтра, когда мы займемся городом, пригодится. А сейчас — гуляем!

Доброжир открыл глаза, когда теплый солнечный луч мазнул его по щеке. Осторожно приподняв голову, он огляделся: пиршественный стол усеян костями и испорченными остатками пищи; скатерть, словно кровью, залита вином.

«Лучше пролитое вино, чем кровь», — подумал Доброжир и привстал.

Даны спали: кто на лавке; кто, уткнувшись лицом в недоеденную пищу; кто просто на земле.

Дурно пахло блевотиной.

Где-то еще слышались пьяные вскрики, тихий женский плач, но все уже было кончено.

Кто-то осторожно тронул спину, и Доброжир обернулся — на него пристально глядел конунг данов.

— Ты уже пришел в себя? — спросил Готлиб.

— Да, конунг, — ответил на датском языке Доброжир, и спохватился — этим он выдал себя. На самом деле он знал язык данов, потому что не раз возил товары в землю данов.

— Ты знаешь наш язык? — настороженно глядя, спросил Готлиб.

— Вчера я выучил у твоих воинов лишь простые слова, — попытался исправить положение Доброжир.

Готлиб задумался.

Доброжир встал и отряхнул с одежды грязь.

Готлиб прервал свое молчание.

— Где Олав? — спросил он.

— Где-то спит, наверно, — проговорил, не открывая глаз, прислонившийся головой к спинке кресла Харальд.

Он, оказалось, не спал и слышал разговор конунга с Добро-жиром.

— Так найди, — сказал Готлиб.

— Сейчас приведу, — сказал Харальд.

Он обвел мутным взглядом двор, ища, кому бы дать приказание привести переводчика.

Никого не нашел и выругался:

— О великий Один! Даже слуги обожрались вина и дрыхнут без задних ног. Будь они все прокляты!

— Харальд, придется тебе идти самому искать Олава, — смеясь, проговорил Готлиб.

Харальд поднялся, потянулся, и сказал:

— Надо выпороть слуг.

— Не надо. Вчера мы победили благодаря моей мудрости без боя. Поэтому я хочу, чтобы все наслаждались плодами моей победы, — сказал Готлиб.

— Все равно надо выпороть слуг. Они должны были не вино пить, а нас сторожить. А если бы дикари нас перерезали, пока мы спали? — сказал Харальд.

— Тогда надо начинать с тебя, — сказал Готлиб.

— Почему с меня? — спросил Харальд.

— Потому что ты воевода и обязан был организовать охрану, — сказал Готлиб.

Харальд покрутил головой и сказал:

— Ладно, пороть никого не будем. Пойду искать Олава. Наверно, тоже где-либо пьяный валяется.

Харальд двинулся, едва держась на ногах, по двору. Через несколько секунд остановился и сказал:

— Вот он! Так и есть — пьяный валяется, словно мертвый. Думаю, сейчас толку от него никакого.

— А ты сунь его в холодную воду, — посоветовал Готлиб.

— Так и сделаю, — сказал Харальд и закричал: — Где тут бочка с водой?

Но никому не было дела до воеводы, и, поняв, что никто ему не ответит, и, оглядевшись, он сказал:

— Нет тут бочки с водой!

— А ты ему дай подзатыльника, хороший подзатыльник сойдет за воду, — сказал, посмеиваясь, Готлиб, которого эта картина забавляла.

— Сейчас, — сказал Харальд.

Он поднял одной рукой за шиворот Олава. У того голова клонилась, словно у сонного ребенка.

— Только постарайся не убить его! — предупредил Готлиб. — А то, где найдем другого переводчика?

— Ладно! — сказал Харальд и осторожно ударил Олава ладонью по щеке.

После третьего удара Олав открыл глаза и начал вяло отбиваться.

— Он пришел в себя, — радостно сказал Харальд.

— Тогда тащи его сюда, — сказал Готлиб.

Не отпуская ворота Олава, Харальд подтащил его к Готлибу.

— Получай своего переводчика! — ухмыляясь, сказал Харальд, роняя переводчика к ногам конунга.

Готлиб взял со стола чашу с остатками вина; отпил из нее глоток; поморщился и выплеснул вино в лицо Олаву.

Олав фыркнул застоявшейся лошадью но пришел в себя и вытер лицо рукавом.

— Олав, хватит дрыхнуть! Мне надо поговорить с вождем варваров, — сказал Готлиб.

— Он не вождь, он бургомистр, — сказал Олав.

— Плевать, — сказал Готлиб.

— Так что ему сказать? — спросил Олав.

— Скажи ему... — Готлиб взглянул на выползающее из-за стен ослепительное солнце, — скажи ему так — если он не хочет, чтобы мы разграбили город и убили жителей, то, как только солнце начнет клониться к западу, город должен заплатить нам выкуп.

Готлиб замолчал, и Доброжир почувствовал, как, в предчувствии неприятностей, по его спине побежали мурашки, и он поежился.

Готлиб бросил на него подозрительный взгляд.

— Дикарь, ты понял, что я сказал?

Доброжир молчал.

— Ты знаешь наш язык? — спросил Олав Доброжира.

— Не знаю, — слукавил Доброжир.

— Он утверждает, что не знает нашего языка, — сказал Олав.

— Врет он. Но пусть будет так. Если он знает наш язык, то все понял. А не понял, так доведи ему наши требования, — сказал Готлиб.

Олав обратился к Доброжиру:

— Дебргир, конунг сказал, что город до вечера должен заплатить выкуп. А иначе он прикажет воинам всех убить. А тебя повесить первым.

— Я все понял, — сказал Доброжир, но остался стоять.

— Чего он стоит? — спросил Готлиб.

— Ты чего стоишь? — спросил Олав Доброжира.

— Так какой выкуп ему надо? — робко поинтересовался Доброжир.

— Этот дикарь хочет знать, какой выкуп надо ему заплатить, — сказал Олав Готлибу.

— Половину всего их добра, — бесцеремонно ответил за конунга Харальд.

Готлиб зло ударил кулаком по столу.

— Харальд, — конунг я! И я принимаю решения, — напомнил Готлиб.

— Прости, конунг, — сказал Харальд.

— На будущее, если дорожишь своей головой, не лезь поперед меня, — сделал выговор Готлиб.

Затем добавил:

— Но раз уж ты все-таки сказал, то так и поступим.

— Половину вашего добра, — перевел Олав.

Доброжир пожал плечами и осторожно сказал:

— Но мы чужое добро не считаем.

— И что же? — спросил Олав.

— Как определить, у кого сколько добра?

Олав перевел его слова.

— Харальд, разберись, — сказал Готлиб.

Харальд подошел вплотную к Доброжиру. Он взял старшину за ворот, несмотря на его огромный вес, легко подтянул его к себе и с угрозой уставился ему прямо в глаза.

Увидев глаза дана, Доброжир в страхе задрожал, потому что глаза у этого дана были, как у страшного Вия: прозрачные и пустые до черноты; в глубине пропасти адским огнем светятся красные угли, пронзающие душу насквозь, словно желая ее пожрать.

Доброжир почувствовал, как бегущие по спине мурашки подернулись льдом.

— Ну, так посчитайте все свое добро! — сатанинским голосом проговорил Харальд.

У Доброжира от страха и волнения подкосились ноги.

— Подсчитаем, — сказал он.

— Вот проблема и решена, — сказал Харальд Готлибу и отпустил ворот Доброжира.

Отдышавшись, Доброжир проговорил на языке данов:

— Но на это понадобится много людей и уйдет много времени! Мы не успеем до вечера.

— Во, какой болтливый дикарь нам попался. От испуга даже на нашем языке залепетал, — сказал Харальд и спросил Готлиба: — конунг, давай его повесим? А то он нас своей болтовней изведет.

— Уймись, Харальд. А то они и в самом деле не успеют собрать выкуп, — рассмеялся Готлиб и обратился к Доброжиру: — Дебргир, ты, оказывается, хорошо наш язык знаешь. Ну, так слушай, — твой город очень богатый, поэтому я устанавливаю с города следующий выкуп: три бочки золота, десять бочек серебра...

Харальд вмешался в разговор:

— И воз мехов хороших.

— И мехов хороших — воз, — подтвердил Готлиб. — А также мясо, хлеб, мед и все остальное, что надо для прокормления моей дружины.

Доброжир не возражал, только кивал головой.

Речь свою Готлиб закончил предупреждением:

— Где все это возьмешь, меня не интересует. Но знай, — не принесете выкуп в назначенный срок, то мои воины сами пойдут и возьмут все, что им надо. А всех богатых людей возьмем в рабство.

Харальд ухмыльнулся и спросил:

— Дебргир, у тебя есть жена и дочери?

Доброжир побледнел и неохотно проговорил:

— Есть... только они больные.

— Придем в твой дом, разберемся, кто больной, а кто здоровый. А тебя повесим, — пригрозил Харальд.

Доброжир молчал, и Готлиб бросил на него удивленный взгляд.

— Дурак, ты чего стоишь? Или на виселицу торопишься попасть? Беги скорее, собирай выкуп.

Не дожидаясь повторного приглашения, Доброжир бросился со всех ног прочь с княжеского двора.

Глядя ему в след, Готлиб проговорил:

— Этот пес отъявленный лжец! Как видим, он хорошо знает наш язык.

— Теперь он знает наши планы, — сказал Харальд и предложил. — Может, его все же прикончить, пока он не спрятался?

— Потерпи, Харальд. Ты заразился от этого дикаря нетерпением, — сказал Готлиб. — Даже если ему и известны наши планы, то все равно никуда он не денется: боясь за свою жизнь и добро, сделает все, что нам нужно. Все равно других местных собак у нас под рукой нет.

От данов Доброжир сразу направился в старшинскую избу.

После пережитого унижения и страха он был зол и теперь искал на ком бы отвести душу.

В старшинской избе неожиданно для себя он застал слободских старшин. Они мирно дремали на лавках вдоль стены, словно ничего и не происходило.

Доброжир отметил, что здесь были и Громыхало, и Крив, и Четвертак, и Тишила, и у окна даже пристроился Лисий хвост с обычной ехидною улыбкой на губах.

Доброжир, втянул воздух заросшими волосами ноздрями, поморщился и со злостью проговорил:

— Однако и навоняли вы, господа старшины. Со страху, что ли, обделались?

— А ты, Доброжир, понапрасну нас не срами! — огрызнулся Крив.

— А как же с вами еще разговаривать?! — спросил Доброжир, сел на лавку перед столом и кликнул:

— Мирин, где ты?

Из второй комнаты выглянул писец Мирин: угодливая маска на лице, длинный нос и хитрые глаза.

«Вылитый хорек», — озлобленно подумал Доброжир и сказал:

— Мирин, дай вина!

Мирин уполз задом, точно рак в комнату, но через несколько секунд поставил на стол перед Доброжиром большой глиняный кувшин с вином и кружку.

Старшины подтянулись к столу.

Их глаза излучали нестерпимое любопытство, они хотели знать, чем закончились переговоры Доброжира с данами, но они видели, что Доброжир был, словно куча сухого хвороста, которая жаждала только искры, чтобы вспыхнуть огненным шаром. Никто не желал стать той самой искрой.

Поэтому старшины, пряча глаза, косились на Доброжира, но помалкивали.

Доброжир молча налил полную кружку вина и залпом опустошил ее. Потом еще раз налил и снова опустошил.

После третьей кружки расслабленно закрыл глаза и откинулся к стене.

Молчание длилось несколько минут.

Напряжение росло, всем казалось, что в избе вот-вот на головы собравшихся рухнет потолок.

Наконец, кто-то, не выдержав напряжения, осторожно кашлянул.

Доброжир открыл глаза.

— Ах, это вы, храбрые старшины! — сказал он с сарказмом.

— А ты чего злишься? — обиженно проговорил Громыхало.

От злости Доброжир подскочил с места.

— Как, и вы еще спрашиваете меня, чего я злюсь? А как же мне не злиться, если вы избрали меня городским старшиной, уговорили сдать данам город, а потом спрятались. Из-за вас я подвергся неслыханному унижению, я ползал на коленях перед варварами, в меня плевали, облевали с ног до головы...

Доброжир поднес к носу рукав на котором виднелось подозрительное пятно, с отвращением отвернулся и воскликнул:

— О боги, за что мне такие беды?!

Крив, мигнув подбитым глазом, сказал:

— А ты не жалуйся. Сам виноват.

Доброжир рухнул на лавку.

— Да в чем же я виноват?

— Ты хотел стать городским главой, — сказал Крив.

Глаза Доброжира округлились и превратились в две большие пуговицы.

— Так вы же сами меня уговорили! — напомнил он.

— Ты нас обманул, — сказал Крив.

— Чем обманул?!

— Ты уговорил нас отдать город разбойникам, — сказал Четвертак.

— Но мы не могли защищать город, — сказал Доброжир.

— Почему же не могли? — желчно спросил Крив.

— Так у нас людей не было!

— Их никто и не звал защищать город, — сказал Громыхало.

Доброжир догадался, что сейчас на него вывалится целый мешок обвинений.

Он мог на них отвечать, но было ясно, что старшины всю вину за происходящее решили свалить на него. И это ими было задумано с самого начала.

Доброжир махнул рукой:

— Ладно, валите всю вину на меня.

Лисий хвост встал и сказал:

— Однако, господа старшины, зря мы обвиняем Доброжира...

«Слава богам, хоть один не топит утопающего!» — мелькнула мысль в голове Доброжира.

— За предательство города... — продолжил Лисий хвост.

Сердце Доброжира рухнуло куда-то далеко вниз, — «ну вот, я так и знал!»

Лисий хвост говорил дальше:

— Я не думаю, что Доброжир из корысти сдал город. Видимо, хотел сделать для города как лучше. При этом он сделал много ошибок. Когда князь вернется, он разберется с его поступками.

— Но сейчас мы его судить не будем. Сейчас над нашими головами висит угроза. Пока угроза не миновала, не будем ссориться между собой.

— Мы вместе принимали решение, и отвечать будем вместе, — сказал Доброжир.

— Князь вернется и рассудит, — сказал Лисий хвост. — А сейчас говори, что хотят разбойники?

— Это даны, — сказал Доброжир.

— Даны, свей или еще кто... Сейчас это не имеет значения. Разбойники они, — сказал Лисий хвост.

— Город будут грабить? — торопливо спросил Крив.

— Они хотят выкуп, — сказал Доброжир.

Старшины оживились.

— Каков выкуп? — спросил Лисий хвост.

Доброжир налил вина в кружку и выпил.

Только после этого сообщил:

— Даны требуют три бочки золота, десять бочек серебра и мехов воз. А также мясо, хлеб, мед и все остальное, что надо для прокормления их дружины.

Крив изумился вслух:

— Так мало?

Четвертак зло затряс козьей бородкой.

— Крив, да ты и в самом деле одним глазом ничего не видишь — повадится волк таскать овец из стада, всех перережет. Сейчас они просят немного, а завтра все отберут.

Доброжир стукнул кулаком по столу так, что опрокинулся стакан, и по столу разлилось вино.

Лужица зловещего кровавого оттенка навела всех на неприятную мысль.

— Дурная примета! — сказал Четвертак.

— О боги, будьте к нам милостивы, — шепнул кто-то испуганно.

— Хватит, господа, спорить попусту. Датский конунг приказал сегодня к обеду привезти выкуп, иначе разграбит и сожжет город, и лучший мужей перебьет, а наших жен и дочерей заберет себе в наложницы и служанки. Поэтому нельзя тянуть — идите, собирайте выкуп! — жестко приказал Доброжир.

Он не имел права приказывать старшинам, словене свободный народ, но никто ему не возразил, все понимали, что сейчас Доброжир был прав.

А что потом скажет князь? Так перед ним будет отвечать Доброжир. Не стоило давать повода вставать на правеж рядом с ним.

Старшины с вздохом поднялись, чтобы уйти.

— Обождите. Есть еще одно дело, — сказал Доброжир.

Старшины остановились.

— Какое дело? — спросил Лисий хвост.

Доброжир бросил опасливый взгляд в окно и предложил:

— Садитесь ближе.

Когда старшины сели рядом, тихо сообщил:

— Я слышал, что говорили о своих планах даны.

— И какие у них планы? — вполголоса спросил Лисий хвост.

Старшины насторожились.

— Получив выкуп, даны не намерены уйти. Их конунг хочет остаться у нас князем, — сказал Доброжир.

— Но у нас есть свой князь, — с возмущением проговорил Громыхало

— Есть, — кивнули головами другие старшины.

— Был, — уточнил Доброжир.

— Что ты этим хочешь сказать? спросил Лисий хвост.

— Я вот подумал, — если даны здесь, то где князь Буревой? Где он? Почему он не вернулся в город и не защитил нас? Может, даны его войско разбили? А его убили? — сказал Доброжир.

В комнате повисло молчание. Через минуту Лисий хвост проговорил:

— Ты, Доброжир, сказал страшные слова. Буревой — словенский князь по роду. Он такой же, как мы. Словенское племя дало власть над собой ему. Наши князья никогда нас не притесняли, и все, что они делали, они делали ради нашего племени. Наши князья всегда побеждали в битвах. Благодаря этому наше племя поднялось над другими племенами. Многие платят нам дань. Наши купцы свободно ходят по рекам, даже до греков, продают наши товары. Поэтому мы богаты.

— Это так! — горделиво кивнули головами старшины.

— Теперь словенский князь потерпел поражение, что неслыханно, а над нами желает сесть князем чужеземец. Я спрашиваю, старшины: будет ли чужеземец по крови и по духу заботиться о словенском племени, как о своем?

— Не будет! — крикнул Крив.

— Несомненно чужеземец будет заботиться о себе и своих людях, а нас притеснять, — сказал Громыхало.

— Пока не разорит нас и не отдаст все наше добро своим, — сказал Четвертак.

— Все это так. И будет ли так или нет — неизвестно. Но сейчас опасность нависла над нашими головами — если мы не дадим им выкуп, то они грозятся убить нас, — сказал Доброжир.

— Лучше расстаться с добром, чем с жизнью, — согласился Лисий хвост.

Доброжир продолжил:

— Живот дороже золота. Поэтому я говорю, что надо сохранить свои жизни. А пока ничего не ясно с нашим князем, надо данам угождать. Если их конунг хочет остаться нашим князем, то он должен будет с нами дружить. Он покорил наш город, но как он будет заставлять другие города и племена платить ему дань? У него сил мало.

Громыхало кивнул головой.

— Без нашей помощи им никак!

Доброжир хитро улыбнулся.

— Так что потом, если сохраним свои жизни, наше добро вернется сторицей. А пока надо потерпеть — сейчас надо, чтобы у них прошла первая злоба. А там дальше видно будет. Может, их конунга убьют в какой битве. Наш народ яростен в битвах. Вон у Буревого было четыре сына, — остался только один, и то, только по малолетству.

— Над словенскими князьями висит проклятие богов, — сказал Громыхало.

— Надо делить доли по слободам, — сказал Лисий хвост.

— Мирин! — поманил Доброжир писца. Тот высунул голову из комнаты. Он хорошо слышал разговор старшин, но не обеспокоился, — если по горячке даны не убьют его, то им не обойтись без человека, знающего городские дела.

— А ну-ка, писец, распредели-ка доли выкупа по слободам, — сказал Доброжир.

Мирин подал ему приготовленный список.

— Список готов. Не угодно ли будет господам старшинам утвердить список.

Доброжир одобрительно кхекнул.

— Однако, Мирин, шустер же ты...

Взял список, пробежался по нему глазами, вернул Мирину и приказал:

— Зачитай-ка вслух свой список, чтобы все знали.

Мирин взял список, поднес к окну и начал монотонно читать.

Слушая его, старшины морщились, вздыхали, однако никто перечить не стал — не слишком велика дань, да и Мирин распределил доли справедливо — по дымам. Против этого не попрешь.

Заметив, что даны начали приходить в себя после ночной попойки, засуетились и слуги. Быстро убрали остатки вчерашней еды, грязную посуду. Принесли новую посуду и пищу и начали расставлять на столах.

Один из слуг стал прислуживать конунгу: налил в кубок вина и поставил перед ним жареного рябчика. Рядом блюда с жареным гусем. Второй слуга занялся Харальдом.

Выпив и закусив, Харальд обратил внимание, что женщин среди слуг не было видно.

— А где бабы? — бросил он через плечо слуге.

Слуга вежливо поклонился.

— Мне это неведомо.

— А кому ведомо? — зло спросил Харальд.

Слуга поклонился.

— Всеми делами во дворце распоряжается ключница.

— Ну так позови ее, — сказал Харальд.

— Сейчас позову ключницу, — сказал слуга

— И побыстрее! — приказал Харальд.

Готлиб бросил на Харальда удивленный взгляд.

— Зачем тебе сейчас бабы? У нас много дел сегодня — надо осмотреть дворец, выяснить, какое добро хранится на складах.

— Вот для этого как раз и нужен тот, кто здесь командует слугами, — сказал Харальд.

Пока они разговаривали, Олав куда-то ушел.

К столу подошла полная красивая женщина. Она была в дорогой одежде, на широким поясе висели ключи.

Женщина поклонилась и сказала:

— Здрав будь, конунг.

— Ты кто? спросил Готлиб.

— Я ключница княжеского дворца. Меня зовут Милана, — ответила женщина, но так как она говорила на словенском языке, Готлиб ничего не понял.

— И что она лепечет на своем дикарском языке? — обратился Готлиб к Харальду.

— А кто его знает? — Харальд пожал плечами, рявкнул: — Олав, разрази гром твою душу, ты где?!

Из-под стола выполз настолько грязный дан, что Готлиб сначала отшатнулся. Разглядев, сказал:

— Это не Олав. Это — Хельм!

Харальд захохотал.

— Хельм, ты что — всю ночь со свиньями любовью занимался?

Хельм вытер рукавом лицо, но его одежда была так грязна, что он лишь еще больше испачкал лицо.

Однако Хельм, ничуть не смутившись, сел за стол и хватанул вина из первого попавшегося под руку кубка.

Затем занялся гусем — начал руками отламывать ножку.

Харальд озлился на него:

— Хельм, свинья, иди жрать в другое место!

Хельм что-то проворчал набитым ртом и ушел, пошатываясь с обглоданной ножкой в руке. На его место сел появившийся откуда-то Олав.

— Ты где пропадаешь? — спросил Готлиб.

— Ходил нужду справить, — сказал Олав.

— Тебе что места вокруг мало? — насмешливо спросил Харальд.

— Не люблю гадить под себя, — сказал Олав, отломил от гуся вторую ножку и начал есть.

— Потому что ты не настоящий дан, — сказал Харальд.

— Харальд, не оскорбляй моего воина. Его отец дан, следовательно, — он настоящий дан, — сказал Готлиб.

— Много таких, — пробурчал Харальд.

— Моя мать — оборитская княжна, — напомнил Готлиб.

— Ты конунг. Тебе можно, — сказал Харальд и снова напал на Олава, правда, уже добродушно: — Олав, дурень, потом будешь набивать свое брюхо, сначала помоги разобраться, что бормочет эта дикарка.

Олав, откусил большой кусок, и с набитым ртом спросил женщину:

— Ты кто такая, дура?

Женщина снова поклонилась в сторону конунга и проговорила:

— Я не дура. Скажи им, что я ключница в княжеском дворце, и зовут меня Милана.

— Ее зовут Милана. Она ключница здесь. Заведует хозяйством, — перевел Олав.

— Заведует хозяйством? Это хорошо! — проговорил Готлиб и потребовал: — Скажи ей, чтобы показала нам дворец.

— И спроси еще — куда делись бабы? — добавил Харальд.

— Отстань со своими бабами, — сказал Готлиб.

Олав, продолжая набивать рот, перевел:

— Милана, надо показать дворец конунгу.

Ключница кивнула головой и недовольно проговорила:

— Покажем.

— Да, а куда делись бабы? — спросил Олав.

— А наших женщин вчера обижали, и вот они попрятались. Скажи конунгу, чтобы ваши воины не обижали наших женщин, — сказала Милана.

— Ладно, — сказал Олав и, дожевав кусок гусятины, доложил Готлибу. — Она покажет дворец. А насчет баб — попрятались они, вчера наши их обижали. Просит, чтобы не обижали их.

— Ладно, — махнул рукой Готлиб. — Харальд, скажи нашим, чтобы спрашивали согласие баб.

Харальд поморщился и проговорил по слогам:

— Согласие! Спрашивать! У баб?

— Ну да, — не хватало еще нам поссориться раньше времени с аборигенами из-за баб, — сказал Готлиб.

— Но как запретить воинам пользоваться женщинами в захваченном городе, если они не видели женщин уже два месяца? Это же их добыча!

— Как хотят, так пусть и договариваются, — проговорил Готлиб и приказал: — Олав, скажи ключнице, что идем смотреть дворец.

Готлиб поднялся и замер.

— Интересно, а у местного вождя есть в городе родня? — задал он вопрос.

Олав обратился к Милане.

— А ну-ка ответь конунгу, — где жена вашего князя?

— Нет ее в городе, — сказала Милана.

— А дети, сестры, братья? — спросил Олав.

— Нет никого, — сказала Милана.

— А куда они делась? — спросил Олав.

— Родители его умерли. Братьев и сестер нет. Сын ушел с ним в поход. А жена летом живет в летнем дворце, — сказала Милана.

Олав передал ответ Миланы Готлибу. Тот бросил на нее подозрительный взгляд.

— О каком летнем дворце она говорит? Разве бывают летние дворцы?

Олав спросил Милану:

— О каком летнем дворце ты говоришь? Конунг о таком не слышал.

— У наших князей имеются дворцы во многих городах. — С гордостью сообщила Милана.

— И много у вас городов? — спросил Олав.

— Вам не перечесть наших городов. Их тысячи, — сказала Милана.

Олав передал слова Милан Готлибу.

— Тысяча городов у них.

— Плохо, — сказал Готлиб.

— Что — плохо? — спросил Харальд.

— Плохо, что у них столько много городов, — сказал Готлиб.

— Конунг, но если остальные города хоть немного похожи на этот город, а жители так же робки, то нас ждет большая добыча, — сказал Харальд.

— Харальд, ты как всегда не видишь дальше своего носа. Если в этой земле тысячи городов, то где мы возьмем столько воинов, чтобы взять эти города? — сказал Готлиб.

— С воинами проблем не будет. Наши страны заполонены голодными и нищими. Позовем, — даже калеки станут здоровыми, — сказал Харальд.

— Так Дания останется без людей, — сказал Готлиб.

— А что нам? Мы здесь, Дания там. Что нас там держит? — сказал Харальд.

Подумав немного, Готлиб сказал:

— Вот и хорошо, моему братцу останется править разве только шлюхами из своего королевского двора.

Немного еще подумал и добавил:

— Да и те, думаю, разбегутся. Пошли смотреть дворец.

— Пошли, — сказал Харальд.

Трое данов последовали за ключницей Миланой.

Готлиб и Харальд осматривали дворец почти до обеда.

Богатство и роскошь княжеского дворца привела их в восторг, скрыть который им удавалось с большим трудом. Сначала они с восторгом осматривали кладовые, доверху заполненные зерном, мясом, медом, и другими продуктами.

Осматривая кладовые, Харальд тяжело вздохнул.

— Ты чего вздыхаешь? — спросил Готлиб.

— Много я слышал о богатствах местной земли, но я думал, что это всего лишь сказки, потому что и представить не мог, что такое богатство может существовать на самом деле, — сказал Харальд.

— Кстати, о богатствах, — проговорил Готлиб, — у местного вождя должны же быть и драгоценности: меха, золото, серебро?

— Ключница, где у князя сокровищница? — спросил Олав Милану.

— Сейчас покажу, — сказала Милана.

— Сейчас она покажет сокровищницу, — сказал Готлибу Олав.

— Пусть показывает скорее, — сказал Готлиб, и в углах его губ показалась слюна.

Милана так быстро пошла в глубину дворца, что даны с трудом успевали за ней.

Харальд шел за Миланой, и взгляд его словно приклеился к ее спине.

А когда она поднималась по лестнице, он жадно ловил мгновения, когда из-под юбки открывались стройные ноги в шелковых чулках.

Наконец он не выдержал и, приотстав, сказал Готлибу.

— Еще немного, и я готов упасть к ногам этой женщины.

Готлиб бросил взгляд на фигуру женщины и сказал:

— Красивая. Да только не всякому справиться с ней. Видишь, грациозна, словно волчица. Только волчицы больно кусаются. Могут и разорвать.

— Медведь сильнее волчицы, — сказал Харальд.

Готлиб рассмеялся и проговорил:

— Так все мужчины говорят... пока женщина нежной рукой крепко не схватит их за мужское достоинство.

— Для такой женщины ничего не жалко, — сказал Олав.

— У тебя есть жена? — спросил Харальд.

— Нет, — сказал Олав.

— И хорошо. Нашим женщинам не сравниться с этими красотками. Так что найдешь жену из местных, наплодишь красивых деток... — сказал Харальд.

— Я дан, — сказал Олав.

— А кто у тебя мать? — насмешливо спросил Харальд.

— Харальд, заткнись! — грубо сказал Готлиб. — А то мне придется искать нового воеводу А боги мне свидетели, что мне этого очень не хочется.

Харальд вспомнил, что мать конунга оборитка, и замолчал. Дальше слышалось только его тяжелое дыхание.

Наконец они остановились перед тяжелой дубовой дверью, обитой железными полосами.

— Пришли, — сказала Милана, вынула ключи и стала открывать дверь.

— Неужели местный вождь доверял этой женщине свои сокровища? — удивленно проговорил Готлиб.

— Я бы тоже этой женщине доверил самое дорогое, что у меня есть, — сказал Олав.

— Дурак, — сказал Готлиб.

Харальд больно ткнул кулаком Олава в бок и угрюмо проговорил:

— Олав, будешь болтать лишнее — яйца оторву!

— Ты чего? — спросил Олав.

— Ничего. Это женщина моя. И не пускай на нее слюни, — сказал Харальд.

— Да? Ну, ладно! — сказал Олав. — Тут много красивых женщин. Найду другую.

Милана догадывалась, что разговор данов идет о ней, и по ее сочным губам блуждала загадочная улыбка. Открыв дверь, она посторонилась, и сказала.

— Прошу, господа, вот вам княжеская сокровищница.

Готлиб быстро вошел в большую комнату. Здесь было светло.

Окна были защищены железными решетками. Посредине комнаты стояли стол и лавка. Одна из стен была увешена мехами.

Готлиб кинулся к мехам и стал их гладить и щупать.

— Превосходные меха! — восторженно объявил Готлиб.

— А вот и золото! — сказал Харальд и подошел к огромному сундуку с висящим замком.

Готлиб оставил меха в покое.

— Ключница открывай сундук! — приказал он.

Олав не успел перевести его приказ, как Милана ключом отперла замок, сняла его и отступила в сторону.

Харальд и Олав поспешно подняли крышку.

— И где же сокровища? — спросил Готлиб, и грозно повел глазами на Милану.

Харальд и Олав заглянули в сундук и увидели, что он почти пуст. На дне сиротливо лежали только глиняный кувшин и пара серебряных чарок.

Милана обвела рукой меха.

— Вот наши сокровища.

— Дикари! Они цену золота, что ли, не знают? — сказал Готлиб.

Харальд вынул кувшин, взболтнул его, и сказал:

— Здесь что-то есть.

— Что? — спросил Готлиб.

Харальд открыл кувшин и понюхал.

— Похоже, вино, — сказал он.

Олав вынул серебряные чарки и поставил их на стол. Харальд налил в чарки содержимое кувшина. Жидкость была ярко-красного цвета.

Харальд сделал глоток и сказал:

— Точно, это вино.

Он подал вторую чарку Готлибу, но тот рукой отвел ее в сторону и сказал:

— Не хочу.

— Не хочешь вина? Странно! — сказал Харальд и отдал чарку Олаву. Тот моментально опустошил ее.

— Кто-то над нами решил поиздеваться, — сказал Готлиб и снова обратился к Милане. — Ключница, где золото и серебро?

— Про то мне неведомо, — сказала Милана.

— Вот я тебя на костре поджарю, сразу язык развяжется! — пригрозил Готлиб.

— Жалко будет ее, — сказал Харальд.

— Можете сжечь меня, но я ничего не смогу сказать, — проговорила Милана. — Я знаю только то, что перед тем как уйти в поход, князь приказал все золото и серебро собрать. Куда потом оно делось, мне неизвестно. Наверно, где-то его зарыли. А может, увезли в летний дворец вместе с Веселкой.

— Кто такая — Веселка? — спросил Готлиб.

— Это молодая княгиня, — сказала Милана.

— Она красивая? — спросил Готлиб.

— Очень красивая, — сказала Милана. — А люди, что прятали золото и серебро, ушли с князем в поход. Только князю и им известно, где спрятано княжеское добро.

— Пустая сокровищница врага всегда разочаровывает, но понятно, что всякий правитель предпримет меры, чтобы сокровища не достались победителю, —- сказал Готлиб.

— Тут и другого ценного добра достаточно, — согласился Харальд.

— Дай мне ключ от этой комнаты, — сказал Готлиб Милане.

Милана отстегнула от пояса и передала Готлибу ключ. Готлиб пристегнул ключ к своему поясу.

— Так будет надежнее, — сказал он и приказал: — Теперь пошли дальше.

Затем ключница отвела их в княжеские покои. Здесь Готлиб с недоумением уставился на простыни белого полотна.

— Почему белые? — спросил он, когда пришел в себя.

Олав передал вопрос Милане:

— А почему на постели простыни белые?

Милана удивилась не меньше данов и сказала:

— Так, потому что чистые!

— А где спал князь? — спросил Олав.

— Так вот же постель, — сказала Милана, показав рукой на постель.

— Но простыни — чистые? — сказал, не веря ее словам, Олав.

— Конечно, чистые, мы же их меняем каждую неделю. Или чаще, как княгиня скажет, — сказала Милана.

Олав перевел ее слова, и даны в растерянности молчали.

— В Европе у королей постельное белье меняют раз в полгода, — сказал Готлиб.

— Что-то это подозрительно... — сказал Харальд.

— Да, — сказал Готлиб. — Может, простыни пропитаны каким отравленным зельем...

Олав обратился к ключнице:

— Слишком часто меняете простыни. Нашему конунгу это подозрительно.

— Бедняги! — сказала Милана и неожиданно бросила жалостливый взгляд на конунга.

Немного подумав, обратилась к Олаву:

— Олав, ты бы, что ли, в баню сходил. Да и своего конунга сводил... А то воняет от вас, как от дохлых собак...

Новое слово ввергло Олава в затруднение. Это заметили Готлиб и Харальд.

— Олав, что она сказала?

Олав напряг лоб и проговорил:

— Она говорит, что мне надо сходить в какую-то «баню».

— А что такое «баня»? — спросил Готлиб.

— Что такое — «баня»? — спросил Олав Милану, с трудом выговаривая по-словенски слово «баня».

Милана изумилась:

— Как — что такое баня? Баня — это место, где люди моются, — сказала она.

— А, понимаю, баня это большой таз? — сказал Олав.

— Глупости! — не выдержала Милана. — Баня это избушка, где моются. Хотите покажу?

Олав сказал Готлибу:

— Она говорит что-то глупое: по ее словам, «баня» — это дом для мытья.

Харальд рассмеялся:

— Глупая баба! Разве для мытья необходим целый дом?

Готлиб задумчиво проговорил:

— Слышал я, что у римлян есть такие дворцы для мытья — термы. Но что бы у дикарей? Такого быть не может. К тому же всем известно, что часто мыться вредно для здоровья.

Готлиб в задумчивости прошелся по комнате и вдруг заметил небольшую дверцу.

— А там что? — остановился он около дверцы. Лицо его загорелось радостью, и он быстро спросил. — Может, там князь хранит золото?

— Вот именно что «золото», — с сарказмом проговорила Милана.

Харальд поспешил к двери. Осмотрев дверь, обратил внимание Готлиба:

— Замка не видно.

Милана заинтересовалась.

— А зачем тут замок?

— Ну, чтобы не украли добро из комнаты, — сказал Харальд и бросил на нее сожалеющий взгляд, словно она была больной.

— У нас не крадут, а потому мы дверей не запираем, — с гордой презрительностью проговорила Милана и толкнула дверь. — А из таких комнат и подавно.

Дверь открылась, и даны уставились на комнату в полном недоумении.

В комнате было пусто, только посредине стояло креслице с дырой посредине сиденья. На лавке у стены стояла деревянная кадка с водой, на крае которой висел ковш.

Странное креслице завладело вниманием данов.

Харальд с любопытством заглянул под креслице: горшка под ним не было, вместо горшка уходила в пол широкая труба.

— Что это? — изумленно спросил Готлиб, заглядывая в отверстие посредине креслица.

Милана тяжело вздохнула и проговорила, оборачиваясь к Олаву:

— Скажи своим олухам, что это отхожее место.

— Это «отхожее место», — смягчил ее слова Олав.

— А где ночной горшок? — спросил Готлиб.

Милана молча подошла к кадке с водой. Зачерпнула ковшом воду и поднесла к креслицу.

— Когда сделаешь свое дело, надо сделать вот так, — сказала она и плеснула воду в отверстие в креслице. — И все смывается, и запаха нет.

— Дикари! — презрительно сказал Готлиб, — Чего проще приказать рабам вынести горшок с содержимым.

Даны вышли из комнатки, и Милана вздохнула с облегчением.

— Ну, наконец-то. Слышь ты! — обратилась она к Олаву. — Откуда вы такие темные взялись, что не знаете простых вещей?

Олав обиделся:

— Вы сами дикари. Раз пользуетесь такими глупыми вещами.

Милана хотела ответить что-то дерзкое, но, взглянув на данов, передумала.

— Ну да — мы дикари, — сказала она с иронией.

Харальд заметил, что во взгляде Миланы появилось презрительное выражение, и сказал:

— Олав, скажи этой красотке, что если она будет вести себя так дерзко, то я прикажу ее выпороть.

Олав перевел слова Харальда, и Милана изумленно спросила

— Вы что — бьете женщин?

Олав спросил:

— А что, разве у вас мужчины не бьют женщин?

Милана покачала головой.

— Такое и в голову не может кому-либо прийти.

Готлиб, видя, что между Миланой и Олавом начался оживленный разговор, вмешался:

— Олав, о чем вы разболтались?

Олав сказал:

— Она говорит, что у них женщин не бьют.

— Глупцы, — сказал Готлиб. — Если не бить женщину, то как держать ее в повиновении?

— Женщина не рабыня! — гордо проговорила Милана и поспешила прекратить этот разговор, направившись к двери. Около двери все же заметила: — Да у нас и рабов не бьют-то.

На этом Милана закончила показ дворца. Она вывела Готлиба и Харальда во двор.

Пока конунг осматривал дворец, даны не теряли времени — они выкатили из подвалов бочки с вином и теперь снова наслаждались жизнью. Вновь слышались пьяные крики.

Готлиб взглянул на небо, поморщился и обратился к Харальду:

— Харальд, туземцам пора принести выкуп. И хватит нашим воинам пить вино, — а то, как они будут воевать, если понадобится? Они же меча не удержат в руках!

— Плевать! — сказал Харальд. — Чтобы грабить мирных жителей, не надо держать меч в руках. Достаточно кнута.

— Все равно, Харальд, скажи им пить поменьше. Мало ли что... Вдруг этот трусливый князь захочет вернуться назад. Слух-то не зря о нем ходил, как о великом воине. Вроде ни разу не терпел поражения.

— Мы все в молодости герои. А Буревой уже стар стал. Старого волка любой молодой волк убить способен. А насчет пьянства... Запретить-то им можно... да только вряд ли будет кто соблюдать запрет... — сказал Харальд.

— Все равно. И пусть размещаются во дворце. Где хотят. Только, чтобы я не видел их пьяные рожи в королевских палатах. А сейчас набери пару десятков воинов: пора встречать выкуп, — сказал Готлиб.

— Хорошо, — сказал Харальд.

— Я вам больше не нужна? — спросила Милана.

— Нет, — сказал Готлиб.

— А где твоя комната? — спросил Харальд.

— В мою комнату нельзя заходить чужим мужчинам, — сказала Милана.

— Я не чужой мужчина, — сказал Харальд.

— Да, забыла, — ты же хозяин! — с насмешкой проговорила Милана и ушла.

Доброжир сидел за столом в старшинской избе и ждал до обеда, а возы с выкупом из слобод все не приходили. От мрачных размышлений его оторвал прибежавший из дома слуга, который сказал, что супруга ждет хозяина на обед, и потому без него не садятся за стол.

— Сейчас, — сказал Доброжир и вышел на крыльцо.

Солнце перевалило за полдень и превратилось в кроваво-красный шар, испускавший огненные стрелы. Несмотря на это, Доброжир ощущал леденящий холод.

Заметив, что писец Мирин осторожно выглядывает из-за двери, Доброжир выругался:

— И где эти лешие-старшины с выкупом?! Да чтобы их карачун разодрал!

Обнаружив, что его заметили, Мирин сначала спрятал длинный нос в глубине старшинской избы, но через минуту вышел на крыльцо. По выражению его лица было заметно, что он хотел идти на обед, но боялся уйти на глазах городского старшины.

— Что, не везут выкуп? — отметил он очевидное.

— Не везут, — тоскливым голосом подтвердил Доброжир. Его переполняли дурные предчувствия.

— Если не привезем данам выкуп в срок, быть великому худу, — сказал Мирин.

Длинный нос писца показался Доброжиру вороньим клювом.

— А ты, Мирин, не каркай, как ворон! — сказал Доброжир. — И без тебя тошно...

— Ну, я-то из боязни говорю, — сказал Мирин.

— Правильно, что боишься. Если даны не получат выкуп в срок, то они начнут грабить город. Всем достанется. И тебе тоже, — сказал Доброжир.

Мирину не понравились предсказания Доброжира.

— Ну, у меня маленький дом, богатств в нем нет...

Доброжир перебил его:

— Зато припрятана хорошая мошна!

Мирин покраснел.

— Нет у меня никакой мошны. Откуда у меня добро?

— А вот даны припекут тебе пятки каленым железом, враз все найдется. — со злорадством проговорил Доброжир.

— Чур тебя! — замахал руками Мирин.

У Мирина было хорошее хозяйство, — коровы, лошади, овцы, — хозяйство было довольно немалое. Поэтому после зловещих предсказаний Доброжира в голове Мирина зашевелилась мысль, что благоразумнее было бы бросить Доброжира и сбежать из города. Хотя бы на некоторое время. Но место писца давало слишком хороший доход, чтобы его так просто бросить.

Мирин в сомнении взглянул на небо — солнце клонилось к горизонту.

«Как только солнце коснется горизонта, сбегу, — подумал Мирин и заволновался. — Надо предупредить жену, чтобы добро спрятала».

— Мне на обед надо сходить, — сказал Мирин.

— Ах, обед! — вспомнил Доброжир и наклонился с крыльца.

Внизу терпеливо ждал слуга. Доброжир распорядился:

— Иди домой и скажи, чтобы обедали без меня.

Слуга убежал.

Немного подождав, Мирин напомнил:

— Мне бы на обед сходить.

— Какой обед? Тут кусок не полезет в горло, — сказал Доброжир.

— Так мне идти или ждать? — спросил Мирин.

— Сиди и жди, — сказал Доброжир.

«Надо кого-либо послать домой с письмом», — подумал Мирин и скрылся в избе.

А в душе Доброжира беспокойство достигло предела, и он нервно заходил по крыльцу с мыслями одна мрачнее другой.

Когда он уже был близок к тому, чтобы броситься с высокого крыльца на землю головой вниз, и таким образом закончить со своими волнениями одним разом, на площадь выехал крытый рогожей воз. Рядом с ним шагал старшина кузнечной слободы Громыхало, — лицо сосредоточенное и страшное.

— Слава богам! — воскликнул облегченно Доброжир. — Я так и знал, — кузнецы народ серьезный, ответственный, что надо, сделают к сроку.

Следом за возом с выкупом от кузнечной слободы показались и другие возы.

— Мирин, иди сюда! — радостно крикнул Доброжир в приоткрытую дверь, и спустился к возам, остановившимся у крыльца.

— Привезли! — коротко сообщил Громыхало.

— Писец, да где же ты запропастился! — снова позвал Мирина Доброжир, и тот через секунду с грохотом сбежал по лестнице с листом бересты в одной руке и острым СТИЛОМ в другой.

— Ну, показывайте, что привезли, — весело сказал Доброжир, остановившись около первого воза.

— Открывайте, — приказал Громыхало мужикам, придержавшим коней под узды.

Мужики были такие же, как и он, крепкие и с суровыми лицами.

Они быстро скинули рогожу с воза. На возу оказались мешки с мехами, бочонок с золотом, бочонки с медом.

Доброжир тряхнул меха.

— Добрые меха, — сказал он и положил их на воз.

Тронул рукой бочонок с золотом.

— Полный?

— Полный, — сказал Громыхало.

— А где железный товар? — спросил Доброжир.

— Разбойники не требовали в выкуп оружие, — сказал Громыхало.

— А как потребуют? — спросил Доброжир.

— Так у нас же руды нет. А то оружие, что было в запасе, князь Буревой забрал, — сказал Громыхало.

Доброжир догадался о его хитрости, — кузнецы не хотели давать оружие врагу. Но спорить не стал.

— Хорошо, — сказал он и перешел к следующему возу.

Рядом с возом встал Крив.

— От гончаров выкуп, — проговорил он и приказал скинуть рогожу с воза.

Воз до верху был нагружен гончарными изделиями.

— Что это? — спросил Доброжир.

Крив мигнул подбитым глазом.

— Так изделия это нашей слободы.

— Вижу, — сердито проговорил Доброжир — Только данам твои горшки не нужны.

— Им поднаряжено в выкуп положить... — вмешался в разговор Мирин, и начал зачитывать список.

— Знаю, — остановил его Доброжир и обратился к Криву: — Где меха и золото?

Крив кивнул своим:

— Откройте золото и меха.

Гончары со злыми лицами убрали горшки с телеги и под ними оказались бочонок с золотом и мешки с мехами.

Доброжир поморщился.

— Кто же с добром так обходится?

— Так не себе везем, все равно нам не будет от него никакой пользы, — сказал Крив.

— Какая тебе еще нужна польза? Жив останешься, вот тебе и польза, — сказал Доброжир.

Крив недовольно засопел:

— Не надо было город сдавать.

— А я, что ли, его один сдал?! — возмущенно крикнул Доброжир и сжал кулаки в готовности закатить глупому гончару хорошую затрещину.

Гончар тоже не был пуглив и тоже закатил рукава. Была бы драка, но в дело вмешался Лисий хвост, который тихо стоял в стороне.

— Мужи, нам некогда драться — пора выкуп везти данам.

Доброжир отступил назад. Крив, ругаясь, спрятался за воз.

— Ты покажи, что привез?! — крикнул ему вслед Доброжир.

— Смотри, чай, глаза совесть не выела, — сгрубил Крив.

На глазах Доброжира появились слезы.

Заметив это, Лисий хвост взял Доброжира под локоть и сказал:

— Ты, Доброжир, не принимай этот лай к сердцу.

— Он сказал, что это я сдал город, — пожаловался Доброжир.

— А я не слышал, чтобы он выступал против этого, — сказал Лисий хвост. — В общем, делай свое дело, а когда вернется князь Буревой, перед ним и ответим вместе.

Доброжир вздохнул и начал ворошить добро в телеге. Перебирая меха, морщился. Наконец бросил их.

— Дрянь меха, — сказал он Лисьему хвосту.

— Дрянь, — подтвердил Лисий хвост. — А кому хочется отдавать хорошее?

— Не буду я больше смотреть, — сказал Доброжир и повернулся к писцу Мирину, который делал записи: — Мирин, запиши все, что привезли.

Через полчаса Мирин закончил пересчет выкупа и подошел к Доброжиру. Их окружили старшины.

Мирин некоторое время еще делал пометки в своих записях, затем, крякнув для значительности, глядя в записи, сообщил, что выкуп собран в полном размере.

Лица старшин расплылись в улыбках. Но Доброжир недовольно сопел.

— Выкуп-то собран в полном размере, — пробурчал он, да не обошлась бы жадность против вас, господа старшины.

Крив встревоженно спросил:

— А что не так-то?

— А то, — сказал Доброжир, — вы зачем гниль насовали в хороший товар?

Крив ухмыльнулся:

— Так все равно даны не разберутся. Пьяные они, все сожрут.

— Как хотите. Только потом пеняйте на себя, не пришлось бы вам отвечать за гнилье своим добром, — сказал Доброжир и махнул рукой. — Везите добро на княжеский двор.

После осмотра княжеского дворца, Готлиб вышел во двор подавленный. А Харальду дворец понравился, и на обычно суровом лице сияла довольная улыбка.

— Княжеский дворец очень богатый. Да и сам город выглядит не бедно. Тут есть, что взять, — проговорил Харальд. — Но думаю я, что мы слишком малый выкуп наложили на них. Дружинники обижаются, что их лишили права первой ночи. По традиции дружинники владеют городом первые три дня, затем всю добычу должны отдать в общий котел, который должен быть разделен по правилам.

Готлиб вспылил.

— Да, это так, я не разрешил пока грабить город! Это хитрость — пусть дикари сначала пусть соберут малое, а мы посмотрим, как они соберут выкуп, и узнаем, какими богатствами они владеют. А отобрать эти богатства сможем и потом. Я разрешу воинам брать все, что им захочется.

— Это хорошо, — согласился Харальд, но с сомнением заметил: — Только многие воины не понимают твоих хитростей.

Готлиб усмехнулся:

— Умные — поймут. А дураков мы везде и всегда найдем. Нам они без особой надобности.

— А мне как раз умники не по душе. Воин должен рубить мечом, а не философствовать, — сказал Харальд.

— Да, по поводу философии... — Готлиб с мрачным видом показал рукой на многочисленные постройки, украшенные тонкой резьбой, и задал вопрос. — Харальд, что ты думаешь, по поводу всего этого?

— Конунг, ты чем-то недоволен? — спросил Харальд.

— Недоволен! — сказал Готлиб,

— Почему? — удивленно спросил Харальд. — Захвачена богатая добыча. Тут столько добра, что можно купить целое королевство в Дании. Да еще привезут и выкуп...

— Богатства огромные, — сказал Готлиб. — Но все это богатство и великолепие не столько радует, сколько подавляет. Мы раньше такого нигде не видели. И никто не видел.

— A-а, привыкнем! — легкомысленно махнул рукой Харальд.

— Харальд, ты как всегда не видишь дальше своего носа, — сказал Готлиб.

Улыбка с лица Харальда исчезла.

— Это почему, я не вижу дальше своего носа? — обиженно спросил он.

— Потому! Как ты думаешь, если эти богатства подавляют нас, то какое влияние они оказывают на наших воинов?

— Обыкновенное, — каждый хочет заполучить себе часть этого добра, — сказал Харальд и озабоченно заметил: — Надо будет выставить охрану из надежных воинов.

— А я думаю так, — мы уверены, что живущие здесь люди «унтерменшен», второго сорта, а потому не могут быть равны нам. Они — дикари. Они лишь рабы для нас. Поэтому мы имеем право захватывать их земли и города, Убивать и отбирать их добро. Мы высшая раса — раса господ! Потому мы имеем право и должны управлять дикарями, — сказал Готлиб.

— Так происходит во всех землях, которые завоевывают наши соплеменники Боги нам дают власть над дикарями, — сказал Харальд.

— Но мне в голову все время лезет странный вопрос, — если они дикари, то как они смогли все это создать? — проговорил с задумчивым видом Готлиб.

— Это не имеет никакого значения для нас, — сказал Харальд.

— Я тоже так думаю. Но когда я сравниваю наши города с этим, между прочим, одним из многих городов дикарей, то у меня возникает сомнение, — а действительно ли бог дал нам право управлять этими людьми, — сказал Готлиб.

— А у меня нет никаких сомнений: боги дали нам силу, чтобы завоевать этих туземцев, а значит, боги на нашей стороне и пожелали, чтобы мы сделали это, — сказал Харальд.

— Богатство и великолепие их городов вселят сомнения в головы наших воинов, а сомнения повлекут за собой слабость духа, неуверенность в нашем праве быть господами над теми, кто умнее и искуснее нас, — сказал Готлиб.

— У того, у кого есть меч в руке, не должно быть сомнений, он должен сначала рубить, потом думать... а лучше совсем не думать. Поэтому нам не нужны умники, — сказал Харальд.

Готлиб обнял за плечи Харальда и проговорил:

— Ты прав, Харальд, — умники нам не по душе. У того, кто привык разрушать, в голове не могут появиться сомнения... а потому пусть мои воины разрушают все, что им попадется под руку. А для умных голов мы приготовим хорошее лекарство — топор и плаху.

— Вот именно — топор и плаху! — засмеялся Харальд.

Готлиб бросил взгляд на небо и проговорил:

— О, пока мы с тобой томились в сомнениях пришло время получать выкуп.

— Пора, — сказал Харальд.

Готлиб приказал:

— Тогда собери воинов, и идем на площадь.

— Пьяные они. Но, думаю, десятка два соберу, — сказал Харальд.

— Нам этого хватит вполне, — сказал Готлиб.

Харальд собирал воинов за полчаса. Наконец он собрал двадцать воинов и построил их рядом с воротами.

Готлиб подошел к шеренге воинов, прошелся вдоль шеренги, затем медленно прошелся опять, вглядываясь каждому воину в лицо.

Осмотром Готлиб остался вполне доволен: воины хотя и были слегка пьяны, но это не могло помешать предстоящему делу, и даже наоборот, могло помочь.

Это подняло ему настроение, и в хорошем расположении духа он объявил:

— Сейчас дикари должны привезти выкуп; предупреждаю — никому к добру не прикасаться, и никого близко не подпускать. Сначала все осмотрю я и Харальд. Потом Харальд все поделит по правилам — одна треть мне, вторая треть — воеводам, остальное — дружине.

— Что с дикарями делать будем? — спросил один из воинов.

— Целоваться, — с сарказмом сказал Готлиб.

Харальд добавил:

— Пока никого из дикарей не трогать.

Со стороны воинов послышалось недовольное ворчание.

— Тихо! Пока выкуп не привезли, даже пальцем никого не трогать. Кто не выполнит мой приказ — сам голову снесу, —- сказал Готлиб и для утешения добавил: — Время развлечься с дикарями придет скоро. Но начнется оно только по моей команде.

Их разговор прервал деревянный стук колес, и даны увидели, как в ворота въезжают нагруженные возы.

Каждый воз был запряжен двумя лошадями, лошадей вели под узды горожане. Поверх груза были натянуты рогожи.

Рядом с возами шли городские старшины.

В тишине обоз въехал на площадь и остановился. Тут же из всех щелей начали вылезать датские вояки; протирая заспанные глаза, они окружали возы.

— Они могут напасть на возы и растащить все. Прими меры! — сказал вполголоса Готлиб Харальду.

Харальду слова не нужны были. Он отдал команду, и дружинники с копьями наизготовку стали на страже около возов. Вид у них был суровый, и те из данов, кто проявил любопытство к происходящему, остерегся подходить поближе.

Тем временем Доброжир и старшины подошли к конунгу. Шагов за пять перед ними опустились копья, и старшины остановились.

— Доброжир, скажи конунгу, что мы выкуп привезли, — сказал, с опаской поглядывая на острия наконечников, Крив.

— Не к добру это, — пробормотал Громыхало.

Доброжир оглянулся и обнаружил, что с выкупом пришли не все старшины.

— А где Лисий хвост? — спросил он. Впрочем, ответ ему был известен, Лисий хвост не первый раз исчезал, когда появлялась хоть малейшая опасность.

— Тишилы тоже нет, — сказал Громыхало.

— Понятно. У Лисьего хвоста — свой хвост, — многозначительно проговорил Доброжир, тяжело вздохнул и отметил, что мрачное настроение стало для него обычным состоянием.

— Конунг ждет, — напомнил Крив.

Доброжир поклонился конунгу и с достоинством доложил:

— Господин конунг, как и договаривались, я привез выкуп от города.

— Я с тобой ни о чем не договаривался, варвар! — холодно отрезал Готлиб.

— Но...

— Никаких «но», — сказал Готлиб.

Доброжир замолчал.

Сердце его упало куда-то в пятки, потому что он уже догадался, что даны обманули его, и когда заберут выкуп, начнут грабеж.

Готлиб обратился к Харальду:

— Харальд, возьми их под стражу!

За спинами старшин тут же встало несколько воинов с обнаженными мечами в руках.

«О боги, пусть все берут, лишь бы оставили в живых!» — мелькнула в голове Доброжира мысль, и он пообещал богам. — «Останусь живым, принесу вам невиданную жертву».

— В возах меха, мед, воск, — сказал Доброжир дрожащим голосом.

— Где золото и серебро?! — спросил Готлиб.

Доброжир подошел к одной из телег, положил на рогожу руку и сказал:

— Здесь золото.

Готлиб подошел к телеге.

— Показывай!

Доброжир потянул рогожи с воза.

— С других возов тоже пусть снимают рогожи, — распорядился Готлиб. — Буду смотреть.

Сопровождавшие обоз горожане начали открывать возы. Через минуту весь товар в телегах был налицо.

Готлиб осмотрел бочки с золотом и серебром и убедился, что бочки были исправны и обычного размера. Тогда он приказал вскрыть бочки.

Горожане осторожно сбили обручи с бочонков с золотом, подняли крышки, и перед глазам данов засияло золото.

Золота было так много, что Готлиб почувствовал, как его сердце учащенно забилось, задрожали руки.

«Ах, было бы столько золота у меня, когда я боролся за власть с братом Годофридом! — едва не воскликнул вслух Готлиб и прикинул в уме: — На это золото я смог бы набрать большое войско и отобрать у брата королевскую корону».

Однако, завершая осмотр, Готлиб недовольно скривил лицо и сказал:

— Маловаты бочонки.

— Так, обычные бочонки, — осмелился возразить Доброжир.

— Молчи, раб, — сказал Олав.

— Теперь откройте бочонки с серебром, — приказал Готлиб, пропустивший замечание Доброжира мимо ушей.

Вновь застучали топорики. Крышки открылись, и лицо Готлиба стало еще кислее.

С недовольной гримасой он молча осмотрел содержимое бочек. Затем перешел к телеге с мехами и начал их перебирать.

— Хорошие меха, — не удержался он от похвалы и осекся: неосторожной похвалой он связывал себе руки, а этого допустить было нельзя.

«Похвала только портит дикарей, им нужен кнут!» — подумал Готлиб, и ему пришла в голову мысль, надо бы найти повод развязать себе руки и отказаться от всех обязательств.

Размышляя над тем, к чему бы ему придраться, Готлиб задумчиво перебирал шкурки, и тут ему в руки попала побитая молью шкурка. Готлиб обрадовался. Напустив на лицо гнев, Готлиб бросил угрожающий взгляд на Доброжира. Тот невинно закатил глаза к небу.

Готлиб медленно поднес испорченную шкурку к носу Доброжира.

— И что это?

Лицо Доброжира покраснело.

— Ах, проклятые, надо же испортили мех, — запричитал он и набросился на старшин, которые стояли неподалеку, затаив дыхание: — Чьи это меха?

Старшины молчали, и Доброжир пригрозил:

— Глупые! Я же предупреждал вас. Вот что, — будете молчать, даны рассердятся и тогда жди беды. Лучше пусть один пострадает. Так чей это мех?

Крив, глядя в землю, неохотно сознался:

— Моей слободы это мех. Я его сейчас заменю.

— Дурак! Скажи слугам, чтобы скорее несли меха на замену, — сказал Доброжир и обратился к Готлибу: — Господин конунг, прости за недогляд, сейчас принесут новый мех.

Готлиб зло мазнул испорченной шкуркой по лицу старшины, бросил шкурку на землю и кивнул Харальду:

— Харальд, каждую шкуру проверь!

— Проверю, — сказал Харальд.

Затем обратился к Олаву, который помогал в общении с Доброжиром.

— А дикарю скажи, что за обман взыскаем вдесятеро.

Лицо Харальда расплылось в довольной улыбке.

Услышав слова дана, Доброжир похолодел, — его дурные

предчувствия сбывались, конунг искал предлога, чтобы нарушить свое обещание не грабить город.

Доброжир попытался успокоить Готлиба:

— Господин конунг, мы все исправим...

Но Готлиб не стал слушать и перешел к возам с продовольствием. Здесь он сразу придрался к муке.

Он схватил горсть муки и начал совать ее в лицо Доброжиру и орать, брызгая слюной.

Доброжир не шевелился и вскоре стал похож на гипсовую статую.

Этой картиной забавлялись собравшиеся вокруг даны: тыча пальцами в словенских старшин, они хохотали, держась за животы.

Наконец Готлибу надоело это развлечение, и он перешел к делу.

— Вот что! Боги мне свидетели, что с дикарями я старался вести себя честно: я даже дал им слово, что не трону их города, если они заплатят небольшой выкуп. Хотя рабам я никаких обещаний не даю. Но, как знаете, я всегда был честным и мягким человеком. И я дал обещание рабам, хотя они и не заслуживали моего снисхождения! — громко сказал он с нескрываемой иронией, обращаясь к данам.

Из толпы данов послышались крики, перемешанные с хохотом.

— Да, наш конунг добрый и честный человек!

Готлиб поднял руку, призывая к тишине. Как только хохот стих, продолжил:

— Но пусть боги будут свидетелями того, что дикари нас обманывают, — они подсовывают нам худые меха и дают маленькие бочонки золота и серебра.

Из толпы послышались крики:

— Смерть рабам!

Готлиб повысил голос:

— Раз они нас обманывают, то идите и сами возьмите у них все, что захотите!

Доброжир упал к ногам Готлиба.

— Господин конунг, пощади нас.

Готлиб брезгливо оттолкнул его ногой и крикнул:

— А этих собак посадите в подвал. Пусть они побудут у нас заложниками. И если в городе хоть одного воина пальцем тронут, мы их вздернем на воротах.

Ратиша поднял Гостомысла с утра пораньше, еще до зари.

С вечера они договаривались сбегать на лодке в одну из многочисленных проток, где Ратиша несколько дней назад обнаружил лежку огромных сомов, и порыбачить.

Ратиша за последнее время стал близким другом Гостомысла.

Ратиша нравился Гостомыслу: его мысли ловит с лета, словно их предугадывает, да и с выполнением заданий ждать не приходится.

Сегодня он пообещал показать ему, как ловить сомов.

На рыбалку оделся Гостомысл просто: штаны из суровой домотканины, заправленные в высокие кожаные сапоги, кожаный жилет, поверх — кафтан из толстой шерсти.

Когда выходил, Ратиша набросил ему на плечи еще и овчинный тулуп.

— Я не замерз, — сказал Гостомысл.

— На воде холодно, — сказал Ратиша.

Гостомысл накинул на плечо тяжелый тулуп, и они пошли к причалам.

Лодка была причалена около княжеской ладьи.

У лодки стояло четверо парней. В руках у одного горел факел, который смутно освещал лодку и борт ладьи.

Парни о чем-то тихо разговаривали между собой, увидев Ратишу и Гостомысла, замолчали, и когда те подошли, поприветствовали:

— Будь здрав княжич!

Гостомысл окинул взглядом парней: парни крепкие.

Ратиша подыскивал в дружину Гостомысла ребят не старше шестнадцати лет, но эти выглядели старше.

«Крепкие парни всегда кажутся старше своего возраста», — подумал Гостомысл.

Ратиша, подбирая парней для дружины, часто приводил к Гостомыслу новых людей. Из-за этого Гостомысл не успевал запоминать их имена.

И с этими он не успел познакомиться. О них помнил, только, что они дети бояр. Больше ничего.

Но это было не страшно, постепенно, если они приживутся в его дружине, он узнает их лучше.

На шум с ладьи свесился сторож с копьем и окинул парней подозрительным взглядом.

Узнав Гостомысла, поздоровался:

— Здрав будь, княжич!

Затем поинтересовался:

— На рыбалку собрались?

— На рыбалку, — сухо проговорил Ратиша, и сторож спрятался.

Гостомысл передал парням тулуп, и те перенесли его на лавку на корме. Ратиша зашел на лодку и подал руку Гостомыслу.

— Заходи, княжич, — пригласил Ратиша.

«Я не маленький»! — подумал Гостомысл и руку не взял, но, перешагнув через борт лодки, едва не упал, — лодка неожиданно качнулась.

Ратиша поймал его руку, благодаря чему Гостомысл удержался на ногах.

На дне лодки Гостомысл заметил оружие: луки, копья, топоры, и даже пару щитов. Оружия для рыбалки было многовато.

— Зачем это? — спросил Гостомысл, кивнув головой на оружие.

— Даны ушли, но осторожность никогда не мешаед, по лесу всякий народ ходит, — сказал Ратиша.

Парни расселись по местам и пристраивали весла.

— Как вас зовут? — обратился Гостомысл к парням.

— Радигост, — сказал один.

— Новик.

— Милорад.

— Мечислав.

— Хорошо, — сказал Гостомысл.

Ратиша сел к кормчему веслу. Гостомысл сел рядом.

Как и предупреждал Ратиша, от воды действительно тянуло холодом, и Гостомысл закутался в тулуп.

Как только он устроился, Ратиша отдал приказ отчаливать.

В черно-сливовом небе хрустальными капельками блестели звезды и чарующе притягивали к себе взор. Но, как только отошли от берега, попали в такой густой туман, что с трудом различались гребцы на дальней лавке.

— Не заблудимся? — с тревогой в голосе поинтересовался Гостомысл.

— Нет, — сказал Ратиша.

— Больно темно, — сказал Гостомысл.

— Сейчас солнце покажет край над горизонтом и разъест туман, — сказал Ратиша.

Он вынул из сумки, висевшей через плечо, какую-то чистую тряпицу и развернул ее. Там обнаружилась иголка с ниткой, привязанной за середину иглы.

Ратиша подержал с минуту нитку на вытянутой руке. Он смотрел на иголку, которая сначала медленно повела острым концом по кругу, но затем остановилась, лишь мелко подрагивала. Наконец Ратиша кивнул — правильно идем, — бережно приколол иглу к тряпице, аккуратно завернул тряпицу и спрятал сверток обратно в сумку.

Гостомысл подобное колдовство ни разу еще не видел, но спрашивать не стал, его интересовало другое.

— А на разбойников не нарвемся? — спросил Гостомысл.

— Нет, разбойники ушли, — сказал Ратиша.

— Почему ты в этом уверен? — спросил Гостомысл.

— Потому что, княжич, разбойники, получив отпор, не будут напрасно тратить силы на осаду города. Они берут города с налета, а если не удается взять, то уходят, — сказал Ратиша.

— С чего это ты взял? — недоверчиво сказал Гостомысл.

— Княжич, ну а ты на ихнем месте чтобы делал? — спросил Ратиша.

Гостомысл немного подумал и ответил:

— На их месте, я бы пошел грабить другие места.

Ратиша тихо рассмеялся и спросил:

— Княжич, а почему ты так решил?

Гостомысл заулыбался.

— Так княжеская дружина сидит в городе, ждет нападения. Пока обороняет город, малые городки и села остались без защиты, — самое удобное время грабить. Они же разбойники, им не земля нужна, а добыча!

— Вот именно, — удовлетворенно проговорил Ратиша, и польстил княжичу — Княжич, однако, ты мудр. Хорошо дружине будет с тобой.

Гостомысл вздохнул.

— Ну, так это будет не скоро.

— Почему не скоро? — удивился Ратиша. — Года за два соберем дружину, князь приставит тебе для совета дядьку...

— У меня есть советчик — Стоум, — сказал Гостомысл.

— Ну, значит, боярина Стоума. И даст в кормление какой-либо городок, — сказал Ратиша.

— Этого еще два, а то и четыре года ждать, — проговорил Гостомысл и вгляделся в туман.

Туман начал сереть.

Поднялся едва заметный ветерок, который принялся проедать в тумане дыры, и туман зашевелился, словно большой встревоженный зверь.

— Не заблудились? — спросил Гостомысл.

Ратиша снова вынул из сумки тряпицу и повторил процедуру с иголкой.

Спрятав сверток назад, уверенно проговорил:

— Сейчас должны выйти из тумана, а там протока, в нее и нырнем.

— И как ты что-либо разбираешь в этом тумане? — спросил с удивлением Гостомысл.

— У кормчих есть секреты, — загадочно улыбаясь, проговорил Ратиша.

— Как можно различить дорогу в тумане? Только — колдовством! Ты волхв, что ли? -- спросил Гостомысл.

— Не волхв, но есть маненько, — со смешком проговорил Ратиша.

— А при чем тут игла на нитке? — спросил Гостомысл.

— Такая игла большая редкость. Но кто ею владеет, тот всегда найдет домой дорогу, и в тумане, и ночью, Потому что в этой игле заключена волшебная сила — она острием все время показывает на север.

Гостомысл потянулся, и тулуп соскользнул с плеч.Тостомысл вернул его на место и спросил:

— И где же ты добыл эту чудесную иглу?

Ратиша рассказал свой секрет:

— Когда на нас напали разбойники, то все на ладье были ранены, в том числе и кормчий Сом. Пришлось мне сесть за кормчего, А, чтобы я не заблудился, Сом дал мне эту иглу и объяснил, что с ней делать. А потом не стал забирать, сказал что, так как молодой княжич берет меня к себе, то мне эта игла еще пригодится.

— Это дорогой подарок, — сказал Гостомысл. — Н що будет тебе отдариться чем-либо ценным.

— Надо будет, — сказал Ратиша.

Гостомысл подумал, что у молодого человека не может быть ничего ценного, тем более, что пока он состоит в дружине, которой, честно говоря, еще и нет.

— А у тебя разве что-либо есть, — спросил Гостомысл.

— Пока нет, — сказал Ратиша.

— Вернемся с рыбалки, я тебе дам что-либо, — сказал Гостомысл.

— Благодарю, князь, — сказал Ратиша.

— Пока рано, — сказал Гостомысл.

— Ты меня взял в свою дружину, это честь для меня, — сказал Ратиша.

— У тебя родные кто-либо есть? — спросил Гостомысл.

— Отец мой, Всеслав, погиб, — сказал Ратиша.

— Это я помню, — сказал Гостомысл. — А мать, братья?

— Братьев нет. А мать уехала в село, — сказал Ратиша.

— А сестры? — спросил Гостомысл.

— Есть сестра Рада. Но она еще маленькая, — сказал Ратиша.

— Вырастет — выдадим замуж за красивого и богатого боярина, — сказал Гостомысл.

Пока разговаривали, лодка выскочила из тумана и едва не врезалась в берег. Но Ратиша быстро переложил рулевое весло, и лодка скользнула вдоль берега.

Пробившееся сквозь туман солнце тут же начало печь плечи.

— Вовремя! — усмехнулся Гостомысл и сбросил с плеч тулуп.

— Щас пройдем немного по протоке и будем на месте, — объявил Ратиша.

Действительно через несколько минут лодка сравнялась с пологим берегом, над которым шатром нависли вербы.

Ратиша смело направил лодку прямо под шатер. Здесь оказалась ровная площадка, заросшая невысокой травой, удобная для небольшого лагеря.

— Причаливаем здесь! — распорядился Ратиша, и, как только лодка коснулась носом берега, один из гребцов соскочил на берег, принял веревку и привязал ее к стволу вербы.

Когда лодка была закреплена, парни занялись оборудованием лагеря: начали выкладывать из лодки на поляну вещи.

Ратиша прихватил с собой несколько войлочных попон, и эти попоны расстелили по земле.

Видя, что оборудование лагеря затягивается, Гостомысл сказал:

— Пойду я пока осмотрю окрестности.

— Я с тобой пойду, — сказал Ратиша.

— Не надо. Я недалеко похожу. Ты лучше скорее готовь лагерь, — сказал Гостомысл.

— Это остров, и людей тут нет, но на всякий случай, княжич, возьми лук и стрелы, — посоветовал Ратиша.

— Зачем брать оружие, если это остров и тут нет людей? — спросил Гостомысл.

— Ну а попадется какая дичь — подстрелить, — сказал Ратиша.

— Ладно, — сказал Гостомысл.

Ратиша подал ему лук и колчан со стрелами.

— Если попадется крупная дичь: вепрь или лось — не стреляй, — предупредил Ратиша.

— А что?

— Одной стрелой их не убьешь, а раненые они могут и покалечить. Особенно вепрь. Тут его самые любимые места, — сказал Ратиша.

— Кого же тогда стрелять? — спросил Гостомысл.

— Птицу: уток, гусей, — сказал Ратиша.

— Ага! — сказал Гостомысл, и на его губах появилась скептическая ухмылка.

— Если что — зови, — сказал Ратиша.

— Позову, — сказал Гостомысл и направился в глубину острова.

— Княжич, ты только далеко не уходи, сейчас пойдем на рыбалку, — крикнул вслед Ратиша.

Гостомысл пропустил предупреждение Ратиши мимо ушей.

Через десяток шагов Гостомысл отметил, что остров был сухой.

По берегу шла заросшая высокой травой и цветами поляна, за поляной белели кружева березового леса с затейливой зеленой вязью.

Гостомысл пересек поляну, приторно пахнувшую чем-то медовым, и вошел в березняк.

Толстые в охват березы верхушками уходили в бесконечное лазоревое небо. Под березами царила приятная прохлада.

Гостомысл прошел еще пару сотен шагов и вышел снова на поляну. За ней виднелась бескрайняя вода.

«Так и есть — остров»! — подумал Гостомысл.

Теперь, когда он исследовал остров, нужно было возвращаться назад, — Ратиша, наверно, уже искал его, — но Гостомысл вдруг почувствовал в теле необъяснимую усталость и непреодолимое желание лечь под дерево и уснуть.

Гостомысл удивился этому, ведь он гулял совсем немного.

Но уютная тень под большим деревом манила к себе непреодолимой силой.

«Но что случится, если я присяду под деревом на минуту? — пришла в голову Гостомысл а мысль. — Ничего! Ведь я присяду всего лишь на минуту, передохну немного, потом встану и пойду, а если мне будет угрожать опасность, то позову Ратишу; он недалеко и услышит мой зов».

После такого аргумента Гостомысл без сомнения сел в тень под деревом и положил на землю рядом с собой лук.

Он и не заметил, как его веки отяжелели и глаза закрылись сами собой.

Но забытье продолжалось мгновение. Потому что он тут же открыл глаза и увидел, как из-за ближайшего дерева вышла девушка с луком в руке и стрелой.

Нет, скорее это был еще ребенок, потому что она была похожа на молодой росток. У нее были длинные бело-платиновые волосы, свободно спадающие на плечи. Чистое приятное лицо. Большие странные зеленые глаза.

Пахло от нее чем-то травянистым и приятным.

Гостомыслу показалось, что на ней совсем нет одежды. На ней было что-то призрачное, такое, отчего ее тело сливалось с травой и березами; и из-за этого ее почти нельзя было различить на фоне деревьев и травы.

Но как ни вглядывался в нее Гостомысл, не мог рассмотреть деталей; он лишь видел обычные для молодых женщин очертания тела.

Все это сильно взволновало юношу, заставив его сердце биться, точно оно хотело выскочить из груди.

Гостомысл подумал, что эта девушка заставила его первый раз почувствовать себя не мальчиком, а мужчиной.

В ее лице было что-то неуловимо знакомое.

«Голубка», — мелькнула мысль в его голове и пропала.

— Ты кто? — наконец хрипло спросил изумленный неожиданной встречей Гостомысл и судорожно сглотнул слюну.

Девушка, прикрыв узкой ладошкой рот, хихикнула:

— Догадайся.

«Нет, это все-таки Голубка»! — подумал Гостомысл. Подумал так, наверно, потому что в присутствии этой странной девицы Гостомысл чувствовал себя также необыкновенно глупо, как и когда разговаривал с Голубкой.

— Сейчас схвачу, сразу расскажешь! — пригрозил Гостомысл, досадуя на себя.

— А ты попробуй, поймай меня, — вредно хихикнула девушка.

Гостомысл быстрым движением попытался схватить ее, он даже почувствовал ее упругое горячее тело, но она непостижимо быстро, словно змея, тут же ускользнула из его объятий.

Гостомысл тут же повторил попытку, и снова она оказалась безуспешной, и он сердито сказал:

— А вот я сейчас прикажу своим людям схватить тебя. Они тут, рядом.

Улыбка мгновенно исчезла с лица девушки.

— Послушай, Гостомысл...

Гостомысл смутился.

— Ты знаешь — кто я? — перебил он девушку.

— Знаю, — сказала девушка.

— Откуда? Я не говорил тебе своего имени, — сказал Гостомысл.

— Мне не надо спрашивать у тебя имя, чтобы знать тебя, — сказала девушка.

— Но откуда?

— Твой предок совершил большую ошибку, — он обидел саму Лелю и ее мать Ладу, — сказала девушка.

— Я слышал об этом, — сказал Гостомысл. — Но откуда ты это знаешь?

— За это поплатился страшной карой — с тех пор все его потомки мужского пола умирают, едва достигнув совершеннолетия, — сказала девушка.

Гостомысл помрачнел.

— Я знаю об этом, — сказал Гостомысл.

— Так стоит тебе усугублять свою судьбу? — спросила девушка, и в ее словах послышалась угроза.

— Я должен умереть? — сказал Гостомысл.

— Все люди умирают, — сказала девушка.

— Я воин, я не боюсь смерти! — сказал Гостомысл.

Девушка звякнула колокольчиком:

— Ты пока смешной мальчишка!

— Я воин! — упрямо повторил Гостомысл, и в его глазах сверкнула злость.

— Хорошо, ты воин, — согласилась девушка. — Тогда почему ты обижаешь меня? Воины не обижают женщин.

— Прости, я даже и не думал тебя обижать, но ты же все время дразнишь меня, — смущенно проговорил Гостомысл.

На губах девушки вновь появилась прелестная улыбка.

— Но судьбы я не боюсь, — гордо сказал Гостомысл.

Девушка приблизилась к нему совсем близко и в упор взглянула в его глаза.

Девушка положила руки ему на плечи и приблизила свои губы к его губам. Гостомысл вздрогнул, и по его телу пробежала дрожь.

Почувствовав сладкое женское дыхание, Гостомысл закрыл глаза и осторожно, боясь, что она снова ускользнет от него, обнял ее.

Ему показалось, что он попал в рай. Как сквозь сон доносились отрывки слов.

— Ты красивый юноша...

— И ты прекрасна, как богиня любви... — говорил Гостомысл.

— Я люблю тебя...

— Ты моя мечта... — говорил Гостомысл.

Через сколько времени он пришел в себя, Гостомысл не знал.

Он лежал на мягкой траве под огромной чашей синего неба. Над ним склонились белые ромашки.

Его лицо щекотали мягкие волосы. Девушка сидела рядом и смотрела на него. На ее губах блуждала едва заметная улыбка.

Гостомысл сел.

— Вот видишь, — серьезно проговорила девушка, — для того, чтобы познать любовь, совсем не надо брать девушку силой; настоящая любовь только в согласии.

— Скажи, как тебя зовут? — спросил Гостомысл.

Девушка усмехнулась.

— Зачем тебе знать мое имя? — спросила она.

— Я хочу, чтобы ты стала моей женой, — сказал Гостомысл.

— Ты хороший мальчик. Я полюбила тебя. Я мечтала бы, чтобы ты стал моим мужем. Но я никогда не смогу стать чьей-то женой, — сказала девушка.

Гостомысл схватил ее за руку.

— Неужели это и все? И я даже не узнаю твоего имени, — сказал он.

Девушка вскочила и потянула руку, которую крепко держал

Гостомысл.

— Прости! — пробормотал Гостомысл и встал. — Все равно я теперь не отпущу тебя. Ты будешь моей женой. Даже если за это меня покарают боги.

— Ах, милый мальчик, ты слишком самоуверен — если ты не смог меня поймать, то как же сможешь удержать? Нет, ты меня не удержишь, — сказала девушка.

— Тогда я пойду с тобой, — загорячился Гостомысл.

Девушка отстранилась от него и снова залилась звонким колокольчиком.

— Но ты же не знаешь, кто я!

— Тогда скажи, — кто ты? — сказал Гостомысл.

Девушка шагнула в сторону леса и остановилась, бросила задумчивый взгляд на Гостомысла и проговорила:

— Мальчик, вместо своего имени, оно все равно тебе ничего не даст, я сделаю тебе дорогой подарок: я не могу снять проклятие Лели, наложенное на твой род, но я смогу изменить его, — пока я буду жить в твоем сердце, ты не умрешь. Знай: ты будешь великим вождем, и тебя будут помнить века, но тебя ждут и великие потери, и твое горе будет безмерно; ты будешь любить так, как никто на свете, но любимая тебе не достанется; у тебя будет много любимых детей, но они умрут; твой род по мужской линии прервется, но его продолжат твои внуки, которые свершат немало славных дел... но их потомки забудут тебя.

На глазах девушки блеснула жемчужная слеза.

— Прощай.

Девушка шагнула в сторону за березу и исчезла, словно ее никогда и не было.

— Ужасное предсказание, — задумчиво проговорил Гостомысл, провожая ее взглядом.

Когда Гостомысл вернулся, под деревом уже тлел костер. Вкусно пахло жареным мясом. Над костром на вертеле жарился поросенок. Ратиша взял поросенка из дома, чтобы не тратить время на охоту.

Около костра был один Ратиша, он не столько смотрел за поросенком, сколько по сторонам. Из-за этого поросенок пережарился и одним боком стал угольно-коричневым.

Увидев Гостомысла, Ратиша бросился к нему.

— Княжич, ты где пропадал? — спросил он взволнованным голосом.

— Я недалеко на поляне был, — сказал Гостомысл.

— Тебя нет уже второй час. Мы обыскали весь остров, а тебя не нашли. Тогда я вернулся к костру, а остальные снова пошли тебя искать, — сказал Ратиша.

— Я был всего лишь в сотне шагов отсюда. Наверно, я уснул, — сказал Гостомысл.

— Лесные боги что ли побаловали? — возмущенно проговорил Ратиша.

— Не знаю, — сказал Гостомысл.

— Я боялся за тебя, — сказал Ратиша.

Гостомысл сел на лежащее на земле бревно и устало откинулся спиной к стволу дерева.

— Я есть хочу, — сказал он.

— Ты голоден? — спросил Ратиша.

— Голоден, — сказал Гостомысл.

Ратиша вынул нож из-за пояса и примерился им к тушке, выбирая место посочнее.

— Поросенок перезрел, — с сожалением проговорил он, тыча кончиком ножа в карамельную кожицу. Наконец он нашел подходящее место, срезал с тушки кусок сочного мяса и на острие ножа подал его Гостомыслу.

Гостомысл взял нож. Кусок мяса аппетитно сочился жиром, и Гостомысл жадно впился в него зубами.

А Ратиша, вытерев руки о штаны, взял рог и дунул в него, сообщая товарищам, что княжич нашелся.

Потом присел рядом с Гостомыслом.

— Княжич, что же с тобой случилось? — снова спросил он.

— Это остров? — задал вопрос Гостомысл.

— Да, это остров, — подтвердил Ратиша.

— Кто-нибудь тут живет? — спросил Гостомысл.

— Тут никто не живет, — Ратиша насторожился. — А что — ты кого-то видел? Неужели разбойники?

— Нет, не разбойники, — проговорил Гостомысл и протянул освободившийся нож Ратише. — Возьми.

— Да кого же ты видел? — с недоумением спросил Ратиша, взяв нож.

Гостомысл покосился на него и задумался, стоит ли рассказывать Ратише правду. Ему не очень хотелось делиться воспоминаниями о встрече с так полюбившейся ему девушкой Ему показалось, что его рассказ будет похож на хвастовство о победе над девушкой. Но ведь он не победил ее, а покорился. Покорился любви. А похвальба и настоящая любовь не совместимы.

Но все же решился. Для чего же существуют друзья, если не для того, чтобы делиться с ними своими секретами.

— Девушку. Прекрасную девушку, — признался Гостомысл, и Ратиша заметил, как в глазах княжича загорелся странный огонь.

— А кто с ней был? — спросил Ратиша.

— Как — кто? Она была, конечно, одна, — сказал Гостомысл.

— Она была здесь, в лесу, одна?! Такого не может быть! — не поверил Ратиша.

— Почему не может быть? — спросил Гостомысл.

— Да кто же юную девушку отпустит одну в лес? — задал вопрос Ратиша.

— Не знаю, — сказал Гостомысл.

— Она что, дикарка? — воскликнул Ратиша.

— Нет.

— Но на одну девушку в лесу и звери... и люди могут напасть.

— Она умеет постоять за себя, — проговорил Гостомысл, вспоминая, как он пытался поймать девушку, но не мог.

— И оружие у нее есть?

— И оружие. У нее есть лук и стрелы. Она, наверно, охотница. Это необыкновенная девушка, — сказал Гостомысл.

Ратиша что-то заподозрил.

— Постой, княжич, во что она, говоришь, была одета? — спросил Ратиша.

— На ней была странная одежда, вроде она и одета, и одежды нет, но сливается она с лесом и травой, — сказал Гостомысл.

— И ты с ней говорил? — спросил он.

Гостомысл кивнул головой.

— Да, говорил... она подарила мне свою любовь, — краснея, сказал он.

Ратиша понимающе заулыбался, и Гостомысл поспешил объяснить:

— Это не то, что ты думаешь — это настоящая любовь, я влюбился в нее с первого взгляда.

— И как она выглядела на лицо? — спросил Ратиша, и Гостомысл начал описывать лицо девушки.

По мере того как он рассказывал, на лице Ратиши вырисовывалось беспокойство, перемешанное с испугом.

Не дослушав окончания рассказа, он перебил Гостомысла:

— Она сказала свое имя?

— Нет, имя не сказала, хотя я ее спрашивал, — удивляясь испугу Ратиши, ответил Гостомысл.

— И охотница, и одета странно, и зеленые глаза; и сливается с лесом, и пахнет цветами и травой, — задумчиво перечислил Ратиша приметы девушки и сделал неутешительный вывод: — Однако как все плохо!

— Все — плохо? Неужели ты боишься девушек? — пошутил Гостомысл, чувствуя на сердце холодок.

— Я девушек не боюсь, — серьезно сказал Ратиша.

— А в чем же дело, чего ты боишься? — спросил Гостомысл.

— Я боюсь другого, — уклончиво промолвил Ратиша.

— Но чего ты так боишься? — спросил Гостомысл. За смутными словами Ратиши он почувствовал тайную угрозу, и теперь начал волноваться и он.

Ратиша склонился к самому уху Гостомысла.

— Княжич, боюсь, это была не обычная лесная ведунья, — проговорил он.

— Это — ведунья? Я и не предполагал, что она ведунья, — удивленно проговорил Гостомысл.

— Нет, это не ведунья. Это гораздо хуже.

— Что — хуже?

— Мне кажется, это была сама Девана — дочь Перуна и Летницы, богиня лесов и охоты, — шепотом сказал Ратиша и оглянулся.

Гостомысл вспомнил предсказание девушки и похолодел.

— Тогда все понятно. Поэтому она и одета странно... и вела себя странно, — сказал он.

— Встреча с богиней не к добру... — сказал Ратиша.

— Она не сделала мне вреда. Она сказала, что полюбила меня, — проговорил Гостомысл. Его беспокойство усилилось, и он пытался успокоить себя.

Ратиша встревоженно оглянулся на березовую рощу, откуда донесся треск сухого дерева.

— Княжич, никому никогда не говори, что она тебе сказала. И вообще, что ты с ней встречался. Женщины не любят, когда мужчины рассказывают о встрече с ними другим, — предупредил Ратиша.

— Она богиня.

— Тем хуже для тебя.

К костру вышли молодые дружинники. Увидев князя, они обрадовались:

— Слава богам, княжич, что ты нашелся!

Ратиша склонился к уху Гостомысла и тихо проговорил:

— Как утверждает князь Буревой, страшна любовь женщины, но еще страшнее любовь богини.

На секунду он запнулся и добавил:

— Княжич, я думаю, что нам не стоит тут задерживаться. Девана не любит, когда кто-то охотится в ее владениях. Я не хотел бы мести богов.

Утро было ясным. Но вскоре небо начали затягивать темные облака. Тревожно поглядывая на них и чего-то опасаясь, Ратиша истово подгонял гребцов. После рассказа Гостомысл а он был сильно напуган и даже не скрывал этого.

Гостомысл, наоборот, не видел во встрече с Деваной ничего страшного. В конце концов — она подарила ему свою любовь и пообещала ему долгую жизнь.

На это Ратиша угрюмо возражал, что любовь богов дело опасное, потому что боги переменчивы, и благосклонность легко может смениться на ненависть.

Гостомысла его рассуждения не убедили.

Они тихо разговаривали.

— Нет! — сказал Гостомысл. — Если женщина отдает свою любовь мужчине, то это настоящая любовь, а настоящая любовь никогда не проходит.

— Ты ошибаешься, княжич, нет ничего постоянного на этом свете, особенно женщины. От любви до ненависти один шаг, и к тому же очень маленький, — уперся Ратиша.

— Я не давал ей повода для ненависти, я даже предлагал ей выйти за меня замуж, — перебил его Гостомысл.

Ратиша открыл от удивления рот.

— Ты предлагал богине замуж?! — спросил он с испугом.

— А что? — спросил Гостомысл.

— И она? — спросил Ратиша.

— Она отказалась, — сказал Гостомысл.

— Женщины, даже отказываясь выйти замуж, считают мужчин своими, — сказал Ратиша.

— И...? — сказал Гостомысл.

— Поэтому ревнуют к другим женщинам... — сказал Ратиша.

— У меня нет других женщин, — сказал Гостомысл.

Ратиша окинул его взглядом.

— Пока, — улыбнулся он. — Ты будешь князем, и у тебя будет много женщин.

— Но я буду любить только одну, сказал Гостомысл.

— И зря, — сказал Ратиша.

— Почему? — спросил Гостомысл.

— Потому что женщины созданы богом для услужения мужчинам, — сказал Ратиша.

— Глупости! Если для услужения, то зачем же тогда бог наделил людей способностью любить женщин? — спросил, улыбаясь, Гостомысл.

— Как зачем? Чтобы женщины могли рожать мужчин, — сказал Ратиша.

— Так для этого достаточно служанке приказать, — сказал Гостомысл.

Ратиша почесал затылок.

— Ну да.

— Но ведь боги тоже мо~ут любить, — напомнил Гостомысл.

— Ну и что?

— Значит, если любовь —- это чувство богов, то как они позволили людям тоже испытывать это чувство? Разве позволено низшим существам иметь то, что имеют и высшие? — спросил, улыбаясь, Гостомысл.

Ратиша наморщил лоб, но ничего не смог придумать в ответ и сдался:

— Княжич, ты меня совсем запутал.

Гостомысл засмеялся.

— Если боги могут любить друг друга, и люди могут любить друг друга, то почему боги не могут любить людей, а люди богов? — задал он вопрос.

Ратиша задумался на минуту, потом покосился на княжича и проговорил:

— А может быть, все, что произошло с тобой, и к лучшему. Не многим смертным удавалось добиться любви богов. В конце концов жизнь человека лишь небольшая искра в огне вечности. Костер горит, а искры гаснут, гонимые ветром времени. Может, все и к лучшему, если, конечно, все, что ты рассказываешь, не сон.

— Не сон, — сказал Гостомысл и, взглянув на собирающиеся над горизонтом тучи, сказал: — Кажется, дождь собирается.

— Точно будет буря, — уверенно сказал Ратиша, — поэтому я и тороплюсь вернуться домой.

Гостомысл покрутил головой и снова рассмеялся.

— Ты чего смеешься? — с недоумением спросил Ратиша. — Буря на Нево-озере — дело очень опасное.

— Да вот я подумал, а могут ли у богини появиться дети от смертного? — спросил Гостомысл.

— Да кто его знает? Они же боги, — Ратиша снова почесал затылок. — Впрочем, и у богов имеются дети, правда, не говорится, кто их отцы. Но у греков есть былина, что один из их богов — Геракл, был сыном главного их бога Зевса от земной женщины. Он совершил немало подвигов, за что и был произведен в боги. Но чтобы у богини был ребенок от смертного, я не слышал.

— Откуда ты все это знаешь? — спросил Гостомысл.

— Мой отец ходил с купцами к грекам, там и наслушался. Да и книги привозил, — сказал Ратиша.

— Ты знаешь по-гречески? — спросил Гостомысл.

— Знаю. И по-свейски знаю, — сказал Ратиша.

— Я тоже знаю, — сказал Гостомысл и поинтересовался: — А по-датски умеешь?

— Зачем? — спросил Ратиша.

— Язык врагов надо знать, — сказал Гостомысл.

— Ага. Ну, понадобится — выучим, — сказал Ратиша.

Лодка причалила к берегу, когда тучи затянули все небо, и из них начала сочиться дождевая влага.

Подхватив оружие и прикрывая головы плащами, Гостомысл и Ратиша быстро пошли в город. Молодые дружинники остались разгружать лодку.

Дежуривший у ворот на княжеский двор дружинник, увидев Гостомысла, облегченно воскликнул:

— Хвала богам, наконец-то ты, княжич, нашелся!

Гостомыслу не понравился тон голоса, которым он говорил: в нем чувствовались неприятности... большие.

— Что случилось?! Разбойники опять идут на нас? — быстро спросил он.

Дружинник покачал головой и участливо сказал:

— Нет, княжич, дело совсем плохое — твой отец при смерти!

— Как — при смерти? — недоверчиво воскликнул Гостомысл.

— Он умирает. Он не умер только потому, что ждет тебя, — сказал дружинник.

— Но ведь он вечером был здоров. Что случилось утром? — проговорил Гостомысл и, не дожидаясь ответа, бросился во дворец.

В коридорах дворца было необычно много людей, они небольшими кучками стояли у стен с мрачными лицами. Заметив Гостомысла, горестно закачали головами.

Это еще больше встревожило княжича.

Отца он нашел в его спальне. Отец лежал, в постели.

На лавках у стен сидели самые близкие бояре с угрюмым видом и тихо перешептывались.

Гостомысл подошел к кровати и увидел, что у отца почернело и опухло лицо, глаза закрыты, губы растрескались и покрылись белым налетом. Он почти не дышал.

Гостомыслу пришла в голову мысль, что отец умер, и его сердце холодной змеей охватил страх, — он вдруг понял, что если отец умрет, то он должен будет занять княжеское место.

До сегодняшнего дня Гостомысл был за широкой спиной отца. Отец решал все. Остальным, в том числе и Гостомыслу, оставалось только исполнять его волю.

Отец казался ему богом, мудрым и непогрешимым. И даже если он совершал что-то, что ставило их в тяжелое положение, то и это казалось глубоко тайным планом, суть которого обычным людям понять было непостижимо.

Гостомысл представил в уме, как ему придется принимать решения, и от этого по его телу прошла дрожь.

«Нет, я не готов стать князем. Если отец умрет, то я неминуемо погибну», — подумал Гостомысл.

Конечно, когда-либо ему придется занять место отца, но это казалось ему далеким; таким далеким, что почти невозможным.

От этих страшных мыслей глаза мальчика стали наполняться слезами, судорога сжала горло петлей-удавкой, и ему нестерпимо захотелось уснуть, чтобы никогда не проснуться: тогда не будет никаких проблем.

Из транса Гостомысла вывело чье-то прикосновение к руке.

— Княжич, он ждет тебя, — проговорил тихий голос в ухо.

«Я не умер... и не уснул», — подумал Гостомысл, наклонился над отцом и тихо позвал:

— Отец, отец, ты слышишь меня, это я — твой сын Гостомысл.

Князь Буревой приоткрыл веки. По тому, как дрожали веки, было видно, как это ему тяжело далось. По его усталым движениям Гостомысл неведомым чувством догадался, что он вот-вот умрет.

— Отец, что с тобой случилось? — с тоской спросил Гостомысл и увидел, как его слеза капнула на щеку отца.

Князь что-то прошептал. Что он сказал, Гостомысл не расслышал, поэтому склонился к самым его губам.

Наконец разобрал.

— Сын, я умираю, Мора дышит мне уже в лицо. Скоро ты станешь князем. Судьба сложилась так, что я совершил немало хороших и плохих дел. Ничего изменить уже нельзя, и не нам оценивать наши поступки. Я ни о чем не жалею. Жалею только об одном — из любви к тебе я чрезмерно опекал тебя. Теперь ты остаешься один. Но я уверен, что ты справишься, и станешь настоящим князем. Ведь ты наследник рода словенских князей.

Князь замолчал. Заметно было, что он держится из последних сил.

— Я буду князем словен! — твердо пообещал Гостомысл.

Лицо князя посветлело.

— Пусть ближе подойдут бояре. Я хочу дать им наказ, — сказал князь.

Гостомысл выпрямился, бояре, наблюдавшие за разговором князя с сыном, но не слышавшие, что князь говорил сыну, с нескрываемым любопытством смотрели на него.

— Бояре, князь просит, чтобы вы подошли ближе, — сказал Гостомысл.

Бояре торопливо поднялись с лавок и окружили больного князя.

Почувствовав дыхание многих людей, князь снова открыл глаза, приподнял голову и неожиданно громко проговорил:

— Дружина моя, народ словенский, я умираю. Князем над вами и народом словенским по родовому праву оставляю своего сына, Гостомысла. Служите ему и слушайтесь его, как меня самого. Будьте ему опорой и мудрыми советчиками.

На этом силы князя закончились, он закрыл глаза и уронил голову на подушку. Подумав, что отец умер, Гостомысл бросился к нему на грудь со слезами.

Но князь Буревой опять открыл глаза.

— Гостомысл, я любил твою мать. Найди и защити ее, — прошептал он.

После этого князь Буревой опустил веки. По его щеке скользнула прозрачная слеза. Он больше не шевелился.

Гостомысл прислушался.

— Вроде бы дышит? — неуверенно проговорил он и почувствовал, как кто-то за рукав тянет его в сторону.

Гостомысл оглянулся и увидел, что его держит за локоть женщина в темной одежде. На ее лицо был низко опущен платок, поэтому молода она или стара, красива или безобразна, невозможно было рассмотреть.

Княжич, твой отец еще жив. Он сделал последние дела на земле, и душа его уже вглядывается в тропу предков. Не мешай ему. Дай ему последний раз вдохнуть воздух, — проговорила женщина.

— Что с ним? — спросил Гостомысл.

— Тебя ждет великая потеря, и твое горе будет безмерно, но ты станешь великим вождем, — сказала таинственная женщина.

В голове юноши словно полыхнула зарница; такие Же слова Гостомысл слышал совсем недавно от другой женщины; и он машинально схватил ее за руку.

— Кто ты? — быстро спросил Гостомысл.

— Зачем тебе мое имя? — сказала женщина.

— Я знаю твое имя — ты Девана! — сказал Гостомысл. Женщина рассмеялась.

— Я ведунья, но не богиня. Будь я богиней, твой отец не умирал бы, — сказала она.

— Но Девана говорила... — начал Гостомысл.

— Я не знаю, кто и что тебе говорил, — проговорила женщина. — Но если тебе так уж хочется знать мое имя — меня зовут Божена.

— Покажи свое лицо?! — потребовал Гостомысл.

Женщина приподняла платок, открывая лицо, и Гостомысл увидел, что эта была вполне красивая, но уже пожилая женщина.

— Ну — убедился? — спросила Божена.

— Убедился, — с разочарованием в голосе ответил Гостомысл.

Божена наклонилась к его уху и шепотом, с едва заметной усмешкой, спросила:

— Она очень красивая?

Гостомысл отшатнулся:

— Кто?! Девана?

Лицо Божены стало бесстрастно.

— Ты о чем, княжич? — спросила она.

— Ну... — неуверенно промолвил Гостомысл.

Божена перебила его:

— Прости княжич, но мне надо заняться твоим отцом. Гостомысл покорно кивнул головой и отошел в сторону. Здесь его окружили бояре.

— Как же мы не уследили — разбойники его ранили ядовитой стрелой, — тихо сокрушался Вячко.

— Все в руках богов, — печально проговорил Храбр.

Стоум обнял Гостомысл а за плечи.

— Дорога твоего отца в рай будет короткой и приятной, — сказал он.

Солнце багровым цветом красило черные тучи, отчего они становились еще страшнее и мрачнее.

Гостомысл, Ратиша и боярин Стоум стояли около вершины холма. На самой вершине холма на деревянном помосте стоял струг. Под помостом слуги складывали хворост.

В струг был посажен князь в дорогой одежде. За весла струга посадили погибших в сражении с разбойниками воинов. Все были в полном воинском снаряжении и с оружием. В струге лежали запасы пищи и вин.

Боярин Стоум тихо рассказывал Гостомыслу то, что он и так знал:

— Души усопших обитают в отдаленной стране на конце света, там, где заходит солнце; страна эта называется раем. В эту страну надо снаряжать покойника, как в далекий путь, что достигается надлежащим погребением. До совершения похоронного обряда душа скитается на земле. Душа обречена на вечное скитание на земле, если правильного обряда не было выполнено.

— Мы правильно совершаем обряд? — тихо спросил Гостомысл.

— Правильно, — сказал Стоум. — Огонь погребального костра вмиг отделяет душу от тела и отправляет ее в райские жилища.

Похоронным обрядом руководил волхв. Как только вершина кучи хвороста сравнялась с краями струга, он подал знак и слуги ушли.

Волхв по лесенке взошел на струг, каждому из умерших обмочил губы в вине, при этом что-то тихо говорил.

— Напутствие, — пояснял Стоум.

Гостомысл кивнул головой.

Закончив с последним напутствием умершим, волхв поднял руки.

К погребальному костру под руки подвели женщин.

Это были жены мертвых, которые не захотели расстаться со своими мужьями. Они были страшно испуганы и у них тряслись губы и руки.

Женщин по одной подводили к чану рядом с лесенкой, и волхвы давали им в руки большую чашу из черного стекла с волшебным напитком.

Выпив питье, женщины мгновенно соловели, и волхвы отводили их на помост и укладывали рядом с любимыми мужьями.

Туда же уложили и несколько пленных разбойников. Этим чудесное питье не полагалось, и они только испуганно ворочали глазами.

Наконец процедура была закончена. Волхв опустил руки и стал спускаться с помоста.

Истошно взвыли дудки. Ударили бубны.

Когда волхв спустился на землю, ему дали факел.

Он наклонил его над большим красным камнем. Другие волхвы высекли из камня на факел искры, и факел загорелся чадящим пламенем, и дым от факела потянулся по земле черной змеей.

— Иди, — сказал Стоум. — Ты должен зажечь погребальный костер.

Гостомысл подошел к волхвам, и ему передали факел.

Бледный от страха и волнения Гостомысл задумчиво взглянул на склонившееся над горизонтом печальное солнце.

С минуту он не двигался, потом сказал:

— Прощай отец, — и поднес факел к хворосту.

Огонек пробежался но сухому хворосту, и через минуту костер превратился в ревущий столб огня.

Дудки захлебнулись пронзительным плачем.

Лица мужчин окаменели мрачным темно-багровым гранитом.

Из кучки женщин, робко жавшихся в стороне, донеслись всхлипы, перераставшие в тихий вой.

— Пора, — сказал волхв.

Гостомысл поднял руку и громко сказал:

— Восславим воинов, ушедших на тропу вечности. Возрадуемся же жизни, други!

Ему подали огромную чашу с вином. Он отпил глоток и передал ее боярину Стоуму. Отпив немного Стоум, в свою очередь, передал другому боярину.

И каждый, выпивав из чаши глоток, становился рядом с тем, кто дал ему чашу, и так становились до тех пор, пока костер не окружили.

Когда последний встал рядом с Гостомыслом, чаша была пуста.

Пустую чашу отдали слугам, а дружинники крепко взялись за руки и пошли по кругу.

Сначала медленно.

Потом быстрее.

И быстрее.

Наконец побежали по кругу стремительно, словно ветер.

Никто не отпускал руку товарища.

Когда от костра остался только черный уголь с бегающими синими огоньками, волхв радостно объявил:

— Души воинов попали в рай!

Хоровод остановился. Люди стали выстраиваться в колонну, впреди бояре.

Волхвы осторожно сгребли деревянными скребками остатки костра в одну кучу. Образовался небольшой холмик.

Когда они закончили работу и почтительно отошли, Гостомыслу кто-то дал в руку комок земли и сказал:

— Иди!

Гостомысл подошел к холмику. Он едва заметно дымился. Приятно пахло смолой. Гостомысл некоторое время смотрел на холмик молча.

Волхв тронул его за локоть. Гостомысл вздронул, и удивленно посмотрел на волхва.

— Пора, — сказал волхв.

— Да, — сказал Гостомысл, положил комок земли на вершину холмика и, отойдя на три шага, повернулся, поклонился и сказал:

— Прощай, отец.

Его взяли под руки и провели к поминальному столу.

Остальные также стали подходить к холмику и класть на него свою долю земли. Вскоре холмик заметно вырос.

Положив землю на холм, бояре встали рядом с Гостомыслом.

Народ попроще выстраивался в очередь около бочек с пивом и телег с мясом, пирогами и прочей едой.

Немного в стороне на траве устроились скоморохи с гуслями, дудками и бубнами.

Когда холм был закончен, слуги налили Гостомыслу вино в чашу, и он брызнул в жертву богам немного вина на восток, потом на запад, на юг и на север.

Слуги снова налили вина. Гостомысл поднял чашу и выпил до дна.

Гостомысл сел. Сели бояре.

Это был сигнал — тризна началась! И скоморохи грянули веселой музыкой и, корча смешные рожи, пустились в пляс.

Однако Гостомыслу совсем было не смешно: он был несчастным, потому что чувствовал себя брошенным маленьким ребенком, и по его щекам невольно текли слезы.

Слезы заметил боярин Стоум, нахмурился и наклонился к уху Гостомысла и крикнул прямо ему в ухо:

— Князь, не гневи богов, потому что жизнь продолжается!

В лицо Гостомысла дунул аромат цветов, раздался легкий девичий смех.

— Гостомысл! А Гостомысл! — снова пропел нежный девичий голосок, и юноша открыл глаза — он лежал в траве, было приятное утро: солнце ласково гладило лучами тело; едва слышно, точно рассказывали тихую сказку, шумели листья. Над ним склонились огромные смеющиеся зеленые глаза.

— Девана! — выдохнул Гостомысл.

Сочные губы Деваны тронула улыбка.

— Так ты еще не забыл меня?

Гостомысл попытался обнять девушку, и она как всегда змейкой ускользнула из его объятий.

— Девана, ты опять убегаешь от меня? — обиженно проговорил Гостомысл.

Девана рассыпалась серебряным колокольчиком и погрозила изящным пальчиком.

— Гостомысл, дружок, я же говорили тебе, что обнять меня можно только, когда я этого захочу.

Гостомысл сел.

— Но я же тебя люблю. А ты? Ведь мы минуту назад были одним целым...

Девана села перед ним на колени, и положила руки на его плечи.

— Дружок, я тебя люблю не меньше, чем ты меня. Но богиням не разрешается любить смертных.

— Для настоящей любви нет запретов, — проговорил серьезно Гостомысл.

Девана взглянула в его глаза, затем легко поцеловала его в губы.

Прикосновение девичьих губ было приятно, он обнял Девану, и на этот раз она не ускользнула от него.

«А ведь все это уже было»! — внезапно осознал Гостомысл, и почувствовал в груди странную тоску, и ему показалось, что он что-то потерял очень важное и нужное, без чего он не может жить на свете.

Гостомысл отстранил от себя девушку и, глядя ей прямо в глаза, проговорил:

— Но ведь это сон.

— Почему сон?

— Потому что все это уже было в прошлом.

— Прошлое... будущее... сон... явь... важно то, что ты чувствуешь.

— Это сон! — уже уверенно сказал Гостомысл. — Ты еще сказала тогда, что больше я тебя не увижу, так зачем же ты пришла сейчас?

— Ты это должен сам знать, — проговорила Девана. Встала и пошла в сторону деревьев.

— Погоди, — сказал Гостомысл.

Однако Девана вошла в лес, даже не оглянувшись.

Больше о ней ничего не напоминало. Слабо шумели листья. Где-то яростно стучал дятел.

Гостомысл проснулся от громкого возгласа за дверью. Возглас захлебнулся шепотом, и княжич приоткрыл глаза.

Окно слабо брезжило утренним рассветом, и ночная тьма еще окутывала углы.

В комнате кроме неширокой кровати было кресло у стола с книгами, — юный княжич в свободную минуту любил почитать книги с сочинениями греческих философов.

У стен стояли лавки.

На стенах висело оружие, — красиво и подчеркивало воинскую принадлежность обитателя комнаты.

На полках стояла посуда, а также стеклянные штофчики с квасом, вином и медовухой.

За ширмой из тяжелой парчовой ткани висела одежда. Княжич обязан иметь наряды на разные случаи: парадную — на пир и собрание дружины; доспехи — на войну; кожаный жилет и штаны — на охоту.

За дверью развязывался спор: кто-то густым басом требовал, чтобы его пустили к князю.

В княжескую спальню никто не имел права входить без разрешения князя, поэтому у дверей в спальню дежурили двое отроков из набранной Ратишей молодой дружины.

Ратиша тоже был на посту. Слышно было, как он довольно громко отрезал:

— Без разрешения князя не пущу!

— Так спроси разрешение!

— Рано еще, он спит!

— Так разбуди!

— Нечего тревожить его по пустякам! — кричал Ратиша.

— Сопляк! Щенок, забываешь свое место, — возмутился густой бас. — Как вмажу тебе по уху, так сразу вспомнишь.

«Дружина старого князя всегда не любит дружину нового князя, — пришло в голову Гостомыслу, и он с негодованием подумал: — И чего им неймется? Князь всегда привечает своего дружинника, — будь он стар, или млад, — лишь бы служил князю исправно».

— Я тебе вмажу, —- смело, точно молодой волчонок, огрызался Ратиша. — Вот кольну-то мечом в зад...

Гостомыслу не хотелось вставать, он чувствовал себя усталым, словно всю ночь делал какую-то тяжелую работу.

Но за дверью угрожающе звякнуло железо, и Гостомысл понял, что пора ему вмешиваться спор.

Он спрыгнул с постели и подошел к двери.

— Ратиша, кто там? — хмуро спросил он, приоткрывая дверь.

— Воеводы пришли, — сказал Ратиша.

Гостомысл открыл дверь.

По сторонам двери стояли двое отроков с наклоненными вперед копьями.

Посредине Ратиша с обнаженным мечом и заслоняя вход в княжескую спальню.

Перед ними — Храбр, весь багровый от злости. А за ним Вячко и Стоум.

Вячко ухмылялся до ушей.

Стоум сохранял на лице серьезное выражение, но по уголкам дрожащих губ было заметно, что делал он это с трудом.

— Здравы будьте, господа бояре, — сказал Гостомысл.

И бояре поклонились:

— И ты будь здрав, князь!

— В чем дело, господа? Кто вас обижает? — спросил Гостомысл.

Храбр сердито проговорил:

— Да вот эти огрызки не пущают к тебе.

Стоум осторожно плечом отодвинул Храбра в сторону и осторожно хихикнул:

— Боярин воин ярый, и обиделся, что его не пущают к тебе.

Ратиша возмутился:

— Так рано же еще! Ты спал князь.

— Я уже не сплю, — сказал Гостомысл и обратился к воеводам: — Господа бояре, не обижайтесь на Ратишу: он мой верный слуга и охраняет меня так, как каждый бы из вас охранял своего князя на его месте. Но я думаю, вы не зря пришли в этот ранний час ко мне. Я всегда, в любое время рад видеть вас. Но только из уважения к вам мне не хотелось бы представать перед вами в неприглядном виде, прошу...

Ратиша даже раскрыл рот, удивляясь необычной учтивости молодого князя.

Гостомысл продолжал:

— Поэтому, если вас не обидит ожидание, дайте мне немного времени, чтобы одеться.

— Нас твоя одежда, князь, не смущает, настоящего воина украшает любой вид, — сказал Храбр.

Умный Стоум перебил своего товарища:

— Господа, дело у нас срочное, но князю действительно надо бы одеться.

— Спасибо, господа, —- проговорил Гостомысл и спрятался в комнате.

Пока одевался, размышлял над тем, зачем так срочно пришли бояре. В голову приходила мысль о неожиданной вылазке разбойников. Поэтому Гостомысл оделся быстро.

Взглянув на себя в зеркало, Гостомысл громко проговорил:

— Ратиша, пригласи господ бояр в комнату.

Храбр, Вячко и Стоум вошли в комнату.

Гостомысл стоял у окна, одетый в парадный наряд и румяный.

— Присаживайтесь, господа, — пригласил он и сел в кресло у стола.

Бояре сели на лавки. Ратиша стоял у двери, взъерошенный точно воробей после драки, ожидая дальнейших распоряжений.

— Ратиша, присядь с нами, — сказал Гостомысл и пояснил боярам: — Ратиша — мой лучший друг, он возглавляет молодую дружину.

Храбр пожал плечами. Вячко сохранил бесстрастный вид. Стоум слегка улыбнулся.

Теперь Гостомысл обратился к боярам:

— Так какое у вас срочное дело, господа?

Храбр взглянул на Стоума.

— Стоум, говори. У тебя лучше это получается.

Стоум, кивнул головой и начал говорить:

— Прости, князь, мы потому тебя разбудили так рано, но что-то неладное в нашей дружине творится.

Гостомысл насторожился.

— И что же вызвало вашу тревогу?

Стоум замялся. Выпалил Храбр:

— Сегодня многие дружинники собираются объявить тебе князь, что хотят уйти.

Гостомысл побелел.

— Как уйти? И чем я им плох?

— Дружинники говорят, что старый вождь умер, и они не хотят быть под началом мальчишки, — проговорил Вячко.

Гостомысл молчал в растерянности.

В его голове понеслись, словно табун испуганных коней, растрепанные мысли.

Конечно, он знал, что как наследник отца он когда-либо встанет во главе его дружины. Но обычно князь постепенно приучал свою дружину и своего наследника друг к другу. И когда он отходил от дел, наследник уже не был для дружины чужим.

На этот же раз все произошло не так, — Буревой слишком рано ушел по дороге в вечность и потому не успел приучить дружину к наследнику.

Видя, что Гостомысл молчит, нетерпеливый Храбр спросил:

— Так что делать будем?

Гостомысл вздохнул и задал вопрос:

— А можно ли дружинникам моего отца запретить уйти от меня?

Стоум напомнил:

— Это наш обычай — дружинник может выбирать себе князя. А потому его задержать невозможно.

— Тогда пусть делают как хотят, хотят — остаются, хотят пусть уходят, — невесело* сказал Гостомысл.

Храбр проговорил:

— Прости, я честно служил твоему отцу. Но он умер, а они мои товарищи. Мне нельзя от них отбиваться. Если они уходят, то и я должен уйти вместе с ними.

— И я, — сказал Вячко.

— Если должны — уходите, — сказал Гостомысл.

— А я останусь. Гостомысл мой воспитанник, и я бросить его не могу и не хочу, — сказал Стоум.

В его голосе бояре почувствовали укоризну.

— Каждый выбирает свой путь — сказал, оправдываясь, Храбр.

— Но путь должен быть честным, — заметил Стоум.

— У нас честный путь, — сказал Вячко.

— Бросить сына своего вождя в тяжкое для него время — честный путь? — презрительно проговорил Стоум.

— Мы служили его отцу. Он был опытный воин, а Гостомысл молод, неопытен. Он погубит нас, — сказал Вячко.

— Князь Буревой тоже был когда-то молод и неопытен. И вы оба тоже. Вы только забыли об этом, — сказал Стоум.

— Даже если мне и не нравится решение моих товарищей, все равно я обязан быть с ними, — сказал Храбр.

— Уходите, — сказал Стоум. — Только вспомните, что в тяжелое положение Гостомысл попал по вашей вине.

— Как — по нашей вине? — вскинулся Вячко.

— По-вашей! Вы потерпели поражение в битве с разбойниками. Вы не уберегли своего князя, отца Гостомысла.

— Князь Буревой сам проявил неосторожность, — возразил Вячко.

— Но князь принимает решения по согласию с дружиной. Князь Буревой всегда следовал обычаям. Значит, дружина в этот раз дала ему плохой совет, — сказал Стоум.

Гостомысл склонил голову и глухо проговорил:

— Хватит спорить — уходите!

Бояре поклонились и пошли к двери.

Около двери Стоум сказал боярам:

— Вы были плохими друзьями своему князю. Когда он побеждал, вы вились вокруг него, а когда потерпел поражение — предали. Такие друзья хуже врага. Поэтому правильно сказал молодой князь — уходите.

Лицо Храбра от этих обидных слов покраснело, но он промолчал.

Как только за дружинниками закрылась дверь, Гостомысл упал на кровать и залился слезами.

— О боги! — рыдал он. — Как теперь мне жить? Без дружины я ведь никто!

Он плакал минут десять, пока не почувствовал, как кто-то осторожно трогает его за плечо. Гостомысл оторвал лицо от мокрой подушки. Рядом с ним на краешке кровати сидел Ратиша.

— Ну что тебе надо от меня, когда меня все покинули? — с плачем воскликнул Гостомысл.

Ратиша погладил плечо Гостомысла и сказал:

— Княжич, я твой друг. И я тебя не покинул.

Гостомысл ткнулся лицом в плечо Ратиши.

— Да, ты не покинул — ты верный друг! — сказал он.

— Тебя не покинула твоя молодая дружина, — сказал Ратиша.

— Но что мы можем сделать, ведь нас совсем немного? Мы молоды и неопытны, — сказал Гостомысл.

— Когда у князя есть дружина, то он может сделать очень много, — сказал Ратиша. — И, кроме того, остался твой воспитатель Стоум, а он один стоит целой дружины.

— Где он? — спросил, вытирая ладонью слезы, Гостомысл.

— Он ждет тебя за дверью, — сказал Ратиша.

— Пусть скорее входит, — вскинулся Гостомысл.

— Погоди. Так нельзя, — сказал Ратиша. — Нельзя встречать боярина в слезах. Увидев твои слезы, он только утвердится во мнении, что ты мал для того, чтобы быть вождем дружины. Вытри слезы, прими веселый вид. И пусть твой воспитатель и другие дружинники увидят, что ты не потерял мужества и не пал духом.

Гостомысл посмотрел в зеркало на стене. В зеркале отражался заплаканный ребенок.

— Не ребенок я, а князь! — гордо проговорил Гостомысл, приободряя себя, и приказал: — Ну-ка, Ратиша, дай мне умыться.

Через пять минут, с чисто умытым розовым лицом, Гостомысл приказал:

— А теперь, мой друг, самое время звать мудрого воспитателя.

Ратиша открыл дверь и кому-то поклонился:

— Князь просит войти.

В комнату вошел Стоум.

Следом за ним в комнату вошел белый кот. Он так близко жался к ногам боярина, что тот едва не споткнулся об него.

Ругнувшись, Стоум стал выпихивать ногой кота из комнаты, но тот мягкими движениями уклонялся от его ноги.

Гостомысл с улыбкой наблюдал за борьбой человека с котом.

Наконец Стоум потерял терпение и, пробурчав, — что б тебя разодрало, проклятое животное! — попытался схватить кота рукой.

Кот страшно зашипел на боярина, и тот поспешно отдернул РУКУ-

— Оставь его, — сказал Гостомысл.

Кот подошел к князю и стал тереться о его ноги.

Гостомысл поднял пушистое тело под мягкое брюхо, положил на колени и стал гладить его, кот заурчал.

— Снежок, тебя надо было бы тоже назвать Стоум, — сказал, улыбаясь, князь.

Стоум провел внимательным взглядом по лицу Гостомысла, и на его губах появилась удовлетворенная улыбка.

— Хватит тебе в дружине и одного Стоума, — сказал он.

Гостомысл показал рукой на лавку рядом со столом и сказал:

— Присаживайся рядом, мой умный воспитатель.

Стоум сел на лавку. Рядом сел Гостомысл.

— Я рад, что ты не пал духом! — проговорил Стоум. — Ибо сила воина в его духе.

Гостомысл кивнул головой Ратише:

— Присаживайся рядом, Ратиша. Вы, двое, теперь мои самые надежные друзья. И нет у меня других друзей. Поэтому давайте держать совет, что нам делать дальше.

Стоум провел рукой по усам и начал неторопливо говорить.

— Уходит большая часть дружины твоего отца...

Кот перестал урчать.

— Ну почему же они уходят? — перебил Стоума Гостомысл.

— Ты молод.

— Только из-за того, что я молод? Но многие великие люди в моем возрасте совершали подвиги, — сказал Гостомысл.

— Дело не в твоем возрасте, — продолжил Стоум. — Твой отец был великим воином. Но великим людям свойственно переоценивать свои силы. Князь Буревой хотел разбить данов малым числом, чтобы не делиться со многими добычей. Он был неосторожен, потому и потерпел поражение. Разбойники захватили город, столицу нашего государства. Остальные племена, видя поражение, утратили веру в словенского вождя. Они теперь не будут платить тебе дань. Эту дань захочет забирать наш враг — датский конунг Готлиб. Доходят слухи, что Готлиб хочет остаться и править нашими землями. Поэтому весной, как только к нему придет помощь и он закончит сбор дани, он снова пойдет на нас. Сил у нас мало. Биться придется насмерть. Зная это, дружинники твоего отца не захотели быть с тобой, потому что не видят они никакой выгоды защищать тебя.

— Разве дружинники служат князю ради выгоды? — с негодованием спросил Гостомысл и опустил кота на пол.

— Все в мире делается ради выгоды, — уклончиво ответил Стоум и продолжил: — Пока другие князья зовут их и с радостью принимают в свои дружины, они хотят этим воспользоваться,

— Значит, они могут перейти и к нашим врагам? — спросил Гостомысл.

— Возможно, — сказал Стоум и тяжело вздохнул. — Так что горечь поражения твоего отца суждено испить тебе в полной мере.

По мере того как Стоум объяснял ситуацию, Гостомысл понимал, что его положение еще хуже, чем он полагал, и, возможно, он скоро погибнет.

От тяжких дум голова Гостомысла клонилась вниз, и ему снова хотелось броситься в постель и расплакаться.

Но как только Стоум закончил свою речь, он спросил:

— Сколько осталось у меня дружинников?

— Двадцать молодой дружины, — доложил Ратиша.

— И десять старой, — сказал Стоум.

— Итого — тридцать воинов, — подвел итог Гостомысл.

— Очень мало, — сказал Ратиша. — У данов даже сейчас воинов раз в двадцать больше.

Стоум напомнил:

— К тому же наши молодые воины не имеют сил и опыта, поэтому они не могут заменить старых дружинников.

— Маловато нас, — с тихой задумчивостью проговорил Гостомысл и, встав, гордо вскинул голову и горячо проговорил: — Но ведь я еще и военный вождь племени словенов! Они дадут мне воинов.

Кот прижался к ногам Гостомысла так, что он не мог шагнуть.

— Эй, за дверью?! — с досадой громко позвал Гостомысл.

Дверь приоткрылась, и в комнату вошел молодой воин.

Гостомысл наклонился, взял кота, дунул ему в нос, от чего тот чихнул, и сказал: — Снежок, у нас секретное дело! — отдал кота воину и приказал: — Унеси его на кухню. Пусть дадут ему молока.

Стоум покачал головой.

— Боюсь, они теперь будут искать нового военного вождя. Люди идут за сильным вождем. Никто не любит неудачников.

Лицо Гостомысл а потемнело, он подошел к окну. Некоторое время задумчиво смотрел в окно.

Наконец повернулся и спросил:

— Мы погибнем?

Стоум поднялся, подошел к Гоетомыслу и обнял его за плечи. Едва заметно усмехнулся и тихо проговорил:

— Мальчик мой, мы находимся в очень тяжелой ситуации. В таком положении надо либо умереть, либо биться до конца, пока бьется сердце, до последнего дыхания. Так что выбор для тебя небогат, — победи или умри!

— Я свой выбор сделал! Я буду биться, пока жив! Даже если останусь один! — резко сказал Гостомысл. — Я хочу победить... только я не знаю, как это сделать. Я не знаю, как, не имея дружины, победить! Такое разве только самим богам под силу.

— Так ведь сила не в количестве, а в уме, — сказал Стоум.

Гостомысл взглянул в лицо боярину. На губах боярина блуждала едва заметная таинственная улыбка, но лицо хранило серьезное выражение.

Гостомысл догадался, что его во< питатель уже придумал, как им выбраться из тяжелой ситуации.

— И что ты посоветуешь? — оживился Гостомысл.

— А вот над этим надо подумать. До весны у нас время есть. Запасы у нас есть на три года. А нападут даны, с помощью городского ополчения будем отбиваться. Город хорошо укреплен, а большое войско по воде не приведешь. А там видно будет, — хитро улыбаясь, сказал Стоум.

Гостомысл покачал головой. Стоум удивленно спросил:

— Тебе что-то не нравится в моих словах?

— Твое предложение, Стоум, конечно, правильное, — сказал Гостомысл. — Да только есть у меня сомнение — просидим на острове, а даны тем временем будут укрепляться в наших землях. Мы останемся с той же силой, а то и оставшиеся дружинники разбегутся, а даны за это время усилятся. К лету в Данию обязательно дойдет весть об удаче Готлиба, и к нему приплывут из-за моря новые воины — все любят удачливых князей. Тогда нам с ними никогда не справиться.

Ратиша загорячился и вмешался в разговор.

— Нельзя нам сидеть сиднем в Кореле! Надо воевать с данами!

Стоум кивнул головой.

— Однако умно сказал князь. И ты отрок прав. Я ведь так сказал для проверки вашего духа. Конечно, надо воевать с разбойниками. Только нельзя сразу лезть рукой в огонь. Нельзя нападать на все войско разбойников....

Гостомысл быстро перебил его:

— На все войско нельзя, но на его малую часть можно? Они сейчас малыми отрядами начнут ездить по близким городам и сажать своих посадников.

Ратиша вскочил.

— Вот малые отряды и можем бить.

Стоум рассмеялся:

— Правильно говоришь — капля камень точит. Если мы не можем разбить сразу все войско данов, так будем бить его по частям...

— В этом есть еще одна выгода, — рассудительно проговорил Гостомысл, сел за стол и продолжил: — Когда мы одержим первые победы, об этом слава пройдет по всей земле славянской, и тогда к нам потянутся добрые воины.

— Умно, умно, — одобрительно ворчал под нос Стоум, слушая молодого князя. — Однако добрый князь из мальчишки получится.

— Молодая дружина готова идти в бой! — воскликнул Ратиша.

— И со старой дружиной тоже решим, — сказал Стоум и присел рядом с Гостомыслом. — Многие дружинники сомневались, надо ли уходить к другому князю? К этому их побуждало наше бездействие. Воин не любит сидеть без дела. А теперь, когда мы решили, как нам воевать дальше, многие старые воины подумают остаться в твоей дружине. А в нашем положении нам важен каждый воин.

— А чтобы лучше шло дело — смешаем новую дружину и старую, — сказал Гостомысл.

— Решение верное — молодежь будет рваться в бой, а старые воины придадут рассудительности и осторожности, — сказал Стоум и заметил: — Только спешить с этим не стоит — пусть сначала они привыкнут друг к другу.

— Верно — старая дружина не любит молодых, — сказал Ратиша.

Он сел на лавку у стены.

— Нам сейчас не до любви друг к другу. Для меня все дружинники едины. Кто хочет мне служить — тому я рад. А кто будет искать ссор — пусть уходит. Либо сам прогоню, — сказал Гостомысл.

Стоум кивнул головой и проговорил:

— И это верно.

— Надо послать в город наших людей, чтобы они смотрели, что делают враги, и выбрать удобный момент для нападения на данов, — сказал Гостомысл.

— Послать надо бы. Только нельзя стариков посылать в город, — сказал Стоум.

— Почему? — спросил Гостомысл.

— Старые воины сразу бросятся в глаза данам, и они их посадят в подвал, как лазутчиков, — сказал Стоум.

— Верно, — сказал Гостомысл.

Ратиша пересел к столу.

— Надо послать в город молодых, — сказал он. — Молодых не заподозрят, что они лазутчики.

— Только надо выбрать отроков помоложе и похитрее, — сказал Стоум.

— У меня есть такие, —- быстро сказал Ратиша.

— Не тяни с этим делом. Отправь их на днях, — сказал Стоум.

— Завтра же, — уточнил Гостомысл.

— И пусть не болтают о своем поручении, — сказал Стоум. — А то в городе могут быть лазутчики врага.

Ратиша приложил руку к груди, поклонился и сказал:

— Завтра будет все сделано, мой князь.

Гостомысл снова подошел к окну и задумчиво взглянул в окно. Через минуту размышлений проговорил:

— А знаете, все же надо бы нам поискать союзников. В одиночку нам придется тяжело. И неизвестно, сможем ли мы набрать войско для войны.

Боярин Стоум вслух прикинул:

— Да, хорошо бы найти союзников. С карелами нам будет несложно договориться — они рядом, и мы данов к ним не пустим, а вот с остальными... кривичи, дреговичи, радимичи, полочане, вятичи, северяне... А поляне и древляне совсем далеко. Но ко всем надо идти по Волхову. А на Волхове викинги, наверняка, выставили посты. Так что, не пройти по реке нашим посланцам.

— Все равно надо посылать гонцов ко всем. Хотя бы узнаем, на чьей они стороне. Для этого дела как раз пригодны воины из старой дружины, — сказал Ратиша.

— Так что, боярин, бери это дело на себя, — сказал Гостомысл.

— Сделаю князь, — сказал Стоум. —- У нас дружинники со многих племен и славятся там своей храбростью и силой. Поэтому им легче будет найти общий язык с вождями племен.

Ратиша вздохнул.

— А хорошо бы получить помощь от варяжек-солеваров. У них небольшая, но добрая дружина. Воины отборные. Денег много.

— Хорошая мысль, варяги единого с нами племени, — напомнил Гостомысл.

Стоум покачал головой:

— Варяги нашего племени, но они жадны, и они сами по себе: им все равно, кто князь, лишь бы не мешал им торговать.

— Это так, — согласился Гостомысл. — Но и Ратиша прав, что надо просить помощь у всех, чтобы никто потом не сказал, что у них не просили помощь. Когда ты в беде, самое время проверить, кто твой настоящий друг, а кто враг, а кто — так себе... из выгоды.

— Но мы будем надеться только на свои силы, — сказал Стоум.

— Конечно, — сказал Гостомысл. — Александр Македонский побеждал малыми силами с помощью ума.

Стоум наморщил лоб, немного подумал, затем проговорил:

— Но все же надо посоветоваться с дружиной. Так велит старый обычай. Воин духом силен. Ты должен поднять им дух, чтобы наши дружинники поверили в победу. К тому же в дружине есть бояре, которые могут дать хороший совет.

— У нас осталось немного дружинников, — напомнил Гостомысл.

— Но эти люди не бросили тебя в тяжкое время, хотя выгоды в этом им никакой нет. Значит, это самые преданные твои друзья, — сказал Стоум.

— Тогда не будем упускать время! — воскликнул Гостомысл. — Ратиша, распорядись, чтобы дружина собралась через час в горнице. Будем держать совет дружины.

— Кого звать? — спросил Ратиша.

— И старых, и молодых. Пусть знают, что я ценю преданных мне людей независимо от возраста, — сказал Гостомысл.

Стоум поднялся.

— Это правильно. Но надо пригласить еще и карельских городских старшин. Кто-то должен же защищать город, пока мы идем в поход на данов?

— Боярин, город принадлежат карельскому князю. Можем ли мы без его разрешения собирать городских старшин? — высказал сомнение Гостомысл.

— Город принадлежит карелам. Но князя Вяйне сейчас в городе нет. По праву, город сам решает свои дела, а потому пригласить городских старшин по вопросу защиты города мы можем, и этим карельского князя не ущемим, — сказал Стоум.

— Не хочу давать повода для обиды карельскому князю, — сказал Гостомысл.

— А мы только сообщим старшинам, что просим их прийти на совет. А уж они сами решат, приходить им или нет, — сказал Стоум.

— Хитрый ты боярин, — сказал Гостомысл.

— Без этого в наше время не проживешь, — сказал Стоум, хитро усмехаясь.

— Решили! — сказал Гостомысл. — И впредь каждый день по утрам будем собираться, чтобы решать, что нам делать.

Ратиша побежал собирать дружину, а Стоума задержал Гостомысл.

— Боярин, мне сон странный приснился. Не знаю, как его и толковать, — обескураженно сказал он.

— Какой сон? — спросил Стоум.

— Будто пришла ко мне девица, но девица эта сама богиня Девана. Мы с ней говорили, но что ей надо было, так она и не сказала, — смущаясь, сказал Гостомысл.

Он не стал рассказывать о приключении, случившемся с ним в лесу, когда он встретил странную девушку.

Впрочем, он до сих пор не был уверен, во сне ли тогда привиделась эта встреча, или произошла она на самом деле. Слишком все странно было, чтобы принять произошедшее за явь.

— Сны это важное дело, но разгадать их не каждому удается, и не дай бог ошибиться, поэтому я сейчас же пришлю к тебе волхвов, — сказал Стоум.

— Они уже «нагадали» отцу, — скептически проговорил Гостомысл.

— Я хорошо помню, как во время гадания выпадали и черные, и белые плашки. Они могли неправильно истолковать волю богов. Но они говорили, что мы претерпим в войне с данами поражения, и погибнет самый сильный наш воин. И это — правда. Так все и случилось — погиб князь Буревой. Но волхвы предсказали, что война должна окончится нашей победой. Значит, вся война еще впереди, — сказал Стоум.

— Тогда зови скорее волхвов, — сказал Гостомысл. — Я должен знать, зачем ко мне приходит богиня!

Лисий хвост сразу почуял неладное, когда Доброжир объявил размер выкупа, требуемый данами. Да тут и не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться, что если победитель просит мало, то он надеется остальное взять силой. Поэтому, когда другие старшины повезли выкуп на княжеский двор, он сказался больным и ушел домой.

Дома он первым делом вызвал к себе ключника Уйку и приказал ему снести все самое ценное добро и спрятать в давно приготовленный за хозяйственными постройками схрон.

Уйка хорошо знал своего хозяина, поэтому без лишних вопросов занялся выполнением задания: поднял всех дворовых слуг, и они под его руководством принялись таскать в схрон все, что было, по их мнению, ценного в доме.

Лисий хвост не стал наблюдать за действиями слуг. Его не волновала даже мысль о том, что слуги, по обыкновению, часть имущества растащат.

Он занялся более важным делом.

В его личной комнате у него был тайник, в котором хранилось самое ценное: золото, серебро, драгоценные камни. Даже если сгорит весь двор вместе с добром, этих сокровищ ему хватило бы, чтобы заново выстроиться и продолжить торговлю.

Поэтому Лисий хвост запер на запор дверь в комнату и открыл тайник.

Драгоценности лежали в сундучке из нетленного мореного дуба, окованного стальными полосами.

Сундучок так был тяжел, что Лисий хвост с трудом переставил его на стол.

Переставив, он снял с шеи небольшой ключ на шелковой тесемке. Открыл ключиком спрятанный внутри сундука замок и поднял крышку.

Блеснули драгоценные камни и золото: ожерелья, перстни, посуда.

Убедившись, что сундук заполнен драгоценностями, он опустил крышку и запер сундук на замок.

Теперь ему предстояло спрятать сундук в более надежное место.

Лисий хвост на секунду задумался.

В комнате была хитрость, отсюда за город вел подземный ход, поэтому первой мыслью Лисьего хвоста было унести драгоценности из города по подземному ходу.

Лисий хвост попробовал приподнять сундук. Он был очень тяжел. Лисий хвост приподнимал его с трудом. Чтобы унести его далеко, требовалось взять на помощь кого-либо из слуг. Но в таком случае место захоронения сокровищ станет известно другим людям, чем они могут воспользоваться. Этого хитрый Лисий хвост допустить не мог.

Оставалось только одно, — спрятать сундук где-либо во дворе.

Лисий хвост прикинул в уме, — слуги были заняты, поэтому он легко мог спрятать свои сокровища в каком-либо укромном уголке.

Приняв решение, Лисий хвост ухватил сундук и потащил его во двор. Пока вытащил из терема, весь вспотел, руки от напряжения тряслись.

Но его предположение оказалось верным, — слугам было не до него, они возились за хозяйственными постройками и совсем не обращали внимания на то, что происходило во дворе.

Лисий хвост вытер рукавом пот со лба и потащил сундук в другой угол двора, в укромное место за конюшней. Здесь, в небольшом промежутке между забором и стеной конюшни никто его не видел.

Лисий хвост носком сапога ковырнул землю, земля оказалась мягкой, как раз подходящей, чтобы рыть тут яму.

Убедившись в этом, Лисий хвост торопливым шагом сходил к конюшне, где видел лопату, взял ее и вернулся.

Все это он старался сделать как можно быстрее: хотя и в этот угол другого хода не было, однако в душе все же таился инстинктивный страх, что, пока будет ходить, сокровища пропадут.

Через полчаса напряженного труда перед ним была яма глубиною с метр.

Отдышавшись, Лисий хвост выглянул из-за угла конюшни и осмотрел двор. Никто за ним не смотрел — слуги все также были отвлечены хлопотами с добром.

Тогда он залез в яму и втащил в яму сундук. Затем вылез и снова выглянул из-за угла конюшни. И снова убедился, что никто не обращает на него внимания.

Лисий хвост спокойно закидал землей яму и притоптал.

Затем, отойдя в сторону, внимательно осмотрел место, где спрятал свои сокровища, — притоптанная земля выделялась. Тогда он набросал сюда мусора и хлама и снова посмотрел на место со стороны. Теперь он был удовлетворен, место ничем не выделялось, и клад никто не мог найти.

Оставалось избавиться от лопаты.

Но ее хитрый боярин воткнул в кучу навоза у стены конюшни. Здесь она не вызывала подозрений.

Закончив с этим важным делом, Лисий хвост вернулся в дом и приказал женщинам, чтобы они заперлись и носа не высовывали из своих комнат, что бы ни происходило во дворе.

Занятые поиском ценностей, разбойники не станут тратить время на штурм комнат с женщинами. Этим они займутся позже.

Затем Лисий хвост переоделся в одежду победнее и ушел в комнату ключника.

Самому же Уйке, который пришел, чтобы доложить, что добро спрятано, приказал запереть крепкие дубовые ворота, спустить собак с цепей, вооружить слуг топорами и дубинами и поставить на охрану.

Немного погодя со стороны ворот послышался осторожный стук.

На разбойников это было не похоже, поэтому Лисий хвост приказал Уйке сходить и выяснить, кто стучит в ворота.

Через несколько минут Уйка вернулся и доложил, что пришел Тишила и просится переговорить с хозяином.

— И что ты ему ответил? — настороженно спросил Лисий хвост.

— Я его не пустил. Сказал, что ты, боярин, болен, — хитро заулыбался Уйка.

— Правильно сказал, — проговорил Лисий хвост. — В такое время пускать в дом посторонних людей опасно.

— Вообще-то неплохо было бы с ним переговорить... — осторожно намекнул Уйка, опасаясь, как бы хозяин не рассердился, что он лезет к нему с советами.

— И зачем же? — спросил Лисий хвост.

— Он ходил со старшинами к данам, — напомнил Уйка.

Лисий хвост догадался, на что намекает Уйка, — Тишила может рассказать, чем закончился поход старшин на поклон к данам.

— Ладно, зови его в мою комнату, — сказал рукой Лисий Хвост и предупредил: — Только говори, что я болен.

Уйка двинулся к двери, и Лисий хвост спохватился, — однако, что у трезвого в уме, то у пьяного на языке, — и крикнул вслед Уйке:

— И вели принести в мою комнату медовухи и угощенье!

Пока Уйка ходил за Тишилой, Лисий хвост перешел в свою комнату, лег в кровать и укрылся одеялом.

Через несколько минут в комнату вошла служанка. Она принесла кувшин с медовухой и стаканы.

Увидев, что хозяин лежит в кровати, удивилась, — еще полчаса назад он был здоров.

— Хозяин, ты заболел? — участливо спросила она.

— Заболел, — холодно ответил Лисий хвост.

— Ах, как же так! Горе-то какое! — хлопнула она себя по щекам в беспокойстве.

— Иди, отсюда, дура! — сказал Лисий хвост.

Служанка не знала об игре, затеянной хозяином, и вместо того, чтобы уйти, начала охать дальше:

— Я к тебе сейчас знахарку пришлю, хозяин. Она тебе какого-либо настоя принесет от хвори.

Лисий хвост разозлился:

— Уйди — я тебе сказал!

— Ладно! — обиженно проговорила служанка и повернулась, чтобы уйти, но Лисий хвост ее придержал.

— Слышь, Гостятка, принеси пирогов с зайчатиной* или чего другого, — сказал он.

— Сейчас принесу, — сказала Гостятка, думая над тем, что происходит с хозяином.

— И говори всем, что я заболел. Больше ничего, — сказал Лисий хвост и напустил на лицо болезненное выражение.

Немного подумал и пообещал:

— Сделаешь все, как я говорю, получишь подарок.

— Ладно, — сказала Гостятка и с веселым лицом вышла из комнаты.

«А ведь не утерпит и проболтается! — подумал Лисий хвост. — Ну и ладно».

Через минуту служанка вернулась и принесла блюдо с пирогами, а вслед за ней вошел Тишила.

Лисий хвост сразу обратил внимание на его внешний вид: дорогая одежда была испачкана и порвана, лицо побито и искорежено страхом.

— Что с тобой? — удивился Лисий хвост.

Тишила метнул на него внимательный взгляд и спросил:

— Ты и в самом деле болен?

Лисий хвост заохал:

— Ох, совсем болен я: ни есть, ни пить не могу. Но ты присаживайся: ешь, пей.

Тишила присел к столу, налил полный стакан медовухи, одним махом опустошил его, выдохнул:

— Не хитри, старшина, садись к столу. Тут такие дела начались, что не отлежишься!

Лисий хвост ухмыльнулся, — «все же проболталась, зараза»!

Он опустил ноги на пол, и тут обнаружилось, что в постели он лежал в сапогах.

Тишила, раскусив хитрость Лисьего хвоста, ехидно ухмыльнулся:

— Значит, в сапогах спишь?

— Так теплее, — ничуть не смутившись, что его обман открылся, сказал Лисий хвост, встал и присел к столу.

Он также налил себе медовухи в стакан, но отпил немного. Поставив стакан на стол, взглянул в глаза Тишиле:

— Что, даны обманули вас?

Тишила с вздохом потупил глаза и проговорил:

— Обманули. Мы привезли то, что они требовали. Но их конунг придрался к мехам...

— Доброжир предупреждал насчет мехов, — напомнил Лисий хвост.

— Предупреждал. Да кто же знал, что плохие меха обнаружатся? — сказал Тишила.

— Ну да, — сказал Лисий хвост, — этого нельзя было предугадать

Тишила почувствовал в словах Лисьего хвоста скрытую иронию, бросил на него взгляд, но тот сохранял на лице бесстрастное выражение, и Тишила продолжил говорить:

— Обнаружив плохой товар, конунг разозлился и взял старшин в заложники. Сейчас они сидят в яме.

— А как же ты спасся? — спросил Лисий хвост.

— А я стоял в стороне и, когда даны стали бить старшин, убежал, — сказал Тишила.

— А одежда и побитая морда? — спросил Лисий хвост.

— Это потом уже. Разбойники бросились грабить дома старшин, и я на улице попался им под руку: избили, отобрали все, что было дорогого на мне. А когда пришел в себя, то подумал, что разбойники уже грабят мой дом, и не стоит им попадаться под руку второй раз, — запросто прибьют. Потому я не пошел домой, а пошел к тебе. Все равно мне идти некуда.

— Это все очень плохо, — задумчиво покачал головой Лисий хвост. — Разбойники точно придут и ко мне грабить.

— Вот и я говорю, что дома ты не отлежишься. Ограбят дома старшин, затем придут и к тебе, — злорадно проговорил Тишила.

— Может, сходить к конунгу и попросить его защиты? — вслух высказал мысль Лисий хвост.

— Мы сходили уже... — насмешливо проговорил Тишила, и старшины замерли: со двора послышались громовые удары.

Лисий хвост бросился к окну. На улице было темно, но в слабом свете факелов было видно, как у ворот суетятся какие-то люди. Чтобы разглядеть лучше, что происходит там, Лисий хвост распахнул окно, и в комнату с душным ветром ворвались воинственные крики данов.

Одни даны, как муравьи, лезли через высокий забор, другие подтащили тяжелое бревно и приготовились бить им в ворота.

Лисий хвост почти не сомневался, что разбойники не минуют его дома, однако схватился за голову.

— Что делать, они же сейчас ворвутся в дом?! — в растерянности воскликнул он.

Тишила быстро подошел к окну и сразу понял, в чем дело.

— Добро уже не отстоишь, теперь спасать свои жизни надо! — крикнул он прямо в ухо Лисьему хвосту и рванулся к висящему на стене оружию.

Схватив лук и стрелы, он начал целиться в разбойников.

Лисий хвост схватил его за руки.

— Ты с ума сошел!? — в ужасе закричал Лисий хвост в лицо Тишиле.

— Защищаться надо! — крикнул Тишила и пустил стрелу.

Лисий хвост окаменел, провожая стрелу глазами. Стрела вонзилась в забор, и Лисий хвост пришел в себя, он тут же отобрал лук у Тишилы.

Лишившись лука, Тишила схватил меч со стены.

— Ты глупец! — сказал Лисий хвост. — Если ты убьешь кого из данов, то они убьют тебя, — их много, нам не справиться с ними, — а мой двор сожгут. Пусть смерды отбиваются, а нам лучше спрятаться.

Тишила с сомнением взглянул на него, но меч не отпустил.

— Пошли за мной, — сказал Лисий хвост. Он взял со стены меч и двинулся из комнаты в темный коридор. Через десяток шагов они вошли в небольшую темную комнату.

Здесь Лисий хвост подцепил кончиком меча одну из дощечек в полу и отодвинул ее в сторону. За дощечкой оказалось темное отверстие.

— Это тайный подземный ход, он приведет к реке, — объяснил Лисий хвост. — О нем никто не знает. Даже мои слуги. А у реки возьмем лодку и уйдем в села.

Лисий хвост пропустил вперед Тишилу, затем опустился в подземный ход сам и аккуратно прикрыл за собой половицу.

После ухода боярина Стоума Гостомысл остался в комнате один. Он прошелся по комнате, потом подошел к окну.

Некоторое время он смотрел в окно на далекий серый горизонт. Ему хотелось уйти далеко-далеко за горизонт: там страна Синегорье, там вечное лето, там люди живут счастливо и без забот. Там рай. После смерти все люди уходят туда, чтобы найти покой и счастье.

Но голову мальчика остужали холодные мысли о том, что боги так распорядились, что он родился сыном князя. Сын князя не обычный человек: ему нет возможности спрятаться от грозящих ему бед или наняться к какому-либо князю в дружину простым дружинником. Для сына князя не может быть спокойной жизни. А потому должен встретить беду лицом к лицу и отстоять свое княжество... либо умереть.

Но если он умрет, то это будет значить, что он не оправдал возложенную на него богами миссию.

Это страшно, потому что тогда он никогда не попадет в рай и будет вечно скитаться между царством мертвых и живых. И для всех он будет чужим. И всегда он будет одинок. Это страшно.

Стукнула дверь, и в комнату вошел Стоум.

— Разреши, князь? — сказал он.

Приход Стоума оторвал Гостомысла от мрачных мыслей.

— Заходи, боярин, — сказал он.

Заметив мрачное лицо Гостомысла, Стоум спросил:

— Ты что такой мрачный, князь?

— Ах, в голову лезут мысли о смерти, — сказал Гостомысл.

— Пока ты жив, не думай о смерти. Рано еще, — сказал Стоум и усмехнулся. — А потом будет поздно. Все равно человеку не изменить свою судьбу. Так что незачем думать о смерти. Пусть боги о том размышляют. Если им это нужно.

— Да, что предопределено богам, то человеку не изменить, — сказал Гостомысл и вспомнил: — А где волхвы?

Стоум приоткрыл дверь и сказал:

— Заходите!

В комнату вошли трое волхвов в одеяниях трех цветов: белый, синий и красный. В руках волхвы держали дудки и бубны. Заметив суровое лицо Гостомысла, они робко встали около стены.

— Вот они волхвы! — доложил Стоум.

Гостомысл подошел к волхвам. Взглянул им в лица и отметил, что у волхвов лица бледные, точно у каменных изваяний.

— Вы мне нужны... — проговорил Гостомысл.

Волхвы поклонились и проговорили:

— Мы сделаем все, что тебе нужно, княжич. Только не гневайся, не своими словами говорим, а говорим словами богов. А правду ли он говорят или лгут, то нам неведомо, — сказал старший волхв с длинной седой бородой.

— А мне ваши слова и не нужны, — сказал Гостомысл. — Что человек может мне сказать? Мне нужно узнать замыслы богов.

— Если боги захотят говорить, мы передадим тебе их волю, — сказал главный волхв в белой одежде.

— Ладно, — сказал Гостомысл.

— Князь, дружина и городские старшины собраны в горнице, — нетерпеливо доложил Стоум. — Они ждут тебя. Ты выйдешь?

— Иди, скажи им, что скоро выйду. Пусть ждут. Но сначала я поговорю с волхвами, — сказал Гостомысл.

Стоум вышел из комнаты, а Гостомысл обратился к волхвам:

— Снился мне странный сон, будто приходила ко мне богиня Девана и говорила мне о своей любви ко мне.

Волхвы покачали головами.

— Хочу посоветоваться с вами, — сказал Гостомысл.

Волхвы опять качнули головами.

— Хочу узнать, что это сулит: неудачу и смерть мне грозит, или... — проговорил Гостомысл и замялся: нахлынувшие чувства мешали ему говорить дальше, рассудительно, как и подобает князю. На глаза, при мысли о смерти, накатились слезы. Но через мгновение он овладел собой и твердо продолжил:

— Хочу знать, какую судьбу мне обещают боги? И что предпринять?

Белый волхв поклонился:

— Расскажи, князь, подробно о своем сне. Смертным не положено знать волю богов, но мы постараемся рассудить.

Гостомысл пересказал им сон, и волхвы слушали внимательно рассказ Гостомысла. Когда он окончил рассказ, белый волхв спросил:

— Князь, ты раньше встречался с Деваной?

Гостомысл покраснел и неохотно сознался:

— Было дело.

— Расскажи нам об этом, — сказал белый волхв.

— Зачем вам это знать? — неприязненно спросил Гостомысл.

— Все события связаны между собой одной нитью судьбы. И если не знать какого-либо узелка на этой нити, то нельзя и узнать, что обещает следующий узел.

— Согласен, — сказал Гостомысл, кивнув головой.

Пришлось ему рассказывать и о том, как он встретил странную девушку в лесу, и обо всем, что произошло между ними.

Слушая, волхвы укоризненно качали головами.

— Что вам не нравится? — задал вопрос Гостомысл, прерывая рассказ.

— Неслыханное дело, чтобы богиня и смертный полюбили друг друга, — сказал белый волхв.

— Боги часто любят земных женщин, — сказал Гостомысл.

— Для земных женщин это всегда кончалось плохо. Вспомни мать Геракла, — сказал волхв.

— Ей не повезло, — сказал Гостомысл. — Но Геракла тоже любили богини.

— И ненавидели. От любви до ненависти один шаг, — напомнил волхв.

— И наоборот, — сказал Гостомысл. — Однако неизвестно, что хуже — ненависть богов или равнодушие.

— И мы не знаем, — сказал волхв.

— К тому же я не знаю, кто это была, простая девушка или богиня, — сказал Гостомысл. — Так есть ли повод для беспокойства?

Белый волхв поклонился.

— Это мы не знаем. Наверно, пора спрашивать богов, что все это означает.

— Так узнайте! Чего тянуть? Моего решения ждет дружина, — сказал Гостомысл.

— Отойди в сторону, князь. Дай нам место, чтобы говорить с богами, — сказал волхв и предупредил: — Никто не должен мешать разговору с богами. Неосторожность грозит смертью и тому, кто беседует с богами, и тому, кто осмелился помешать слушать откровения богов. Поэтому не говори, князь, и не шевелись.

— Хорошо. Говори с богами! — сказал Гостомысл, прошел в угол, сел на лавку и оттуда стал внимательно наблюдать за действиями волхвов.

А волхвы стали ходить по кругу и бить в бубны. Затем они отошли в сторону, а белый волхв сел на пол и затянул длинную мелодию на дудке. Он играл, закрыв глаза.

Гостомыслу показалось, что душа волхва отошла от тела и отправилась в странствие в неведомые дали, где живут боги и души умерших людей.

Постепенно мелодия стихла.

Волхв сидел все также с закрытыми глазами, не шевелясь. Его лицо стало еще бледнее.

Гостомысл не в первый раз участвовал в гадании, но процедура волхвования всегда производила на него сильное впечатление: он сидел, боясь даже громко вздохнуть.

Волхв молчал. Гостомысл с опаской смотрел на волхва и чувствовал, как в его душе растет нетерпеливое желание узнать, что сказали боги волхву.

Волхв молчал.

А Гостомыслу уже начало надоедать это затянувшееся молчание.

Неожиданно бесцветные ресницы волхва дрогнули, затем открылись.

— Я знаю волю богов! — сказал волхв неожиданно громко.

Гостомысл напрягся, его сердце от волнения забилось словно бубен, сейчас должна была решиться его судьба.

Волхв встал, подошел к Гостомыслу и объявил:

— Князь Гостомысл, твои отцы много грешили, и поэтому на роду словенских князей лежит проклятие богов. Поэтому обиженные боги будут насылать на тебя лихо, пытаться нарушить твои замыслы. Пришествие разбойников — это кара богов. Боги желают смерти твоего рода.

Гостомысл тоже встал.

— Я знаю это и знаю причину проклятия. Только несправедливо, что дети отвечают за грехи отцов, — горестно сказал Гостомысл.

— На охоте ты же не думаешь, справедливо ли убить животное, мясом которого ты утолишь свой голод? — спросил волхв.

— Да, так устроена жизнь, иначе я умру от голода, — сказал Гостомысл.

— Ты также получаешь удовольствие от убийства невинных животных? — спросил волхв.

— Да, это так, — сказал Гостомысл.

— Так и для богов нет справедливости или несправедливости. Для них существует только их воля. Для них все прекрасно, — сказал волхв.

— Так я должен умереть? — спросил Гостомысл.

— Нет. Тебя действительно полюбила богиня Девана. Богиня может нарушить волю других богов, потому что для нее ее желание важнее желания других богов. Это спасет тебя, — сказал волхв.

— Я одержу победу? — спросил Гостомысл.

— Да, — сказал волхв.

— Я останусь жив? — спросил Гостомысл.

— Да, — сказал волхв.

Гостомысл склонил голову.

— Благодарю тебя, волхв.

— Я всего лишь передал тебе волю богов, — сказал волхв.

— Чем я могу вознаградить тебя? Хочешь золота, серебра, мехов? — спросил повеселевший Гостомысл.

— Волхвам ничего не надо. Они служат людям и богам бескорыстно, — сказал волхв и, немного подумав, добавил: — Разве миску еды; да горящий очаг, чтобы погреться...

— Пока я жив, все это будет у волхвов, — сказал Гостомысл.

— Но богам надо принести жертву, — сказал волхв.

— Принесем быка, — сказал Гостомысл.

— Боги будут довольны, — сказал волхв.

— Мне надо идти к дружине, — сказал Гостомысл.

— Прежде чем ты уйдешь, я дам тебе совет, — сказал волхв.

— Какой? — спросил Гостомысл.

— Чтобы Девана знала, где ты, и чтобы удача всегда была на твоей стороне, сделай себе знамя цвета утреннего солнца и помести в центр его золотое изображение трехликого Велеса, ибо он властвует над тремя мирами — небом, землей и подземным миром и всякое зло ему подчинено, — сказал волхв.

— Это воля богов? — спросил Гостомысл.

— Это желание той, которая тебя полюбила, — сказал волхв.

— Я исполню ее волю, — сказал Гостомысл и направился к двери.

Волхвы поклонились.

— Иди к своей дружине, князь, и будь уверен в своей силе, — сказал белый волхв.

За дверью Гостомысл а ждал Стоум. По довольному лицу Гостомысла он догадался, что волхвы сделали хорошее пророчество. Это его обрадовало.

— Добро ли тебе нагадали, волхвы? — спросил Стоум.

— Добро, — коротко ответил Гостомысл, давая этим знать, что подробности он не собирается сообщать.

— Тогда скорее пошли в горницу, дружина уже заждалась тебя, — сказал Стоум.

Они быстрым шагом подошли к широким дверям в горницу. Двери были приоткрыты.

Гостомысл заглянул в щелку и отметил, что дружинники разместились по обычному порядку: старая дружина сидела на лавках вдоль стен неподалеку от княжеского трона; дружинники из молодой дружины робко теснились около входа.

К удивлению Гостомысла все они были при мечах.

Городские старшины сидели на отдельной лавке с непроницаемыми лицами.

Но Гостомысла их присутствие обрадовало, потому что теперь какие бы решения ни были приняты на совете, город обязан будет их поддержать.

Осмотрев горницу, Гостомысл взялся за ручку двери, чтобы войти в горницу, но его придержал Стоум.

— Погоди, князь, — тихо сказал Стоум на ухо Гостомыслу. — Делай, что я тебе буду говорить. Не бойся, это все будет на пользу.

— Ладно, — сказал Гостомысл.

Стоум открыл дверь и вошел в горницу. Сделав шаг вперед, он выкатил грудь, и величаво объявил:

— Господа, княжич Гостомысл, сейчас будет! — и отступил в сторону.

Гостомысл удивленно отметил в уме: «Но почему же княжич, а не князь»?

Но в дело вмешиваться не стал: Стоум умный и хитрый муж, а потому, наверно, знает, что делает.

После объявления Стоума бояре встали и почтительно сняли шапки. Молодежь притихла.

Гостомысл ступил в горницу, и Стоум, взяв Гостомысла под руку, церемонно провел его к княжескому трону.

— Садись, Гостомысл! — громко сказал Стоум.

Гостомысл сел в кресло.

Стоум обратился к дружинникам с речью:

— Мужи, как знаете, князь Буревой отправился по дороге в рай. Мы проводили его в путь достойно. Но после смерти Буревого, дружина осталась без вождя. И так как у нас нет другого князя, то мы должны его избрать. Но слава богам, князь Буревой оставил после себя наследника — княжича Гостомысла. Он молод. Но, как его воспитатель, я говорю, что он мудр и достоин водить дружину. А потому я спрашиваю дружину, — любо ли дружине иметь князем сына великого воина Буревого Гостомысла?

Теперь дружинники должны были сказать «любо».

Но в горнице воцарилась тишина.

В голову Гостомысла вдруг пришла мысль, что дружинники могут крикнуть «долой».

Что делать в этом случае, он не знал.

По телу Гостомысла пробежала едва заметная дрожь. То, что отказ дружинников объявить его своим вождем будет полной катастрофой, он не сомневался.

Но сначала кто-то кашлянул. Затем послышался одинокий молодой голос:

— Любо нам князя Гостомысла!

Через секунду горница заполнилась одобрительным ревом.

— Любо! — дружно кричали дружинники.

Громче всех кричала молодежь.

Возможно, кто-то и не хотел иметь князем Гостомысла, но этих противников не было слышно.

Когда крики стихли, двое старших дружинников поднялись, и Гостомысл увидел в их руках золотую шкатулку.

Эту шкатулку они поставили к ногам Гостомысла. Поклонившись, осторожно открыли шкатулку.

Гостомысл увидел, что в шкатулке лежала шапка из ценного меха. Среди меха ослепительно блистали золотые украшения и драгоценные камни.

Шапку бояре с почтением подали Стоуму, а Стоум, приняв шапку, церемонно поднес ее Гостомыслу.

— Склони голову, князь, — сказал он торжественно.

Гостомысл начал догадываться, что сейчас произойдет, и его сердце екнуло, лицо покраснело, и он склонил голову.

Стоум, держа шапку обеими руками над головою Гостомысла, громко объявил:

— Дружина провозглашает Гостомысла своим вождем, и в знак этого покрывает княжеской шапкой его голову! Пусть сверкающая слава и удача покроют его голову так же, как эта драгоценная шапка!

Гостомысл почувствовал, как на его голову опустилась шапка: она была мягка и приятна, но такой тяжелой, что Гостомысл испугался, что он не сможет удержать шапку, и машинально поправил ее руками.

Заметив это, Стоум едва заметно подмигнул и громко спросил:

— Тяжела княжеская шапка?

— Тяжела! — одними губами выдавил Гостомысл.

— Это власть от богов — громко сказал Стоум. — Власть приятна. Но власть тяжела, и ее удержать так же тяжело, как и эту шапку. Всегда помни об этом.

Возложив шапку на голову Гостомысла, Стоум провозгласил:

— Да здравствует князь Гостомысл!

Дружинники грохнули мечами.

— Да здравствует князь Гостомысл!

Когда крики стихли, Стоум, вынул меч из ножен, встал на одно колено, склонил голову, поцеловал меч и обеими руками подал его Гостомыслу.

— Князь, я, боярин Стоум, клянусь быть тебе верным товарищем, и исполнять все твои приказания, и защищать тебя пуще себя, и оставаться с тобой в горе и радости. Вот тебе мой меч, — громко объявил Стоум.

Гостомысл встал, взял меч в руки, коснулся его кончиком плеча боярина, затем протянул его Стоуму.

— Вот тебе твой меч! Будь мне верным товарищем, и я обещаю быть тебе верным товарищем, и я буду защищать тебя, как самого себя, и поддерживать тебя в горе и радости. Будь моим воеводой, — сказал Гостомысл.

Стоум с почтением взял меч и вложил его в ножны.

— Поднимись с колен, мой товарищ, и встань рядом со мной, — сказал Гостомысл.

Стоум поднялся и встал рядом с Гостомыслом.

Тут же перед князем оказался Ратиша.

— Не по чину это! — пронеслось возмущение среди бояр.

Не обращая на них внимания, Ратиша повторил процедуру

Стоума и подчеркнуто громко повторил его слова.

— Мой дорогой друг, ты уже не раз доказывал преданность мне, — сказал Гостомысл, передав ему меч. — Буду и я тебе верным другом. Будь моим вторым воеводой. Становись рядом со мной, мой товарищ.

Ратиша, бросая победоносные взгляды на бояр, встал с другой стороны княжеского кресла.

После этого дать клятву князю поторопились и другие дружинники.

Для каждого дружинника у Гостомысла нашлось ласковое слово, хотя некоторых он и знал мало.

К своему удивлению, Гостомысл обнаружил намного больше дружинников, чем ожидал.

Среди тех, кто принес клятву князю, неожиданно оказались Храбр и Вячко.

Когда последний дружинник закончил клятву, Гостомысл поклонился дружинникам и торжественно заговорил:

— Назначая старого воина Стоума и молодого дружинника Ратишу воеводами, даю знать всем, что отныне нет для меня разницы молодой ли дружинник или старый. Для меня дружина едина. А потому ценить своих друзей буду только потому, насколько они храбры и верны мне. Сегодня нам тяжело, мы потерпели поражение, многие отчаялись, пали духом и ушли от нашей дружины. Но знайте, — ночью мне приснился сон, что ко мне приходила богиня Девана. Утром я спросил волхвов, что это значит. Волхвы спросили богов, и те сказали, что мы должны сшить знамя цвета утреннего солнца и в центре поместить лик трехликого Велеса, который отныне будет покровительствовать нам Знайте, если мы будем сохранять дух и мужество, то мы победим.

Закончив речь, Гостомысл приказал Стоуму:

— Воевода Стоум, распорядись, чтобы сшили знамя как можно скорее.

Затем он сел в кресло, и Стоум шепнул ему на ухо одно слово. Гостомысл кивнул головой и коротко сказал:

— Распорядись.

Стоум тут же громко объявил:

— Сейчас мы будем держать военный совет, надо решать, как нам вести войну. А за это время во дворе расставят столы, и князь всех приглашает на пир.

Среди дружинников послышались радостные крики:

— Да здравствует князь Гостомысл!

Стоум поднял руку: дружинники затихли.

— Князь уходит, — сказал Стоум, взял Гостомысла под руку и повел между радующимися дружинниками к выходу. За ними шел Ратиша.

Гостомысл приветственно покачивал рукой.

Когда они вышли из горницы и Ратиша закрыл сзади дверь, Гостомысл сказал Стоуму:

— Боярин, благодарю за торжество. Однако я князь по рождению, а не по желанию дружины.

— Ты прав, князь! — сказал Стоум. — Я виноват, что самовольно сделал так. Но я вынужден был сделать так, потому, что твой отец потерял земли словенские и оказался в изгнании на чужой земле. После смерти князя Буревого его дружина хотела уйти к другим князьям, потому что не верила, что мальчик может возглавить дружину. Ведь ты князь по рождению, но был не вождем дружины. Обрядом возложения на твою голову княжеской власти я объявил тебя вождем и склонил их поклясться в верности тебе. Таким образом, мы сохранили дружину, а ты стал первый среди них.

— Но отныне я буду зависеть от дружины, — сказал Гостомысл.

— Князья всегда зависели от дружины, но дружинники еще больше зависят от князя, — рассудительно возразил Стоум.

— Но обряд объявления вождя мне понравился. Хороший обряд, красивый. Особенно — с мечами, — сказал Гостомысл.

— Я постарался сделать его торжественнее, — сказал Стоум.

— Но впредь сначала советуйся со мной, — сказал Гостомысл.

— Хорошо, — сказал Стоум.

Они вошли в комнату.

— Ратиша, сними с меня шапку, — сказал Гостомысл.

Ратиша, снял шапку, и Гостомысл с облегчением вздохнул.

— Однако тяжела шапка.

Стоум усмехнулся.

— Дорогая шапка — целой страны стоит.

— А где шкатулка? — спросил Гостомысл.

— Вот она, — сказал Стоум, показывая шкатулку.

— Положи шапку в шкатулку, — сказал Гостомысл.

— Хорошо, — сказал Стоум.

Он поставил шкатулку на стол, принял у Ратиши шапку и спрятал ее в шкатулку.

— Стоум, — строго сказал Гостомысл, — и раз эта шапка стала олицетворением княжеской власти, то хранить ее следует пуще всех богатств.

— Я помещу ее в твою сокровищницу, — сказал Стоум.

— У меня нет сокровищницы, — сказал Гостомысл.

— Теперь есть, — сказал Стоум.

— Ты будешь хранителем сокровищницы. Охранять ее поставь самых надежных воинов, — сказал Гостомысл, на минуту задумался и проговорил: — Боярин, но с этого момента я не буду жаловать земли дружинникам. Только золото и серебро.

— Да будет твоя воля, — сказал Стоум и усмехнулся: хитрый боярин догадался, почему князь решил не давать земли дружинникам.

Опустившись в подземный ход, Лисий хвост наткнулся на Тишилу. Тот своим толстым телом заткнул ход, точно пробкой, и Лисий хвост вынужден был толкнуть его в спину.

— Ты чего встал? — сердито прошипел Лисий хвост.

— Тут темно, не вижу, куда идти, — сказал Тишила.

— Ну и дурень же ты, Тишила! — засмеялся Лисий Хвост. — Тут путь один, никуда не денешься. Иди вперед!

Тишила, что-то недовольно бормоча под нос, медленно двинулся вперед.

Получив возможность двигаться, Лисий хвост пошарил рукой по скользкой от слизи стене и нашел факел.

Стукнув кремнем, зажег огонь.

Теперь было видно, что подземный ход был очень узкий и невысокий. Перемещаться по нему можно было, только сильно согнувшись. А толстому Тишиле совсем приходилось ползти на коленях. Поэтому он и был недоволен.

Заметив сзади свет, он снова встал и попытался посмотреть, что происходит сзади.

— Тишила, будь добр, не останавливайся? — сердито сказал Лисий хвост.

— Мне ничего не видно впереди, так можно и голову разбить, — сказал Тишила.

— А если будешь телиться, то мы тут точно останемся навсегда, — припугнул друга Лисий хвост.

Тишила громко засопел, потом сказал:

— Дай мне факел!

— На! — сказал Лисий хвост и протянул вперед факел.

Тишила пошарил рукой сзади, наткнулся на огонь и тихо взвыл от боли.

— Ты не шуми, а то разбойники услышат, — сказал Лисий хвост.

Наконец Тишила извернулся и взял факел.

После этого все пошло гладко, и через полчаса натужного пыхтения и кряхтения старшины оказались перед дубовой дверью.

— Дальше хода нет — дверь, — сообщил Тишила, остановившись перед препятствием.

— Это выход. Толкни дверь, — сказал Лисий хвост.

Тишила воткнул факел в стену и толкнул дверь рукой. Дверь не шелохнулась.

— Не открывается. Разбухла от сырости или что-то снаружи ее держит, — беспомощно сказал Тишила.

Лисий хвост разозлился:

— Ну и что, теперь нам тут жить, как кротам?!

— А что же делать? — спросил Тишила.

— Балбес! Для начала хотя бы не стой столбом перед дверью, а толкни ее плечом, как следует, — сказал Лисий хвост.

Тишила вздохнул и проговорил:

— Тут неудобно, но ладно — попробую.

Повернувшись, он стал толкать задом дверь.

После нескольких толчков дверь неожиданно открылась, и Тишила вывалился из подземного хода. Если бы не густой тальник вокруг, он точно бы свалился в реку.

— Ой! — сказал он.

— О, боги! — воскликнул Лисий хвост и быстро стал затаптывать факел.

— Зачем тушишь огонь, тут темно. — Недовольно сказал Тишила, выкарабкиваясь из кустов.

— Затем! Если разбойники увидят свет, то могут прийти сюда и убить нас, — сказал Лисий хвост.

— Весь испачкался, как поросенок, — сказал Тишила и стал отряхивать одежду от песка. При этом он отряхивался так шумно, что из кустов с криком выскочила какая-то птица.

— Тишила, да угомонись ты наконец-то! — рыкнул на друга Лисий хвост.

— А чего? Тут же никого нет, — строптиво огрызнулся Тишила, но притих.

— Это тебе так кажется, — проворчал Лисий хвост и по-кошачьи вгляделся в темноту.

С минуту он смотрел, затем показал рукой в сторону слабых огоньков и сказал:

— Там причалы. Корабли. Наверняка даны поставили сторожей.

— Вряд ли, — засомневался Тишила.

— Это почему? — спросил Лисий хвост.

— Так сейчас разбойники заняты грабежом. Неужели кто-то из них упустит эту удобную возможность поживиться? — сказал Тишила.

— Нет, — согласился Лисий хвост. — Конечно, даны ушли в город, чтобы грабить, но обязательно оставят слуг сторожить корабли.

— Тогда пошли отсюда, — сказал Тишила.

— Пешком по лесу мы далеко не уйдем, — возразил Лисий хвост.

— Но мы же не можем тут оставаться, — сказал Тишила.

— Не можем, — сказал Лисий хвост.

— И что же делать? — спросил Тишила.

— Надо найти лодку, — сказал Лисий хвост.

— Зачем нам лодка? — спросил Тишила.

— По реке пойдем. По реке легче идти и безопаснее, — сказал Лисий хвост.

— А куда пойдем? В села? — спросил Тишила.

— Не знаю, — сказал Лисий хвост. — В селах долго не усидишь. Как говорил Доброжир, даны собирались у нас остаться надолго, а значит, весной точно пойдут по городам и селам собирать дань.

— Тогда остается только идти в Корелу. К князю, — сказал Тишила.

— Князь сам напуган, — сказал Лисий хвост.

— Князь Буревой ничего не боится, — сказал Тишила.

— Но он потерпел поражение, — напомнил Лисий хвост, — путь на юг ему отрезан, а значит, помощи от южных племен он не сможет получить. Остаются карелы. Но у них всегда было мало сил. Так сможет ли он теперь выгнать данов?

— Не знаю, — сказал Тишила.

— Может, покориться данам? — спросил Лисий хвост.

— Да... — задумчиво проговорил Тишила. — А если князь Буревой вернется? Что ему будем отвечать?

— А то и ответим, что мы всего лишь мирные горожане, — сказал Лисий хвост.

— Мы городские старшины, и нам все равно придется отвечать, — сказал Тишила.

Городские старшины уже ответили, — сказал Лисий хвост.

— Ты о чем? — спросил Тишила.

— Я о Доброжире и других старшинах, — сказал Лисий хвост.

— Не понимаю. Старшины князя еще не видели, — сказал Тишила.

— Но они с торжеством встретили разбойников, — сказал Лисий хвост.

— Они должны были спасти город, — сказал Тишила.

— Вот те, кто встречал с почетом данов, те пусть и отвечают перед князем, —- сказал Лисий хвост.

— Я тоже там был. Теперь головы остальных висят на колах, а я уцелел, — немного помедлив, сказал Тишила.

— Но ты не хотел пускать данов в город. Я так и скажу князю, — сказал Лисий хвост.

— Значит, нам не надо идти к князю? — спросил Тишила.

— Я не говорил этого, я говорю о том, что по Нево-озеру опасно ходить на лодке, — сказал Лисий хвост.

— Опасно ходить по Нево-озеру на лодке? — удивленно спросил Тишила, тихо рассмеялся и проговорил: — Не крути хвостом, Лисий хвост, как бы не перехитрил самого себя. Говори прямо — чего ты хочешь?

Лисий хвост недовольно засопел.

— Ладно. Пойдем к князю Буревому, — сказал он, немного помедлив.

— Ладно, — проговорил Тишила и задал вопрос: — А где лодку возьмем?

— Там, где они есть, — на причале, — сказал Лисий хвост.

— Опасно, — сказал Тишила.

— Сегодня не опасно только умереть. Больше негде взять лодку, — сказал Лисий хвост.

— Ты же говорил, что там должны быть сторожа из слуг, — напомнил Тишила. — Что будем делать, если они увидят нас?

Лисий хвост тронул рукой меч и проговорил:

— У нас есть оружие. Если нам помешают сторожа, то мы убьем их.

— Плохо будет, если даны погонятся за нами, — с тоской в голосе сказал Тишила.

— Когда погонятся, тогда и будем бояться, — сказал Лисий хвост и добавил: — Сейчас ночь, ночью легко спрятаться на реке.

Тишила тронул меч на поясе, вздохнул, — ему не хотелось драться — и сказал:

— Ладно. Пошли.

— Пошли, — сказал Лисий хвост.

Прячась в прибрежном кустарнике, они подкрались к причалу ближе и, спрятавшись за лежащее на земле дерево, стали рассматривать причал.

Там были видны легкие военные корабли.

Тишила толкнул приятеля в бок.

— Рядом должны быть привязаны лодки.

— А сторожей-то и в самом деле не видно, — сказал Лисий хвост.

— Вот видишь, я тебе говорил, что они все подались в город грабить, — сказал Тишила.

— Но где слуги? — проговорил Лисий хвост. — Слуги же должны сторожить корабли?

— Где-либо в теплом уголке пьют пиво, — предположил Тишила.

— Ладно, — сказал Лисий хвост и показал пальцем на большую лодку. — Надо взять большую лодку, а то на маленькой лодке по Нево-озеру не пройдем... вдруг случится буря.

— На большой лодке двоим будет тяжело грести, — сказал Тишила.

— Зато надежнее, — сказал Лисий хвост и заторопился. — Хватит болтать — пошли!

— Пошли, — прошептал Тишила.

Старшины вынули мечи из ножен, и, пригибаясь к земле, они незаметно пробрались к намеченной большой лодке.

Подойдя к лодке, Лисий хвост распорядился:

— Тишила, ты отвяжи лодку, а я проверю, есть ли тут весла.

Лисий хвост полез в лодку искать весла, а Тишила начал отвязывать веревку, которой лодка была привязана к столбику на причале.

Он уже почти развязал веревку, как неожиданно почувствовал, что кто-то трогает его за плечо. Думая, что это Лисий хвост, Тишила повернул голову и увидел перед собой вооруженного коротким копьем человека.

Похолодев, Тишила нервно дернул веревку, и узел на веревке еще больше затянулся.

— Тебе чего тут надо? — спросил сторож и по исказившемуся испугом лицу Тишилы догадался, что перед ним Словении.

Сторож попытался обхватить Тишилу за плечи, но крепкий старшина махнул кулаком, и точно попал дану в глаз.

— Ай! — сказал ошеломленный дан, уронил копье и отшатнулся назад.

Тишила махнул второй раз кулаком. Но этот второй удар оказался лишним, от второго удара дан пришел в себя и истошно завопил:

— Тревога!

Крик перепугал Тишилу окончательно, и он рубанул со всей силы сторожа мечом.

Сторож охнул, затем замолчал затем его тело с громким плеском свалилось в воду.

Но свою задачу он выполнил — переполох поднял, и с дальней стороны причала послышался топот множества бегущих людей.

Пока Тишила возился со сторожем, Лисий хвост был занят поиском в лодке весел. Но, услышав шум, мгновенно оценил опасность происходящего, — еще полминуты, и толпа данов изрубит их на мелкие куски, — поэтому он бросил поиски весел и стал яростно рубить мечом веревку.

После третьего удара узел распался, и освобожденная лодка заколыхалась на волне.

— Прыгай в лодку! — крикнул Лисий хвост.

Тишила схватил валявшееся на земле копье, впрыгнул в лодку и начал этим копьем, как багром, отталкиваться от причала.

Лодка начала медленно отходить от причала. Вскоре длины копья не стало хватать, чтобы отталкиваться им от причала, и Тишила попытался достать копьем дно, но, не достав дна, копье провалилось в воду и выпало из рук старшины.

Обескураженный таким оборотом дела Тишила в ужасе смотрел на приближающихся с криками сторожей.

Лодка плыла, увлекаемая течением реки, но слишком медленно, и с каждой секундой сторожа приближались к беглецам.

Вот они уже начали метать копья в сторону лодки.

— Ищи весла, Тишила! Не найдем — нам конец! — сказал Лисий хвост, наклонился и начал шарить по мокрому дну лодки в поисках весел. Тишила последовал его примеру.

В темноте на дне лодки ничего не было видно, и Тишила, обрывая ногти, хватался на дне лодки за какие-то щепки. А всплески от падающих в воду копий были уже совсем близко.

— Вот оно! — наконец радостно вскричал Лисий хвост, нащупав у борта лодки весло.

Схватив весло, он начал лихорадочно грести им, и лодка пошла быстрее. Но то ли весло оказалось трухлявым, то ли Лисий хвост в горячке приложил слишком много сил, весло неожиданно хрустнуло и с плеском упало в воду.

Обнаружив в руке только обломок, Лисий хвост заругался и швырнул его на дно.

Между тем вооруженные люди с факелами в руках уже были на краю причала и, показывая руками на лодку, сначала что-то громко кричали. Затем в их руках появились луки.

— Нам конец! — воскликнул Тишила и схватился за меч. Схватился он интуитивно, потому что в бою на расстоянии, когда в тебя пускают стрелы издали, он был явно бесполезен. Наверно, он хотел отбивать мечом стрелы на лету.

Возможно ли это делать, не дал проверить Лисий хвост, который сильно дернул приятеля за одежду, так что он упал на дно лодки.

— Ложись, пока они разберутся, в чем дело, лодка отплывет по течению далеко, — сказал Лисий хвост.

В темноте что-то стало посвистывать, точно проснувшиеся перепелки. Но для перепелки свист был слишком зловещим. В дополнение к этому в борта лодки что-то сильно застучало, и Тишила увидел, как из бортов стали вырастать тонкие оперенные тростинки.

«Вовремя лег, а то стрелой бы пронзили»! — подумал испуганно Тишила и прижался своим телом к днищу лодки.

Дно лодки сильно пахло рыбой.

Но вскоре удары по бортам лодки прекратились, и Тишила осторожно приподнял голову: по отдаленным тусклым огням факелов и глухим крикам ему стало ясно, что они отплыли от берега достаточно далеко.

Рядом зашевелился Лисий хвост и спросил вполголоса:

— Они за нами не гонются?

— Разглядеть не могу, — проговорил Тишила, вглядываясь в темноту, и пробормотал: — Однако если погонятся, то быстро догонят нас. Без весел нам не уйти.

Лисий хвост стукнул чем-то деревянным.

— Я второе весло нашел, — сказал он.

Тишила с вздохом заметил:

— Сейчас они заметят убитого сторожа.

Подтверждая его слова, со стороны причала сначала донеслись злобные крики и проклятия.

— Они заметили убитого сторожа, — сказал Лисий хвост.

Со стороны берега послышался дикий скрип весел, яростные всплески воды, и огни, роняющие на воду кровавые пятна, стали двигаться в сторону беглецов.

— Ну, все — влипли! Они сели в лодки и ищут нас, — тоскливо сказал Лисий хвост.

— Однако с одним веслом далеко не уйдем, — грустно проронил Тишила.

— Не уйдем, — подтвердил Лисий хвост.

— И что делать? — еще грустнее спросил Тишила.

— Надо спрятаться в камышах, — сказал Лисий хвост, бросая тревожные взгляды на погоню.

Без лишних слов Тишила схватился за весло и начал им быстро грести, пытаясь подогнать лодку к берегу. Но дело продвигалось медленно.

Огни на лодках преследователей двигались угрожающе быстро, но, к счастью для старшин, луна еще не поднялась, и преследователи пока не видели беглецов. Поэтому, не зная, куда плыть, лодки данов шли зигзагами, на что терялось много времени.

После нескольких томительных минут, которые старшинам показались часами, лодка врезалась в камыши, а после нескольких сильных толчков весла скрылась в них.

Как только лодка замерла, старшины упали на дно лодки, и, высунув над бортом лодки одни глаза, стали наблюдать за преследователями.

Даны в погоню за дерзкими злоумышленниками, убившими сторожа, отправили две лодки. При этом даны жгли множество факелов, надеясь с помощью их увидеть беглецов, но яркие огни только мешали им разглядеть берега. Поэтому даны не заметили спрятанной в камышах лодки и пронеслись мимо и исчезли в темноте.

— Они ушли, — сказал Тишила, проводив взглядом исчезнувшие за поворотом реки огни. Он вздохнул с облегчением и сел на лавку.

— Ушли, — сказал Лисий хвост и сел рядом.

— Нам тоже надо идти, — сказал Тишила.

— Погоди, — сказал Лисий хвост. — Когда даны поймут, что не догнали нас, они будут возвращаться тем же путем, а потому на них легко будет напороться.

— Ладно, подождем, — сказал Тишила, и стал смирно ждать.

— Тут рыбой сильно воняет, — сказал Лисий хвост и поднес пальцы к глазам. — Однако что-то приклеилось к рукам.

— Это рыбья чешуя, — сказал Тишила.

Лисий хвост начал сдирать с пальцев прилипшую рыбью чешую.

— Тишила, леший ты дремучий, ну почему выбрал самую скверную лодку? — сказал Лисий хвост со смехом.

Тишила отлепил от пальца чешуйку и пробурчал:

— Не ори, Лисий хвост. Я, что ли, выбирал лодку? Сам выбирал. Не нравится эта, выбрал бы другую.

Лисий хвост тяжело вздохнул:

— Эх, мой друг, если бы мы могли выбирать. Ты подумай, Тишила, — еще вчера мы жили тихо, мирно. Спали в теплых постельках. Обнимали наших баб. И вдруг — сидим и мерзнем в этой вонючей лодке. И нужен ли нам такой выбор?

— Я тоже хочу теплую постель и бабу, — сказал Тишила, немного подумал и добавил: — А еще я хочу есть.

— Хорошие у тебя желания, — сказал Лисий хвост.

Тишила поднял со дна обломок весла и показал его другу:

— Однако, Лисий хвост, по Нево-озеру с одним веслом и на такой лодке мы до Корелы не дойдем, потонем.

— Конечно, не дойдем, — сказал Лисий хвост.

— Так что придется искать другую лодку. А где ее теперь найдешь? — мрачно проговорил Тишила.

— Вот видишь, Тишила, мы предположили, а боги сами решили, куда нам идти, — сказал Лисий хвост. — Выходит, что надо идти к солеварам.

— Почему к варягам? — спросил Тишила.

— Там у меня свояк. Зиму пересидим у него, а там видно будет, — сказал Лисий хвост.

— А ты думаешь, даны не пойдут к варягам за данью? — спросил Тишила.

Лисий хвост пожал плечами.

— Наверно, пойдут... но не раньше весны. К тому же у солеваров крепкая дружина.

— Но разбойники разбили Буревого, — напомнил Тишила.

— Им просто повезло. Если бы Буревой взял все войско, то запросто побил бы данов, — сказал Лисий хвост и шикнул: — Тихо!

В темноте снова слышался плеск воды и скрип весел, но криков уже слышно не было. А вскоре две лодки прошли мимо спрятавшихся старшин.

— Вот и ладно, — видя это, радостно потер руки Лисий хвост, провожая их взглядом. — Теперь и нам можно пускаться в путь.

Тишила ничего не сказал. Он уже догадался, что “грести в основном придется ему, поэтому он тяжело вздохнул и взялся за весло.

Когда старшин увели в подвал, Готлиб сказал Харальду:

— Отпускай всех в город, пусть развлекутся.

— Всех до одного? — спросил Харальд.

— Конечно, кроме тех, кто охраняет выкуп. Это богатство кто-то же должен охранять? — сказал Готлиб.

Харальд взглянув на охрану, терпеливо стоявшую около возов с ценным добром, и на данов, сгрудившихся около ворот, в ожидании разрешения на грабеж, сказал:

— Конунг, так будет нехорошо, — одни награбят себе добра, а другие останутся ни с чем. Надо или всех отпускать, или никого.

Готлиб подумал, что иногда Харальд бывает невыносимо глуп, и сказал:

— Харальд, ты забыл, — все что добыто, должно быть снесено в общую кучу. А потом дружина поделит добытое, согласно обычаю. Те, кто сторожит выкуп, получат свою долю.

— Это им понравится. Я сейчас им скажу, — проговорил Харальд.

— Иди скажи, — сказал Готлиб, и когда Харальд сделал несколько шагов, крикнул вслед: — И пусть поторапливаются грабить город! Пока я не передумал.

Харальд ушел к воинам, а Готлиб поманил к себе Олава.

— Олав, ты тоже остаешься со мной. Ты мне нужен.

Олав бросил взгляд, полный сожаления, в сторону собравшихся на грабеж товарищей.

— Зачем, я тебе нужен, конунг? — спросил О лав.

— Я назначаю тебя главным ключником этого дворца, — сказал Готлиб.

— А ключница? — спросил Олав.

— Отбери у нее ключи от складов и прогони. Не пропадет — ее Харальд возьмет в наложницы, а может быть, и в жены. Я слышал, что из славянок выходят хорошие жены, — сказал Готлиб.

— Прогнать ее со двора? — спросил Олав. — Конунг, но мне без нее никак не обойтись. Как со слугами обращаться, я не знаю. У меня никогда не было слуг.

— Да? — спросил Готлиб.

— Да, — сказал Олав.

— А со скотом ты умеешь обращаться? — спросил Готлиб.

— Со скотом умею, я же не всегда был воином, — сказал Олав.

— Обращаться со слугами это просто. Обращение со слугами ничем не отличается от обращения со скотом. И те, и другие, вечно что-то жуют, пускают слюни, крадут и мечтают о бабах. А вместо слов понимают один кнут, — сказал Готлиб.

— Я же не знаю, где что лежит, — сказал Олав.

— Нет? Ну, тогда ладно — пусть остается и распоряжается хозяйством. Но под твоим присмотром. Можешь ей даже ключи оставить от амбаров со съестными припасами. Пусть она распоряжается слугами, — сказал Готлиб.

— Это хорошо, — сказал Олав, ~ а то я ведь заблужусь в этом дворце.

От ворот послышался рев восторга. Это Харальд передал разрешение конунга грабить город, и даны рванулись в ворота.

Готлиб ухмыльнулся и сказал:

— Но для начала найди надежный амбар, где бы сложить выкуп.

— Поищу, — сказал Олав.

— И поставь сторожей, — сказал Готлиб.

— Слуг? — спросил Олав.

— Нет, воинов, — сказал Готлиб.

— Воины не послушаются меня, — сказал Олав.

— Скажи, что это мой приказ. А кто не послушается — доложишь мне, — сказал Готлиб.

— Ладно, — сказал Олав. — Мне идти?

— Погоди, — сказал Готлиб. — Ключи от амбара с добром отдашь мне.

— Все сделаю, как велишь, — сказал Олав и снова спросил: — Мне идти?

— Да. Но сначала скажи ключнице... как ее там?

— Милана.

— Милана? Звучит неплохо. Пусть Милана распорядится насчет обеда.

— Сделаю, — сказал Олав.

— Только пусть наши повара готовят.

— Наши повара, кроме как парить брюкву и жарить над костром дичь, ничего не умеют делать. Они не знают даже, как должна выглядеть хорошая еда, — заметил Олав.

— Тогда их, но под присмотром наших поваров, — предупредил Готлиб.

— Да.

— А пока стол пусть накроют... Пока... — проговорил Готлиб, огляделся и показал на высокое крыльцо рукой. — Вот тут на крыльце удобное место. Здесь можно и есть, и отсюда виден город.

— Сейчас распоряжусь, — сказал Олав.

— А чтобы тебе работа не в ущерб была, получишь хорошую награду, — сказал Готлиб.

Довольный Олав ушел, и через полчаса начали проявляться результаты его деятельности: на крыльцо слуги принесли стол, затем накрыли его скатертью, затем стали ставить на него блюда с пищей.

К этому времени Харальд отдал все распоряжения воины ушли со двора, и он подошел к конунгу.

— Конунг, все сделано. Люди ушли в город. Охрану я предупредил, — доложил он.

— Отлично, — сказал Готлиб, посматривая на обоз, где начал распоряжаться Олав.

— Там Олав твоим именем распоряжается, — сказал Харальд.

— Я ему велел, — сказал Готлиб.

Харальд кивнул головой.

— Я его назначил главным ключником, — сказал Готлиб.

— У нас есть воины познатнее его, — заметил Харальд.

— А мне знатные на этом деле без надобности, мне нужны честные и послушные, — сказал Готлиб. Заметив, что стол накрыт, предложил, — пошли, поедим.

Они поднялись на крыльцо и сели за стол.

— Отсюда хорошо виден город, — сказал Харальд.

— Это хорошее место для конунга, — сказал Готлиб.

Они обедали пару часов, пока не пришел Олав и не доложил Готлибу, что его задание выполнено. Он передал ключи от амбара с выкупом Готлибу, и тот повесил их на пояс.

Харальд покосился на ключи и отметил в уме, что конунг сделал очередной хитрый ход: хотя формально выкуп и принадлежит дружине, но отныне им сможет распоряжаться только он.

Это было несправедливо, но старый воевода, видевший на своем веку немало конунгов, только и отметил для себя, что при дележе добычи конунги ничем друг от друга не отличаются — все норовят урвать как можно больше.

«Впрочем, — подумал Харальд, — так и должны поступать конунги — копить золото, чтобы покупать на него воинов».

Пока неторопливо обедали, стало темнеть, и среди темноты начали разгораться огоньки пожаров.

— Сожгут город, — заметил Готлиб.

— Не сожгут, — сказал Харальд.

Готлиб зевнул и сказал:

— День удался.

Он находился в прекрасном расположении духа. По его расчетам полученного от горожан выкупа, даже если часть и придется отдать дружинникам, хватит, чтобы, вернувшись в Данию, нанять войско и свергнуть ненавистного брата с королевского трона.

Харальд также зевнул и, подавив ладонью зевок, сказал:

— Пора идти спать.

— Пора. Охрану только предупреди, чтобы не спали, — сказал Готлиб и позвал: — Олав!

— Я здесь, — ответил Олав. Он уже вошел в роль главного распорядителя во дворце и находился поблизости от конунга, чтобы слышать его распоряжения.

— Олав, я спать хочу, — сказал Готлиб.

— Я сейчас все устрою, — сказал Олав, но после секундной заминки спросил: — Где ты желаешь лечь?

— Со свиньями в хлеву, — сказал Готлиб с серьезным выражением на лице. Он желал пошутить.

— Хорошо, — машинально сказал О лав, и тут до него дошел смысл слов Готлиба. — Ты шутишь конунг?

Олав шутки конунга не понял.

Заметив это, Харальд рассмеялся и сказал:

— Конунг, будь осторожнее в своих словах, твои слуги слишком тупые, чтобы понять их скрытый смысл.

— Олав, — укоризненно сказал Готлиб, — неужели ты думаешь, что твой конунг пожелает спать со свиньями в хлеву?

Олав покраснел и, предпринимая попытку исправиться, сказал:

— Желание моего конунга для меня закон.

Готлибу его ответ понравился, и он заступился за Олава:

— Олав — воин. Воинам излишнее умничанье вредит.

— Можно идти, отдать распоряжение? — спросил Олав.

— Иди, — сказал Готлиб, и Олав ушел.

— Олав хороший воин, — сказал Харальд.

— Умники нам ни к чему, — сказал Готлиб.

Через нескольких минут неторопливой беседы на крыльцо вернулся Олав, рядом с ним была Милана.

— Опочивальня готова, — сказала Милана.

Готлиб тяжело поднялся и сказал:

— Проводи, — сказал он.

— Пошли, — сказала Милана и направилась к лестнице.

— Стой! — сказал конунг и обратился к Олаву: — Куда она идет?

— Ты куда идешь? — спросил Олав Милану.

— Так в баню веду, — сказал, несколько растерявшись вопросу, Милана.

— В какую еще «баню»? Зачем? — спросил Готлиб.

— Перед сном помыться, — сказал Милана.

— Зачем перед сном мыться? — спросил Готлиб.

— Чтобы грязь смыть, дух от тела неприятный, — сказала Милана.

— От моего тела — неприятный дух? — удивился Готлиб и обратился к Харальду. — Ты чувствуешь от меня неприятный дух?

Харальд втянул воздух красным носом.

— Морем пахнет от тебя, — вынес он заключение.

— Ну, вот дура, — сказал конунг ключнице, — запах моря самый приятный во всем свете.

— У нашего народа нет глупого обычая мыться перед сном, — гордо произнес Харальд.

— Почему? — спросила Милана.

— Потому что всем известно — что мытье вредно для здоровья, — сказал Харальд.

— Ну да? — с сомнением проговорила Милана.

Краешек губ Миланы дрогнул в едва заметной презрительной усмешке.

— Значит, ты, конунг, мыться не будешь? — уточнила она.

— Моются только дикари! — зло сказал Готлиб, заметив презрительную усмешку.

Ничто не ранит больше всего мужчину, как насмешка женщины. Но такова уж природа женщин, что каждый их взгляд и слово насмешка над мужчиной.

Предания говорят, что бог создал женщину из ребра Адама, однако многие мужчины сомневаются в этом И не без основания.

— Так мыться не будешь? — повторила вопрос Милана.

— Вот пристала! Проклятая баба! выругался конунг и неохотно согласился: —- Ладно, пусть мои слуги принесут воды и протрут мое тело влажной мягкой губкой.

— Для того, кто никогда не мылся, и это подвиг, — сказала Милана и пригласила: — Пошли, конунг, в опочивальню.

Утром Готлиб понял опасность княжеских удобств: солнце давно уже встало, а ему не хотелось вылезать из-под пухового одеяла.

Наложница Хельга прилипла к нему всем телом: ее тело было горячим и липким.

В объятиях наложницы Готлиб чувствовал себя, точно медленно варится в котле с кипящей водой. Надоела она, однако ему лень было оттолкнуть ее от себя.

Так он лежал некоторое время, потом в комнату без стука вошел Харальд и весело прокричал:

— Вставай, конунг, пошли любоваться тем, что наши люди добыли за ночь.

Готлиб скинул со своей груди пухлую руку наложницы.

Хельга приоткрыла один глаз, посмотрела на Харальда и повернулась на другой бок, при этом одеяло сбилось и вызывающе обнажило интимную часть женского тела, что пониже поясницы.

«Зараза»! — подумал Харальд.

Освободившись от женщины, Готлиб сладко потянулся и быстро сел, опустив ноги на половичок рядом с кроватью.

Харальд лукаво подмигнул и спросил:

— И как сон на княжеской кровати?

— Не знаю — эта стерва не дала мне ночью сомкнуть глаза! — Кивнул головой Готлиб на подружку.

Заметив оголенное женское тело, накинул на Хельгу край одеяла.

— Бесстыдница! — сказал Готлиб.

— Мужчины любят бесстыдниц, — сказал Харальд.

— Да, целомудренные жены необходимы для продолжения рода, — проговорил Готлиб. — Но должны же быть женщины и для удовольствия?

Хельга услышав, что разговор касается ее, открыла глаза и повернулась.

Это заметил Готлиб.

— Ты отсыпайся, следующей ночью я тебе не дам уснуть ни на минуту, — сказал Готлиб.

— Хорошо, милый! — хихикнула Хельга и отвернулась.

— Значит, все же нашлось добро у дикарей, — проговорил Готлиб, глядя на длинные, закаменевшие желтой костью, ногти на грязных ногах.

Харальд захохотал:

— А то! И золото, и серебро, и меха... — он чмокнул и облизнул мокрые губы, — а бабы — слаще на свете не видел.

Готлиб кинул взгляд на бледные волосы Хельги, которая, как легко можно было догадаться, и не собиралась вылезать из-под одеяла до вечера.

— Все бабы одинаковы! — сказал он, кривя губы.

— Ну да! — сказал Харальд и, покосившись на голые острые плечи Хельги, заметил: — Только дают по-разному, — и заторопил Готлиба. — Конунг, пошли скорее.

— Надеюсь, город все-таки не сожгли? А то нам здесь жить, а впереди зима, — обеспокоено поинтересовался Готлиб.

— Не, мы аккуратно! — ответил Харальд.

Готлиб потянулся за штанами.

— Может, позвать слуг, пусть одевают тебя, как настоящего конунга? — спросил Харальд.

Готлиб нахмурился.

— Харальд, я и есть настоящий конунг.

— Прости, — проговорил Харальд, — я хотел сказать, чтобы они тебя одели согласно королевской церемонии.

— Не надо. На войне эти церемонии отменяются. Вот когда займу трон Дании, тогда и займемся этой ерундой. А сейчас некому пускать пыль в глаза, — сказал Готлиб. — Так стоит ли тратить на это время?

— Воину некогда возиться с одеждой, — сказал Харальд.

— Сколько убитых? — спросил Готлиб

— Среди наших воинов убитых или раненых нет, — сказал Харальд.

— И что — дикари не сопротивлялись? — удивился Готлиб и стал надевать штаны.

— Да как же они осмелятся? — сказал Харальд с усмешкой. — Ну, некоторые пытались сопротивляться, но наши набили им морды, на этом все и закончилось. Правда, на причале кто-то зарубил сторожа, присматривавшего за лодками, и угнал одну лодку.

Харальд подал Готлибу одежду. Готлиб быстро начал одеваться.

— Старшего над сторожами наказал? — спросил Готлиб.

— Сторожем был раб, — сказал Харальд.

— Дерьмо! — сказал Готлиб. — Нельзя ставить рабов сторожами. Кто раба поставил сторожем?

— Я, — сказал Харальд. — Я отпустил всех воинов грабить город. Остались только слуги и рабы. Это был хороший раб.

— Рабы не могут быть хорошими или плохими — они просто рабы, — сказал Готлиб.

Харальд кивнул головой и сказал:

— Но это не городские убили сторожа. Из города невозможно было уйти.

— Никого не поймали? — спросил Готлиб.

— Нет. Наверно, сторожа убил какой-то проходивший мимо дикарь. Тут, говорят, в лесах бродят дикие люди, — сказал Харальд.

— Дикие люди не пользуются мечами, — возразил Готлиб, прикрепил к поясу меч и приказал: — Сторожей всех высечь. Наверняка спали.

— Может, и не спали, но хорошая порка рабу никогда не помешает, — сказал с усмешкой Харальд.

Готлиб закончил с одеванием, взглянул в зеркало, поправил волосы и сказал:

— Пошли во двор смотреть добычу.

Они вышли на крыльцо.

Внизу, в центре двора, на деревянном настиле громоздились мешки, рогожные кули и связки пушнины. Рядом стояли даны: усталые, но довольные и с веселыми лицами.

— Отлично! — сказал Готлиб и распорядился: — Расстелите рогожу перед лестницей!

Слуги тут же засуетились и застелили чистой рогожей большую площадку.

Готлиб спустился вниз, встал на краю рогожи и сказал:

— А теперь, друзья, несите добро и хвалитесь своей удачей!

Получив знак, даны стали по одному подходить к конунгу, показывать ему награбленное ночью добро и складывать к его ногам.

Скоро перед Готлибом возвысилась довольно внушительная куча золотых и серебряных изделий. Чуть дальше лежала еще большая гора всякого добра: дорогой одежды, мехов.

Встречая каждую вещь, Готлиб радовался и шутил:

— Молодцы, однако, неплохо растрясли дикарей!

Когда сбор трофеев был закончен, Готлиб тихо спросил Ха-ральда

— Это все?

— Все! — сказал Харальд.

— И никто ничего не утаил? — спросил Готлиб.

Харальд пожал плечами и проговорил:

— По нашему обычаю все добытое добро должно сдаваться в общую кучу. Потом каждому будет выделена его доля. Но кто уследит за мелкими вещами?

— Мелкие вещи часто дороже больших, — сказал Готлиб. — И кажется мне, что много вещей осело в кошелях дружинников.

— Но кто же осмелится обыскать воина и отобрать у него законную добычу? — задал вопрос Харальд и напомнил: — Дружина этого не потерпит.

— Да, не стоит рисковать, — сказал Готлиб, вспомнил о спрятанном им в амбар выкупе, и его лицо озарилось лучезарной улыбкой.

Он поднял руку и радостно объявил:

— Друзья, добычу вы взяли богатую. По нашим законам половина добычи принадлежит дружине. Харальд и воеводы разделят добычу по справедливости.

Даны встретили его слова радостными криками, — за эту ночь без всякой крови они взяли столько добычи, сколько не брали за всю предшествующую жизнь.

Готлиб сказал Харальду:

— И это мы взяли только с одного города. Этот край несметно богат. Теперь ты понял, почему я хотел завоевать именно этот край? И, может быть, впоследствии даже я захочу остаться тут королем.

Харальд поморщился.

— Города здесь богатые, но усидим ли мы тут? Слава по всей земле идет о непокорности этого народа.

Готлиб смеясь, проговорил:

— Слава о непокорности этих дикарей, похоже, сильно преувеличена; видишь — они ведут себя, как смирные овцы.

— Да, сейчас они, как овцы, но что будет дальше? Их вождь по-прежнему сидит в крепости. Крепость нам не удалось взять. И я не думаю, что нам удастся ее взять — они дрались за крепость, как звери. И я не думаю, что словенский вождь будет сидеть, сложа руки, — напомнил Харальд.

— Но пока он сидит в крепости; а когда проснется, тогда и думать будем, — сказал Готлиб.

Раны Медвежьей лапы заживали медленно, все время сочились сукровицей, а тело охватывала лихорадка, видимо, лезвия мечей у данов были намазаны ядом. Поэтому Медвежья лапа все лето пролежал в постели, а жена Людмила кормила его с ложечки, словно маленького ребенка.

Не чувствуя сил, старый воин впадал в уныние и уже начал ждать в гости саму богиню смерти.

Но богиня смерти Мора, видно, была занята другими делами, поэтому к сентябрю-ревуну раны покрылись тонкой младенческой кожицей, и однажды утром, проснувшись, Медвежья лапа увидел, что верхушка высокого клена за окном вдруг стала оранжевой.

Заинтересовавшись этим превращением, Медвежья лапа сел в постели, а затем осторожно встал и на дрожащих ногах подошел к окну.

За окном была осень: далекий лес пестрел красными и желтыми пятнами. Синее небо светилось хрустальным кубком. Медвежьей лапе захотелось вдохнуть свежего воздуха, и он царапнул ногтями стекло.

— Ах, милый, ты встал! — неожиданно раздалось за спиной, и Медвежья лапа от неожиданности вздрогнул и обернулся.

На пороге стояла Людмила. На ней было ярко-желтое платье, волосы стягивала синяя лента. В руках она держала деревянный поднос с красными и желтыми яблоками.

«Какая она красивая», — подумал Медвежья лапа.

Людмила, увидев мужа у окна, поставила поднос на стол, быстро подошла к мужу и с беспокойством проговорила:

— Ты почему встал? Ты же еще болен.

Уставший Медвежья лапа оперся об ее плечо.

— Все, надоело мне болеть! Пора делом заняться! — решительно сказал он.

Людмила, смеясь, проговорила:

— Какое дело? Ты же еще и ходить сам не можешь.

— Могу! — упрямо проговорил Медвежья лапа, отвел ее руку в сторону и попытался пройти по комнате. Но от быстрого движения у него закружилась голова, и он едва не упал.

Людмила быстро подставила ему свое плечо.

— Ты точно капризный ребенок, — сказала она.

Держась за ее плечо, Медвежья лапа прошел к кровати и сел. Но ложиться не стал.

— Я принесла яблоки. Тебе дать яблоко? — заботливо спросила Людмила.

— Не надо, — сказал Медвежья лапа.

— Тебе что-либо другое дать? — спросила Людмила.

— Дай попить квасу, — попросил Медвежья лапа.

Людмила наполнила из кувшина кружку квасом и подала ее мужу.

Медвежья лапа жадно опустошил всю кружку, затем отдал ее Людмиле. Та поставила кружку на стол рядом с кувшином и вернулась.

Пока она относила кружку, Медвежья лапа лег. Он показал на кровать рядом с собой и сказал:

— Присядь, милая жена.

Людмила села на край кровати.

— Как я вижу, ты увезла меня в село, — сказал Медвежья лапа.

Людмила кивнула головой и сказала:

— В городе оставаться тебе было бы слишком опасно.

— Расскажи, что происходит в городе? Наказал ли князь морских разбойников? — задал вопросы Медвежья лапа.

Людмила положила на его сильную руку свою нежную ладонь.

— Все плохо, — сказала Людмила. — Морские разбойники разбили князя Буревого, и захватили город. Я едва успела тебя вывезти в село. Даны наложили на горожан выкуп. Горожане заплатили выкуп. Но в городе все равно неспокойно — даны грабят горожан по ночам. Хотя, говорят, что конунг Готлиб хочет остаться и править славянскими землями.

— А что князь делает? — прервал ее Медвежья лапа.

— Говорят, князь укрылся в Кореле. Даны хотели взять Корелу. Князь нападение отбил. Но недавно пришли слухи, что князь Буревой был ранен и умер.

— Правда?!

— Правда или нет — неизвестно.

— Не дай бог! Бедный Гостомысл, если это случилось! — сказал Медвежья лапа, печально качнув головой.

— Ему должно быть очень плохо. Говорят, что старая дружина разошлась, — сказала Людмила;

— Но с кем же он теперь остался?! — заволновался Медвежья лапа и с трудом сел. — Гостомысл совсем молод. Он же еще мальчик!

Людмила с вздохом проговорила:

— Плохо Гостомыслу. Если он еще жив. Но по обычаю дружинники после смерти князя вольны уходить к другому князю. Что им может дать мальчик? У него нет ни силы, ни богатства, ни опыта. Погибнут те, кто с ним останется.

— Не погибнут. Князь силен дружиной, а дружина сильна князем, — возразил Медвежья лапа и сокрушенно запричитал. — Но там же бояре Храбр, Вячко, Стоум. Они опытные воины. Неужели они его бросили? Как же они могли бросить сына своего вождя?

— Они могли погибнуть, — сказала Людмила.

— Могли. И нет у Гостомысла помощников. Надо идти ему на помощь! — сказал Медвежья лапа и попытался встать на ноги.

— Погоди. Не вскакивай, — словно непоседливого ребенка придержала мужа Людмила.

— Мне надо идти! — сказал Медвежья лапа.

Людмила ахнула:

— И куда ж ты собрался идти, если ты до двери дойти не можешь!

— Не могу. Пока. Но я даже на карачках поползу, чтобы выручить князя! — горячо проговорил Медвежья лапа.

— Твой князь умер. А дружина служит князю, а не роду, — снова напомнила Людмила.

— Гостомысл его наследник. После того как умер Буревой, он стал князем словенского племени, — сказал Медвежья лапа.

— Словены его не выбирали князем, — возразила Людмила.

— Выберут! — уверенно проговорил Медвежья лапа.

— Это еще почему? — спросила Людмила.

— Потому что Гостомысл наследник рода словенских вождей, — сказал Медвежья лапа.

— Племени нужен защитник, а не обуза. Зачем словенскому племени военным вождем мальчишка? — сказал Людмила.

— Ты не права, — сказал, сердись, Медвежья лапа.

— Почему? — спросила Людмила.

— Потому что вожди вырастают из мальчишек, — сказал Медвежья лапа.

— Все матери растят своих сыновей, зная, что те станут их защитниками и кормильцами. Но, чтобы из мальчишки вышел защитник, нужно время и забота. К сожалению, горожане не хотят ждать. Да и не могут — город захвачен иноземцами. Разве может мальчишка выгнать иноземцев из города? Иноземцев, которые разбили его отца, который никогда не терпел поражения, — сказала Людмила.

— С дружиной... — начал Медвежья лапа.

Людмила перебила мужа:

— Но у него нет дружины!

— Будет.

— Вот когда будет, тогда он и станет князем.

Медвежья лапа рассердился окончательно.

— Женщина, молчи, ты лезешь не в свои дела!

— Я беспокоюсь о нашем сыне. Если ты уйдешь к Гостомыслу и погибнешь, то кто позаботится о твоем сыне? Зачем тебе это надо? Какая тебе из этого выгода? Не лучше ли найти себе другого князя? — сказала Людмила.

— Не все меряется выгодой, я давал князю Буревому клятву, что буду служить ему, и...

Медвежья лапа встал и осторожно прошел по комнате. Взял с подноса желтое, почти прозрачное, яблоко, поднес его к лицу и вдохнул медовый запах. Затем подошел к окну.

За окном пламенем горела верхушка клена.

Людмила подошла и встала рядом.

— Старый клен, — сказал Медвежья лапа.

— Он всегда был старый, — сказал Людмила.

— Нет, он был молодым. Я хорошо помню это, — сказал Медвежья лапа.

— Наверно, — сказал Людмила.

— Там было несколько деревьев. Они были тогда, как прутья. Я тогда тоже был маленький, лет шесть мне было. Мне отец подарил меч, и я этим мечом рубил прутья. Я все деревья срубил, осталось только одно. Я и его намеревался срубить, но меня матушка тогда позвала обедать, и я не успел срубить это дерево. Так вот это дерево и уцелело. Видишь, какое выросло, — проговорил Медвежья лапа.

— Значит, такова была воля богов, чтобы это дерево осталось целым, — сказала Людмила.

— А я всегда думал, что это произошло по моей воле, — сказал Медвежья лапа.

— Нет, ты был только исполнителем воли богов, — сказала Людмила.

— Это я не захотел рубить дерево, — сказал Медвежья лапа.

— Желание сохранить дерево тебе внушили боги, — сказала Людмила.

— Если моими желаниями руководят боги, то не значит ли, что желание помочь Гостомыслу исходит от богов, которые покровительствуют ему? Разве можно противиться желаниям богов? — задал вопрос Медвежья лапа.

Людмила тяжело вздохнула и проговорила:

— Ты знаешь, что тебе делать. Наши обычаи не позволяют женщинам вмешиваться в дела мужчин. Но позволь все же дать совет, — Гостомысл сейчас сидит в Кореле, добраться до него очень тяжело. Поэтому прошу только об одном — немного наберись сил. А там наступит осень, туманы садятся на воду, поэтому легче будет пробраться в Корелу.

Медвежья лапа коснулся губами виска жены, — волосы защекотали кожу на носу, — и глубоко вдохнул запах ее волос, сладко пахнущий свежим хлебом.

Ему не хотелось расставаться с женой, сыном и тем покоем, что царил в доме. Он подумал, что только на старости лет человек начинает ценить то, что в молодости казалось ему глупым и пустым: домом, женой, детьми. Но пришло время, и все, что ценил юноша, оказалось пустым и глупым, а то, что он презирал в молодости, оказалось смыслом жизни.

Утренняя трапеза проходила в горнице

Конунг Готлиб, расслабленно откинувшись на спинку кресла, лениво рассматривал в руке золотую, похожую на небольшую ладью, чарку с хмельным медом. После вчерашнего вечернего застолья у него гудела, точно пустая бочка на свежем морском ветре, голова.

Рядом Харальд жадно обгладывал жареную свиную ножку. Старому морскому волку все было нипочем, — он был проспиртован так, что, казалось, поднеси к нему огонь, и он вспыхнет ярким костром.

За столом, по обычаю, также сидели лучшие воины.

Обычно во время обеда стоял шум, но на этот раз, как ни странно, они молчали. В горнице слышалось лишь громкое чавканье.

Готлиб догадывался, что они чувствовали себя не лучше своего предводителя.

Доглодав и обсосав кости, Харальд уронил их под стол, вытер руки о лысину и насмешливым взглядом обвел данов.

— Ну что, братья, невеселы — носы повесили? — умышленно приподнятым голосом спросил он.

Ответа не было, и Харальд сообщил:

— А сейчас мы повеселимся!

Готлиб сделал очередной глоток, поморщился и проговорил:

— Слишком сладкая эта медовуха и воняет цветами — это питье для женщин. Наш эль будет получше. Эль — питье для настоящих мужчин. А посуда хороша. За такую посуду корабль купить можно.

Харальд повернулся к конунгу и сказал:

— Местные мастера золотых дел далеко славятся.

Готлиб презрительно усмехнулся.

— Плевать! — сказал он. — Самая большая драгоценность для воина — это хороший меч.

— Говорят, местные мастера делают и хорошие мечи, получше будут даже дамасских клинков, — вмешался в разговор Олав.

— Не может быть! — не поверил Харальд.

Олав поднял руку и щелкнул пальцами, и за его спиной встали двое слуг.

— Принесите меч из моей комнаты! И там еще платок из шелка, его тоже принесите! — приказал Харальд, и слуги исчезли.

Харальд рассмеялся.

— Олав, да ты никак, решил украситься, как женщина? Ой и плохо же на тебя действует общение с дикарями.

— Увидишь! — с загадочным видом проговорил Олав.

— Пустое все это дело, — небрежно проговорил Харальд и обратился к Готлибу: — Конунг, не изволишь ли с утра устроить суд?

Готлиб отставил чарку и спросил:

— Кого судить?

— Сторожей, — сказал Харальд.

— Это рабы. Я же приказал их просто высечь! Для этого мой суд не нужен. Слишком велика честь будет для рабов, — раздраженно сказал Готлиб.

— Да, — сказал Харальд. — Они не заслуживают королевского суда. Хотя неплохо бы было сделать так, чтобы и другим была наука.

— Порки им достаточно, — сказал Готлиб и обратился к Ола-ву. — Олав, ну, так, где твой сюрприз?

— Сейчас принесут, — сказал Олав.

— Впрочем, рабы не заслуживают разговора о них, — проговорил Харальд.

— Да, вот еще! ~~ сказал Готлиб. — После того как высекут сторожей, назначь над ними старшего, кого-либо из воинов. Пусть они возьмут струг и ищут убийц. Убийцы украли рыбацкую лодку, на такой маленькой лодке по морю не пройти. Значит, они пошли вниз по реке. И вряд ли они ушли далеко, вдвоем далеко не уйдешь даже по течению. Не найдут...

— Повесить? — спросил Харальд.

— Нет, снова высечь, — сказал Готлиб.

— Сейчас же отправлю погоню, — сказал Харальд.

— Заодно и дорогу пусть разведают; купцы говорят, что там есть еще одно море и множество больших богатых городов, — сказал Готлиб.

— Это хорошо, — мечтательно проговорил Харальд, и в его глазах отразилось зарево пожара и крови. — Только для разведки надо в струги посадить еще воинов.

— Двух, не больше, — сказал Готлиб. — Нам и здесь воины нужны.

— Будет сделано, — кивнул головой Харальд. Он опустошил полную чарку медовухи, вытер мокрые губы и заметил: — Кстати, у нас в заложниках городские старшины. Чего их зря кормить, пора с ними что-то делать?

— Их кормят?

— Нет, конечно.

— И что ты предлагаешь? — спросил Готлиб.

— Надо избавиться от них.

— Отпустить заложников?

— Но один из сторожей убит. Убийц не поймали, — напомнил Харальд. — Убийство не должно остаться безнаказанным.

— Тогда собирай дикарей, — надо дать им жесткий урок, чтобы знали, как мы наказываем виновных, — сказал Готлиб.

— Уже распорядился, — кивнул Харальд.

К Олаву подошел слуга. В одной руке он держал меч, в другой платок. Олав взял меч и положил его перед Готлибом.

— Вот посмотри, конунг, меч, — сказал он.

Готлиб взял меч в руки.

Ножны были, украшенны золотом, серебром и драгоценными камнями. Готлиб осторожно провел пальцем по камням, и на его лице появилось восторженное выражение.

— Однако хорош меч, — сказал Готлиб.

— Что блестит снаружи, не всегда хорошо изнутри, — презрительно пробормотал Харальд.

— А мы посмотрим и изнутри, — сказал Готлиб, обнажил меч наполовину и попробовал ногтем лезвие.

Лезвие легко разрезало ноготь, и Олав поспешил предостеречь Готлиба:

— Осторожно конунг, этот меч очень острый. Дай покажу.

Готлиб вернул меч Олаву.

Выйдя из-за стола на середину зала, тот вынул меч, и приказал слуге, — дайте мне шелковый платок.

Происходящее заинтересовало всех присутствующих. Догадавшись, что собирается сделать Олав, они начали шумно заключать пари.

Слуга подал Олаву шелковый платок.

Выставив меч лезвием вверх, Олав поднял над ним платок. Все замерли.

Олав отпустил платок. Платок, медленно, осенним листом порхнул вниз. Покрыв лезвие, он не задерживаясь ни на мгновение, продолжил свой путь и мягко упал на пол.

Олав вставил меч в ножны, поднял платок и показал его — платок был разрезан на две части.

— О! Это сокровище! — послышались восторженные возгласы.

Олав подошел к Готлибу и подал ему меч.

— Мой любимый конунг, дарю тебе это сокровище. Этот меч может разрубить любые доспехи, так же, как и этот платок.

Готлиб взял меч, покрутил его, примеряясь в руке. Затем стал внимательно рассматривать клинок. В ухо ему дышал удивленный Харальд.

— Нет, я знаю толк в оружии и видел много мечей, но это не дамасский клинок, — сказал Харальд.

— Я тоже таких мечей в жизни не видел, — сказал Готлиб.

Харальд удивленно проговорил:

— Неужели местные мастера такие умельцы?!

— Они неохотно говорят об этом. Но, я уверен, что этот меч ими сделан, — сказал Олав.

— Я тоже добуду себе такой меч, — сказал Харальд.

— К сожалению, мы нашли только один такой меч, — проговорил Олав. — Я спрашивал старшину кузнечного ряда. Уверяет, что такие мечи делают только для конунгов. Они очень редки и дороги. Один меч стоит стада коров.

— Я конунг, значит, этот меч может быть только моим, — сказал Готлиб.

Он спрятал меч в ножны, встал с кресла и с помощью слуг прикрепил меч к поясу.

— Это хороший подарок, — сказал Харальд.

Готлиб заговорил торжественно:

— Один шепчет мне на ухо, что этот удивительный меч принесет мне корону датских королей. И потому я дам этому необычному мечу имя. Он так и будет зваться — «Меч Одина». А потому под страхом смерти никто не имеет права к нему прикасаться... Только настоящий конунг может владеть им.

Готлиб и Харальд, а вслед за ними и остальные даны, вышли на высокое крыльцо.

Здесь уже было приготовлено кресло. Готлиб сел в кресло, а старшие воины выстроились рядом с ним.

Посредине княжеского двора, там, где еще недавно стояли пиршественные столы, слуги ставили козлы, на козлы укладывали толстое бревно. В стороне горел костер, в нем калились железные орудия пыток.

Когда бревно было уложено, один из рабов, очень крупный, принес большой топор и, натужно хекнув, воткнул его в бревно.

— Вот теперь можно и творить суд, — весело сказал Готлиб.

Харальд подал знак, и воины палками загнали во двор толпу горожан. -Испуганные горожане старались прятаться в тени частокола.

Тем временем из подвалов вывели старшин. Они были в одних грязных рубахах, — всю дорогую одежду с них сняли стражники, — руки связаны за спинами. У многих были окровавлены лица, — стражники пока вели заложников, нещадно избивали их.

Подведя старшин к крыльцу, стражники, продолжая избиение, заставили несчастных встать на колени.

Харальд поднял руку, и стражники встали за спинами своих жертв.

Готлиб показал пальцем в крайнего пленника и спросил:

— Ты кто?

— Я Доброжир... — начал говорить, заливаясь слезами Доброжир.

— Впрочем, не имеет значения, как тебя зовут, дикарь, — прервал его конунг и громко заговорил, обращаясь к толпе: — Ночью был убит сторож на причале. Убийц было двое, и им удалось сбежать. Мы их обязательно поймаем и жестоко накажем. Но ваши старшины обязаны были следить за порядком в городе, но они не выполнили свои обязанности, а потому они должны быть наказаны.

Толпа молчала.

Доброжир попытался объяснить, что старшины не могли исполнять свои обязанности, потому что сидели в подвале.

Но, не слушая оправдания, Готлиб ткнул в него пальцем, и сказал:

— Вот этот жирный варвар слишком болтлив. Чтобы избавить его от этого греха — вырвать ему язык.

Двое стражников крепко ухватили за руки Доброжира. Третий вонзил толстые пальцы в глазницы старшины и потянул голову назад. Рот открылся.

В это время здоровенный раб, поднес раскаленные клещи и зацепил ими язык старшины. Изо рта старшины пошел густой белый дым. Сладко запахло горелым мясом.

Доброжир захрипел и начал неистово корчиться. Палач рванул клещи и торжествующе поднял их над головой. В клещах, словно толстый червяк, дергался кусок окровавленного мяса.

Стражники отпустили руки Доброжира, и он упал без сознания на землю.

Толпа окаменела от ужаса.

Готлиб показал пальцем на следующего. Это был Крив.

— О — этот кривой! — смеясь проговорил Готлиб. — Значит, надо ему уравнять глаза.

Палач принес следующее орудие похожее на небольшие вилы. Эти вилы он воткнул в глаза Криву.

Дальше Готлибу прискучило развлечение, и он вынес окончательный приговор сразу всем.

— Этих двух наказанных повесить на воротах города в назидание дикарям. А остальным отрубить головы, надеть на копья и выставить на площади.

Через несколько дней, проснувшись утром, Медвежья лапа почувствовал, что к нему снова вернулись силы. Встав с постели, он снял со стены любимый меч и сделал несколько выпадов, — меч в руке играл, словно тонкий прут.

Старый воин почувствовал, как в его жилах горячо заиграла кровь, а мускулистое тело заныло в желании действовать. Боярину захотелось, как в молодости, схватить меч и выбежать, как был в полотняной рубахе и штанах, во двор, и босыми ступнями пробежаться по холодной и мокрой от ночной росы земле.

Но молодость давно ушла, и Медвежья лапа сунул ноги в растоптанные удобные сапоги, прямо на рубаху накинул кольчугу, прицепил меч к поясу, взял со стены топор и щит и степенно вышел во двор, на небольшую зеленую лужайку.

Здесь он занимался упражнениями с оружием около часа, с удовольствием ощущая, как по телу текут горячие потные ручьи. Боярин с радостью убеждался, что за время болезни воинские навыки он не потерял, хотя и сил несколько поубавилось, но это дело он посчитал поправимым.

Пока занимался, в голову ему пришла мысль, показавшаяся ему привлекательной. Поэтому он спрятал меч в ножны и пошел в конюшню.

Ворота в конюшню были приоткрыты, так, чтобы в них мог пройти человек. Конюх Сбыня, крепкий низкорослый мужик, метлой подметал площадку около входа. Заметив хозяина, он прислонил метлу к стене. Расплылся в широкой улыбке.

— Будь здрав, хозяин! — приветливо сказал он, кланяясь.

Боярин в ответ милостиво кивнул головой и спросил:

— А чего это ты конюшню днем держишь закрытой?

— Так подметал я перед входом, вот и прикрыл, чтобы кони пылью не дышали, — сказал Сбыня.

«Добрый конюх Сбыня! — радостно подумал Медвежья лапа и приказал: — Ну, так показывай, Сбыня, коней! Посмотрим, хорошо ли ты их содержишь?

Сбыня распахнул ворота и сказал:

— Заходи, хозяин. Смотри, — кони ухожены и в исправности. Мне нечего скрывать.

— Посмотрим, посмотрим, — сказал Медвежья лапа и зашел в конюшню.

В конюшне было чисто, приятно пахло горькой полынью: над воротами и на потолке висели пучки полыни.

— Чтобы отгонять комаров, — сказал Сбыня, заметив взгляд хозяина.

— Добро, — сказал Медвежья лапа и двинулся дальше.

В конюшне было тихо. Кони, тихо фыркая, жевали овес.

Медвежья лапа прошел по конюшне до конца, и пришел в хорошее настроение, — конюх знал свою работу.

— Однако в конюшне не все кони, — отметил Медвежья лапа.

Сбыня поторопился объяснить:

— Боярин, тут я держу коней для неотложных нужд, остальные на пастбище.

— Там они в сохранности? — спросил Медвежья лапа.

— Я приставил хороших сторожей, — сказал Сбыня.

— Хорошо, — сказал боярин и зашел в ближайшее стойло.

Конь покосился фиолетовым глазом на боярина и дрогнул тонкой кожей. Боярин ласково погладил его по шелковистому боку:

«Упитан, однако, — отметил в уме и заглянул под брюхо. — И вычищен, тоже».

Закончив осмотр, боярин пошел к выходу.

Сбыня, видя довольное выражение на лице хозяина, повеселел.

Проходя мимо коней, Медвежья лапа распоряжался:

— Этого коня... этого... и этого.

Сбыня кивал головой.

Выбрав трех коней, которые показались самыми сильными, Медвежья лапа приказал:

— Сбыня, через час приготовь их в дорогу.

— Сделаем, — сказал Сбыня.

Выйдя из конюшни, Медвежья лапа задержался. Сбыня поторопился к нему и на всякий случай уточнил:

— Один, боярин, пойдешь?

Медвежья лапа покачал головой и сказал:

— Найди-ка мне в попутчики двух крепких парней.

Теперь Сбыне было ясно, что боярин намеревается обернуться за один день, раз не берет заводных коней. Но путешествие, скорее всего, будет опасным, а потому и в самом деле ему требовались парни умелые в воинском деле.

— Тишку и Белку, возьми с собой, боярин, — посоветовал Сбыня, — парни молодые, озорные, опытные в воинском мастерстве. А Белка весьма меткий лучник — из лука бьет зверя белке в глаз с пятидесяти шагов. Хотя и Тишка хорош.

— Хорошо, — проговорил Медвежья лапа, — пришли их ко мне за оружием.

Отдав распоряжения, Медвежья лапа дошел до бани, где, сняв с себя одежду, облился холодной водой, — так и человеческим духом меньше пахнет, и приятнее для тела.

После этого сходил в спальню, переоделся в чистую одежду. Доспехи надевать не стал. Одевшись, прошел в горницу.

Здесь его ожидала Людмила.

На покрытом белой скатертью столе: крынка с молоком, хлеб в плетенной из ивовых прутьев корзинке, стеклянная посуда.

У двери стоит Дарина.

— Как почивал, хозяин? — спросила Дарина, когда боярин вошел в горницу.

— Хорошо, Дарина, — сказал боярин и направился к жене.

Дарина тут же ушла.

Людмила поднялась и поцеловала мужа в щеку.

Медвежья лапа почувствовал исходящий от ее тела волнующий запах. Он обнял мягкое тело так что Людмила тихо ойкнула.

Поняв, что слишком сильно стиснул жену, Медвежья лапа отпустил ее и нежно поцеловал в упругие губы.

— Как чувствуешь себя, милый? — спросила зарумянившаяся Людмила.

— Очень хорошо. Я словно вернулся в молодость, — сказал Медвежья лапа, садясь за стол.

Дарина внесла поднос с пирожками, следом за ней служанка принесла горшок с кашей.

— Накладывать каши? — спросила Дарина боярина.

Медвежья лапа не чувствовал голод, однако, памятуя, что намеревается уехать из дома на целый день, решил плотно поесть.

— Накладывай полную миску, — сказал он.

Людмила бросила на него подозрительный взгляд.

Медвежья лапа, заметил ее взгляд, но с невозмутимым видом налил в кружку молока и начал есть кашу.

Людмила лишь чуть-чуть попробовала пирожок и запила его стаканом молока.

Она сразу обратила внимание, что настроение мужа изменилось в лучшую сторону, и догадалась, что он что-то замыслил. Поэтому, исподтишка некоторое время она наблюдала за мужем.

Наконец не вытерпела.

— Можешь идти на кухню, — сказала Людмила Дарине, которая у двери наблюдала за завтраком хозяев, в готовности принести им еще что-либо, если они что-то пожелают. Обычно завтрак так и происходил.

Догадавшись, что Людмила хочет поговорить с мужем наедине, Дарина вышла из комнаты.

— Милый муженек, ты куда-то собрался? — насмешливо спросила Людмила.

Медвежья лапа окатил ее было свирепым взглядом, — не дело женщин вмешиваться в мужские дела, —. но в невинно глядящих наивных глазах жены было столько любви и заботы, что сердце сурового воина вздрогнуло и размякло.

— Хочу сходить на реку и узнать у купцов, что происходит в городе. Может, какую весточку и о князе Буревом получу, — сказал Медвежья лапа.

— Ты еще болен, — сказала Людмила.

— Я уже здоров, — возразил Медвежья лапа, отодвигая от себя пустую миску.

— Много ты понимаешь в этих делах. Здоров не здоров. Вы, мужчины, слишком самоуверенны, а как что — женщинам жалуетесь, — сказала Людмила.

Медвежья лапа сердито засопел. Поняв, что муж не изменит своего намерения, а ее настойчивость лишь приведет к ссоре, Людмила также переменила тон.

— Сейчас скажу Дарине, чтобы собрала тебе запас, — сказала она.

— Да я всего лишь на полдня: туда и обратно, — виноватым голосом сказал Медвежья лапа. Он и в самом деле собирался только дойти до реки и назад.

— И все-таки возьми припасы, кто его знает, что может случиться, — начала настаивать Людмила. — Доходят слухи, что даны в городе зверствуют, — вчера ночью грабили горожан, а утром казнили лютой смертью городских старшин.

— Откуда ты это знаешь? — удивился Медвежья лапа.

Людмила пожала плечиками.

— Так женщины говорят. Откуда они это взяли, не знаю. Но будь осторожен.

— Без бабьих советов обойдемся, — нарочито сурово сказал Медвежья лапа, встал из-за стола, поцеловал жену в щеку и пошел собираться.

Медвежья лапа мог из слуг собрать отряд человек в тридцать: многие слуги — люди обученные, несли охрану боярских владений. С таким отрядом можно и повоевать с небольшим войском данов. Но боярин, так как собирался сделать всего лишь небольшую разведывательную вылазку, взял с собой лишь двух крепких молодых парней.

Боярин выдал им из своих запасов кольчуги и копья. А луки и топоры у них были свои.

Вскоре трое всадников пробирались по узкой лесной дороге, сжатой зарослями кустарника.

Деревья широкими ветвями нависали над дорогой, и из-за этого на дороге было сумрачно. Пахло заплесневелой сыростью. Голодные комары тучами вились над людьми, от комаров спасало только то, что перед отъездом люди натерли лицо и руки свежей сочной полынью.

Ехали молча. Дорога дышала угрозой. Но не данов опасался Медвежья лапа.

Чужеземные завоеватели не решатся заходить в лесные дерби. А вот дикий зверь мог встретиться. И страшнее всего было столкнуться с вепрем, в отличие от человека этот зверь со своей дороги не отступит.

Но, к счастью, они доехали до реки, никого не встретив.

Звери, обладавшие гораздо более чутким нюхом и слухом, также не пожелали встречаться с людьми, — люди опасны для зверя, даже больше, чем зверь для людей, — а потому, заслышав на дороге стук копыт, зверье уходило подальше от дороги.

Вдоль реки шла извилистая тропа. Тропа должна была идти до села на реке. Но, проехав по дороге, вскоре Медвежья лапа выехал к узкому участку реки.

— Остановимся здесь, — сказал боярин и слез с коня.

Он не торопился ехать в село на берегу, так как там могли оказаться даны. А в этом месте с берега можно было переговорить с проплывающим мимо путешественником.

Белка соскочил и ловко подхватил узду боярского коня. Тишка стал снимать мешок с припасами, намереваясь устроить бивак, но Медвежья лапа возразил:

— Тишка, спрячь коней в лесу.

Тишка взял поводы коней и повел их в лес. Боярин взглянул из-под руки на реку, затем сел под кустик.

— Вот я и посижу здесь в тенечке и подожду. Подойдет кто, поговорю, — сказал он и распорядился: — А ты, Белка, спрячься. Да держи наготове лук и стрелу.

Белка зашел за куст, посмотрел сквозь просвет в ветвях, достал нож и срубил пару веток. Затем примерился с луком, довольно отметил, — вот так будет нормально, — и присел за кустом. А чтобы не терять время, вынул из котомки сухарь и стал его лениво жевать.

Лодка медленно плыла, покачиваясь на волнах. Тишила, стоя на корме, неторопливо греб веслом.

Лисий хвост, привалившись к борту, внимательно смотрел назад.

Почувствовав, что его клонит в сон, он опустил руку в воду, затем мокрой ладонью протер лицо. Затем мокрые ладони вытер о штаны.

Принюхался, недовольно поморщился и сказал:

— Плывем всего лишь день, а уже провоняли рыбой и дерьмом!

— Однако нам плыть еще несколько дней, — сказал Тишила.

— Слишком медленно плывем, — сказал Лисий хвост.

— Так идем против течения с одним веслом! И что делать? Быстрее и не получится, — сказал Тишила.

— Хочешь, поменяемся, и я сяду на весло? — предложил Лисий хвост.

— Не надо. Все равно быстрее не получится, — сказал Тишила.

— Плохо будет, если даны догонят нас, — сказал Лисий хвост.

— Они второй раз не погонятся, — сказал Тишила, и в его глазах мелькнула тревога.

— Не знаю. Мы убили их сторожа. Я думаю, они захотят отомстить, — сказал Лисий хвост.

Тишила бросил взгляд на клонящееся к деревьям солнце.

— Вечер уже. Вряд ли они пойдут по реке на ночь глядя, — сказал Тишила.

— Есть хочется. Мы со вчерашнего дня ничего ни ели, — сказал Лисий хвост.

Тишила вздохнул и сказал:

— Я тоже есть хочу. Жаль, что в спешке мы ничего не взяли.

— Жаль. А есть очень хочется, — сказал Лисий хвост.

— Жаль, — сказал Тишила.

— Надо пристать к берегу, — сказал Лисий хвост.

— До ночи еще далеко, — сказал Тишила.

— Лучше пристать сейчас. Нам надо найти чего поесть... и ночлег подготовить... и если даны гонятся за нами, то лучше спрятаться на берегу, — сказал Лисий хвост.

— Верно говоришь, — сказал Тишила.

— Приставай, — сказал Лисий хвост и показал рукой в проход между камышами. — Там удобнее лодку спрятать. А за камышами лес.

Тишила повернул лодку в сторону прохода, и через минуту лодка нырнула в камыши. За проходом оказался небольшой залив с плоским песчаным берегом.

Лисий хвост привязал веревкой лодку к камышам.

— Я пойду в лес. Лук сделаю. Может, чего подстрелю, — сказал Тишила и начал выдергивать из лодки торчащие стрелы.

— Иди. А я костер подготовлю, — сказал Лисий хвост.

Тишила пошел в лес. Найдя заросли орешника, срубил мечом гибкий прут. Ножом ошкурил прут и из луба свил тетиву. Вскоре лук был готов. Конечно, ему было далеко до настоящего лука, но для охоты на мелкую дичь было достаточно.

С луком он пошел вдоль берега.

Тем временем Лисий хвост нашел подходящую палку на берегу и привязал к одному из концов три стрелы. Таким образом у него получилась острога.

Сняв сапоги и штаны, Лисий хвост вошел по колено в воду и стал внимательно смотреть.

Вода была прозрачная и теплая, и сквозь нее хорошо просматривалось дно.

Лисий хвост прошел еще немного вперед, туда, где дно резко пошло в глубину, стал на краю и приготовил острогу.

Вскоре в воде появилась тень. Немедля Лисий хвост вонзил в нее острогу и через мгновение выдернул из воды рыбину и бросил ее на берег.

Рыба шлепнула пару раз хвостом и, жадно хватив широко открытым ртом воздух, замерла. О том, что она еще была жива, свидетельствовали судорожно открывающиеся жабры.

Лисий хвост снова замер.

Подобным приемом он выдернул из воды еще несколько рыбин.

— Этого нам хватит на ужин и на завтрак, — сказал он сам себе. Поплескав руки в воде, он смыл с ладоней рыбью кровь и чешую и пошел на берег.

Здесь он уронил острогу рядом с рыбой и занялся сбором хвороста.

Тишила, пройдя по берегу, убедился, что подстрелить дичь ему не удастся, и так как день клонился к ночи, не стал тратить времени на дальнейший поиск дичи, он поступил просто — зашел в воду и подстрелил стрелой пару здоровенных рыбин.

Когда он вернулся с добычей, Лисий хвост уже разводил небольшой костер.

— Вот рыбу подстрелил, — сказал Тишила, показав ему рыбу.

Лисий хвост кивнул головой на кучку пойманной им рыбы.

— Я тоже.

— Значит, с голоду не умрем. Теперь осталось только приготовить рыбу, — сказал Тишила, сел рядом с костром и занялся рыбой.

Он ножом вспорол брюхо рыбе и выкинул внутренности. Затем обернул рыбины большими листьями дикого щавеля, обмазал сверху слоем глины. К этому времени костер прогорел, и превратился в угли.

— Не клади хворост, — сказал Тишила и сунул рыбу в угли.

Через полчаса старшины уминали горячую рыбу за обе щеки.

Наевшись, старшины начали готовить себе место для сна: для этого нарубили веток и устелили ими землю рядом с костром. Затем сходили в лес и принесли запас дров, — это было самой важной процедурой для ночевки, потому что пока горит костер, дикие звери не опасны, — не любят они запах дыма.

Ночью им пришлось спать по очереди. Первым дежурил Лисий хвост. Вторую половину ночи — Тишила.

Чтобы не уснуть, Тишила взял длинную палку, заострил конец ножом, затем острый конец стал калить над слабым огнем.

В результате вскоре он получил короткое копье с острым концом.

Проверив пальцем остроту копья, Тишила подумал, что таким копьем можно будет, в случае чего, отбиться и от зверя и от худого человека.

Затем он подкинул дров в костер и стал смотреть в усеянное звездами небо. Звезды располагают к философии и ко сну. Через минуту размышлений над вечностью бытия, Тишила мирно похрапывал.

Проснулся он от резкого треска — словно хрустнула ветка под чьей-то ногой.

Тишила схватил копье и стал всматриваться в темноту. Там светилось несколько зеленых огоньков. Они не шевелились, и Тишила решил, что это светлячки.

Он подкинул веток в тлеющие угли, и костер лизнул огнем темноту, отчего та еще больше почернела. Огонь осветил землю вокруг костра, и Тишила увидел, что Лисий хвост лежит, натянув на голову кафтан.

Тишила подумал, что ветка могла сломаться под лапой какого-либо зверя, который, испугавшись огня и звука, постарался скорее уйти от опасного места.

— Скоро рассвет, — неожиданно сказал Лисий хвост, и Тишила вздрогнул.

— Фу, ты, испугал меня! — сказал Тишила.

— Зверь? — спросил Лисий хвост.

— Да, люди не ходят ночью по лесу, — сказал Тишила.

— И к лучшему: человек опасен и летом и зимой, а зверь летом сытый — не тронет, — сказал Лисий хвост, встал и начал поправлять одежду.

— Рано встал, — сказал Тишила.

— Пока соберемся, совсем рассветет. Нам лучше пораньше отправиться в путь, — сказал Лисий хвост.

Он взял одну из приготовленных вечером рыбин, сел рядом с костром и отковырнул глину с рыбы. Под воздействием жара и рыбьего сока листья, в которые была завернута рыба, превратилась в кашицу, и Лисий хвост снял ее ногтем вместе с чешуей.

— Теплая рыба, — сказал Лисий хвост и принялся осторожно отламывать куски рыбы, высматривая рыбьи кости у огня.

Тишила положил свое копье на землю, взял другую рыбу и принялся ее объедать.

Как только облака окрасились в розовый цвет и стало немного видно, старшины двинулись в путь.

А вскоре солнце уже поднялось над деревьями на берегу. Ночной туман, словно боясь горячих лучей, прятался в камыши.

Утренняя река ласково шептала тихой волной убаюкивающую песню.

Тишила сидел на корме, осторожно подправляя веслом, словно боясь спугнуть тишину с реки, движение лодки.

А Лисий хвост, пристроившись на носу на куче трав и веток, так что над бортом виднелась одна голова, рассуждал:

— К зиме в город вернутся многие жители, которые сейчас готовят запасы к зиме. Если даны и дальше будут так притеснять горожан, то недолго они просидят в городе. Народ быстро обозлится. А там уж разбираться не будут. С нашими людьми лучше не связываться: вроде и смирны, а только тронь, и костей не соберешь.

Тишила вздохнул и проговорил:

— А наши дома, наверно разграблены.

Лисий хвост рассудительно заметил:

— Даны, на зиму глядя, жечь город не будут. Не такие уж они и дураки. Поэтому наши дворы никуда не денутся.

— Добро заберут, — сказал Тишила.

— Ну и пусть. Я свое золото и серебро спрятал. А на золото все приобретешь заново, — сказал Лисий хвост.

— Я тоже спрятал золото и серебро, когда увидел, что даны подходят к городу, — проговорил Тишила и пожаловался: — А вот бабам не успел сказать, чтобы они уходили из города. Наверно, даны побьют их.

— Зачем? — удивился Лисий хвост. — Какая польза от дохлой бабы — только воздух будет портить.

— Но... Даны их будут обижать, — сказал Тишила.

Лисий хвост махнул рукой.

— Не сотрутся! — грубо сказал.

— Жалко женку. Я привык к своей, — сказал Тишила.

По лицу Лисьего хвоста пробежала тень, но, натужно рассмеявшись, он беззаботно проговорил:

— А сотрутся, так других найдем: баб у нас навалом, этого добра пруд пруди.

— А дети? — сказал Тишила.

— Детей жалко, — согласился Лисий хвост и замолчал.

Он смотреть куда-то далеко, где остался город. Так он смотрел с полчаса, затем приподнялся с встревоженным выражением на лице и приставил ладонь ко лбу, прикрывая глаза от солнца.

— Однако кто-то идет за нами, — наконец вымолвил он.

Тишила повернул голову и посмотрел назад. Действительно, за поворотом реки мелькнула черная точка.

— Ив самом деле, за нами кто-то идет, — сказал Тишила.

В глазах Лисьего хвоста появилось обеспокоенность.

— Далеко, жаль, не рассмотреть, — сказал он.

— Может быть какой-либо купец, — предположил Тишила.

— Может быть, — сказал Лисий хвост и опустился на лавку.

С минуту он молчал, наблюдая, как нос лодки разрезал струи воды.

Но вот впереди показался очередной поворот, и лодку течением стало прибивать к берегу.

Тишила поворотом весла подправил движение лодки, стараясь, чтобы она держалась середины.

Лисий хвост подал голос:

— Купцы, это хорошо... догонят, пересядем к ним... хоть хлеба дадут... а то без хлеба еда не еда.

— А если это не купцы? — предположил Тишила.

— Да кто же здесь еще может быть? — раздраженно возразил Лисий хвост, которому не понравилось предположение товарища.

— А даны? — сказал Тишила.

— У них сейчас в городе дел навалом. Потом, как же они могли нагнать нас так быстро, если они вышли из города на рассвете? — успокаивая себя, сказал Лисий хвост.

— Они могли переночевать на берегу неподалеку от нас. Не зря же я слышал шум в лесу, — сказал Тишила.

— Если бы это даны шумели, то они напали бы на нас, когда мы спали, — сказал Лисий хвост.

— Да, ну, а все же? Если они все-таки послали погоню за нами? — сказал Тишила.

— Делать им больше нечего, как гоняться за нами, — зло возразил Лисий хвост, приподнялся и снова, приложив ладонь ко лбу, стал вглядываться вдаль. Через некоторое время уже обеспокоенно проговорил:

— Кажись, однако, нагоняют.

Тишила отвлекся от управления лодкой, обернулся и заметил:

— Никак парус поставили: ветер-то попутный.

— Нам бы тоже пригодился парус, — промолвил Лисий хвост, не отрывая взгляда от преследующего судна. Но вскоре река сделала поворот, и судно исчезло из виду.

— Может, пристать к берегу и спрятаться? — подумал вслух Тишила.

Лисий хвост раздраженно сплюнул в воду и сказал:

— Неплохо бы. Но тут берег голый, лодку негде спрятать. А уходить в лес? До снега не выберемся в жилые места. Места тут дикие. Нет, надо все же посмотреть, кто за нами идет. Вдруг и в самом деле какие купцы?

Последние слова Лисий хвост уже проговорил с тоской, потому что он уже и сам не верил, что следовавшее за ними судно было и в самом деле купеческим.

Купцы ходят на ладьях, а сзади шел струг. На струге купцу товар негде положить, струг — военное судно.

Он начал прикидывать, что делать, когда струг нагонит их, как вдруг он выскочил из-за поворота.

По флагам, собачьей голове на носу и щитам уже не приходилось сомневаться, что это было военное судно данов.

Корабль с наполненным ветром парусом шел по течению, к тому же команда часто орудовала веслами, потому корабль двигался очень быстро — словно летел по воде.

— Это за нами! — воскликнул Лисий хвост и схватился за меч.

Тишила стал лихорадочно грести к недалекому берегу.

Он правильно рассчитывал, — если на воде для двоих человек уцелеть никаких шансов не было, — все решит численный перевес, — то на берегу, если хорошо постараться, все же можно отбиться и уйти в лес. Далеко в лес даны вряд ли пойдут, — они воины моря.

Однако время было упущено — корабль данов уже был совсем близок, и с него некоторые лучники начали уже пускать стрелы.

Стрелы совсем немного не долетали до лодки и падали в воду, но как только первая стрела попадет в лодку, за ней испуганной стаей поднимется целая туча стрел.

Остальные лучники уже были наготове и целили в беглецов, натянув тетивы. В любое мгновение они могли выпустить добрую сотню стрел.

Под таким смертельным градом никто выжить не сможет.

К счастью, усилия Тишилы вознаградились, — лодка врезалась в берег, когда стрела упала, не долетев пяти шагов до нее.

На берегу стояла огромная сосна. Не теряя времени, старшины вывалились из лодки и рванулись за спасительное дерево. И вовремя, так как вокруг них в землю начали втыкаться стрелы.

Добежав до дерева, Лисий хвост и Тиши л а, прижались к липкому от смолы стволу. Они понимали, что надо бежать дальше, в лес, но от страха они не могли сделать и шагу, только в ужасе смотрели на впивающиеся в дерево стрелы.

А даны тем временем подошли к берегу и начали высаживаться.

Старшины поняли, что пройдет еще немного времени, и даны их схватят.

— Мы пропали! — прошептал трясущимися побелевшими губами Тишила.

Закончив кровавую забаву с казнями, Готлиб почувствовал голод и подал знак рукой.

У его плеча тут же склонился один из слуг, стараясь не упустить ни малейшего слова конунга.

— Скажи Олаву, что скоро иду обедать, — коротко сказал Готлиб, и слуга исчез.

— Живучие же они! — с удивлением проговорил Харальд, заметив движение на теле одного из казненных.

— Дикари всегда живучие. Чтобы их убить, им мало отрубить голову, их надо еще и подтолкнуть, — сказал Готлиб.

— Это ужасно, — сказал Харальд.

— Ты так думаешь? — спросил Готлиб, бросив удивленный взгляд на Харальда. Отметив, что у Харальда бледное лицо, Готлиб сказал: — Вот уж чего-чего, а сентиментальности за тобой не замечал.

— Я о том, что они такие живучие, — сказал Харальд.

— А-а! — сказал Готлиб. — А я думал, что ты уже стар стал. В старости все становятся впечатлительными.

— Эй! Добей их. —- крикнул Харальд палачу, который убирал свой инструмент в деревянный ящик, и вернулся к разговору с конунгом. — Знаешь, конунг, мне иногда кажется, что мы слишком жестоки с местным населением.

— Сколько тебе лет, Харальд? — спросил Готлиб.

— Не знаю. Мои родители умерли от голода, когда я еще был маленький. Чтобы выжить, я жил на причале, там всегда кусок гнилой еды найдется. А когда подрос, стал воином. Думаю, что мне около пятидесяти лет, — сказал Харальд, и на его глазах блеснула слеза.

— Да, ты стал старый, — сказал Готлиб.

— Я стар, но я не слаб — моя рука еще крепко держит меч, — сказал Харальд.

— Знаешь, Харальд, думаю, после этих казней дикари долго не поднимут голову, — сказал Готлиб.

— Сомневаюсь, — покачал головой Харальд. — Возможно, мы зря казнили старшин.

— Почему? — спросил Готлиб.

— А кто будет управлять людьми? Мы воины, наше дело брать дань, а не пасти коров, — сказал Харальд.

— Найдутся другие, — сказал Готлиб.

— Эти старшины боялись нас, и потому они готовы были выполнить любое наше приказание. Наверно, мы погорячились. Выпороли бы их, и этого хватило бы, — сказал Харальд.

— Я не позволю себе сомневаться в своих действиях, потому что мы не можем ошибаться: если мы казнили старшин, то, значит, сделали это правильно. Если я начну сомневаться, рассуждать о морали, то мне наступит конец. Потому что я не философ, я конунг. Быть конунгом — кровавое дело, — сказал Готлиб.

— Ты прав, конунг, воин не должен рассуждать, — сказал Харальд.

— Но вот в чем я ошибся, так это в том, что разрешил казни устроить на своем дворе, — весело сказал Готлиб. Заметив удивленный взгляд воеводы, пояснил: — Сейчас жарко и через пару дней эти завоняют, тогда тут не продохнешь. Распорядись, чтобы ночью всю эту дохлую говядину убрали со двора.

— Пусть сейчас убирают. А то вид будут портить, — сказал Харальд и отдал приказ слуге: — Скажи, чтобы убрали трупы.

— Мне трупы аппетит не отбивают — сказал Готлиб.

— А меня выворачивают, — сознался Харальд, и немного подумав, добавил: — Но город не может оставаться без управления. И кого теперь изберут дикари вместо казненных старшин, не очень ясно...

Готлиб перебил его:

— Кого угодно! Главное, чтобы кто-то отвечал за это стадо. Не устроят нас новые старшины, и их повесим.

— Надо кого-либо из наших назначить городским посадником, — предложил Харальд.

— Олав подошел бы для этого. Жаль, я уже назначил его управляющим во дворце, — сказал Готлиб.

— Посадником можно назначить Герарда. Воин смелый и решительный. С дикарями жесток, — сказал Харальд.

— Управляющего другого можно будет назначить, — задумчиво проговорил Готлиб. — Да к тому у нас же есть и эта красотка-ключница. Она сообразительная. И, кажется мне, что язык наш понимает. Она и сама справится с управлением дворцом.

— Да? И отравит нас в недобрый час, — возразил Харальд.

— Не отравит, — сказал Готлиб.

— Это почему? — недоверчиво спросил Харальд.

— Потому что женщины — существа не такие, как мужчины. Для женщины не имеет значения племя, в котором она живет, для нее важен только муж, который кормит ее и ее потомство. А потому она будет послушна и предана тому, кто даст ей сытную жизнь, — сказал Готлиб.

— Однако ты знаток женщин, — сказал Харальд и с иронической улыбкой на губах заметил: — Однако почему-то до сих пор не завел жены.

Готлиб, усмехнувшись, спросил:

— А зачем мне жена, если мне всегда есть с кем спать?

— Это шлюхи, — сказал Харальд.

— Я столько видел женщин, что меня уже ничто не удивит в них. Они все одинаковы, и шлюхи, и королевы. Одинаковы даже их речи. Только в цене они различаются, — сказал Готлиб.

— Благородные женщины всегда дороже, — сказал Харальд.

— Как сказать... королев легко спутать со шлюхами. И те, и другие носят слишком яркие наряды. И те, и другие слишком падки на деньги, — сказал Готлиб.

— А как же иначе? Ведь они занимаются одним и тем же делом, продают свое тело в обмен на деньги. Только королевы дороже уличных шлюх, иначе какие же они тогда королевы? — сказал Харальд.

— Поэтому на королевах женятся не по любви, а из расчета. Для любви мне женщин хватает, а для расчета — спешить не стоит. Поэтому дружище, несложно догадаться, почему я не спешу связывать себя узами брака.

— Понял. Ты хочешь взять в жены королеву. Но кого ты все же назначишь посадником? — спросил Харальд.

— Олава, — сказал Готлиб.

— Но, почему именно Олав? Разве у нас нет других хороших воинов? Чем Герард хуже его? — спросил Харальд.

— Он знает язык дикарей, — сказал Готлиб.

— Чтобы управлять, не обязательно знать язык тех, кем управляешь. Мы управляем скотом и свиньями, но не знаем их языка. Главное, чтобы они понимали наши желания, — сказал Харальд.

— Однако ты мудрец, — усмехаясь, проговорил Готлиб.

— Олав ничем не лучше других, в дружине много воинов гораздо лучше его. Ты балуешь его. Других это обидит, — с осуждением проговорил Харальд.

— Кого хочу, того и люблю. Я — конунг, — сказал Готлиб.

— Но он мягок, безволен. Не слишком ли он будет добр к дикарям? — с сомнением спросил Харальд.

— Ничего, мы дадим ему в помощники твоего любимца Герарда. Олав будет добр, а Герард жесток. А потому дикари, как собаки, будут тянуться к «доброму» Олаву. Это поможет ему управлять дикарями, — сказал Готлиб.

— Герард не мой любимец.

— Неважно.

— Ну, если так... — проговорил Харальд.

— Именно — так, — резко отрубил Готлиб.

Харальд догадался, что Готлиб больше не желает обсуждать свое решение, и замолчал, думая, как перевести разговор на другую тему.

Между тем слуги начали убирать трупы со двора, и Готлиб спросил:

— А что, Харальд, дальше уже ничего интересного не будет?

— Нет, — сказал Харальд.

— Тогда пошли обедать, — сказал Готлиб и громко объявил стоявшим неподалеку данам: — Господа, прошу на обед!

Старшие дружинники оживились.

Готлиб поднялся и пошел в терем.

Харальд двинулся за ним, а следом за ними и остальные дружинники.

На полпути Готлиб остановился и сказал:

— Харальд, знаешь, мне кажется, что пора нам послать проведать, чем занимаются славяне в Кореле.

— Я распоряжусь, — сказал Харальд.

— Сегодня же пусть идут, — сказал Готлиб. — Что-то у меня нехорошее предчувствие.

— Сегодня к вечеру уйдут, — сказал Харальд. — 'А вообще-то у меня нехорошее предчувствие на сердце с тех пор, как мы оказались в этом городе.

— Это чувство у нас из-за того, что проделка с Годофридом не удалась, — сказал Готлиб.

— Неудача всегда ложится на сердце тяжелым камнем. Этот камень даже новой удачей не снимешь, — сказал Харальд.

— Да, — задумчиво проговорил Готлиб. — Камень неудачи можно снять только одним способом — убив своего врага.

— Для этого необходимо большое войско, — сказал Харальд.

— Если мы удержимся на этой земле, то оно у нас будет, — сказал Готлиб и поинтересовался: — Кого думаешь послать в разведку?

Харальд на мгновение задумался, потом сказал:

— Пошлю-ка Трюгви.

— Трюгви хороший воин, — сказал Готлиб.

Трюгви, услышав свое имя, подался поближе к кощту.

— Я здесь, — сказал он бодро.

— Вечером ты пойдешь в разведку, — сказал Харальд.

— Сколько мне с собой взять воинов? — спросил Трюгви.

— Возьми струг с десятком воинов, — сказал Готлиб.

— Конунг разреши послать в разведку людей побольше? — спросил Харальд.

— Сколько, — целое войско? — насмешливо спросил Готлиб.

— Три струга, на каждом по десятку воинов, — сказал Харальд.

— Тридцать воинов в разведку? А почему так много? Харальд, ты сошел с ума? У нас и так людей мало, — сказал Готлиб.

— А пусть, если представится случай, Трюгви попробует взять город, — сказал Харальд.

Готлиб насмешливо проговорил:

— Ты сказочник, Харальд, если мы всем войском не смогли их взять, то трем десятками воинам там делать нечего!

— Но ведь нам же удалось взять этот город, не потеряв ни одного человека, — напомнил Харальд.

— Ладно, только чтобы к завтрашнему вечеру они вернулись назад, — неохотно согласился Готлиб и двинулся дальше.

Скоро он оказался в горнице, где уже был накрыт длинный стол.

Готлиб сел в кресло Харальд рядом с ним. Дружинники расселись на лавки по старшинству.

Слуги принялись разливать вино в чарки.

Как только вино было налито, Харальд поднял чарку с вином и провозгласил:

— За здоровье конунга.

Остальные даны поддержали его одобрительными криками.

Готлиб приложил чарку ко рту и осушил ее. Затем взял с чаши небольшой соленый огурчик и с хрустом надкусил его.

Слуги вновь наполнили чарки вином. Затем принесли горшки, глиняные миски и ложки. Даны бросали недоумевающие взгляды на эти приготовления.

Когда все было разложено, появилась Милана и открыла стоявший перед Готлибом горшок: из горшка повалил пар, и горницу наполнил приятный запах.

Милана серебряным черпаком налила в миску перед Готлибом густые щи с янтарным слоем жира.

— Ешьте на здоровье, — проговорила Милана и пододвинула к конунгу ложку.

— Что это? — изумленно спросил Готлиб.

— Это щи — хорошая пища для настоящих воинов, — ответила Милана.

Готлиб ложкой помешал щи, зачерпнул, поднес ко рту, но попробовать не решился.

Милана пояснила:

— Это то же, что и суп, только сварен из мяса и капусты.

— Суп из вареной капусты — это разве еда? — сказал Готлиб.

— Между прочим, капустой кормят римских воинов перед боем, — сказала Милана.

— Откуда ты это знаешь? — спросил Готлиб.

— Я гречанка! — гордо проговорила Милана.

Этот довод оказался для Готлиба весомым, и он все же попробовал щи. Съел несколько ложек щей, отодвинул от себя миску, и сказал:

— Нет, эта пища не для меня!

Глядя на конунга, и бояре стали отодвигать от себя миски со щами.

В глазах Миланы появилось презрительное выражение, она подала знак, и горшки со щами слуги унесли, а взамен принесли тушу жареного кабана. Даны повеселели — эта пища им оказалась привычной.

Милана заметила вслух:

— Однако в кладовых мяса осталось не больше, чем на неделю.

— Значит, пора идти на охоту, — сказал Готлиб и приказал Харальду: — Дружище, собирайся завтра на охоту. Только возьми из местных дикарей проводника, чтобы не заблудиться.

Услышав о предстоящей охоте, дружинники оживились, — им уже надоело сидеть в городе. Оставшаяся часть обеда была посвящена обсуждению деталей охоты. При этом обнаружилось, что все же не все желающие могут поехать на охоту, так как оставлять город без присмотра было опасно

Эта тема навела Готлиба на мысль.

— Харальд, если нас так мало, то как же нам собирать дань с других племен? — обратился он к Харальду.

Харальд громко засопел, но ничего не сказал.

Олав осмелился вмешаться в разговор.

— Местные говорят, эти земли так далеко протянулись, что, чтобы дойти до их края, нужно два, а то и три месяца, — сказал он.

Харальд рассудил:

— С малым войском по чужим землям в такие дальние походы ходить опасно.

— А как же местный князь брал с них дань? — возмущенно спросил Готлиб.

Олав дал справку:

— Местному князю не надо было сторожить город, это его город. Поэтому он мог уходить даже всей дружиной. Горожане в случае опасности сами оборонялись.

— Получается, что мы все силы будем тратить на удержание города, но тогда мы не сможем брать дань с других городов — и на что нам жить? — сделал невеселый вывод Готлиб и призадумался. Через некоторое время Харальд прервал его молчание.

— Выход есть — нам нужно больше воинов, — сказал он.

— Где их только взять? — пробурчал Готлиб

— Послать гонцов в Данию и кинуть клич, — предложил Харальд.

Готлиб вздохнул и проговорил:

— Послать-то можно, но на то, чтобы собрать людей, необходимо время, и придут они как раз к зиме. И чем мы их будет кормить?

— А зачем к зиме? Все равно не успеют прийти — здесь рано реки замерзают. Пусть приходят весной. А как придут, уже смело можем идти покорять местные племена, — сказал Харальд.

— Доброе предложение, — согласился Готлиб. — Вот и отбери-ка, Харальд, людей половчее, чтобы словами побольше народа соблазнили.

Харальд рассмеялся:

— Тут в особой ловкости нет нужды, надо только пустить слух о богатстве этого города, так сюда повалят толпы любителей дармовщинки.

— Хорошо. Готовь послов, — сказал Готлиб.

Заметив, что даны высаживаются на берег, Тишила приготовил меч к бою.

— Ты что делаешь? — изумился Лисий хвост.

— Я не дамся им живым, — сказал Тишила. — Как только подойдут ближе, сам на них брошусь.

— Если ты будешь сопротивляться, то они прикончат и тебя, и меня, — ужаснулся Лисий хвост.

— Зато умру, как воин. С честью, — мрачно сказал Тишила.

Лисий хвост медленно начал вынимать меч из ножен.

— Да и я вижу, что придется драться. Наверно, это и правильно, возьмут — живыми кожу сдерут. Даны везде славятся своим зверством. Так лучше умереть с честью, — сказал Лисий хвост.

Не ожидая встретить сопротивления, даны рванулись к беглецам. И когда до укрытия старшин осталось не более пяти шагов, те выскочили из-за дерева, точно разъяренные тигры из засады.

Даны, не ожидая такой яростной встречи, отпрянули. Пока они приходили в себя, старшины сблизились с ними и нанесли первые удары.

Два дана упали, обливая алой кровью желтый песок. Но остальные быстро пришли в себя, и теперь на каждого словенина наседали по пять данов.

Силы были явно неравны, к тому же даны обычно намазывали змеиным ядом лезвия мечей, а старшины не имели доспехов, поэтому малейшее ранение могло привести к фатальному концу для них.

Наверно бы, все так и закончилось.

Здоровый Тишила еще ловко орудовал мечом, нанося сильнейшие удары из стороны в сторону, он уже не выбирал соперника, и даже наступал. А вот более слабому телом Лисьему хвосту уже приходилось плохо: он устал и, прижавшись спиной к дереву, теперь скорее отмахивался от данов, словно от надоедливых опасных шершней.

Ему требовалась хотя бы небольшая передышка. Он видел, что Тишиле приходится сражаться даже с большим количеством данов, чем он, и тем не менее видя, что силы оставляют его, умоляюще простонал:

— Тишила, помоги, погибаю!

Тишила бросил на него быстрый взгляд, — Лисий хвост уже опускался на одно колено, — и резко рванулся в его сторону. Ему удалось ускользнуть от своих соперников и поразить мечом одного из данов, осаждавших Лисьего хвоста, и встать рядом с ним.

Даны, не ожидавшие от Тишилы этого маневра, на мгновение растерялись, но этой передышки хватило Лисьему хвосту, чтобы подняться с колена и приготовиться дальнейшей битве.

Однако даны, видя, что победа над двумя словенами обходится для них слишком дорого, переменили тактику нападения: окружив дерево, они отошли на пять-шесть шагов и стали ждать.

— Чего это они? — вытирая рукавом льющийся потоком по лицу пот, спросил Лисий хвост.

— Не знаю. Наверно, помощи ждут, — сказал Тишила.

Он оказался прав, на помощь мечникам пришли лучники. Теперь была понятна новая тактика данов, —- лучники с шести шагов в течение нескольких секунд просто пригвоздят словен к дереву.

— Если хотим остаться живыми, надо немедленно прорываться! — тихо взвыл Тишила, который уже почувствовал ледяное дыхание богини смерти Морены.

— Ага! — сказал Лисий хвост. Наклонился, зачерпнул горсть земли, протер окровавленные ладони и крепко ухватил ручку меча. Лицо его превратилось в черный гранит.

— Нам неоткуда помощи ждать. Мы умрем, — обреченно сказал Тишила.

— Я готов! — сказал Лисий хвост.

— На счет «три»! — сказал Тишила и начал счет: — Раз... два...

«Три» сказать он не успел, потому что идущие к дереву лучники вдруг стали спотыкаться со стрелами в груди, а плотное кольцо данов разорвал смерч: он крутился, и меч сверкал в его руках, точно лучи в короне Ярилы. И после каждого удара на песок сыпались мертвые даны.

Тишиле и Лисьему хвосту показалось, что сам Перун, повелитель молний, вдруг сошел на землю, чтобы защитить несчастных словен.

Тут же в ряды данов врезалась еще одна такая же смертоносная мельница. Естественно, даны такого напора не смогли сдержать и бросились к своим стругам спасаться.

Разглядев, что за рыцарь вмешался в сражение, Лисий хвост удивленно вскрикнул:

— Тю, да это же Медвежья лапа!

Но Медвежьей лапе было не до объятий со старыми знакомыми, он крикнул, — за мной! — и рванулся вслед за данами.

Подхваченные его порывом, старшины ринулись за ним, и вскоре эта четверка крушила данов на струге. Видя такое дело даны начали в панике выпрыгивать из струга в воду, но и здесь им не было спасения. С берега Белка расстреливал данов из луков.

Оставшиеся в живых даны бросили оружие и подняли руки.

Белка и Тишка связали им руки и выстроили в линию.

Тяжело дышащий Медвежья лапа, — ранение давало знать о себе, — подошел к пленным данам.

— Вы кто такие и что тут делаете? — задал он вопрос.

Даны не понимая словенского языка, растерянно переглядывались.

Медвежья лапа начал сердиться.

— Если не будете отвечать, я сейчас вас убью, — сказал Медвежья лапа.

В дело вмешался Лисии хвост.

— Они не отвечают потому, что не знают нашего языка. Это даны, — сказал он.

— А что они тут делают? — спросил Медвежья лапа.

— Они гнались за нами, — сказал Лисий хвост.

— А чего это даны гоняются за двумя старшинами? — спросил Медвежья лапа.

— Мы убили сторожа и украли лодку, — широко улыбаясь, ответил Лисий хвост.

Медвежья лапа бросил взгляд на молчащего Тишилу и спросил:

— А почему этот все время молчит? Он — немой?

— Почти, — сказал Лисий хвост. — Это же Тишила!

Медвежья лапа пристальнее взглянул на Тишилу и наконец узнал его.

— Ба, это же и впрямь Тишила. Ты такой грязный, что я тебя не узнал, — сказал он.

— Здрав будь, боярин, — неохотно выдавил из себя Тишила.

— И ты будь здрав, — с усмешкой ответил Медвежья лапа и похвалил Тишилу: — Однако воин ты хорош. Не зря говорят, кто мало говорит, тот много делает.

— Я тоже хорошо сражался, — сказал Лисий хвост. — Если бы не я...

— Да, ты, тоже молодец, — сказал Медвежья лапа, повернулся к пленным и начал их считать. На это ушла секунда, и Медвежья лапа констатировал: — Их пятеро.

Он прошелся вдоль строя пленных, вглядываясь в их лица. Наконец остановился и сказал:

— И что же с ними делать?

— Убить их, — сказал Тишила.

— Глупости говоришь, Тишила! — сказал Лисий хвост. — Надо их сделать рабами.

— По обычаю пленных должны выкупить, — сказал Медвежья лапа.

— Это даны. Они не выкупают своих. Тем более что это обычные мечники. Никто за них ничего не заплатит, — сказал Лисий хвост.

— Их убить надо, — сказал Тишила.

— Не будем их убивать. Если за них не захотят дать выкуп, то пусть сами отработают выкуп в течение пяти лет. Таков наш обычай, — сказал Медвежья лапа.

Он взглянул на испуганные лица данов и задал вопрос:

— Лисий хвост, они нас поняли?

— Нет. Это же даны. Они тупые и не знают других языков, — сказал Лисий хвост.

— А ты знаешь их язык? — спросил Медвежья лапа.

Лисий хвост покраснел и сознался:

— В общем-то, не знаю, но пару слов запомнил.

Медвежья лапа обратился к Тишиле:

— А ты знаешь их язык?

— Нет, — буркнул Тишила.

Медвежья лапа снова повернулся к Лисьему хвосту.

— Тогда ты, как самый умный среди нас, объясни им, что они будут в плену пять лет. Как только отработают выкуп, я их выпущу, — сказал он.

Лисий хвост выбрал пленного с лицом поумнее и начал, зачем-то ломая словенский язык, объясняться с ним. Это еще больше затруднило дело. Пленный его не понимал.

Картина объяснения вскоре стала настолько невыносимой, что Медвежья лапа и Тишила, чтобы их не слышать, отошли в сторону на десяток шагов.

— Лучше было бы их сразу убить, — сказал Тишила. — Меньше было бы мучений для всех.

— Да, когда два умника начинают объясняться между собой, то остальным, во избежание ущерба для своего ума, лучше держаться от них подальше, — сказал Медвежья лапа.

Побив данов и захватив судно, Медвежья лапа и старшины сели отдохнуть на берегу.

Белке и Тишке Медвежья лапа поручил собрать трофеи и навести на судне порядок: выкинуть трупы в воду, вымыть кровяные пятна. Крови он не боялся, но предпочитал, чтобы судно было чистым.

Тишила присел у воды и отмывал песком руки от грязи, смешанной с кровью. Медвежья лапа протирал меч пучком сухой травы.

Глядя, как под руководством Тишки и Белки пленные спускают в воду тела убитых данов, Лисий хвост, задумчиво кусая травнику, проговорил:

— Завтра утром даны пошлют второй струг, увидят, что мы побили данов, совсем разозлятся.

— Пока еще сегодня, а до завтра тела уплывут по Волхову в Ильмень. Ничего они не найдут, — сказал Медвежья лапа.

Лисий хвост кивнул на судно и спросил:

— А струг? Его в кошель не спрячешь. Найдут.

— А мы его и не будет отдавать данам, — сказал Медвежья лапа.

Тишила выпрямился и мрачно проговорил:

— Струг можно угнать в какой-либо залив и утопить в камышах.

— Правильно мыслишь, старшина, — проговорил Медвежья лапа. — Только топить струг не будем, он и нам самим пригодится.

Лисий хвост бросил на боярина подозрительный взгляд и спросил:

— Ты что удумал, боярин?

Тишила подошел и сел на траву рядом с боярином.

Медвежья лапа вытянул вперед меч и прошелся по лезвию внимательным взглядом. На полированной поверхности клинка вспыхивали голубоватые огоньки.

— Хороший меч, — проговорил Медвежья лапа.

— Хороший, — подтвердил Лисий хвост. — И что?

— С таким мечом должно бить врага, — сказал Медвежья лапа.

— Ты с ума сошел, боярин. Один в поле не воин! — сказал Лисий хвост.

— А я не один, — сказал Медвежья лапа.

Лисий хвост бросил взгляд на приятеля и спросил:

— Ты понял, Тишила, что наш боярин собирается делать?

Тишила кивнул головой и коротко сказал:

— Понял: он хочет бить данов.

Медвежий хвост рассмеялся и сказал:

— Однако догадливые вы, старшины. Конечно, мы возьмем этот струг и пойдем на нем в Корелу.

Тишила глубокомысленно заметил:

— Впятером мы не управимся со стругом.

— Мы спрячем струг в камышах, а через пару дней вернемся с моими людьми — они у меня обучены воинскому мастерству... — сказал Медвежья лапа.

Тишила проговорил:

— Ага.

Лисий хвост сказал:

— Видели, как твой человек с луком управляется. Любой боярин позавидует ему.

— Наберу человек двадцать и дам им оружие, — развивал Медвежья лапа свой план.

Лисий хвост пошарил рукой рядом с собой, нащупал камешек и бросил его в воду. Наблюдая, как камешек поскакал по воде, напомнил:

— Мы не сможем пройти мимо города. Там на реке у данов стоит стража.

— Пройдем, — уверенно проговорил Медвежья лапа, — мы ночью пройдем, и даже если нас заметят, пока очухаются, и наладят за нами погоню, мы уйдем на Нево-озеро.

Лисий хвост бросил очередной камешек в воду и, наблюдая, как по водной глади расходятся круги, заметил:

— Нам бы вернуться в город, что нам делать в дружине Буревого? Мы не дружинники.

Тишила, поглядывая на Лисий хвост, пробормотал:

— И в самом деле, нам лучше вернуться в город.

— Боярин! — крикнул со струга Тишка. — Судно мы убрали, можно плыть.

— Щас! — сказал Медвежья лапа и встал, отряхивая с одежды песок.

Отряхнув, сказал:

— Как хотите, старшины, неволить не буду, а до города могу довезти и высадить. Только как вы пройдете в город?

— Пройдем, — хитро улыбаясь, сказал Лисий хвост.

Старшины поднялись на ноги.

— Интересно — как? — скептически спросил Медвежья лапа.

— Как и вышли. Мы проберемся незаметно в город по тому же подземному ходу, по какому и ушли. Даны, наверно, уже утихли. И пока Буревой будет собирать войско, мы постараемся подговорить старшин, чтобы они помогли прогнать данов, — изложил план Лисий хост.

— Ладно, помощь из города князю сильно поможет, — проговорил Медвежья лапа. — Заодно покажете и подземный ход; нам он пригодится при осаде города. А сейчас...

Медвежья лапа подошел к стругу.

— Тишка, вместе с Белкой спрячете струг в камышах, где-либо в старице. К утру постарайтесь вернуться, — приказал Медвежья лапа.

— А что с пленными делать? — спросил Тишка.

— Пленных возьмите с собой. Пусть они помогут прятать струг, — сказал Медвежья лапа.

— Да, сейчас отправимся, — ответил Тишка и полез в струг.

А, Медвежья лапа, отдав распоряжение, вернулся к старшинам и сказал:

— А мы поедем в мою усадьбу, там передохнем пару деньков и подготовимся к походу.

Чтобы раньше времени не пугать старшин, Медвежья лапа во время разговора не заикнулся о смерти князя Буревого.

Утром Стоум и Ратиша, по заведенному новому порядку, пришли на доклад к Гостомыслу.

Гостомысл был уже одет. На нем была домашняя одежда: белая рубаха из тонкого мягкого полотна и синие штаны; на ногах красные полусапожки, тонкие и обтягивающие икры, как чулки.

Он как раз завтракал. Завтракал скромно: на столе стояли молоко в большой коричневой крынке и блюдо с пирожками.

Войдя в комнату, Стоум и Ратиша сначала, согласно правилам приличия, поклонились хозяину, затем пожелали здоровья: сначала Стоум, как старший, потом Ратиша. Затем начали спрашивать, хорошо ли почивал князь.

— Хорошо, — сказал Гостомысл и пригласил: — Присаживайтесь со мной завтракать.

Стоум сел напротив Гостомысл а. Ратиша налил два стакана молока, один пододвинул Стоуму, другой оставил себе, взял самый маленький пирожок.

— С чем пирожки? — спросил он.

— С капустой, — сказал Гостомысл.

— А-а! — сказал Ратиша и сел чуть в стороне.

Стоум, чуть-чуть отхлебнув, начал доклад о состоянии дел. Ничего нового он не сообщил. Гостомысл кивнул головой и спросил Ратишу, что он может сказать.

— В город я людей отправил, — сказал Ратиша.

— Хорошо, — сказал Гостомысл.

— В дружину хотят вступить еще несколько человек, — сказал Ратиша.

— И это хорошо, — сказал Гостомысл. — А добрые ли они воины?

Ратиша смутился.

— Да как сказать... ребята они крепкие, но в битвах, конечно, не бывали. Да у нас почти все такие, — сказал он.

Гостомысл взглянул на Стоума и задал вопрос:

— Боярин, старые воины учат молодежь?

— Учат. А как же! — ответил Стоум и мотнул головой. — Но из молодежи, пока они не побывают в битве, все равно воины никакие.

— Да. Я это знаю по себе, — сказал Ратиша.

— Потому что в битве важно умение, но еще важнее дух, — сказал Стоум.

— А сколько у нас старых воинов? — спросил Гостомысл.

— Некоторые старые воины все же не ушли. Теперь старой дружины будет полусотня, — сказал Стоум.

— Мало, — сказал Гостомысл.

— И это хорошо. Самые опытные бояре остались в дружине, — сказал Стоум.

— Чем они сейчас занимаются? — спросил Гостомысл.

— Несколько человек, как мы и договаривались, я послал послами в племена; остальные учат молодежь. Правда, у нас не хватает стариков учить молодежь, — доложил Стоум.

— А что известно о разбойниках? — спросил Гостомысл.

Стоум покраснел.

— Не знаем, — сказал он после секундного замешательства.

— Ну и как мы собираемся воевать с разбойниками, если не знаем, где они и чем занимаются? — насмешливо спросил Гостомысл.

— Надо послать разведку, — вмешался в разговор Ратиша.

Стоум покосился на него.

— И сам знаю, что надо послать, да вот кого? — сказал он с обидой в голосе.

— Ну, ты же сказал, что у нас полусотня старой дружины, — сказал Гостомысл.

— Отправим воинов в разведку, а кто будет защищать город? Молодежь, что ли? Они — «защитят», — сказал Стоум.

Гостомысл начал сердиться.

— Боярин, нельзя только и делать, что сторожить стены. Сколько мы просидим в Кореле? Не забывай, что Корела город не наш. Мы здесь сидим, потому что это терпит карельский князь. Но ведь всякому терпению рано или поздно приходит конец.

— С такой малой силой, как у нас, нам нельзя победить войско данов, — сказал Стоум.

Гостомысл резко встал и раздраженно заходил по комнате, наконец остановился около боярина и раздраженно сказал:

— Мы уже говорили об этом, все войско не можем победить, а по частям бить можем! Говорим, говорим, а воз и ныне там. Так у нас и все оставшиеся дружинники разбегутся.

Стоум встал и с виноватым видом сказал:

— Но что же делать? Сил у нас мало!

— Для начала, хотя бы послать разведку на Нево-озеро! А то сидим, словно слепые кутята, — сказал Гостомысл.

Ратиша встал.

— Князь, разреши мне сходить на разведку на струге! — попросил он и хохотнул: — А попадется на пути какое судно разбойников, нападу на них.

Стоум перебил его:

— Тебя с твоими неумелыми сопляками даны на первой же рее повесят.

— Пусть мы и неумелые сопляки, зато не трусы! — возразил Ратиша и, глядя прямо в побагровевшее от гнева лицо боярина, многозначительно добавил: — Как некоторые из «опытных»...

Стоум затрясся, и руки сами собой сжались в кулаки.

Ратиша не испугался, глядел ему прямо в глаза.

— Ты, боярин, кулаками не тряси. Можешь и сдачу получить, — дерзко проговорил он.

Видя, что Стоум и Ратиша вот-вот схлестнутся, как два бойцовых петуха, Гостомысл поспешил вмешаться:

— Угомонитесь, бояре. Еще не хватало, чтобы мои лучшие друзья подрались. Если чешутся кулаки, сбегайте к данам и задайте им трепку.

— А чего он называет нас сопляками? — сказал Ратиша.

— А чего ты глупости предлагаешь? — сказал Стоум.

— Какие еще глупости? — обиженно спросил Ратиша.

— Такие! Как ты можешь говорить, что на одном струге с одними мальчишками сходишь в море и побьешь данов? Даны тебе что — трехмесячные щенки?

— Хватит спорить! — резко оборвал Гостомысл их спор, сел за стол и сказал: — Садитесь, будем говорить по делу.

Стоум и Ратиша повиновались его распоряжению, но сели по разные стороны стола.

— Что на вас напало? Сцепились, словно собаки. Своими распрями вы погубите меня и себя, — зло выговорил Гостомысл.

Стоум и Ратиша молчали, виновато уставившись взглядом в стол.

— Ваша распря только подтверждает, что засиделись вы в городе, зажрались и обленились, — сказал Гостомысл.

— Но... — попытался возразить Стоум.

— Никаких «но»! Я не понимаю тебя, боярин, говоришь умные вещи, а как доходит до дела, ты словно засыпаешь! — оборвал его Гостомысл.

— Я стараюсь не рисковать лишний раз, — попытался оправдаться Стоум.

— Боярин, излишней осторожностью ты только губишь дело, — сказал Гостомысл.

Стоум, чувствуя свою вину, только тяжело вздохнул.

— А раз у тебя не хватает решительности и воли, то слушай мое решение! — сказал Гостомысл.

Стоум и Ратиша придали лицам подчеркнуто внимательное выражение.

— Завтра же отправляем разведку! — сказал Гостомысл.

Стоум и Ратиша молчали.

— Три струга, — сказал Гостомысл.

— А кого посадим в струги? — осмелился спросить Стоум.

Вспышка гнева и проявленная Гостомыслом решительность оказались для него неожиданными, хотя, как ему казалось, он хорошо его знал. До сих пор Гостомысл казался ему тихим и незлобным мальчиком.

«Однако это в нем заговорила княжеская кровь»! — подумал Стоум.

Было ли это хорошо или плохо, он пока не знал. Князю положено быть властным, однако Гостомысл был еще очень юн.

— На каждый струг старшими посадим по три опытных дружинника и молодежь, — сказал Гостомысл.

«Ага! Он хочет дать молодежи поучаствовать в бою, однако сажает стариков старшими, чтобы те не дали молодежи связаться с превосходящими силами разбойников», — мелькнула в голове Стоума догадка, и он одобрительно подумал: «Однако, малыш, ты хитрец!»

— Так и сделаем, — сказал Стоум.

— А мне можно с ними? — снова попросился Ратиша.

— Нет! — сказал Гостомысл.

— Но почему? — жалобно спросил Ратиша.

— Ты мне тут нужен, — сказал Гостомысл.

Разочарованный ответом, Ратиша тяжело завздыхал.

— А кого старшим отряда назначим? — спросил Стоум.

— А кто у нас свободен? — спросил Гостомысл.

— Девятко, — сказал Стоум.

— Вот его и назначим, — сказал Гостомысл.

Стоум поморщился и сказал:

— Девятко не очень нравится мне. Я ему не доверяю. Да и князь Буревой был зол на него.

— А другие свободные бояре есть? — спросил Гостомысл.

Стоум пожал плечами и проговорил:

— Бояр мало, но если...

— Значит, Девятко пойдет старшим отряда! — решительно сказал Гостомысл. — Выход завтра утром. Идите!

Стоум и Ратиша поднялись.

— Так мы, значит, пойдем готовить вылазку? — сказал Стоум.

— Идите! Ратиша, только отбери из молодежи кого покрепче, — сказал Гостомысл.

На вечер Готлиб назначил пир, поэтому обедал скромно — вдвоем с Харальдом. Так как слуги были заняты подготовкой к пиру, прислуживала им лично Милана, к которой после нового назначения Олава вернулись прежние права ключницы.

Обед Готлиб велел подать в столовой в личных палатах. Хотя и должен был обед быть скромным, однако стол ломился от изобилия: мясо, дичь, вино. От щей даны отказывались, словно это была отрава.

Готлиб и Харальд сидели с час, не столько ели, сколько обсуждали текущие дела.

— Значит, если мы выйдем с войском из города, то потеряем его? — констатировал Готлиб ситуацию.

— Да, местные дикари после казни старшин настроены к нам очень плохо, — сказал Харальд.

Готлиб начал терять самообладание, он нервно заговорил:

— Харальд. Я уже говорил тебе, что без дополнительных сил, завоевать славянский край будет невозможно. Так ты подготовил посольство в Данию?

— Нет, — сказал Харальд.

— А почему? Мы же договаривались об этом? — возмущенно спросил Готлиб.

— Я думал, что казнями мы так запугаем местных жителей, что они будут послушны, как стадо овец, — сказал Харальд.

— Но видишь же, что не получилось, они, наоборот, только разозлились, — язвительно сказал Готлиб.

— Зато теперь точно знаем, что нам нужна помощь, чтобы овладеть этим краем, — сказал Харальд.

— Это «точно», мы знаем уже давно, — сказал Готлиб.

— Конунг, я не хотел звать сюда лишних людей. Сам же понимаешь, что когда они придут, с ними придется делиться, — сказал Харальд.

Готлиб перебил:

Тут много богатств.

— Богатств никогда не бывает много. Их всегда мало, — сказал Харальд.

— Тоже мне — философ! — с сарказмом сказал Готлиб.

— Я беспокоюсь о твоей казне, сказал Харальд. — Не забыл ли ты, конунг, о своей мечте вернуться в Данию и свергнуть своего брата?

— Я никогда ничего не забываю. За исключением, — забываю имена женщин, с которыми сплю, — сказал Готлиб.

— Этого никто не помнит, — сказал Харальд.

— Завтра посылаем гонца в Данию, — сказал Готлиб.

— Кого пошлем? — спросил Харальд.

— Лучше, если бы поехал ты... — сказал Готлиб.

Красное лицо Харальда приобрело серый оттенок.

— Твое же слово имеет вес для всего этого сброда, который мы хотим сюда притащить, — сказал Готлиб, пряча улыбку.

— Мне нельзя, — сказал Харальд.

— Почему? — притворно удивленно спросил Готлиб.

— Потому что конунг Годофрид поклялся повесить тебя, как только ты попадешься ему в руки. Такую же судьбу он пообещал и всем тем, кто поддержал тебя, а значит, в первую очередь мне. Поэтому посылать в Данию ни меня, ни иного воина высокого положения без угрозы провала нашего замысла невозможно, — сказал Харальд.

— Жаль, — сказал Готлиб.

— Что тебе жаль, конунг? Что меня не повесят? — спросил Харальд.

— Тебе следовало бы немного прогуляться по морю чтобы морской ветер из твоей головы выдул дурные мысли, — сказал с кривой усмешкой Готлиб.

— Согласен проветриться, но не на виселице же? — сказал Харальд.

— Заразы ты тут нахватался — я же тебе сказал, чтобы ты подобрал человека для отправки в Данию, а ты — «подумал»! Думать вообще вредно для твоей головы. Я думаю и этого достаточно!

Харальд почесал лысую голову.

— Но я... — начал он было и, спохватившись, замолчал, — на язык снова лезло слово «думал». Он вздохнул и сказал: — Все я понял.

— Вот и хорошо, — мягко проговорил Готлиб. — А теперь хлебни вина и давай искать человека неприметнее.

— Давай, — облегченно проговорил Харальд.

— Значит так — если в Данию нельзя возвращаться тебе или другим известным воинам, то кого надо послать? — спросил Готлиб.

— Самого малоприметного, — сказал Харальд.

— Да, самого малоприметного. Ему не потребуется ни ума, ни храбрости, надо только одно — рассказать о местных богатствах, а весной собрать охотников до добычи и славы и привести их в город, — сказал Готлиб.

— Ты как всегда мудр, конунг, — сказал Харальд.

Но через секунду на его лице отразилось сомнение. Готлиб заметил это и спросил:

— Мой друг, похоже, у тебя есть вопрос.

— Да, конунг! Я тут подумал... — тут он осекся, ведь только что конунг устроил ему выволочку за то, что он думал.

— Харальд, ты опять ничего не понял, — укоризненно проговорил Готлиб. — Я тебя ругаю не за то, что ты думаешь, а за то, что ты не выполняешь моих приказов.

— Да, конунг, — кивнул головой Харальд.

— Итак — что ты придумал? — спросил Готлиб.

— Я подумал — пошлем воина неприметного, а поверят ли ему? Ведь слово такого человека весит столько же, сколько и его слава, то есть — ничего! — сказал Харальд.

— Вопрос правильный, — сказал Готлиб. — А потому мы придадим вес его словам испытанным средством — дадим ему золота! Много золота.

Харальд усмехнулся и проговорил:

— Золото придаст вес любым обещаниям. А много золота даже самым невероятным.

Готлиб хлопнул ладонью по плечу Харальда и проговорил:

— Ладно, Харальд, если мы поняли друг друга, то немедленно тащи сюда первого попавшегося воина. А лучше двоих. Завтра утром пусть они уходят в Данию.

— Сейчас, — сказал Харальд и вышел из комнаты.

Вернулся он через пару минут с невзрачным мечником.

— Кто это? — спросил Готлиб.

— Это Томас, — сказал Харальд.

— Он надежный? — спросил Готлиб.

— Надежный, — ответил Харальд, чему-то странно улыбаясь.

Готлиб заподозрил что-то неладное.

— Ты и в самом деле надежный? Тебе можно поручить важное дело? — спросил Готлиб Томаса.

Томас сделал странное крестообразное движение рукой и сказал:

— Конунг, вот истинный крест, что я выполню твое поручение честно.

Готлиб бросил удивленный взгляд сначала на Томаса, затем на Харальда.

— Эта клятва у них самая крепкая. Можешь верить ему, — сказал Харальд.

— Ладно, пусть займется подготовкой корабля в поход, а как подготовит, пусть зайдет ко мне. А я пока подумаю, — сказал Готлиб.

Когда Томас вышел, Готлиб засыпал Харальда вопросами:

— Харальд, что это еще за странности? Кто этот человек? Почему ты выбрал именно его?

— Он христианин, — с многозначительным выражением на лице сообщил Харальд.

— A-а! А я думаю, что за сумасшедший завелся в нашем войске, — сказал Готлиб. — Но почему именно этот?

— Он честен, — сказал Харальд.

— Это хорошо. Хотя я и не очень верю в честность людей, — сказал Готлиб.

— Это у них бзик. У христиан есть десять каких-то заповедей, — сказал Харальд.

— Что еще за заповеди? — спросил Готлиб.

— Это правила поведения. Вроде — не убей, не укради, не пожелай жены ближнего и другие глупости, — сказал Харальд.

— И как же тогда жить, если следовать этим правилам? — спросил Готлиб.

— Это долго рассказывать. Кстати иудеи ихнего учителя за это распяли, — сказал Харальд.

— Я не удивляюсь Евреи поступили умно, как нормальные люди, — сказал Готлиб.

— Но для нас честность в этом деле — это то, что нужно. Честному дураку верят больше, — сказал Харальд.

— А сможет ли он приукрасить здешние места? Дадут ли ему это сделать его правила? — высказал сомнение Готлиб.

— Ну, всякая честность имеет пределы. А рассказывая о здешних местах, ему не придется много привирать, — сказал Харальд.

— Ну, хорошо, — сказал Готлиб.

— Есть еще одна польза от его веры, — сказал Харальд.

— Какая?

— Раз он сторонник тайной секты христиан, то сможет рассчитывать на помощь своих единомышленников, — сказал Харальд.

— А вот это существенно. Их умение привлекать в свою секту простаков как раз нам и сгодится, — сказал Готлиб, однако добавил: — И знаешь, Харальд, пришли мне еще воина но без всяких этих...

Харальд скопировал крестообразное движение.

— Зачем еще один человек? — спросил Харальд.

— Поручим ему следить за этим, как его там — Томасом. И если этот христианин попытается украсть золото, то пусть он его убьет, — сказал Готлиб.

— Мудрая мысль, — сказал Харальд.

— А так как от результатов этой миссии зависит наша судьба, то надо отправить посольство как можно скрытнее, — сказал Готлиб.

— Чтобы скрыть это, мы завтра отправим Трюгви на разведку. А также отряд Эрика Лысого на северное побережье, пусть соберет дань с тамошнего населения. Это вызовет шум, но оно прикроет посольство в Данию, — сказал Харальд.

Едва утренние звезды побелели, Ратиша поднял Гостомысла.

— Стоум уже на причале, — сообщил он.

Наскоро перекусив, Гостомысл стал одеваться. Надев простую одежду, он приказал Ратише подать ему кольчугу и оружие.

Ратиша подал ему легкую кольчугу и помог одеть их. Затем подал меч.

Гостомысл вынул меч из ножен и махнул, проверяя его.

— Зачем тебе это, князь? — спросил Ратиша, который пребывал в удивленном состоянии с того момента, как Гостомысл приказал подать ему кольчугу.

Гостомысл вложил меч в ножны.

— Мы отправляем воинов в опасный поход. Неужели мы это будем делать в домашней одежде?

— Ну нет, конечно.

— Мы должны вселить в идущих в поход боевой дух, и наш вид должен этому способствовать.

— Ну да, — растерянно согласился Ратиша.

Губы Гостомысла тронула улыбка.

— Ну, так тоже надевай доспехи и бери меч, — сказал он.

— Щас! — сказал Ратиша и исчез.

Через пять минут, когда он вернулся в комнату, он тоже был в кольчуге, и даже на его плечах висел нарядный плащ.

— Я готов, князь! — доложил он.

— Не готов, — сказал Гостомысл.

— Почему? — спросил Ратиша. — Я же в кольчуге.

— Надень полный доспех, — сказал Гостомысл.

С округлившимися глазами Ратиша ушел и вернулся опять через пять минут. Теперь он был в тяжелых доспехах, словно ему предстояло идти в бой.

— Вот так и надо! — довольно проговорил Гостомысл, окинув взглядом своего помощника, — пошли на причал!

Они вышли из комнаты и спустились во двор. Здесь Гостомысл увидел выстроившихся у крыльца нескольких молодых воинов в доспехах и нарядных одеждах.

— Они будут нас сопровождать, — сказал Ратиша.

— Отлично! С таким войском нам да бояться разбойников?! — Весело проговорил Гостомысл.

Так в сопровождении отряда они отправились на причал.

Корабли с вечера были загружены запасом оружия и продовольствия. Поэтому к приходу князя и воеводы все люди уже были в стругах.

Только Стоум и Девятко поджидали князя, прохаживаясь по краю деревянного настила и кутаясь в толстые шерстяные плащи. Под плащами синими огнями поблескивали доспехи.

Как только Гостомысл подошел, Стоум доложил, что отряд к выходу готов.

Гостомысл пожал ему и Девятко руку и подошел к стругам. Следом за ним пошли C~ovm и Девятко.

Воины и гребцы тихо приветствовали князя:

— Будь здрав, князь!

— И вы будьте здравы! — отвечал им Гостомысл, приветственно кивая головой.

Увидев кормчего Ерша, Гостомысл умышленно весело спросил его, хорошая ли будет погода. Ерш ответил, что погода ожидается хорошая.

— Попутного ветра! — пожелал Гостомысл.

Понимая, что после поражения отцовской дружины и долгого сидения в осаде у воинов уверенность в силах упала, ему очень хотелось приободрить воинов.

Проверив готовность отряда, Гостомысл повернулся к Стоуму и Девятко.

— Отойдем, — сказал он и прошел в сторону от стругов на несколько шагов, так, чтобы их никто не мог слышать. Рядом с ним встали Стоум, Девятко и Ратиша.

Девятко неодобрительно покосился на Ратишу и хотел было прогнать его, но вовремя вспомнил, что тот любимец князя, и ничего не сказал.

— Что должен сделать отряд? — спросил Гостомысл Стоума.

— Ничего особенного в этой вылазке не намечается, — начал докладывать Стоум. — Девятко должен дойти до города, по пути спрашивать встречающихся купцом и рыбаков о том, что делают даны и нет ли у них сведений о их планах, а затем, по возможности не вступая в стычки, вернуться назад.

Девятко слушал воеводу внимательно, кивая головой, но Гостомысл почувствовал в его движениях, во взгляде какое-то подспудное неверие.

Это Гостомыслу не понравилось, — боярин, идущий в разведку с таким настроением, будет чрезмерно осторожничать и обязательно упустит представившийся удачный момент. В таких вылазках предводителю, чтобы достичь успеха, необходимы азарт и лихость.

Когда Стоум закончил доклад, Гостомысл решительно проговорил:

— Вот что, бояре, я сам возглавлю эту вылазку!

Стоум не поверил своим ушам.

— Князь, ты шутишь?

Девятко, покосившись удивленным взглядом, еще больше нахмурился, — понятно было, что если пылкий юноша возглавит вылазку, то при первой же возможности он полезет в драку, — но перечить князю не стал.

— Я пойду на головном струге, Ратиша на второй струг, а ты Девятко садись в последний, — распорядился Гостомысл.

Получив приказание, Девятко молча ушел на свой струг.

— Князь, разреши я буду с тобой? — сказал Ратиша.

— Нет, — сказал Гостомысл.

— Я тоже пойду с тобой, — сказал Стоум. Он также удивился неожиданному решению князя.

— Мне няньки не нужны, — сказал Гостомысл.

— Зря ты так, — обиженно проговорил Стоум, — я прошусь с тобой не в няньки, а для защиты; нельзя быть таким неосторожным.

— Ладно, — с досадой проговорил Гостомысл, — но для защиты я Ратишу возьму, а ты в городе оставайся.

— Князь, а стоит ли тебе все же идти в поход? У тебя и тут дел много, — осторожно сказал он.

Гостомысл взял его руку.

— Подумай, Стоум, ты мудрый человек; если я не будут ходить в походы, разве не скажут дружинники, — «Гостомысл отсиживается в городе, а других посылает воевать. Разве нам нужен робкий князь?» Не уйдут ли они после этого к другому князю? Я думаю так, — если я хочу сохранить дружину, то мне надо ходить в походы, и быть в дружине первым воином, как мой дед и отец. Так что не обижайся. А с делами в городе ты и сам справишься.

Так как от результатов задуманной миссии зависела судьба данов, захвативших словенскую столицу, то Готлиб и Харальд постарались отправить посольство, как можно скрытнее. Для этого, хотя и должен был конунг сам проводить такое важное посольство, но на причал он не пошел. Всеми делами занимался Харальд.

Несмотря на то, что пир продолжался почти до утра, Харальд с вечера проследил за подготовкой кораблей к походу, а утром пришел на берег реки еще до восхода солнца. Вместе с ним пришли четверо слуг, которые несли на носилках тяжелый бочонок.

В предрассветном сумраке корабли, тихо поскрипывая деревом, покачивались у причалов. Их было три. Еще один из кораблей стоял немного в стороне.

К нему и направился Харальд.

Томас к делу отнесся добросовестно: путь к кораблю преграждали два мечника с короткими копьями, со щитами и в полных доспехах; они задерживали всех, кто направлялся к кораблю, за делом каким или без дела, и хмурым видом советовали убираться от корабля подобру-поздорову.

Заметив Харальда со свитой, они копьями преградили ему путь.

— Не узнали, что ли, меня? — спросил Харальд.

— Узнали, — ответил один из мечников.

— Ну и что же? — спросил Харальд.

— Томас приказал никого без его разрешения не пускать. Это приказ конунга, — проговорил тот же воин, и в его глазах метнулось беспокойство. Он знал буйный характер воеводы.

Харальд медленно потянул меч из ножен и с угрозой проговорил:

— Никто не может мне препятствовать...

— Это воевода, пусть проходит! — послышался голос со стороны корабля, и на причале появился Томас.

Харальд вернул меч на место.

— Судно и команда готовы к походу, — доложил Томас.

— А почему они не пускают меня к кораблю? — зло спросил Харальд, кивнув головой на застывших мечников.

— Конунг велел все хранить в тайне и никого не пускать, — сказал Томас.

— Даже меня? — спросил Харальд.

— Даже тебя! — сказал Томас.

Харальд усмехнулся.

— Ты слишком смел. А конунг слишком боится, что о нашем посольстве пройдет слух. А тут всего-то — пройти немного по озеру и выйти в море.

— Мои воины даже не знают, куда мы идем. Я им говорю, что мы идем в разведку, — сказал Томас.

— Ладно, конунгу виднее, что делать. Он у нас за всех думает, — сказал Харальд и поинтересовался: — Ты кого из людей взял?

— Воинов немного — всего пять человек. Тех, кого ты назначил. Остальные гребцы и слуги, — сказал Томас.

— Хорошо, — кивнул головой Харальд и, понизив голос до шепота, сказал: — Мы принесли бочонок с золотом. Бери его на судно и без промедления уходи.

— Идемте за мной, — сказал Томас носильщикам.

— Нет, — сказал Харальд. — Раз ты говоришь своему отряду, что идете в разведку, то не будем вызывать сомнения у людей в этом; поэтому пусть твои заберут бочонок.

— По весу бочонка они догадаются, что в нем золото. Лучше если бы они не знали об этом, — сказал Томас.

— Ладно, — сказал Харальд и приказал носильщикам отнести бочонок на корабль.

Вместе с ними ушел и Томас. Бочонок он велел положить около мачты, а наблюдавшей за его действиями команде сказал, что в бочонке вино.

Это объяснение удовлетворило любопытство команды, и Томас вернулся к Харальду, который одиноко стоял на причале.

— Все сделано! — доложил Томас Харальду.

Харальд взглянул на горизонт, где солнце уже показало край.

— Пора идти. Удачи тебе, — сказал Харальд и обнял Томаса.

Томас был удивлен столь необычному обхождению, ведь он всего лишь малоизвестный мечник.

Выпустив Томаса из объятий, Харальд проговорил:

— Томас, тебе улыбнулась удача: конунг поручил тебе важную миссию. Не жалей золота, помни об одном — ты должен привести сюда весной много людей с оружием. От этого зависит наша жизнь. Поэтому нахваливай здешние места, как свою дочь, которая засиделась в девицах. Тащи всех, кто захочет идти с тобой. На месте разберемся. И если ты выполнишь поручение конунга, то получишь большую награду, в сравнении с которой этот бочонок золота всего лишь жалкие гроши. Конунг хочет отдать тебе в управление один из этих краев.

— Мне золото не нужно, — сказал Томас.

Харальд едва заметно улыбнулся, он знал слабое место христианина и проговорил:

— Зато тебе нужно обратить в истинную веру дикарей.

В глазах Томаса блеснула радость и надежда.

— Ты один из нас, ты христианин? — быстро спросил он.

— Не важно, кто я. Я верю в бога. А бог один, — уклончиво сказал Харальд и хлопнул Томаса по плечу. — Все! Тебе пора. И пусть бог шлет тебе удачу.

Томас ушел на корабль. Гребцы оттолкнулись от причала, сразу поставили парус, и корабль стал набирать ход.

Проводив взглядом корабль Томаса, пока он не скрылся за поворотом реки, Харальд удовлетворенно проговорил под нос, — итак, это дело сделано, пора заняться другим, — и направился к оставшимся трем кораблям.

Его ожидал Трюгви.

— Задерживаемся, Харальд, — сказал он, показывая головой на выползающее из-за горизонта свекольно-красное солнце.

— Не беспокойся, Трюгви, так задумано, — сказал Харальд.

— А куда пошел тот корабль? — спросил Трюгви.

— Я его послал в разведку, — сказал Харальд.

— Один корабль в разведку? А если он встретится с противником? — спросил Трюгви

— Тогда развернется и будет удирать, пока не наткнется на твои корабли. А ты разобьешь противника, — сказал Харальд и, нахмурив брови, проговорил: — Ты, Трюгви, не проявляй лишнее любопытство. Куда надо, туда и послали корабль. А ты на своих кораблях иди туда, куда тебе велено.

— Конечно, Харальд! — поспешно сказал Трюгви.

Харальд бросил взгляд на расцветшее солнце и сказал:

— Ну, все, пора и тебе идти. Выясни все, что делают словены. Ну а будет возможность, — возьми их крепость.

На рассвете ветра не было, поэтому шли сначала на веслах. Но, когда солнце приподнялось над горизонтом, небольшие волны начали обгонять струги, Гостомысл отдал сигнал поднять паруса.

Как только парус на струге был поднят, Девятко улегся у мачты и закрыл глаза. Он пытался дремать, но в голову лезли тревожные мысли.

Причиной этих мыслей был разгром данами дружины князя Буревого.

Тогда никто не понял, почему даны так легко разгромили дружину князя, не потерпевшего в своей жизни ни единого поражения.

Только Девятко хорошо знал, и причины поражения, и кто истинный виновник разгрома дружины. Тогда, в разведке, обнаружив лагерь данов, он должен был высадиться на берег и подкрасться к их лагерю, чтобы точно подсчитать силу разбойников.

Но он испугался. Поэтому, быстро подсчитав корабли данов, которые были видны издали, он, опасаясь за свою жизнь, слишком поспешно ушел подальше от лагеря разбойников.

А князь Буревой, не привыкший сомневаться в честности своих дружинников, и не подумал проверить сведения, сообщенные Девятко.

Как оказалось, потом на самом деле даны остановились двумя лагерями, на расстоянии пары сотен шагов друг от друга. При этом в дальнем лагере оказалась основная сила данов. Поэтому когда дружинники князя Буревого напали на первый лагерь, даны из второго лагеря оказались у них за спиной, чем и воспользовались для полного разгрома словенской дружины.

После такого промаха провинившегося дружинника обычно выгоняли из дружины, и редко кто из других князей решался взять в свою дружину такого дружинника.

Но Девятко рассчитывал, что после смерти князя Буревого разбираться в причинах поражения будет некому, и все произошедшее потихоньку забудется.

Так оно вроде и происходило, и Девятко снова получил ответственное поручение провести вылазку.

Все начиналось хорошо, но вдруг это решение Гостомысла самому возглавить отряд. Такая перемена настроения князя настораживала.

Теперь Девятко лежал под мачтой и размышлял, не является ли внезапное решение князя Гостомысла возглавить отряд свидетельством недоверия к нему. И чем больше он размышлял, тем больше убеждался в своих подозрениях.

От неутешительных мыслей его оторвал кормчий, который сообщил, что передний струг сбавляет ход, и сигнальщик подает знак, подойти к князю.

— Ну, подходи, — сказал Девятко и едва слышно выругался. — И чего этому мальчишке не сидится дома? Теперь будет вмешиваться в дела, в которых не понимает.

И сразу же Девятко оглянулся, — не слышал ли кто его слов?

Когда струги приблизились так, что можно было говорить, не повышая голоса, Девятко подошел к борту.

Увидев его, Гостомысл распорядился:

— Девятко, пройди в сторону Невы, у тебя как раз ветер попутный, поищи рыбаков или купцов и узнай, нет ли на реке данов. Посмотри, что на реке, и идите ближе к городу. Ерш говорит, что к этому времени ветер переменится. Мы как раз походим у берега недалеко от города. Там мы и встретимся.

— Будет сделано, князь! — сказал Девятко и кинул кормчему: — Слышал? Ставь паруса и правь.

На мачте струга снова взвился парус и, струг, ускоряя ход, стал уходить в сторону. Девятко видел, как два оставшихся струга также подняли паруса и, кренясь на крутой боковой волне, пошли в сторону солнца.

Ратиша сел рядом с дозорным на носу судна, а Гостомысл устроился рядом с кормчим Ершом.

Так как солнце довольно сильно пригревало, он скинул с себя кольчугу и теплую одежду. Одежда и кольчуга лежали у его ног, а Гостомысл в одной рубахе с вышитым воротом нежился под теплыми лучами солнца.

Юный князь оказался находкой для охотника до рассказов. Когда Гостомысл отправил Девятко к Неве и снова вернулся на место, Ерш, загадочно посматривая на юношу, спросил:

— Князь, а ты видел, когда-либо русалок?

Гостомысл вспомнил о загадочной девушке, что посещает его во сне. Но Девана была не русалка. Русалки — это утонувшие девицы, души которых не попали в рай, они исполняют чужую волю. А Девана охотница, богиня. А это уже совсем другое, — она действует по своей воле.

Гостомысл мотнул головой.

— Нет.

— Правильно, — проговорил Ерш.

Ветер мотнул струг, и он приналег на рулевое весло.

— Правильно! — повторил Ерш, выровняв струг, и продолжил: — Потому что для обычного смертного человека встретиться с русалкой к беде. В сумерках они похожи на прекрасных дев и заманивают песнями мужчин в воду, а в воде губят их. А при дневном свете лицом они похожи на жаб. Поэтому они и боятся дневного света.

— А ты, что ли, видел русалок? — недоверчиво спросил Гостомысл.

— Видел, — сказал Ерш.

— Так говоришь же, что людям нельзя встречаться с ними, потому что после этого они гибнут? — сказал Гостомысл.

— А я знаю заговоренное слово, — сказал Ерш и поинтересовался: — А знаешь, откуда взялись русалки?

— Ну, знаю, — это утонувшие девицы, — сказал Гостомысл.

— А вот и нет! — сказал Ерш.

— И откуда они тогда взялись? — спросил заинтересовавшийся Гостомысл.

— Погоди погоди, — проговорил озабоченно Ерш и вгляделся в горизонт.

Гостомысл приподнялся.

— Кажись, парус? — неуверенно проговорил Ерш.

В подтверждение его слов дозорный с носа крикнул:

— Вижу парус!

— Точно, парус! — сказал Ратиша.

— Купец? — предположил Ерш, обращаясь к Ратише.

Ратиша напряг зрение, через пару секунд возразил:

— Нет, не похоже.

А может, это и рыбаки... — проговорил Ерш.

На корму пришел Ратиша и доложил Гостомыслу:

— Видел парус. Издали, пока не разобрать, чье это судно.

— Это рыбаки, — снова предположил Ерш.

— Не знаю. Но на мачте какое-то знамя. Рыбаки не ходят со знаменами, — сказал Ратиша.

— Ты вот что, кто бы это ни был, догоняй его, — распорядился Гостомысл.

— Как бы не нарваться на боевой корабль данов, — сказал Ратиша.

— Военный — не военный. Море наше, а потому стыдно нам бояться других кораблей, хотя бы и военных. Догоним, разберемся. Раз идет с юга, значит, может рассказать о данах, — сказал Гостомысл и приказал Ершу: — Ерш. Ускорь ход.

Ерш скомандовал гребцам опустить весла на воду, а Гостомысл прошел к носу струга, где находился дозорный.

— Не разглядел ли кто это? — спросил дозорного Гостомысл.

— Далеко еще, не разглядеть, — пожаловался дозорный.

— Ничего, скоро догоним, — сказал Гостомысл.

Пока Гостомысл разговаривал с дозорным, Ратиша принес доспехи и стальной шлем, который князь оставил на корме. В другой руке он держал большой щит.

— Князь надел бы ты защиту, — сказал он с тревогой в голосе.

Гостомысл отмахнулся:

— Ну что ты, Ратиша, разве нам придется драться, там же всего лишь купец или рыбак.

— Нет, князь, ты все-таки надень броню, — начал настаивать Ратиша.

На нос пришел и боярин Яромир, который был старшим из воинов старой дружины. Он поддержал Ратишу:

— Князь, кто там, на корабле, нам пока неизвестно, но тебе лучше поберечься. Я не хотел бы, чтобы мы тебя потеряли, как твоего отца. Что мы тогда будем делать? У тебя ведь пока наследников нет...

— Ладно, — согласился Гостомысл.

Он взялся за свои доспехи, но боярин Яромир неожиданно воспротивился:

— Князь, эти доспехи красивые, но они лишь для пира, для торжества. В сече они никак не защитят тебя. Надень другой доспех, покрепче.

— Ладно, — согласился Гостомысл, и боярин Яромир и Ратиша стали надевать на него грубую толстую кольчугу, затем войлочный доспех с металлическими накладками.

Под броневой защитой Гостомысл моментально вспотел и недовольно закрутил головой.

— Что? — спросил Яромир.

— Тяжелый доспех. Жарко, — пожаловался Гостомысл.

— Терпи, князь. Зато доспех надежный, — сказал боярин.

— Но как же я буду сражаться в таком тяжелом доспехе? — спросил Гостомысл.

Яромир окинул его взглядом и заключил:

— Доспех для тебя действительно тяжел. Были бы мы в городе, заказали бы мастерам доспехи полегче. Они умеют делать легко и крепко. А в Кореле, к сожалению, нет таких мастеров.

— И эти доспехи сойдут, — сказал Ратиша. — Князю незачем махать мечом.

Шлем Гостомысл только примерил, но надевать не стал.

— Глупости говоришь Ратиша, — сказал Гостомысл. — Князь не кукла, а первый воин в дружине.

— Прости, князь, — проговорил Яромир, — ты пока молод; ты не виноват в этом; и никто не виноват, так уж бог устроил наш мир; но лет через пять ты будешь лучшим воином в дружине, это точно! Обещаю!

Закончив надевать на князя доспехи, боярин окинул его изучающим взглядом и поморщился.

— Чего не нравится? — спросил Гостомысл.

— Больно бедные доспехи. Не подобают княжескому достоинству, — сказал, вздыхая, Яромир. — Но, прости, князь, мы же не знали, что ты пойдешь с нами, поэтому пришлось взять доспех обычного воина.

Гостомысл улыбнулся и проговорил:

— Ты, боярин, не тоскуй: князь — воин; поэтому то, что достойно обычного воина, то достойно и князя.

Боярин бросил уважительный взгляд на юного князя и сказал:

— Поверь мне, князь, ты обязательно будешь первым воином.

Между тем расстояние между славянскими стругами и неизвестным судном сокращалось медленно, и Гостомысл нетерпеливо крикнул кормчему:

— Ерш, что так медленно идем? Ускорь ход!

— Они тоже идут на парусах и веслах, — ответил Ерш.

— Однако не хотят, чтобы мы их догнали, — многозначительно проговорил Яромир.

— Потому что это не купцы, — вмешался в разговор Ратиша, — я не вижу знамени на мачте.

— Но ведь было же знамя на мачте, — сказал Гостомысл.

— Наверно, увидев нас, они его опустили, — сказал Яромир.

— Испугались, что ли? Рыбаки, может быть? — сказал Ратиша.

— Не, корабль точно — военный. Нос высокий. Со звериной головой. Да и зачем купцу опускать знамя при встрече с другим кораблем? — сказал Яромир.

Ратиша проговорил:

— Сомнения нет — это военное судно данов. Наверно, тоже разведку ведут, раз таят свой флаг.

— Разведку надо уничтожить. Готовьтесь к бою, — жестко проговорил Гостомысл.

Он надел шлем. Выдвинул меч из ножен, провел взглядом по лезвию, на зеркальной поверхности которого отразилось синее небо, и отдал приказ:

— Сигнальщик, дай сигнал к бою!

Сигнальщик дунул в рог, издав тревожную мелодию.

— У нас второй струг отстает, — вдруг с тревогой сообщил Ерш.

В запале погони Гостомысл упустил из виду второй струг. Он взглянул назад. Второй струг действительно сильно отставал. Над волнами только белел парус.

Яромир пояснил:

— На струге Ростиха меньше гребцов, поэтому и отстают.

Гостомысл отметил в уме, что из-за отставания второго струга, когда они догонят данов, им придется драться на равных. Это был не самое лучшее начало боя, однако он не смутился.

— Мы свяжем данов боем. А там и второй струг на помощь подойдет! — уверенно сказал он.

Чтобы догнать неизвестное судно, гребцам пришлось выложить все силы, но это дало результат: вскоре стали видны не только щиты на бортах, но и встревоженное лицо предводителя данов на носу военного судна.

В очередной раз он бросил взгляд на княжеский струг и, очевидно, поняв, что от погони не уйти, что-то крикнул, и тут же на мачте взвился датский флаг.

У борта начали выстраиваться лучники.

— Ага! — сказал Гостомысл и потер ликующе руки. Он чувствовал себя словно кот, встретивший здоровенную крысу: и радостно, что попалась; и тревожно — а вдруг не справится.

— Приготовиться лучникам, — стараясь сдерживать себя от волнения, проговорил звонким голосом Гостомысл.

Яромир повторил его приказ, Гостомысл увидел, как лучники выстраиваются вдоль борта. У бортов тут же разожгли в горшках огонь, и вверх потянулся горький дым.

Гостомысл взглянул в синее безоблачное небо.

— Хороший день, — сказал он.

— В такой день и умирать не хочется, — сказал Ратиша.

— Мора не выбирает, кому и в какой день умирать. Верь в свою удачу, и ты не умрешь, — сказал Яромир, и, слегка улыбнувшись, добавил: — Сегодня.

— Ладно, — сказал Ратиша. — Не важно, когда ты умрешь, все равно ведь попадешь в рай.

— Не болтай попусту. Не наводи тоску на мысли, — недовольно сказал Гостомысл.

— Я это, чтобы тебе страшно не было, — сказал Ратиша.

— Мне не страшно. Это ты испугался, — сказал Гостомысл.

— Айв самом деле мне страшно. Первый раз, когда бился с данами на ладье Медвежьей лапы, не было страшно, а сейчас почему-то страшно, — сознался Ратиша, вынимая меч из ножен.

— Так со всеми бывает. Первый раз не страшно, а на второй поджилки трясутся, — сказал Яромир и подал знак лучникам.

Лучники опустили в горшки концы стрел и зажгли обмотанную вокруг наконечников просмоленную паклю.

— А на третий раз будет страшно? — спросил Ратиша.

— Не бойся, если сейчас наделаешь в штаны, то потом будешь думать только о том, чтобы это не повторилось, — с улыбкой проговорил Яромир.

Ратиша невольно провел рукой по штанине и проговорил:

— Не дай бог! Лучше умереть, чем опозориться!

Со струга противника также потянулся сизый дым.

— Лучники, приготовьтесь, стрелять по моей команде! — предупредил Гостомысл, опустил забрало шлема и поднял руку с мечом.

Вражеский предводитель тоже поднял руку, и лучники подняли луки с горящими наконечниками стрел.

— Они тоже хотят стрелять, — с тревогой сообщил Ратиша, поднял тяжелый щит и поставил его впереди Гостомысла.

— А ты как думаешь, — угостят нас кренделями? — сказал Гостомысл.

Ратиша покосился на него.

— А ты смелый, — сказал он.

Щит заслонил Гостомыслу обзор вражеского корабля, и он его нетерпеливо отстранил в сторону.

— Не мешай, — сказал он.

— Сдаваться без боя они явно не собираются, — сказал Ратиша.

— Не собираются, — сказал Гостомысл, думая о том, что теперь следует проявить выдержку: если пустить стрелы слишком рано, то стрелы могут не долететь до вражеского судна и без всякой пользы упасть в воду. Ответный выстрел же противника будет намного удачнее. Если слишком затянуть, то противник первым всадит в тебя горящие стрелы, тем самым ослабив ответный удар.

— Князь, пора! — взволнованно крикнул Яромир.

— Погоди-ка еще немного, — пробормотал Гостомысл.

— Пора, князь, опаздываем! — болезненно вскрикнул Яромир, и, подтверждая его опасение, с судна данов взвились стрелы.

Ратиша снова прикрыл Гостомысла щитом.

— Поберегись, князь! — крикнул он.

Гостомысл отпихнул подставленный щит и зло крикнул срывающимся голосом:

— Не мешай. Я кланяться никому не буду!

Яромир быстрым удивленным взглядом мазнул Гостомысла, ему показалось, что своим безрассудством князь хочет погубить себя и отряд.

Гребцы пригнули головы, стараясь оказаться под защитой щитов на бортах. Все замерли, напряженно наблюдая за полетом вражеских стрел.

Только лучники не спрятались, все также, держа луки над собой, готовые выпустить стрелы. Заметно было, что от напряжения кончики стрел подрагивали. Слишком долго лучники держали луки натянутыми.

— Держать прицел! Никому без сигнала не стрелять! — ожесточенно крикнул Гостомысл, глядя в небо.

Наконец вражеские стрелы преодолели верхнюю точку траектории полета и стали клониться вниз. Казалось, они летят прямо в людей на славянском струге. Еще больше задрожали концы устремленных в небо стрел.

— Держать прицел! Держать! — неистово кричал Гостомысл, неотрывно глядя в синее небо.

И когда все уже были уверены, что они умрут под градом вражеских стрел, стрелы начали падать в воду. Упали они, не долетев до славянского струга пары десятков шагов.

Гостомысл облегченно рассмеялся и махнул мечом:

— Теперь стреляй.

Лучники отпустили тетивы, и стрелы через мгновение впились в синее небо, прорезали его черной линией и упали прямо на вражеское судно.

С датского судна послышались болезненные крики, несколько человек упали за борт. Разумеется, никто и не подумал их подбирать.

— Ветер! — радостно закричал Яромир. — Им ветер мешает, а нам помогает. Боги на нашей стороне. Похвист не дает их стрелам долетать до нас!

Гостомысл благоговейно покосился на флаг на мачте с ликом трехглавого бога.

— Слава золотому Триглаву! — сказал он и распорядился: — Теперь лучники пусть стреляют без перерыва! Не жалейте стрел!

— Слава Тригл аву! — закричали все, кто был на судне, и лучники принялись засыпать стрелами датский корабль данов. Вскоре вражеский корабль запылал.

Тут Гостомысл спохватился. Он поднял забрало шлема и закричал:

— Стойте, стойте, хватит стрелять, надо же взять кого-либо из данов живым! Мы же в разведку шли!

Повинуясь его команде, лучники, выпустили последние стрелы и, уставшие от непрерывной стрельбы, рухнули на дно струга и потянулись к флягам с водой.

Яромир приказал кормчему подходить к вражескому судну.

Вражеское судно горело, и, чтобы огонь не зацепил свой струг и он не загорелся, Ерш подошел к борту вражеского корабля с наветренной стороны.

Яромир приготовился с воинами захватить вражеское судно. Они подготовили веревки с кошками, чтобы подтянуться к вражескому кораблю, и уже раскручивал их для броска.

— Я пойду вместе с вами, — сказал Гостомысл Яромиру.

Яромир неожиданно стал камнем:

— Князь, ты умом и храбростью уже побил противника, так зачем тебе грязная работа? — сказал он.

— Не ходи, князь, там все равно вряд ли кто уже остался в живых, — сказал Ратиша. поддерживая Яромира.

Гостомысл спрятал меч в ножны и недовольно проворчал:

— Ладно, но все же найдите кого-либо живого. Я хочу знать, куда и зачем шли даны.

Как только корабли приблизились, гребцы перестали грести и убрали весла, чтобы они не мешали сблизиться кораблям. Мечники бросили кошки на веревках на вражеское судно, зацепили его и сблизили корабли.

Едва борта кораблей коснулись, несколько мечников во главе с Яромиром перескочили на вражеское судно.

Впрочем, на судне они находились совсем недолго. Долго оставаться на корабле данов было опасно, так как он пылал жарким костром и длинные языки пламени жадно лизали словенский струг: он не загорался только потому, что гребцы черпали ведрами воду из-за борта и щедро поливали ею все судно. Влага под жаром тут же превращалась в пар.

Чтобы не сжечь волосы и кожу, люди прикрывали лица мокрыми рукавами.

Поэтому, как только все воины вернулись, Ерш поторопился отплыть от горящего корабля подальше.

Из трофеев воины принесли только небольшой, но тяжелый бочонок. Они поставили его около мачты.

— Откройте! — приказал Гостомысл.

Один из воинов поддел крышку топориком. В бочонке оказалось золото.

— Бочонок с золотом, добыча хорошая! — сказал мечник.

Дружинники весело заговорили:

— Теперь наш князь с золотом!

Радость дружинников Гостомыслу была понятна, — с этого момента дружинники будут уверены в том, что их служба не останется без вознаграждения.

Ничто так хорошо не поднимает настроения, как золото.

Однако, рассматривая вскрытый бочонок с золотыми монетами, Гостомысл все же не чувствовал радости.

— Неужели там не осталось никого в живых? — спросил он, отворачиваясь от золота.

— Нет, князь, — покачал головой Яромир. — Каждого лично смотрел. Нет там живых. Да что ты переживаешь, князь? Ну, перебили мы этих данов, при этом никого не потеряв. Зачем нам нужны живые даны?

Гостомысл возразил:

— Яромир, ведь это же не купцы?

— Конечно, нет! Это военное судно!

— А много ли ты видел военных кораблей с таким количеством золота?

Яромир пожал плечами и проговорил:

— Наверно, кого-то ограбили.

— Чтобы добыть бочонок с золотом, надо ограбить целый город. Для этого их было слишком мало, — сказал Гостомысл.

— Значит, золото везут куда-то, — сказал Яромир.

— Куда везут? Зачем везут? Ты можешь ответить на эти вопросы? — задал вопрос Гостомысл.

— Я тоже думаю — зачем на воинском струге столько золота? — сказал Ратиша.

— Не знаю, — сказал Яромир.

— И я не знаю, кого спросить — куда они шли с золотом? Что замыслили даны? — сказал Гостомысл.

Яромир виновато взглянул из-подо лба.

— Прости, князь, но кто же знал, что мы их так легко перебьем?

Гостомысл похлопал боярина по плечу.

— Не твоя вина, боярин, это моя вина. Должен был предвидеть. Но раз так уж произошло, то нечего печалиться. Но на будущее, прежде чем рубить, немного подумай.

— Так и буду делать, — сказал Яромир. — Если получится.

— Князь, куда идем? — спросил Ерш.

— Куда пойдем, господа бояре? — спросил Гостомысл Яромира и Ратишу.

— Надо бы вернуться в Корелу. Негоже плавать с золотом по морю, — на море легко его потерять, сказал Яромир.

— Однако, мы недалеко от города, — многозначительно сообщил Ерш.

— Мы вышли в разведку и пока ничего не выяснили, — сказал Ратиша.

— Вот именно, что ничего не выяснили, чем занимаются даны и каковы их планы. А потому надо довести разведку до конца, пока не выполним поставленные цели, — сказал Гостомысл.

— Однако так можно и золото потерять, — снова сказал Яромир.

— Когда речь идет о жизни, золото ничего не стоит, потому что мертвым золото не нужно, — сказал Гостомысл, скривил губы в иронической улыбке и успокоил Яромира. — Яромир, ты не волнуйся о золоте, потеряем это золото, найдем другое. Главное, чтобы сами целы остались.

— Ладно, — неохотно промолвил Яромир. — Лишь бы дружина не обижалась.

Гостомысл обратился к Ершу:

— Ерш, идем к городу!

— Как скажешь, князь! — сказал Ерш, и с удовлетворением отметил в уме, что юный князь не жаден до золота.

Струги словен повернули в сторону уходящего солнца, и никто не видел, как корабль данов медленно ушел под воду. Последней ушла горящая, точно свеча, верхушка мачты. Серая вода беззвучно поглотила огонь.

Трюгви воин был опытный. Приказ конунга на проведение разведки он воспринял с полной серьезностью и прикинул в уме, что ему сделать, чтобы поручение было выполнено как можно лучше. Для этого лучше всего было бы захватить купцов, возвращающихся из Корелы.

А вот совет Харальда по поводу захвата вражеской крепости вызывал только смех. С тремя десятками воинов можно врасплох захватить открытые ворота. В случае большой удачи — ограбить несколько домов. Но удержать тремя десятками воинов город? Это невозможно, даже во сне.

Однако приказ надо выполнять.

Конунг за невыполнение приказа своего дружинника не может ни повесить, ни побить палками. Даны свободные люди, но тех, кто не выполняет приказы конунга, рано или поздно находят с ножом в спине.

Трюгви мог отдать свою жизнь на поле боя, — это прямой путь в Вальхаллу, — но ему не хотелось, чтобы его зарезали, как собаку, и его тело потом валялось в луже мочи в темном закоулке.

Поэтому Трюгви решил, что дойдет до Корелы, а там найдет причину, чтобы не лезть в город.

В размышлениях об этом Трюгви с самого начала пути занял место рядом с дозорным на носу струга с гордым названием «Дух моря».

Дозорным был мальчишка по имени Лисенок. Лисенком его прозвали за то, что из-под его шлема торчали рыжие вихры. Он был неопытен в воинском деле, но был зорок, как орел, и это было причиной того, что Трюгви предпочитал именно его иметь дозорным.

— Сразу идем на север. — крикнул Трюгви кормчему Урсу.

— До северного берега мы дойдем только к вечеру, — сказал Лисенок.

— Ну и что? — сказал Трюгви.

— А разве мы не встретим словенские корабли ближе к нам? — спросил Лисенок.

Трюгви косо взглянул на любопытного молодого воина, но все же объяснил:

— Лисенок, я, конечно, не думаю, что словене будут сидеть в Кореле безвылазно, однако, по моим расчетам, корабли словен могут встретиться в северной части Нево-озера. Ходить недалеко у Словенгарда им опасно — мы же тоже не собираемся сидеть в городе. А сил воевать с нами у них нет. У них нет флота.

— А разве они не могут построить корабли? — спросил Лисенок.

— Для этого нужны деньги и мастера. У них нет ни того, ни другого, — сказал Трюгви.

— Но ведь мы же не нашли казну ихнего князя, — напомнил Лисенок.

— Не нашли. И жены, и детей. Наверно, они ушли из города с казной, как только увидели наши корабли, — сказал Трюгви.

— Говорят, у князя очень красивая жена? — спросил Лисенок.

— Слышал я это. Но кто его знает, мы же ее не видели, — сказал Трюгви.

— Здешние женщины все очень красивые, — сказал Лисенок.

Трюгви усмехнулся и спросил:

— Лисенок, а ты пробовал местных женщин?

— Нет, — сказал Лисенок, и его веснушчатое лицо густо покраснело.

— Н-да, немногие из наших могут похвастаться этим, — сказал Трюгви. — Дикари прячут своих женщин крепче золота.

— Если бы мы захватили жену князя, конунг убил бы ее? — спросил Лисенок.

— Зачем портить добро? — удивленно проговорил Трюгви. — Детей мужского пола, конечно, мы убиваем, потому что когда они вырастут, то будут убивать нас. А женщин мы берем в наложницы. Если они молодые и красивые. Старухи и уродки нам не нужны. Дети этих женщин будут нашими детьми. Поэтому конунг убил бы детей князя, а его жену взял бы наложницей. Этим бы он лишил князя продолжения рода и унизил его.

— А разве он не может завести другую жену? — спросил Лисенок.

— Завести другую жену может любой. Вопрос в том — сможет ли он завести с ней детей? А если заведет, то будут ли это его дети? Говорят, что местный князь уже старый, — сказал Трюгви.

— Это хорошо, — сказал Лисенок и замолчал. Он внимательно стал смотреть вдаль.

Трюгви этот взгляд был известен, — похоже, Лисенок в бескрайнем море что-то углядел. Однако, как Трюгви ни вглядывался в горизонт, он ничего не видел.

Наконец Лисенок проговорил:

— Вижу мачту.

— Ничего не вижу, — сказал Трюгви.

Лисенок показал рукой.

— Вон там тонкая черточка.

Трюгви вгляделся по указанному им направлению, напрягая до рези в глазах зрение. Наконец он тоже увидел какую-то темную черточку.

— Молодец, — сказал Трюгви.

— Это словенский корабль, — сказал Лисенок.

— Почему словенский? Харальд же отправил на разведку еще один наш корабль, — сказал Трюгви.

— Тот корабль ушел на запад. Я думаю, он пошел в Данию, — сказал Лисенок.

Трюгви изумленно расширил глаза.

— С чего это ты взял? — спросил он.

— Они взяли с собой большой запас продовольствия и воды, — сказал Лисенок.

— Ну и что? В море выходишь на день, бери воды и продовольствия на неделю, — сказал Трюгви.

— На корабль погрузили тяжелый бочонок, — сказал Лисенок.

— Бочонок с водой? — сказал Трюгви.

— Зачем на пресном море бочонок с водой? — спросил Лисенок.

— В самом деле, — сказал Трюгви.

— А почему бочонок такой тяжелый, что его несли четверо слуг? — спросил Лисенок и сам ответил: — Потому что это золото!

— Золото? — поперхнулся Трюгви.

Ему пришла в голову мысль, что если на небольшой корабль тайно погрузили столько много золота, то это может означать только одно — корабль послан куда-то с секретной миссией.

— Эрик... — позвал Трюгви.

Лисенок, вглядывавшийся в сторону неизвестного корабля, повернул к нему лицо и спросил:

— Чего?

— Ты об этом лучше помалкивай..., если хочешь сохранить голову на плечах, — вполголоса проговорил Трюгви.

— Но я...

Трюгви перебил его:

— Конунг не любит, когда болтают о его тайных делах.

— Понятно, — сказал Лисенок и продолжил наблюдение.

Через минуту он доложил:

— Там два корабля, они идут на веслах.

— Ветер для них встречный, — сказал Трюгви. — Ты гляди получше: купцы это или военное судно?

— Знамени еще не рассмотреть, — сказал Лисенок.

— А впрочем, никакого значения это не имеет, — сказал Трюгви и приказал кормчему править на неизвестные корабли.

Корабли быстро сближались.

— Купцы были бы нам кстати, — если они возвращаются из земли корелов, то мы сможем получить от них ценную информацию о том, чем занимаются корелы. И главное — что делает словенский вождь, — проговорил Трюгви, задумчиво глядя на приближающиеся корабли.

— Они слишком смело идут, — сказал Лисенок.

— Наверно, не увидели нас, — сказал Трюгви.

— Они не могут нас не видеть. Только разве, если все там спят, — сказал Лисенок.

— Глупости, — сказал Трюгви. — Значит, они намереваются напасть на нас.

— На них словенские знамена, — сказал Лисенок, рассмотрев наконец-то, корабли.

— У них два корабля, у нас три. Хорошее соотношение сил для нас, — отметил Трюгви. — Точно. Они с ума сошли.

И, в самом деле, словенские суда оказались в крайне невыгодном положении — из-за встречного ветра они не имели свободы маневра, и, кроме того, по ветру стрелы данов будут лететь дальше. Обойти же данов или спастись бегством словены уже не могли, так как корабли данов летели к ним на всех парусах, и расстояние уменьшалось с каждой минутой.

Трюгви ликующе потер ладони, приговаривая:

— Ага, попались!

Воодушевленный удачей и желая ускорить дело, Трюгви приказал гребцам сесть на весла и грести изо всех сил.

Затем приказал сигнальщику дать сигнал остальным стругам, чтобы они обошли словенские суда и отрезали им путь к бегству.

Получив сигнал, два крайних корабля сначала выстроились в линию, затем стали опережать средний корабль, так что линия превратилась в мешок, в который даны хотели поймать словен

Трюгви удовлетворенно рассмеялся, — словене, увидев идущие на них корабли, обязательно испугаются и попытаются спастись бегством. Но для этого им придется остановиться. В это время своим судном Трюгви врежется между стругами словен, а два других стиснут их с боков. Таким образом, словенским кораблям придется отбиваться сразу с двух бортов, притом, что на крайних стругах против них окажется в два раза больше воинов. В результате словен можно будет легко перебить.

Трюгви отдал приказ лучникам сосредоточиться у бортов и ждать его приказа.

Девятко дошел до Невы, однако входить в реку не стал.

Он рассудил: дальше по берегам Невы были болотистые места, поэтому если бы даны сторожили вход в Неву, то они расположились бы на берегу Нево-озеро, где суше и удобнее и хороший обзор озера.

К тому же Девятко не хотелось попасть в засаду: разгром словенской дружины наглядно доказал, что даны способны на хитрость. Обнаружив словенское судно, они и на этот раз могли проявить коварство — пропустить его в Неву, а там отрезать путь к отступлению и уничтожить.

Разумеется, служба в княжеской дружине предполагает риск и даже гибель.

«Но нужно ли это мне?» — думал Девятко.

Многие приходят в княжескую дружину, не имея ни дома, ни добра, ни жены ни детей. Нет у них ничего, кроме только крепкой руки да отваги.

К старости дружинник успокаивается и доживает свой век в сытости и богатстве — все это дает им князь.

Но, когда князь беспокойный и лезет во все драки, немногие из дружинников доживают до старости.

Обычно задиристы молодые князья.

Князь Буревой в молодости также был лихим воякой, и потому его верховенство признавали племена на огромной территории от южных до северных морей. Но к старости он успокоился, и если раньше его в княжеском дворце застать было невозможно, то в последнее время он предпочитал далеко от молодой жены не уезжать, а в серьезные войны не ввязываться.

Поэтому служить в его дружине было одно удовольствие: и спокойно, и прибыльно.

Девятко сначала показалось, что Гостомысл по малолетству будет тихо сидеть в Кореле. Ну, разве, решится сходить собрать дань. Поэтому, когда другие дружинники ушли из дружины,

Девятко остался.

Но теперь ему стало ясно, что Гостомысл княжеских обычаев не нарушит, будет воевать, не щадя своей дружины.

А раз так, то дальновидный боярин побеспокоится о себе сам.

Поэтому, издали осмотрев берега Невы, Девятко отдал кормчему приказ идти вдоль берега в сторону города.

Он рассчитал, что у берега, под прикрытием лесистых берегов и камыша, встречный ветер был тише, поэтому таким путем быстрее можно было дойти до точки встречи с Гостомыслом.

Так оно и вышло, — когда струг Девятко вышел из зоны затишья, то он сразу увидел несколько парусов. Вначале Девятко обрадовался быстрой встрече, но затем насторожился: у Гостомыс-ла было только два струга, а он видел целых пять: два двигались в сторону берега и три против них.

Вскоре Девятко рассмотрел — три струга шли под знаменами данов.

Теперь Девятко догадался, что происходило: Гостомысл нарвался на отряд данов, при этом оказался в крайне невыгодной позиции.

— Князь попал в западню, — сказал старший мечник Ясен.

— Вижу, — зло ответил Девятко.

Девятко понимал, что он обязан идти на помощь Гостомыс-лу: он мог напасть на данов сзади, и тогда данам пришлось бы туго.

Но он тут же эту мысль отмел: корабли данов и князя вот-вот столкнутся, и пока он дойдет до места сражения, с одной из сторон будет покончено; причем угадать, кто будет разгромлен, не сложно. При таких обстоятельствах вмешиваться в сражение было равноценно самоубийству.

— Кормчий, уходим снова в камыши! — приказал Девятко.

Кормчий не поверил своим ушам.

— Боярин, да ты никак рехнулся? Там же наши сейчас вступят в бой, и им наша подмога очень пригодится! — горячо проговорил он.

— Не твое дело, смерд! Делай как я приказываю! — взвизгнул на кормчего Девятко.

Однако кормчего услышали мечники и гребцы, и между ними пошел ропот, — это предательство!

Тут же к Девятко подошел старший над гребцами Хотен.

Косясь на гребцов, Хотен вполголоса проговорил:

— Боярин, гребцы не хотят уходить, они требуют идти на помощь Гостомыслу.

Девятко впал в ярость и, брызгая слюной, закричал:

— Как смеют смерды указывать мне, боярину, что делать?! Это бунт! Я сейчас же прикажу воинам повесить их на мачте!

Старший мечник Ясен хмуро перебил боярина:

— Боярин, мечники не выполнят твоего приказа. Надо идти на помощь князю.

Девятко захлебнулся от злости и схватился за меч.

Ясен накрыл своей тяжелой ладонью его руку.

— Боярин, будь осторожнее, если ты сейчас вынешь меч, тебя выкинут за борт, и никто этому не сможет помешать. Воины требуют идти на помощь князю, — сказал он.

Девятко испугался:

— Вы с ума сошли? Разве не видите, что это значит верная погибель?!

— Мы воины, и смерть наша постоянная спутница. Так стоит ли бояться того, что рано или поздно случится? Лучше умереть с мечом в руке, чем позорно бежать от битвы! — сказал Ясен.

Девятко махнул рукой:

— Делайте, как хотите. Но только отвечать за все, что случится, будешь ты сам.

— Хорошо — отвечу. И перед князем, и перед богами, — сказал Ясен и приказал. — Кормчий! Идем на помощь князю.

Все правильно рассчитал Трюгви, но словене повели себя неправильно, — вместо того, чтобы сбавить ход, они, наоборот, прибавили, и потому их корабли буквально стрелой пролетели мимо кораблей данов, едва не коснувшись бортами.

Конечно, лучники не сплоховали, и осыпали словенские корабли залпом стрел. Но это было все, что они смогли сделать.

Словены тоже в долгу не остались: не став тратить стрелы, на охватывавшие их с флангов корабли данов, они сосредоточились на одном корабле Трюгви и всадили в него с каждого борта двойную порцию стрел.

Последствия были ужасные — больше половины лучников и гребцов на корабле Трюгви была убита или ранена. Парус горел.

Разумеется, второго залпа лучники Трюгви уже не смогли сделать.

Такой жестокий отпор так ошеломил Трюгви, что он пришел в себя, когда его корабль оказался на безопасном расстоянии.

Осмотрев корабль, он пришел в уныние: всюду лежали бездыханные, раненые корчились от боли, весь корабль залит кровью; а в некоторых местах разгорался огонь от горящих стрел: мечники и гребцы метались по судну, поливая огонь водой из-за борта.

Трюгви, обхватив голову, устало сел на лавку рядом с кормчим. Кормчий Урс с окровавленным лицом с трудом удерживал судно.

— Тебя ранили? — спросил Трюгви, подняв голову.

— Нет, — сказал Урс.

— Ты весь в крови, — сказал Трюгви.

— Это кровь моих товарищей, — сказал Урс.

— Они били в упор, и как же ты уцелел? — спросил Трюгви.

— Я прикрылся щитами, — сказал Урс.

— Ты струсил? — спросил Трюгви.

— Они убили многих наших, — сказал Урс.

— Мы в них тоже стреляли и, наверно, тоже многих убили, сказал Трюгви.

— Я не видел их убитых. Но я видел убитых своих товарищей. Всего лишь вчера пил с ними вино, — сказал Урс.

Трюгви покачал головой.

— У них, должно быть, тоже много убитых.

— Не знаю. Они сумасшедшие. Они не обращали внимания на стрелы с двух кораблей, а стреляли только по нашему кораблю. Сумасшедших всегда смерть обходит, — сказал Урс.

— Ты струсил! — сказал Трюгви.

Урс медленно проговорил:

— Я не трус. Я стар. Я ходил с многими воеводами и конунгами. Я видел многое чего. Не счесть людей, скольких на моих глазах убили. Зачем убивали этих людей, из-за золота или из-за чего другого — я не знаю. Конунги приказывали, и воины исполняли их волю. А я простой лишь кормчий. Но хорошо знаю одно — не стоит воевать со словенами.

— Мы победили их на Неве, — сказал Трюгви.

— Да, но, как видно, война для словен не закончилась. А значит, она ждет и нас, — сказал Урс, задумчиво глядя куда-то в сторону.

— Мы победили их и сейчас! — сказал Трюгви, чувствуя, как под ложечкой разгорается гнев.

— Да, мы победили их, — сказал Урс и кивнул на мертвые тела, — жалко только, что многие не узнали этого.

— Молчи, глупый старик! — сказал Трюгви.

— Куда править? — спросил Урс.

— Поворачивай назад, я не позволю, чтобы какие-то дикари насмехались надо мной. Я догоню и убью их всех! — сказал Трюгви и отшвырнул от себя обломок мачты.

Урс приказал гребцам сесть на весла.

Пока гребцы рассаживались по местам, корабль остановился. Два других корабля, заметив, что корабль Трюгви стоит и затянут дымом, и думая, что он терпит бедствие, поспешили к нему на помощь.

Не видя, что происходит вокруг, Трюгви прошел на нос, где дыма оказалось меньше, так как ветер гнал дым в сторону кормы.

Сигнальщик Лисенок тоже был жив.

— Наши корабли идут к нам на помощь, — доложил он.

— Вижу, — холодно сказал Трюгви.

Корабли подходили ближе. Но даже издали было заметно, что они совершенно не пострадали.

Это несколько поправило настроение Трюгви, поэтому, когда они приблизились совсем близко, — чуть ли не пристали к борту, — он с яростью крикнул им, чтобы не теряли времени и разворачивались для новой атаки на словен.

— Словенских кораблей не видно, — сообщил Лисенок.

— Смотри лучше, — рыкнул Трюгви.

— Они, наверно, вдоль берега уходят к себе домой, — сказал Лисенок.

«Возможно, это и было так», — подумал Трюгви.

И, возможно, благоразумнее было бы не гоняться за ними по морю. Но Трюгви слишком жаждал мести, чтобы прислушаться к своему рассудку.

Корабли данов пошли за скрывшимися словенскими кораблями. И через несколько минут Трюгви обнаружил, что ситуация изменилась — теперь его кораблям сильно мешал встречный ветер, из-за чего непострадавшим кораблям также пришлось снять паруса и перейти на весла.

— Кормчий — медленно идем! Прибавь ходу! — рявкнул, вконец обозленный Трюгви.

— У нас гребцов мало! Идем и так из последних сил! — зло ответил Урс.

— Гребите! — цыкнул Трюгви.

— А как драться будем, когда сойдемся со словенами? Если выложимся на веслах, то где возьмем силы? — спросил Урс.

— Проклятый трус, — зарычал Трюгви, но в его голову настойчиво лезла мысль о том, что, учитывая потери на судне, перевес в силах его отряда над словенами уже не был настолько значительным, как в начале боя, хотя еще и оставался.

— У словен должны быть большие потери! — сказал Трюгви, не столько для трусливого старика, сколько убеждая себя в правильности своего решения.

Старик Урс обидно хмыкнул и сказал:

— На этот раз у словен будет попутный ветер, и они смогут уйти под парусом, а нам, так как у нас сгорел парус, вряд ли удастся догнать их на веслах.

«Впрочем, такой исход битвы нас устраивает, — подумал Трюгви, — словене трусливо бежали, и ни в малейшей степени не искажая истины, можно доложить конунгу Готлибу о своей победе: почет и уважение!»

Пока Трюгви размышлял над сложившейся ситуацией, ярость и обида куда-то исчезли.

— У нас много убито, мы обязаны вернуться домой, — сказал Урс.

— Домой? — насмешливо переспросил Трюгви. — Словенгард не наш дом. Это наша добыча.

— А где наш дом? — спросил Урс.

Трюгви задумался, но через минуту молчания сказал:

— Наш дом корабль и море.

— Я хотел бы остаться в этом городе и провести в нем свою старость. Тут живут хорошие, добрые люди, — сказал Урс.

— Ну, так кто тебе мешает? Оставайся, — сказал Трюгви.

— После того как мы принесли им горе. После того как конунг без вины казнил их старшин? После того как наши дружинники насиловали их женщин? Кто же захочет, чтобы мы жили рядом с ними? Обычай кровной мести не позволит этого.

Трюгви рассердился:

— Молчи, глупый старик! Никто не смеет осуждать нашего конунга! Мы убиваем словен для того, чтобы выжило наше племя, — сказал он и подумал, что старик Урс был прав и что, учитывая тяжесть потерь, он имеет право вернуться в Словенск.

— А ты сам какого племени? — спросил Урс.

Трюгви ничего не ответил. Он не помнил своих родителей, кто они и откуда. Он помнил только, что детство провел с такими же, как он безродными, в норе рядом с мусорной кучей.

Урс был прав, здравый смысл говорил, что надо было вернуться в Словенск. Однако Трюгви был упрям. Ведь благодаря упрямству он и выжил среди множества окружавших его опасностей.

— Приказ конунга надо выполнить до конца, — дойти с разведкой до городка Корела, — сказал Трюгви.

— У нас нет паруса, — напомнил Урс.

— Возьмем запасный парус на других кораблях, — сказал Трюгви,

Приняв решение, он отдал приказы:

— Урс, ложись в дрейф, раз дикарей все равно нам здесь не догнать, то пойдем на север; там они сами попадутся, как крысы в ловушку. Сигнальщик, — дай сигнал кораблям: «Подойти ко мне!»

Кормчий Урс подал команду гребцам поднять весла из воды, и корабль медленно поплыл по инерции.

Два других корабля свернули в сторону «Духа моря».

Пока они подходили, Трюгви распорядился сложить убитых и раненых в одно место, где они не будут мешаться. Заодно смыть кровь и поправить поврежденные снасти.

На эту возню ушло не меньше получаса, но когда струги встали борт к борту и на «Дух моря» перешли начальники кораблей Таппе и Том, корабль был в полном порядке, и ничто не свидетельствовало об ужасных потерях, которые понесла команда Трюгви в столкновении со словенами.

Первым делом Трюгви пригласил своих товарищей к столу с вином и пищей, который был установлен слугами под мачтой.

Выпив большую чару вина, Трюгви поинтересовался:

— Ну и что думаете обо всем этом?

Таппе, наколол кусок мяса на кинжал, окинул его критическим взглядом и проговорил:

— Вроде в самый раз прожарено.

Трюгви хмыкнул:

— Таппе, ты хорошо понимаешь, о чем я спрашиваю.

Том, обгладывавший крылышко рябчика, сплюнул кости за борт и ковырнул пальцем в зубах.

— Конечно, мы понимаем, что речь идет не об этом мясе, — сказал он.

Таппе отложил кусок мяса и сказал:

— Они дрались, как воины-берсерки. Они не обращали ни малейшего внимания на наши стрелы. Не нравится мне это.

— Тебе не нравится? Это мне не нравится, потому что все, что причиталось вам, они от всей души всадили мне — проворчал Трюгви. — Они перебили половину моих людей.

— Таков уж путь воина. Вечно в него пускают стрелы и суют ножи, — пожал плечами Таппе, отхватил зубами добрый кусок мяса и стал жевать его.

— Мне говорили, что словене сильные воины, но после того, как мы так легко разбили их князя на Неве, я засомневался в этом, — проговорил Том и сделал глоток вина.

— И в прежний раз со словенами было нелегко драться. Ты не видел этого, потому что пришел к концу битвы... — сказал Таппе.

— Я выполнял приказ конунга! — перебил его Том.

— А те, кто начинали ту битву, к твоему приходу были уже мертвы. И их было немало, — закончил речь Таппе.

— Я не виноват в этом, — сказал Том.

— Никто не виноват ни в чем. Мы все выполняли приказы конунга, — сказал Трюгви. — А словенам тогда не повезло.

— Но почему ты сейчас не стал преследовать словен? — спросил Том.

— Потому что у меня погибла большая часть гребцов и воинов. Некому сидеть на веслах. А парус сгорел. Поэтому мы не можем их догнать, — сказал Трюгви и подумал, что он зря все это сказал — теперь он чувствовал себя виноватым.

Таппе и Том молча ели мясо. Но в их глазах Трюгви заметил странное выражение.

«Эти двое думают, что я испугался словен, потому и не стал их преследовать, — догадался Трюгви и снова пожалел: — Все же зря я начал объясняться: хороший начальник никогда не будет объясняться, каждое его слово — истина! единственно верное решение».

— Я ничуть не испугался словен, — хмуро сказал Трюгви, — но я решил не гнаться за этими двумя стругами, а идти сразу к Кореле, где узнать, что происходит у словен. Таков приказ конунга. Затем я вас и позвал к себе. А эти корабли, если они из войска словенского князя, никуда не денутся, сами придут к Кореле. Вот там, на глазах ихнего князя, мы их и прикончим.

Таппе кивнул головой и сказал:

— Хорошая идея.

Том снова отпил вина и задал вопрос:

— Трюгви, а ты не думаешь, что словене в Кореле тоже не будут сидеть, сложа руки?

— Не думаю... — проговорил Трюгви.

Он собрался было объяснить свой замысел, но его прервал крик дозорного:

— Паруса сзади.

Трюгви вскочил с места и увидел, что с юга по ветру на раздутых парусах идут три корабля. Решимость, с которой они держали курс в сторону кораблей данов, недвусмысленно свидетельствовала об их воинственных намерениях.

За всю жизнь старый разбойник столько насмотрелся, что был уверен, что его уже ничто не могло удивить, но на этот раз случилось невероятное, за какую-то пару часов он второй раз не верил своим глазам.

— Проклятие — это словене! — изумленно воскликнул Трюгви.

Том и Таппе вскочили.

— Не может быть! — невольно вскричали они в один голос.

— Но почему три паруса?! — Все не верил своим глазам Трюгви.

— Они в засаде прятались! А мы не успеем набрать ход! — панически крикнул Таппе.

Однако, хотя и был Трюгви удивлен, он немедленно взял себя в руки и начал распоряжаться.

— Нечего рассусоливать — к бою! — гаркнул он. — Всем воинам и гребцам к бортам!

Таппе и Том кинулись на свои корабли, а Трюгви, по пути увлекая за собой воинов, побежал к корме. Здесь он устроил стену из воинов, защищенных большими щитами. Щиты сняли с бортов. Такую стену преодолеть было невозможно. А на двух других кораблях приходилось защищать только один борт.

Через мгновение струги словен врезались в датские корабли. Полетели острозубые кошки. На корабли данов неудержимой лавиной повалили воины.

Один из кораблей врезался носом прямо в нос «Духа моря». Затрещало дерево, и оба корабля начали наполняться водой.

От сильного удара люди на корабле Трюгви потеряли равновесие, и несокрушимая стена рассыпалась.

Пока воины поднимались на ноги, словене начали в упор расстреливать данов из луков.

«Это мясорубка!» — подумал Трюгви, схватил боевой топор и, прикрываясь щитом, бросился на словен, но те уже и сами ворвались на борт корабля.

Впереди словен, безрассудно, точно безумный берсерк, рубился воин в бедных доспехах. Но доспехи не скрывали, что он был молод и хрупок, — почти мальчик.

«Щенок, волчонок! — вскипел Трюгви. — А молодых волков надо убивать сразу, пока у них не выросли зубы!»

Оттолкнув от себя насевшего словенина, Трюгви одним движением топора полоснул, метя в голову молодого воина. Движение было мгновенным, но кто-то еще быстрее подставил щит, и, скользнув по стальным полосам, топор вывернулся из руки Трюгви и с тихим плеском упал за борт.

Опытного воина потеря боевого топора не смутит, и Трюгви выхватил из ножен меч. Но воспользоваться он им не успел, — его опрокинул страшный удар, — такой сильный, что в глазах дана потемнело и он молча упал под ноги сражающихся.

На дне корабля набухала кровью лужа.

Ветер стих неожиданно, поверхность воды остекленела, отражая нестерпимо яркий свет далекого солнца. Все словно уснуло под огненными лучами Ярилы. Только на воде, где недавно люди убивали друг друга, медленно расплывалось белое облачко.

Удар дана был настолько сильным, что Ратиша, прикрывший щитом князя, опрокинулся, ударился головой о дно судна и потерял сознание.

Когда он пришел в себя, криков боя уже не было слышно. У лица плескалась вода.

«Где князь?» — вскинулся Ратиша, и от резкого движения кольнуло острой болью в плечо, так что у него вновь потемнело в глазах.

Боясь снова потерять сознание, Ратиша осторожно огляделся: он лежал на лавке; ничего не было видно из-за плотного горького тумана, людей рядом никого не было.

«Неужели я уже мертв?» — пришла в голову Ратиши мысль. Но он тут же отмел ее, — он чувствует боль от ушиба. Мертвые, как известно, не могут чувствовать боли тела, потому что расстаются с ним, — они могут чувствовать только боль души.

Ратиша почувствовал тревогу на сердце: если он во время боя лежал без сознания, то кто же оборонял Гостомысла? Жив ли он?

Ратиша осторожно сел, и его ноги опустились в воду. Этим он был удивлен, но сразу сообразил, что судно было полно воды.

— Эй, есть кто тут живые? — слабо позвал он.

Из тумана появилась знакомая фигура.

— Слава богам, ты жив, князь! — радостно воскликнул Ратиша.

Гостомысл обнял его и заговорил торопливо, путаясь в словах. По этой горячей путаной речи чувствовалось, что он все еще не отошел от горячки боя.

Впрочем, его волнение было понятно — это было его первое настоящее сражение.

— Мы победили, Ратиша! Мы их побили, — радостно говорил он, обнимая Ратишу.

При этом он так сильно сжал плечо Ратиши, что тот невольно застонал. Гостомысл отпрянул от Ратиши и, спохватившись, сказал:

— Прости, мой верный друг. Ты ранен? Сильно?

— Нет, — сказал Ратиша, успокаивая Гостомысла. — Я не ранен, я только получил сильный удар по плечу.

— Я рад, что ты не ранен и не убит, — проговорил Гостомысл. — Ведь я уже почти простился с тобой. Когда ты упал, я подумал, что тебя убили. Сеча была такая жестокая, что некогда было разбирать, кто жив, а кто умер.

Гостомысл подал Ратише флягу и предложил:

— Выпей, мой друг, каплю вина, это подкрепит твои силы

Ратиша сделал глоток жгучей, немного горьковатой жидкости: по жилам пробежала горячая волна; и через секунду он и в самом деле почувствовал приток сил.

Ратиша поднялся и сказал:

— Какой странный туман окутал наш корабль...

Гостомысл усмехнувшись сказал:

— Это не туман, это дым горящих кораблей. А мы находимся на судне данов.

Ратиша встревоженно схватил его за руку. Гостомысл успокоил его:

— Всех данов мы перебили.

— Куда мы плывем? — спросил Ратиша, — парусов нет, а плеска весел я не слышу.

— Мы никуда не плывем, Ратиша, — ответил Гостомысл. — Все корабли разбиты и утонули, и только этот корабль держится на воде, но он тоже разбит и плыть на нем нельзя.

— А наши воины? — спросил Ратиша.

— Воины у мачты... там суше... приходят в себя, — сказал Гостомысл.

— А кормчий? Ерш? — спросил Ратиша.

— Он убит, — сказал Гостомысл.

— Плохо, — сказал Ратиша. — И как теперь будем управляться с кораблем?

— Некому управлять кораблем, — сказал Гостомысл.

— Кормчий Сом немного учил меня кормчему делу. Я думал, что это мне никогда не пригодится. Но вот как все оборачивается, — сказал Ратиша.

— Больше некому управлять судном. Раз тебя учил Сом, то попробуй, — сказал Гостомысл. Огляделся, и, обозрев печальную картину разрушений на судне, уныло махнул рукой. — А впрочем... плыть-то все равно не на чем.

— Не огорчайся, князь, — сказал Ратиша, поднимаясь на ноги.

— Мы были близко от города, поэтому надо как-то уходить отсюда, пока из города нас не заметили даны. Увидят, тогда нам будет верная погибель, — сказал Гостомысл.

— Надо посмотреть, что с кораблем, — озабоченно проговорил Ратиша.

Он направился по судну с осмотром. Гостомысл пошел за ним. Он почему-то был уверен, что Ратиша найдет способ исправить судно, и они вернутся в Корелу.

В конце концов с любимцем богини не может случиться ничего плохого.

А Ратиши, чем дальше продвигался к корме, тем больше темнел лицом.

Он предполагал, что судно находится в плохом состоянии, но увиденная картина превзошла все его опасения.

Все судно было залито водой странного багрового оттенка почти до самых бортов.

Ратиша подумал, что судно не пошло ко дну, только потому, что стихла волна. В воде плавали трупы, и чтобы пройти по судну, приходилось отталкивать их.

Оставшиеся в живых ютились на возвышении у мачты, почти все они были ранены. Они перевязывали друг друга. Вид у всех был унылый и растерянный.

А на корму пройти оказалось совсем невозможно, так как она была скрыта под водой.

Увидев все это, Ратиша тяжело вздохнул и проговорил:

— Пиррова победа.

— По-другому быть не может. В бою побеждает тот, кто не жалеет жизни своего противника, а еще больше своей жизни, — твердо сказал Гостомысл.

— Можно считать, что людей у нас нет, — сказал Ратиша.

— Исправить судно как-либо можем? — с тревогой спросил Гостомысл.

Исправить судно было невозможно, но Ратиша не стал расстраивать князя.

— Надо, наверно, сначала разгрузить судно, выкинуть мертвые тела из струга, — пробормотал он неуверенно.

Гостомысл заметил неуверенность Ратиши, и он сам засомневался, потому что павших в битве воинов положено было похоронить по обычаю — сжечь на костре. Однако, немного подумав, он согласился с Ратишей, — если не освободить тонущее судно от лишнего груза, то они все утонут. Освободив — они получат, хотя и небольшой, но шанс.

Поэтому он вернулся к мачте и распорядился, чтобы тела погибших опустили за борт.

— Это не по обычаю, — кто-то проговорил неуверенно.

— Не по обычаю. Но это спасет жизнь живых, — сказал Гостомысл.

— Души мертвых не смогут отправиться в рай, — тот же голос снова заметил.

— Если мы останемся в живых, то принесем богам большую жертву. Боги помогут павшим воинам попасть в рай, — сказал Гостомысл.

Больше возражений не послышалось, и те, кто мог шевелиться, стали подтаскивать тела убитых и опускать их в воду. Убитые были в тяжелых доспехах, и тела сразу же медленно опускались на дно. Но сначала они переворачивались лицом вверх, словно желая из холодной глубины в последний раз увидеть голубое небо горячее солнце и проститься с этим миром навсегда.

По щекам Гостомысла потекли слезы.

— Они отправятся в рай. Им там будет лучше, — сказал один из воинов.

— Да, — скупо проговорил Гостомысл. Немного подумав, добавил: — В раю лучше, чем в этом желанном, но таким жестоком мире.

Пока князь разбирался с павшими, Ратиша думал, что надо было бы предпринять меры, чтобы остановить поступление воды в корабль.

Судно было чужое, однако все корабли устроены одинаково, так как в море приходится выполнять одни и те же действия, поэтому Ратиша вначале решил, что надо найти ящик с инструментом и попробовать закрыть пробоины деревянными щитами.

Обычно инструмент хранится рядом с рулевым веслом, поэтому Ратиша попробовал пробраться на корму. Однако он быстро убедился, что это слишком опасное дело: едва он сделал несколько шагов к корме, как струг начал угрожающе погружаться Пришлось отказаться от этой затеи.

Поэтому Ратиша поспешил вернуться к мачте. Пока он искал инструмент, судно уже было освобождено от трупов. Но это мало могло чем помочь, — в корабль свободно поступала вода, и он верно и неминуемо погружался.

В растерянности Ратиша сел на свернутый парус и задумался, что еще можно было сделать для спасения корабля. Однако ему ничего не приходило в голову, и с каждой минутой он все больше ввергался в отчаяние.

Гостомысл вернулся с носа корабля и спросил:

— Все так плохо? Мы не можем исправить судно?

На этот раз Ратиша не стал скрывать правду.

— Очень плохо, — проговорил он, — струг медленно, но уверенно набирает воду; через час он уйдет под воду; видимо, на корме имеется большая пробоина, — ее надо было бы заделать... но нечем.

Гостомысл сел рядом с ним и положил руку на плечо.

— Ратиша, не падай духом, — до берега не так уж и далеко, попробуем добраться; тут есть... — проговорил он и оглянулся, — доски... бочки...

— Надо только снять доспехи, иначе мы утонем, — сказал Ратиша.

Гостомысл начал расстегивать ремешки на доспехах. Но от воды ремешки отсырели и не хотели расстегиваться.

— Давай, князь, я помогу тебе снять доспехи, — сказал Ратиша.

— Режь ножом ремни, — сказал Гостомысл.

Ратиша разрезал ножом ремни на доспехах Гостомысла и без сожаления их скинул за борт. Затем Ратиша снял свои доспехи и тоже бросил их за борт.

— Зачем выбросил доспехи? — спросил Гостомысл.

— Они тяжелы и тянут на дно. А без доспехов и оружия можно доплыть до берега, — сказал Ратиша.

— Меч я не брошу. В мече душа воина. Как можно отказаться от души? — сказал Гостомысл.

— Меч можно привязать к доске, — сказал Ратиша.

Гостомысл задел взглядом лежащих людей у мачты и спросил:

— Но что делать с ранеными? Их к доскам не привяжешь.

— Можно связать плот, — сказал Ратиша.

— На это уйдет много времени. Мы не успеем, — сказал Гостомысл.

— Раненых можно оставить, — сказал Ратиша.

— Я не брошу своих друзей, которые за меня отдавали свою жизнь, — сказал Гостомысл. — Если я брошу, то кто тогда захочет пойти со мной?

— Тогда мы все погибнем, — сказал Ратиша.

— Значит, так угодно богам, — сказал Гостомысл.

— Я не боюсь смерти. Но я не хочу утонуть, — сказал Ратиша. — Одно дело погибнуть в бою и отправиться в долгий путь в царство мертвых Вырий. И совсем другое дело утонуть и обречь душу на вечное скитание, превратившись в болотного упыря.

— Но что же делать? — сказал Гостомысл.

Ратиша встал с паруса и присел рядом с дырой. Он погрузился в воду по пояс, но на это он не обратил внимания.

— Вода прибывает, — отметил Ратиша, рассматривая отверстие в борту корабля.

Гостомысл присел рядом, потрогал рукой края дыры и задумчиво проговорил:

— И дыра-то небольшая, закрыть бы ее чем.

Ратиша взял кусок доски и приложил ее к дыре. Однако давление воды отталкивало доску от борта.

— Надо снаружи приложить, чтобы водой прижимала доску к дыре, — сказал Гостомысл.

Ратиша приложил доску снаружи. Действительно, вода прижала доску к дыре, но вода все равно продолжала поступать.

— Поступает меньше, — отметил Ратиша, на секунду задумавшись, предложил: — чтобы не протекала вода, надо приложить какую-либо тряпку.

Ратиша оглянулся, его взгляд упал на бочки, и его лицо озарилось радостью.

— Вот — это идея! — воскликнул он.

— Добраться до берега на досках? — бросил недоумевающий взгляд Гостомысл.

— Нет, но мы можем вылить из бочек содержимое, связать их веревкой и подвести под поврежденную часть корабля.

— Но вода, все равно будет прибывать через пробоину, — возразил Гостомысл.

— А мы дыру заткнем парусом. Подложим доски, а сверху покроем парусом, — сказал Ратиша.

— Вода все равно будет сочиться сквозь ткань, — сказал Гостомысл.

— Да. Но это будет происходить гораздо медленнее, ее можно будет вычерпывать. Это даст нам время на размышления. И мы сможем поставить парус и подойти к берегу... — медленно проговорил Ратиша.

В голове Гостомысла что-то блеснуло, словно неуверенный блик на вечерней волне, и исчезло.

Но эта мгновенная вспышка словно осветила путь к спасению, правда, она была такой мимолетной, что он сначала не понял, что же они должны были делать, чтобы спастись.

Вспышка погасла, но она сделала великое дело — у него появилась надежда, и даже уверенность, что они обязательно спасутся.

Гостомысл превратился в человека действия. Не успел Ратиша договорить фразу, как он с необыкновенной решительностью распорядился, чтобы все занялись опорожнением бочек.

Уверенность князя вселила надежду в отчаявшихся людей.

Наверно, все подумали, что Гостомысл знает путь к спасению. Поэтому, получив надежду на спасение души, живые и раненые принялись выливать из бочек за борт вино, хмельной мед, — что значат земные блага по сравнению со спасением души?!

Когда бочки были освобождены, Гостомысл велел опустить бочки в воду и привязать их к бортам: больше бочек привязать к той части корабля, которая глубже всего сидела в воде.

Вскоре все заметили, что погружение корабля и в самом деле остановилось, и на судне раздались крики радости.

Однако Гостомысл понимал, что радость преждевременна, — богиня смерти Мора только дала им отсрочку, — как только поднимется небольшая волна, так корабль сразу же камнем уйдет на дно.

В голове Гостомысла представилась толща зеленой холодной воды, и по его телу пробежала дрожь.

— Теперь не утонем, — сказал Гостомысл.

Он подумал, что приятно, когда тебя называют уважительным именем. Однако уважение вызвано надеждой на ум и силы того, кто знает, куда вести людей. Но как человеку трудно избрать путь, особенно когда он не знает, куда идти.

Не желая выдать свою неуверенность, Гостомысл взглянул на небо, — в небе недвижно застыли белые облака.

«Скоро ветер снова поднимется, — подумал он, — надо бы поставить парус»...

— Князь... — вмешался Ратиша, который на некоторое время остался без дела, — князь, если уж ты меня назначил кормчим, то разреши заняться делом.

Гостомысл бросил на него недоуменный взгляд и спросил:

— Ты чего хочешь делать?

— Дыру заделать, — сказал Ратиша

— Не утопишь? — спросил Гостомысл.

— Нет, — сказал Ратиша.

Лицо Гостомысла посветлело.

— Распоряжайся, — разрешил он.

— Всем взять парус! — громко скомандовал Ратиша.

Парус взяли.

— Расправить парус, — скомандовал Ратиша.

Растянули.

Ратиша привязал к концам паруса длинные веревки и стал распоряжаться дальше:

— Теперь подводите веревки под нос корабля.

С грехом пополам засунули веревки под днище корабля.

Закончив с этим, стали глядеть на Ратишу ожидающим взглядом. Никто не имел представления, зачем он заставляет их совершать эти странные действия.

Ратиша сам пока не знал, будет ли толк от его затеи.

Но если уж взялся делать дело, то его нужно доводить до конца, даже если кажется, что результат будет абсолютно бесполезен.

Поэтому, не пускаясь в объяснения, он взял веревки, прикрепленные к краям паруса, и велел протащить их вдоль борта к корме.

Здесь, где находилась пробоина, распорядился подтащить парус под днище.

На это пришлось затратить кучу времени. При этом струг угрожающе клонился и черпал воду, наверно, если бы не привязанные бочки, то судно давно бы ушло под воду.

Но Ратише некогда было рассуждать на эту тему: по пояс в воде, он натягивал заиндевевший парус на пробоину.

Наконец ему показалось, что парус лег точно на пробоину, чтобы убедиться в этом, он погрузился с головой в воду и открыл глаза.

Сквозь зеленую воду он увидел заслонившее пробоину белое пятно.

Это ему и надо было.

Вынырнув из воды, Ратиша прикрепил парус веревками к борту так, чтобы он не сдвигался, и дрожащим голосом велел всем вычерпывать воду из судна.

А чтобы не было сомнений в его распоряжениях, схватил попавшийся под руку шлем и стал выплескивать за борт воду.

Посмотрев на него, Гостомысл также начал вычерпывать воду. А следом за ним взялись вычерпывать воду и остальные.

Это принесло двойную пользу, с одной стороны люди согрелись, с другой стороны, край борта корабля сначала поднялся немного над водой, а затем в корабле стала убавляться вода.

Это подняло дух всех, и работа пошла скорее.

Работа разогрела Гостомысла, и от его мокрой одежды пошел парок, но и устал он также так, что по мере того, как уходила вода, опускался на колени, чтобы не упасть.

Заметив это, Ратиша, тронул его плечо.

— Князь, передохни: выпей медовухи из фляги, там вроде немного осталось, а потом полежи на сухом месте, теперь мы справимся без тебя.

Гостомысл мотнул головой и сказал:

— Не могу.

— Что? — спросил Ратиша.

— Не могу встать, — сказал Гостомысл.

Ратиша помог ему подняться и провел к мачте, там уложил его на сухое место и поднес к губам Гостомысла свою флягу.

От вина Гостомысл немного пришел в себя.

В судне было почти сухо, воды не больше, чем по щиколотку. Разумеется, сквозь парус немного воды в лодку все же просачивалась, но теперь ее не сложно было вычерпывать.

Облака на небе побежали, словно испуганное стадо, и волны принялись раскачивать струг, пока осторожно, как колыбель с ребенком.

— Вовремя, — сказал Гостомысл.

— Вовремя! — подтвердил Ратиша и громко объявил: — Теперь мы можем идти домой.

Нево-озеро осенью опаснее поднятого из берлоги медведя. В любой момент может налететь буря и разбить в щепки любое крепкое судно, не то что покалеченный струг, на котором Гостомысл пытался вернуться в Корелу.

Остаток дня и всю ночь никто на судне не сомкнул глаз.

Ратиша сидел у рулевого весла. Гостомысл стоял на носу в дозоре.

Остальные без отдыха гребли веслами.

Когда не гребли, вычерпывали воду из корабля, — вода просачивалась сквозь ткань, и таким образом вода в ладье постоянно держалась на уровне колена. От усталости к утру на судне никто не стоял на ногах.

Но, видно, боги благоволили к Гостомыслу и его дружине: сильной бури ночью не случилось и корабль не утонул.

А как только в небе загорелась заря, Ратиша увидел на западе скользящее по воде что-то розовое, напоминающее плавник большой рыбы.

— Князь, парус на западе! — подал он сигнал.

Все обратили свой взор на запад.

Гостомысл подошел на корму.

— Вижу корабль, — сказал Ратиша.

Гостомысл вгляделся в горизонт, затем пробормотал:

— Там действительно судно, и их два. Кто бы это мог быть?

Ратиша предположил.

— Может, из Корелы выслали помощь?

Гостомысл покачал головой и сказал:

— Стоуму не было приказано высылать нам навстречу корабли, и даже, если бы он выслал, то был бы один корабль.

— Но ведь до Корелы недалеко. Хотя... Хотя мы находимся где-то посредине Нево-озера. Тут кто угодно может быть, — проговорил Ратиша.

— Нет. Тут могут быть только даны! — сказал Гостомысл.

— Думаешь, они послали за нами погоню? — спросил Ратиша и почувствовал на сердце холодок.

— Если они узнали, что мы разбили их отряд, то должны были послать, — сказал Гостомысл.

Ратиша бросил обеспокоенный взгляд на приближающиеся корабли.

На корму пришел Девятко с вопросом:

— Князь, что будем делать?

Гостомысл окинул его удивленным взглядом: Девятко всегда отличался нарядным видом, а сейчас он был испачкан и измят. Лицо — словно у испуганного суслика.

— Как что делать? Будем драться! — твердо проговорил Гостомысл.

В глазах Девятко метнулась паника.

— Но нас мало! Нас перебьют. Лучше будет сдаться, — сказал он.

— Нет! — сказал Гостомысл.

— Но нас перебьют в одно мгновение, — сказал Дсвятко.

— Зато погибнем с честью, — сказал Гостомысл и с подозрением уставился на Девятко. — Боярин, а ты почему здесь? Почему оставил свое место за веслом?

— Я боярин... — гордо сказал Девятко.

Гостомысл перебил Девятко:

— Мы все воины. Поэтому иди к своему веслу и греби. А случится сеча, бейся изо всех сил.

Девятко, что-то бормоча себе под нос, ушел, и Гостомысл и Ратиша проводили его долгим взглядом.

— Им надо и в самом деле перед боем дать отдохнуть. Иначе будут, как вареные куры — меч не осилят поднять, — заметил Ратиша.

— Да, — согласился Гостомысл и громко отдал приказ: — Прекратить грести! Весла из воды! Всем готовиться к бою!

Послышался деревянный стук, — гребцы втянули весла в струг.

Гостомысл обратился к ним с короткой речью:

— Друзья, слушайте меня!

Все подобрались ближе к князю.

— Мы находимся в открытом море; наше судно разбито; мы починили его, хотя и не имели надежды доплыть до Корелы, ставшей нам родным домом; но теперь нам грозит новая опасность — нас догоняют даны. Нас мало, но мужайтесь, потому что лучше умереть с честью, чем отдаться в руки врагу, — сказал Гостомысл.

— Умрем с честью! Веди нас, князь, на битву! — послышались нестройные голоса.

Неизвестные ладьи уже были довольно близко, но пока разобрать знамена на мачтах было невозможно.

— Приготовить луки и стрелы! — отдал приказ Гостомысл.

Воины взяли луки и направили их в сторону приближающихся ладей.

Разумеется, два боевых судна, когда намереваются напасть, заходят с бортов, чтобы распылить силы обороняющихся.

Эти суда также еще издали наметились зайти с бортов корабля Гостомысла, что свидетельствовало об их враждебных намерениях.

Взгляд Гостомысла случайно упал на мачту своего корабля и он возмущенно воскликнул:

А где наше знамя?

Ратиша схватил знамя, лежавшее рядом с ним в сухом месте, сунул сверток за пазуху и, подбежав к мачте, полез к ее верхушке.

Добравшись до верхушки мачты, он привязал концы знамени к мачете, расправил его, и над полуразрушенным судном распростерся стяг цвета утреннего солнца.

С верхушки мачты он первым разглядел на мачтах атакующих ладей знакомые знамена.

— Эге-гей! Это варяги-солевары! — радостно закричал Ратиша и, держась ногами за мачту, замахал руками.

У варягов основные торговые пути были проложены на юг, к грекам. Но иногда их суда появлялись в Нево-озере: в Кореле они обменивали соль на меха. Ходили купцы солеваров и в северные моря. Хотя нужных товаров у викингов почти не было. Кроме, пожалуй, главной ценности — золота, которое викинги добывали во время своих походов. Им и расплачивались викинги за меха и продовольствие.

Хотя варяги и были словенами, и признавали верховенство словенского князя, и платили ему дань, однако народ в их торговых дружинах собирался лихой, запросто могли и своего ограбить, поэтому Гостомысл не стал расслабляться.

Вскоре варяги подошли ближе, и с их ладей приветственно замахали руками.

Гостомысл приказал опустить луки. Еще через некоторое время ладьи остановились на расстоянии полусотни шагов от струга.

На ближней ладье у борта появились люди в богатой одежде.

— Чьи вы? — приложив руки ко рту, крикнул один из них.

— Я словенский князь Гостомысл! — гордо ответил Гостомысл.

На варяжском судне несколько замешкались, затем оттуда послышалось:

— У словен князь — Буревой.

— Я сын князя Буревого. Мой отец умер, и теперь я князь, — сказал Гостомысл.

На варяжском судне зашептались.

Но через непродолжительное время с ладьи спустили лодку. В нее сели несколько человек с оружием и в доспехах, и лодка направилась к стругу.

Подойдя на десяток шагов к стругу, лодка остановилась.

Один из людей встал и спросил:

— Кто князь Гостомысл?

Гостомысл подошел к борту и сказал.

— Я князь Гостомысл.

Человек поклонился и сказал:

— Здрав будь, князь, а я купец из солеваров — Доброуст. Мы возвращаемся с туманных островов в Западном океане. Два года не были в родных местах. Не можем понять, что тут творится? Почему не видно наших кораблей. Море словно вымерло. Уж не война ли?

— И вы будьте здравы, почтенные гости! — ответил Гостомысл, — прошу зайти на мое судно. Тут я все объясню.

— Благодарствуем, князь, — проговорил купец, и после его распоряжения лодка причалила к судну.

Зайдя на судно, Доброуст обвел вокруг изумленным взглядом и задал вопрос:

— Да что же случилось с вами? Корабль вот-вот утонет.

— С данами воюем, — ответил Гостомысл.

— Откуда в этих местах даны? Это же наше море! Им сюда нельзя ходить, — недоумевая, проговорил Доброуст.

— Было нашим, да пришел конунг Готлиб на многих ладьях. Он захватил наш корабль с товаром, и тогда мой отец отправился его наказать с малой дружиной и попал в засаду. Даны разбили нашу дружину, и пришлось нам уходить в Корелу. Даны пытались взять и Корелу, мы их отбили, но отец был ранен отравленной стрелой и недавно умер. Меня провозгласили князем. Пока мы сидели в Кореле, даны захватили город, вот возвращаемся с разведки, — рассказал Гостомысл.

— Так вот какое дело! — вздохнув, покачал головой Доброуст. — А мы гадаем — судно вроде бы викингов и знамя нам незнакомое.

— Это судно мы захватили в бою — свои корабли в битве были разбиты и утонули. Как видите, и это судно едва держится на воде: плывем и не знаем, дойдем ли до Корелы. А знамя — мое. Боги мне дали знак иметь такое знамя, — пояснил Гостомысл.

— Понятно. На этом судне до Корелы вы не дойдете, — сказал Доброуст и поклонился. — Князь, мои корабли в твоем распоряжении.

Домой Медвежья лапа вернулся вместе со старшинами, когда поникшее солнце пряталось за черными тучами.

Высокие дубовые ворота, — хоть отбивайся от козар, —- были закрыты.

Боярина ждали, и сторож издали разглядел подъезжающих всадников, но, не рассмотрев их лица за вечерними сумерками, решил поостеречься.

Подъехав к воротам, Медвежья лапа приподнялся в стременах и стукнул кнутом по дереву.

— И кто там? — визгливым голосом, точно железом по стеклу, царапнул сторож и приподнял остроконечную шапку над тыном.

— Открывай ворота! — грозно потребовал Медвежья лапа.

Сторож хозяйского голоса не узнал и, серчая, пригрозил:

— Это усадьба славного боярина Медвежья лапа. Вот скажу боярину, что рветесь во двор без его разрешения, так он выйдет и одним махом душу из вас вытрусит. Он таких вот шустрых по семеро складывает на одну ладонь и другой прихлопывает.

Медвежья лапа затрясся от хохота:

— Сторож, а где же твое гостеприимство?

— А я что? — словоохотливо заговорил сторож. — Я рад путнику. Но без разрешения боярина — ни-ни. Не велел он кого-либо пускать в дом.

Лисий хвост хотел сказать, что боярин Медвежья лапа — вот он, стоит под воротами и его холоп не пускает в его дом, но боярина заинтересовала эта забава, и он положил руку на плечо Лисьему хвосту, давая ему знать, чтобы он не вмешивался в спор.

— Так спроси его, — сказал боярин.

— Так как же я его спрошу, если его нет! — сказал Заяц, и, поняв, что проболтался, спрятался за тын.

Боярин смилостивился:

— Ладно, сторож, ты что — не узнал меня? Это же я — твой хозяин по прозвищу Медвежья лапа.

— А откуда я знаю, что ты не врешь, — проговорил сторож из-за тына.

— Ну, так выглянь и посмотри на меня, — сказал Медвежья лапа.

— Да! — опасливо проговорил сторож, — я выгляну, а ты меня цап-царап, и поминай, как звали. Не выгляну я!

Медвежья лапа и старшины переглянулись.

Лисий хвост проговорил:

— Однако, сторож может и не пустить нас, так до утра с ним и проговорим.

Медвежья лапа взглянул на верхушку тына и пригрозил:

— Сторож, я тебя выпорю, если нас не пустишь.

— А ты попробуй — войди, — проговорил сторож и запальчиво пригрозил: — А ну отойдите, а то стрелу пущу!

Тишила потянул боярина за рукав.

— Давай отъедем боярин, а то и в самом деле — стрелу пустит.

Ворча под нос ругательства, Медвежья лапа отъехал на десяток шагов. Глядя на высокий забор, он снял шапку и зачесал затылок и расстроенно проговорил:

— Что делать, не приложу ума! Я его ведь даже имени не знаю.

— Наверно, придется искать другое место для ночлега, — проговорил Лисий хвост.

— Придется, — согласился боярин. — Тут недалеко есть...

Он не договорил, с тына позвал знакомый женский голос:

— Эй, кто тут рвется в усадьбу.

Боярин обрадовался, — это ключница! — подъехал к тыну ближе и крикнул:

— Дарина, это же я, боярин Медвежья лапа!

Через тын перегнулась женская голова. Узнав боярина, Дарина испуганно воскликнула:

— Ай, и взаправду, боярин! — и накинулась на сторожа. — Да что же ты, леший, не пускаешь хозяина в дом? Быстрее открывай ворота.

В ту же секунду за воротами сначала загремел засов, затем ворота открылись, и в них показался сторож с копьем в руке. Боярин подъехал, и сторож упал на колени.

— Прости, боярин, в темноте-то не признал. Да и не видел я тебя раньше.

— Ладно, — миролюбиво проговорил Медвежья лапа, — я тебя тоже не видел. А службу несешь исправно. Молодец! Вот такой мне и пригодится.

За дверью что-то стукнуло, затем послышался громкий шепот.

Удивившись шуму за дверью, Готлиб сел в кровати.

За окном было темно: осенью ночи становятся длинные, рассвет наступает поздно.

Готлиб подумал, что хотя и привыкла дружина спать вполглаза, но раньше, чем поднимется солнце, никто не вставал. Кроме, разумеется, слуг, которые должны приготовить конунгу завтрак.

Но так как для завтрака было еще рано, то шум за дверью ничего доброго не сулил. Эта мысль встревожила Готлиба, он нашел взглядом меч на стене и громко спросил:

— Кто там шумит?

— Вот видишь! — кто-то, уже не скрываясь, проговорил в полный голос.

Дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель просунул остроконечную голову охранявший спальню мечник.

— Конунг, это я.

Вид целого и невредимого сторожа немного успокоил Готлиба.

— Вижу. И чего тебе? — спросил он.

— Тут воевода хочет войти со срочным делом, — доложил мечник.

Готлиб снова забеспокоился: Харальд хотя и груб, но понапрасну беспокоить его не будет.

— Пусть входит, — сказал Готлиб.

Харальд быстро вошел. Он был в полном воинском облачении, в доспехах и мечом на поясе. Весь его облик навевал тревогу.

Почувствовав на спине озноб, Готлиб потянул на себя меховое одеяло.

— Конунг, — заговорил Харальд прямо с порога, — у меня плохие новости.

Готлиб кивнул на лавку и, пытаясь скрыть тревогу, насмешливым тоном проговорил:

— Дружище, с того момента, как мы вошли в этот проклятый город, у тебя все время плохие новости. Так что присаживайся, дружище, на лавку и рассказывай, что там у тебя случилось.

Харальд на лавку не сел, а, прислонившись задом к подоконнику, сообщил:

— Мы недавно посылали Трюгви на разведку к Кореле. Чуть позже три наших корабля ушли на север моря, чтобы собрать с местного населения дань. Полчаса назад корабли вернулись, но их осталось только два, — местные жители дани не дали и ушли в лес. Пока наши воины гонялись за ними, дикари перебили сторожей и угнали один корабль.

Готлиб вскочил и, метнувшись по комнате, яростно закричал:

— Выпороть сторожей! А деревню сжечь!

Харальд пожал плечами и проговорил:

— Сторожей убили, так что пороть некого. А деревню... там одни землянки, гореть нечему.

Готлиб остановился перед воеводой и спросил:

— Кто был начальником отряда?

— Эрик Лысый. Но это не имеет значения, — сказал Харальд.

— Почему — не имеет значения? — удивленно спросил Готлиб.

— Потому что на обратном пути он видел обломки «Духа моря», а также словенских стругов, — сказал Харальд.

— Отряд Трюгви разбит? — ужаснулся Готлиб.

— Не знаю, — признался Харальд, — но пока ни один из его кораблей не вернулся.

— Если бы он остался жив, то уже пришел бы, — мрачно констатировал Готлиб.

— Или его бы встретил Эрик, — сказал Харальд.

Готлиб подошел к столу, налил из кувшина вина в чарку и залпом выпил.

Харальд продолжил:

— Пропал также корабль, который мы посылали по реке в погоню за убийцами сторожей на причале.

Готлиб вернулся к постели, взял валявшиеся на полу штаны и стоя начал надевать. Он молча пыхтел с минуту, штанины путались, наконец, потеряв терпение, швырнул штаны в угол и заговорил:

— С дикарями может быть только один разговор — плетка и меч. Здесь мы повесили непослушных, и в городе стало тихо.

Пока мы не пройдем по этим землям с огнем и мечом, порядка не будет.

— Хорошая мысль, — проговорил Харальд и подумал, что конунг немного путает: в городе стало тише, но от этого он стал напоминать тучу, готовую в любой момент разразиться громом и молниями.

Готлиб брызнул слюной и взвизгнул:

— Убивать, убивать и убивать местных дикарей! Чем больше, тем лучше. Только жестокость и железная воля может привести этих дикарей в повиновение.

Харальд прошел в угол, поднял брошенные конунгом штаны, подал их Готлибу и предложил:

— Позволь, конунг, помочь тебе одеться.

Готлиб тяжело сел в постель, отчего та жалобно скрипнула.

— Не надо! — отрывисто бросил он. — Служанка сейчас придет.

Харальд положил штаны конунга на постель и рассудительно проговорил:

— Ты прав, конунг если мы собираемся здесь остаться, то лучше местное население истребить...

— Всех до единого! Всех! крикнул Готлиб.

— Или обратить в рабов... — продолжил Харальд.

— Я им уже дал возможность спасти свои жизни, но они не хотят покориться. Мне непослушные рабы не нужны!

— Но пока к нам не придет помощь из Дании, мы ничего сделать не сможем — наших сил просто не хватает, тем более, что мы за небольшое время потеряли несколько военных стругов и самых лучших воинов, — сказал Харальд.

— Наши послы весной приведут из Дании самых жестоких головорезов, — сказал Готлиб.

— Такие в этих краях как раз и нужны, — сказал Харальд. — Но только...

— Что — «только»? — вспылил Готлиб.

— Только, если наши посланцы дойдут до Дании, — сказал Харальд.

— Почему они не дойдут? Это хорошие воины, — сказал Готлиб и почувствовал холодок под сердцем.

— Воины они хорошие, да только, если словены ходят по морю и уничтожают наши отряды... они разгромили отряд Трюгви... то... — начал Харальд, но, видя набухающее гневом лицо конунга, замялся.

— Ну — говори?! — сказал Готлиб.

— То они могли уничтожить корабль с посольством в Данию, — наконец выдавил страшные слова Харальд.

Готлиб окаменел, по лицу побежали цвета всех оттенков.

— Тогда это будет катастрофа! Без подкрепления из Дании нам среди враждебного населения не удержаться, — сказал Харальд.

— Проклятье! — крикнул Готлиб, схватил сапог и в ярости швырнул им в Харальда.

Харальд, зная конунга, подобное ожидал, поэтому легко уклонился от сапога, и тот ударился о стену и упал на пол.

— Успокойся, конунг, пока не все так страшно. До весны мы в этом городе точно досидим, а там видно будет, — сказал Харальд нарочито спокойным голосом и поднял сапог.

Готлиб схватил кувшин с вином и стал его пить прямо из горлышка. Было видно, как жадно ходит его кадык. Слышалось бульканье в горле. Вино выплескивалось ручьями на лицо и грудь.

Он, наверно, выпил половину кувшина, когда вернул его на стол. Но теперь он был спокоен.

— Надо послать новое посольство, — сказал Готлиб, вытирая ладонью капли вина со щек.

— У нас и так мало людей, а это еще больше ослабит наши силы, — предостерег Харальд, ставя сапог рядом с кроватью.

— Если мы не получим помощь из Дании, десяток воинов все равно не будет иметь для нас значения, — сказал Готлиб и решительно приказал: — Посылай, как можно скорее нового посла.

— Твоя воля будет исполнена, конунг, — проговорил Харальд.

— Завтра отправляй! — приказал Готлиб.

Разговор был окончен.

В дверь заглянула служанка, обычно одевавшая конунга, но, заметив, что конунг занят разговором с Харальдом и, судя по красным лицам, этот разговор не был приятным, она скрылась опять за дверью: кому хочется попадать под горячую руку?

Готлибу пора было одеваться, но Харальд уходить не спешил.

— Что еще? — холодно спросил Готлиб.

— Хорошо бы нам поискать поддержки у местных бояр, — сказал Харальд.

Готлиб скривил губы в саркастической ухмылке и проговорил:

— После того как мы казнили их старшин?

— С местными старшинами мы и в самом деле перегнули палку, — согласился Харальд. — Но всегда есть и будут недовольные. И всегда смерть одних выгодна другим. А золото — лучший ключ ко всем сердцам.

— Заходи, девка! — громко позвал Готлиб служанку.

Служанка, плененная в земле франков молодая женщина с красной лентой в черных волосах, вошла в комнату. В одной руке у нее был кувшин с водой, в другой — таз.

— Сейчас, — сказал Готлиб.

Служанка поставила кувшин и таз на лавку.

Готлиб окончил разговор с Харальдом:

— Харальд, ты поищи людей, согласных нам помочь. А с золотом? Подумаем...

В награду за свое спасение Гостомысл объявил, что отныне варяжские купцы его гости и в его столице могут торговать беспошлинно.

Пока столицей словенского князя была Корела, и предприимчивые купцы на следующее же утро развернули палатки на торговой площади.

На продажу выставили товар, приобретенный у норманнов: золотые и серебряные изделия. В обмен с удовольствием брали меха: собольи, бобровые, беличьи.

Вскоре в Корелу потекло привлеченное богатым торгом местное население.

Пришел на нескольких стругах и князь карелов Вяйнемяйнен, с дочерью Кюллюкки, и дружиной во главе с воеводой Йовка-хайненом.

Князь Вяйнемяйнен по прибытии в Корелу поселился в своем дворце, днем с дочерью Кюллюкки сходил по торговым рядам.

Карельские женщины самостоятельны, даже сами ходят на охоту. Но девку одну отпускать в многолюдное место? Город не привычная тайга. Да еще накупит всякой дряни... Девки же, как сороки, бросаются на все блестящее.

А к вечеру князь Вяйнемяйнен с дочерью, воеводой и лучшим и мужьями дружины нанес визит словенскому князю.

Гостомысл, конечно, молод, но если карельские князья признавали верховенство словенских князей, и платили нетяжкую дань, то карельский князь и должен идти к князю словенскому, какого бы возраста тот не был.

Князь Вяйнемяйнен коренастый, крепкий и основательный, точно гриб боровик.

Белая борода сплетена в аккуратную косичку. Длинные усы висят, словно у сома.

Одет скромно: в кожаные штаны и куртку. Рубаха белая.

Не любил он яркой одежды, нет от нее никакого прока ни на охоте ни в бою. Только петухи любят яркие цвета, чтобы привлечь самок, но князь Вяйнемяйнен давно уже не юнец, — похоронил он трех жен, а новой и искать не хочет.

Но девка дело другое: ей бы одежду поярче, красные губы надуть, да вин и кушаний поизысканнее отпробовать, да веселья побольше.

Баловал князь дочку, потому что любил.

Гостомысл отметил, — дочь у карельского князя редкая красавица: роста среднего; лицо овальное, с гладкой кожей; глаза большие, оттенка морозного неба; губы полные, ярко красные; белоснежные волосы сплетены в толстую тугую косу, в косу вплетены красные ленты.

Красива карельская княжна, спору нет, только каким-то холодком от нее веет: прямо — снежная королева!

Воевода Йовкахайнен под стать своему князю: суров, крепок, — чисто медведь-годовик.

Гостомысл тоже проявил уважение к карельскому князю и со свитой воевод и бояр встретил карельского князя с почетом у крыльца.

Хотя карельский князь и данник словенскому князю, но Гостомысл прекрасно понимал, что в трудном положении, в котором он находится, нельзя терять друзей, тем более глупой кичливостью.

После обычной процедуры приветствия, расцеловавшись с карельским князем, Гостомысл пригласил его в горницу, где был накрыт богатый стол для пира, а бояре и старшины дожидались гостей.

Для этого случая бояре и старшины разоделись: бобровые шапки, шелковые яркие рубахи, кафтаны из тонкой шерсти, сафьяновые остроносые сапоги.

Пока поднимались на крыльцо, карельский князь выразил соболезнование по поводу смерти отца Гостомысл а.

— Славный был князь Буревой. Сильный. Жаль, не уберегся от отравленной стрелы. Но такова уж судьба воина. Видимо, богам было так угодно, — сказал карельский князь.

Разговаривая с князем Вяйне, Гостомысл невольно краем глаза поглядывал на его красивую дочь, та, обычно высокомерная, еще выше кос задрала, но глазом в него стреляла.

Старый князь не мог не заметить их взгляды, и многозначительно отметил в уме, — «эге, однако, эти двое глаз положили друг на друга!»

Однако виду не подал, хотя на этот счет в его голове уже начал складываться привлекательный план. Карельский князь только ухмылялся в вислые усы.

Как только князья вошли в горницу, гусляры и дудочники заиграли что-то громкое, радостное и торжественное.

От неожиданности, — раньше такого не было, — князь Вяйне даже на мгновение замер, но, поняв, что этой музыкой ему доставляется особый почет, заулыбался в усы и с важностью вступил в горницу.

Проходя мимо выстроившихся словенских бояр, Вяйне кому улыбался, а с кем и за руку здоровался — многие из бояр ему были давно известны.

У головы стола были поставлены три кресла. По правую руку на почетное место Гостомысл усадил карельского князя. А по левую посадил княжну.

По обычаю не принято женщинам сидеть за пиршественным столом рядом с мужчинами, но Гостомыслу хотелось сделать Вяйне что-либо особенно приятное.

Это мудрый Стоум, зная, что князь Вяйне любит свою дочь без памяти, дал совет оказать девице такую небывалую честь.

Правда, Кюллюкки, насладившись оказанной почестью, не стала злоупотреблять терпением мужчин и, как только мужчины выпили первую чарку вина, отпросилась и ушла на женскую половину дворца, где ее с нетерпением ждали жены и дочери бояр.

Лучшие мужи обеих дружин по заведенному обычаю сели вперемежку. Многие старые воины вместе не раз ходили в походы, сидели за одним столом и пили хмельной мед. Поэтому вскоре дружеские разговоры, прерываемые хвалебными речами в адрес князей, заполнили зал.

Пока дружина веселилась, князь Вяйне, оба воеводы и Ратиша, подсев ближе к Гостомыслу, занялись тайным разговором.

Стоум объяснил ситуацию не столько для Гостомысл а и Ра-тиши, сколько для карельского князя:

— Морским разбойникам каким-то образом удалось заманить князя Буревого в засаду и разбить малую княжескую дружину, вследствие чего многие наши бояре были убиты или ранены. Буревой думал отсидеться в Кореле, намереваясь, когда даны уйдут, вернуться в город. Но даны неожиданным налетом захватили город. Хотя они и не завоевали остального края, однако захватом города затруднили нам сообщение с южными землями, откуда можно было бы получить помощь.

Слушая Стоума, князь Вяйне только покачивал головой. Когда воевода закончил свое сообщение, с огорчением констатировал:

— Однако, князь Гостомысл, плохи твои дела. Судя по всему, данов сейчас не очень много, но и этих, чтобы выгнать из города, нужно большое войско. Пока даны сидят в городе, тебе войска в племенах словен и кривичей не собрать. Я уверен, что даны обязательно послали послов за помощью в Данию. Осенью помощь им не придет — скоро моря и реки покроются льдом. А весной им точно придет помощь. А когда им придет помощь из Дании, то ты, князь, их вообще не выбьешь из города. А потом и всю землю потеряешь.

Слушая князя Вяйне, Гостомысл только морщился. Когда он закончил говорить, Гостомысл сказал:

— Хотя и неприятные для моего слуха ты говорил слова, князь Вяйнемяйнен, однако благодарю тебя за честные слова, — сказал Гостомысл.

— А тебе сейчас слышать лучше горькую правду, чем сладкую ложь, — сказал карельский князь.

Стоум кивнул головой:

— Вот и я говорю, что данов надо выбивать из города до того, как весной морские пути отойдут ото льда.

Гостомысл проговорил:

— Я недавно ходил с малым отрядом на разведку к городу на трех стругах. По пути наткнулись на данов, потеряли все свои струги, хорошо захватили корабль данов, — струг разбит, еле починили, — на нем и пошли домой. Хорошо варягов на полпути встретили. Они и спасли нас.

Карельский князь покачал головой.

— Ах, как ты неосторожен, князь. Надо было разведку выслать.

— Так высылали разведку, — сказал Гостомысл.

— Слух нехороший ходит, — вполголоса проговорил Ратиша.

— Какой слух? — спросил Гостомысл.

Ратиша наклонился к его уху и шепотом сообщил:

— Не хотелось бы напрасно позорить боярина Девятко, но утверждают, что он неисправно ходил в разведку. И когда увидел, что нас бьют даны, не хотел идти нам на помощь.

— Это правда? —- спросил Гостомысл Стоума.

Стоум нахмурился:

— Не может быть. Это ложь!

Ратиша обиделся.

— Тому свидетели есть! — сказал он.

Гостомысл спросил:

— Кто?

— Старший мечник Ясен, — сказал Ратиша.

Гостомысл повернулся к Стоуму:

— Боярин, проверь. Не нравится мне это. Мой отец тоже посылал Девятко в разведку, а потом попал в засаду. Странное совпадение. Разберись, боярин, и если это правда, то Девятко надо прогнать из дружины.

Отдав распоряжение, Гостомысл вернулся к разговору с карельским князем:

— Таким образом, князь нам нужна твоя помощь.

Князь Вяйне качнул головой и проговорил:

— Да, это правильно, что ты обращаешься ко мне — твой отец нам всегда помогал бороться с разбойниками. Недавно разбойники приходили к нам, требовали дани, а когда жители разбежались, сожгли деревню. Но чтобы воевать с разбойниками на твоей стороне, мне надо посоветоваться с дружиной.

— Конечно, — сказал Гостомысл.

Вяйне прищурил глаз и сказал задумчиво:

— Неплохо было бы все же позвать кривичей и дружественные нам племена.

— Я говорил с варягами, — проговорил Стоум, — обещают уговорить своих старшин, чтобы выставили против данов городскую дружину; варягам даны тоже не нужны; даны им мешают в торговле.

Лицо Вяйне посветлело, и он сказал:

— Если варяги тебе помогут, то это будет хорошим известием.

— Варяги словенского племени, а потому помогут своему князю — и дружиной и деньгами, — твердо проговорил Гостомысл.

Стоум криво усмехнулся и заметил:

— А как же им не помочь нам... если свободно торговать хотят.

Пир закончился за полночь.

Многие бояре, сильно подвыпив, легли спать тут же на лавках. Кого-то слуги под руки отвели домой.

Ратиша на пиру, глядя на князя, хмельного меда не пил, потому оставался трезв, только сильно устал.

Поэтому он сопровождал Гостомысла, когда тот провожал князя Вяйне, как принято обычаем до ворот.

Князья шли впереди и о чем-то вполголоса разговаривали, рядом с ними шел Стоум^ — тоже трезвенник.

А Ратиша и воевода Йовка на несколько шагов отстали.

Они шли молча, но когда князья дошли до ворот, Йовка придержал Ратишу и проговорил:

— Молодой боярин, как я вижу, ты близкий друг князя Гостомысла, и он поверяет тебе свои мысли.

Ратиша кивнул головой и сказал:

— Князь относится ко мне благосклонно, и даже поручил набрать молодую дружину.

Йовка переступил с ноги на ногу. Кашлянул. Затем сказал:

— Ратиша, я думаю, что наша дружина не будет возражать князю Вяйне в его желании помочь князю Гостомыслу.

Йовка замолчал, словно заколебался, стоит ли дальше высказывать свою мысль, и по его заминке Ратиша понял, что сейчас он скажет нечто важное, но крайне деликатное, потому что старый воевода не будет зря тратить время на хотя и любимого, но молодого воина.

Йовка поднял голову и сказал

— Небо пасмурное. Зима наступает...

Ратиша ждал.

Йовка по-приятельски хлопнул по плечу Ратиши, и неестественно весело проговорил:

— А что, Ратиша, неплохо было бы, если бы наши князья стали родственниками...

Еще пару месяцев назад Ратиша стал бы с карельским воеводой рассуждать на эту тему. Однако за это время многое изменилось, Ратиша многого еще не знал, но он уже уяснил главное — если хочешь остаться в друзьях князя, то свое мнение лучше не высказывать. Князю нужны исполнители.

И так как все князья были одинаковы, то Ратиша не понял, зачем карельский воевода завел этот разговор.

На секунду задумавшись, он внимательно взглянул в лицо воеводе — не пьян ли? Не пьян.

Взглянув на Ратишу и убедившись, что тот запомнил его слова, Йовка усталым тоном проговорил, — князь, поди, уже заждался меня, — и тяжелым шагом поспешил к своему князю.

Когда карелы в сопровождении стражи из карельских и словенских мечников ушли, Ратиша обратился к Гостомыслу:

— Князь, воевода Йовка в разговоре со мной намекнул, что неплохо было бы, если бы ты и князь Вяйнемяйнен породнились.

— Он пьян, наверно, — проговорил Гостомысл.

Но Стоум отнесся к произошедшему разговору со всей серьезностью.

— Князь, воевода Йовка не пьян. Я его хорошо знаю, и знаю, что он пустые разговоры вести не будет, — возразил он.

— Хорошо, — зевнул Гостомысл. — Если за словами воеводы скрывается что-то серьезное, то давайте обсудим это завтра с утра. Сейчас я спать хочу.

— Утро вечера мудренее, — согласился Стоум. — Завтра и обсудим. А пока... — он обратился к Ратише: — Ратиша, друг, никому не говори о том, что сказал тебе Йовкахайнен. Дело скользкое, а потому в этом деле осторожность не будет лишней.

Два дня старшины отдыхали в усадьбе Медвежьей лапы.

Боярин гостей своих принял радушно. Для них истопили баню, сытно покормили. Уложили спать в мягкие постели.

На второй день после обеда старшины устроились дремать на сеновале. Осеннее солнце пригревало крышу сеновала, солнечные лучи янтарной струей падали на разворошенное сено.

Пахло медом и мятой.

Тишила взял пучок сена, поднес к лицу и жадно вдохнул

— Хорошее сено у боярина, — сказал он.

Лисий хвост повернулся с бока на спину и сонно проговорил:

— Хорошее. Потому молоко у него сладкое.

— Корову надо кормить хорошей травой, тогда и молоко будет сладким. А для этого из сена надо вычесывать полынь и другую дурную траву, — сказал Тишила.

— Для этого нужны добросовестные работники, — сказал Лисий хвост.

— У боярина много работников, — потянулся Тишила.

— Да, доброе хозяйство у боярина, и скота много, и борти есть. Многое чего у него есть, — сказал Лисий хвост.

— Не дай бог, нагрянут разбойники, — сказал Тишила.

— Такую усадьбу малым войском не взять. Медвежья лапа и свою дружину может собрать не хуже, чем у иных князей, — сказал Лисий хвост и, услышав шаги внизу, замолчал.

— Добро ли отдыхаете, старшины? — послышался снизу голос Медвежьей лапы.

Лисий хвост сел, склонился вниз и проговорил:

— Добро, хозяин, добро! Сейчас мы спустимся.

— Погодите, я сам поднимусь наверх, — сказал Медвежья лапа, и стало слышно, как под его тяжелым телом заскрипела лестница.

Через секунду он оказался на сеновале. Осмотрелся, и сел в сено рядом со старшинами.

— Отчего же тебе не спится, хозяин? — спросил Лисий хвост.

— Посоветоваться хочу с вами, — сказал Медвежья лапа.

Старшины подсели поближе.

— Передохнули мы, теперь пора решать, что нам делать дальше, — сказал Медвежья лапа.

Старшины переглянулись.

— Так мы же решили вернуться в город, — сказал Лисий хвост.

— А не боитесь, что даны вас схватят и убьют? — спросил Медвежья лапа.

— Не боимся, — сказал Лисий хвост. — Они не знают, что это мы убили их сторожа. Да и не до нас им будет — зима на носу.

— Значит, так и остаетесь при своем мнении? — сказал Медвежья лапа.

— А идти к князю нет нам смысла. На зиму, глядя, он на данов не пойдет. А приедаться в Кореле на чужом дворе, сам понимаешь, боярин, не очень хочется. Поэтому лучше вернемся в свои дома. Если даны их не сожгли, то как-нибудь проживем. А весной, глядишь, и князь вернется, — сказал Лисий хвост.

— Дело ваше, старшины. А я пойду к князю, — сказал Медвежья лапа и поднялся.

— Когда выходим? — спросил Лисий хвост.

— Завтра после завтрака. Хочу подойти к городу, когда стемнеет. И вам легче будет войти в город. Да и мне легче по реке пройти мимо стражи, — сказал Медвежья лапа, поднялся и спустился вниз.

Медвежья лапа ушел, а Тишила вздохнул.

— Что вздыхаешь? —- спросил Лисий хвост.

— Да целы ли наши дома? Что нас ждет в городе? — сказал Тишила.

— Ты не кисни — целы дома, — уверенно сказал Лисий хвост.

— А почему ты так уверен в этом? — спросил Тишила.

— Лето было сухое, и если даны подожгли хоть один дом, то весь город сгорел бы, — сказал Лисий хвост.

— Ну да, — сказал Тишила, лег в сено и опять вздохнул. — Жалко жену и детей.

— Других найдешь, — сказал Лисий хвост.

— Я других не хочу, — сказал Тишила, закрыл глаза и замолчал.

На следующий день, после завтрака, Медвежья лапа и старшины во главе небольшого отряда отправились к реке.

Медвежья лапа был при полном вооружении. Дворовых он одел в кольчуги и стальные шлемы и вооружил топорами, копьями и луками.

А так как Медвежья лапа собирался в Корелу на всю зиму, то подумал он и о припасах, и об одежде. Тюков с вещами и припасами набралась на три хороших воза. Из-за этого пришлось идти по проезжей дороге.

Но Медвежья лапа не боялся встречи с данами. Ему уже было известно, что даны из города боятся выходить.

Старшины шли налегке. Из города они бежали без доспехов. Утром Медвежья лапа предложил им кольчуги, но старшины отказались.

— По пути, надеюсь, ни с кем воевать не придется, а в город входить в доспехах опасно. Увидят даны — хлопот не оберешься, — возразил Лисий хвост.

На Волхов отряд Медвежьей лапы вышел перед обедом.

Тишка и Белка быстро нашли залив, в котором спрятали в камышах корабль. Однако с поиском самого корабля почему-то вышла заминка.

Потыкавшись в камыши, Тишка развел руками и сказал:

— Прости, боярин, ума не могу приложить, куда делся струг.

— А точно вы его тут спрятали? — спросил Медвежья лапа.

Тишка бросил взгляд на Белку.

— Ведь здесь же мы его спрятали? — спросил он.

— Вроде здесь, — неуверенно подтвердил Белка.

— Вот что, братцы, если вы и в самом деле именно здесь спрятали струг, то никуда за эти два дня он не мог деться. А потому ищите. Не найдете — получите такую трепку, какую вам не давали, даже тогда, когда в детстве вас ловили в чужом огороде, — сурово проговорил Медвежья лапа и распорядился: — Остальным отдыхать и обедать!

Люди привычно расположились на поляне. Начали было раскрывать возы, но Медвежья лапа предупредил, чтобы погодили с этим. Он опасался, что Тишка и Белка все же не найдут струг, и тогда придется возвращаться назад.

Обедали по-походному: остатками завтрака.

Боярину и старшинам слуги постелили ковер под деревом и выставили скромную еду: хлеб, холодное мясо, вареные яйца, яблоки, груши, лук и другую зелень.

Присев на ковер, Медвежья лапа отломил кусок хлеба и стал жевать кусок вареной телятины, заедая зеленым луком.

Слуга налил ему в стакан медовухи, но Медвежья лапа отпил немного.

Лисий хвост отдал предпочтение вареной курице и яйцам.

А Тишила, любитель поесть, ел все и помногу.

Глядя на него, Медвежья лапа усмехнулся и посоветовал:

— Ты бы, старшина, не набивал живот, а вдруг придется драться с кем? С набитым пузом больно не навоюешь.

Тишила полным ртом прошамкал:

— Пока дело дойдет до драки, я десять раз похудею.

Лисий хвост, аккуратно обкусывая куриное крылышко, проговорил:

— А ты знаешь, боярин, что у Тишилы есть секретный прием для драки?

— Нет. Какой? — спросил Медвежья лапа, заинтригованно поглядывая на Тишилу.

— Какой еще секретный прием? Нет у меня никаких секретных приемов, — недовольно пробурчал Тишила.

— Есть, есть. Он только не хочет его раскрывать, — с серьезным видом на лице проговорил Лисий хвост.

— Ты шутишь? — сказал Тишила, пытливо всматриваясь в лицо Лисьего хвоста, желая сообразить, что тот задумал.

— И какой же у него секрет? Скажи, если знаешь, — улыбнулся Медвежья лапа.

Он уже догадался, что Лисий хвост решил и в самом деле пошутить.

— Секрет прост, — начал рассказывать Лисий хвост. — Когда Тишила видит врага, он притворяется, что, испугавшись его, убегает, — это он заманивает, потому что с его весом ему догнать врага невозможно, — а когда враг догоняет его, он оборачивается и падает на него всем своим весом: враг превращается в лепешку.

Закончив рассказ, Лисий хвост расхохотался.

— Неправда все это. Я не давлю врагов пузом, — обиженно сказал Тишила.

— Он топчет их ногами, — простонал Лисий хвост сквозь смех.

Медвежья лапа, не удержавшись, тоже рассмеялся.

Тишила обиженно засопел и, чтобы скрыть свою обиду, присосался к стакану с медовухой.

— Ты, Тишила, не обижайся, — подавив смех, серьезно проговорил Медвежья лапа, — в ратном деле неважно, чем бьешь врага, важно, чтобы ты его побил.

— Ну да, — сказал Лисий хвост.

Их разговор прервал Белка. Он радостно доложил:

— Боярин, мы нашли струг!

Белка был покрыт тиной до самой макушки, но улыбался счастливо, от уха до уха.

— Это где ты так лазил? — спросил Медвежья лапа.

Белка ощерился.

— Пришлось залезть в самые камыши.

— И где же струг? — спросил Медвежья лапа.

— Щас, Тишка подгонит его к берегу, — сказал Белка

— И где он был? — спросил Медвежья лапа.

— Там где и спрятали, — сказал Белка.

— А чего же сразу не нашли? — спросил Медвежья лапа.

— Так эти камыши везде одинаковы. Чуть шаг в сторону отошел — и потерялся, — сказал Белка.

— Надо место замечать чем-либо — деревом сломанным или палкой воткнутой, — сказал Медвежья лапа.

— Хотели. Да побоялись — вдруг кто догадается, — сказал Белка.

Из протоки показался струг. Тишка, стоя на корме, отталкивался ото дна жердиной, но струг был слишком велик для одного человека, поэтому шел неохотно, виляя из стороны в сторону.

Как только струг оказался рядом с берегом, с берега в воду прыгнуло несколько человек и стали помогать причалить струг к берегу.

Медвежья лапа поднялся.

— Ну, все, господа! Отдохнули, пора приниматься за дело, — проговорил он, затянул пояс и крикнул: — А ну, хватит спать, грузитесь на струг!

Слуги, как муравьи облепили возы, развязали веревки и стали таскать в струг поклажу. Через полчаса груз был размещен на струге.

Медвежья лапа зашел на струг и проверил лично, хорошо ли закрепили вещи; подергал веревки; проверил затяжку узлов.

Груз был уложен на совесть.

— Добро! — удовлетворенно проговорил Медвежья лапа, закончив осмотр, и приказал дружинникам подняться в струг и занять места на веслах. Слугам, которых не брал в поход, велел возвращаться домой.

Еще через полчаса блужданий в протоке среди кам~ шг. корабль вышел на чистую воду.

На чистой воде, уловив попутное течение, корабль пошел быстрее.

Лисий хвост и Тишила в дело не вмешивались, они нашли уютное место на свернутом парусе под мачтой и предались послеобеденному сну.

Медвежья лапа рассчитывал, что подойдет к городу к вечеру, когда на причалах затихнет суета.

К городу струг подошел, когда мутное солнце нависло над далеким горизонтом.

Лисьему хвосту надоело валяться под мачтой, и он поднялся и подошел к Медвежьей лапе, который всю дорогу стоял на носу судна.

— Город, — сказал Медвежья лапа, показывая рукой на далекие блеклые огни.

Лисий хвост взглянул на заходящее солнце и сказал:

— Однако светло еще. Опасно подходить к городу. Даны держат стражу на реке и не пропустят чужое судно.

— Осень. Как только солнце скроется за горизонтом, станет темно, — сказал Медвежья лапа.

— Небо чистое. Ночью река будет хорошо видна, — сказал Лисий хвост.

— Нет, — возразил Медвежья лапа. — Луны на небе нет, и тучи, скоро закроют небо. Видишь, — солнце мутное.

— Дай вам бог, пройти незаметно, — сказал Лисий хвост.

На нос пришел Тишила и спросил, скоро ли они подойдут к городу. Было заметно, что ему не терпелось вернуться домой.

— Скоро, — сказал Медвежья лапа. — Как только станет темно, можно будет высадить вас на берег.

Пока разговаривали, струг подошел так близко, что стали видны причалы.

Оказалось, что у реки, несмотря на темноту, шла активная жизнь, — ходили люди с огнями: в их свете было видно, что около кораблей толпились воины.

— Как бы даны не увидели нас! — обеспокоено заметил Лисий хвост.

— Давай к берегу! — приказал Медвежья лапа кормчему, и корабль рыбкой нырнул в прибрежные камыши. В камышах в вечернем сумраке он был не виден.

— Ах, не пройдем! — испуганно сказал Тишила.

— Что-то даны слишком бойко шебуршат, — вполголоса проговорил Медвежья лапа.

— Может, в поход собираются? — предположил Лисий хвост.

— Может, — согласился Медвежья лапа, — только на ночь глядя никто по Нево-озеру не ходит.

— Может, они увидели нас? — сказал Тишила.

Медвежья лапа бросил на него взгляд: Тишилу трясло, то ли от холода — с севера подул ледяной ветер, то ли от испуга.

Затем он перевел взгляд в сторону причалов и озабоченно проговорил:

— Разницы нет: собираются — не собираются. Все равно нам мимо незамеченными не пройти. А заметят — догонят. Их много, нам количеством не отбиться.

— Что же будем делать? — хрипло спросил Тишила.

— Нам все равно надо идти в город, а боярину придется возвращаться, — сказал Лисий хвост.

— Добро, — согласился Медвежья лапа. — Вы посмотрите, что происходит в городе, поищите сторонников для князя, а через два дня вечером приходите сюда, — я буду ждать. Все расскажете мне. Князю надобно знать, что происходит в городе.

Договорившись о действиях, старшины хотели спрыгнуть прямо в воду, но Медвежья лапа предостерег их:

— Погодите, если даны увидят, что вы в мокрой одежде, то заподозрят в недобром, поэтому высажу вас на сухой берег.

Корабль вышел из камыша и вскоре ткнулся носом в песчаный пляж.

До причалов было совсем недалеко, но Медвежья лапа был уверен, что даны вряд ли их увидят, так как их слепят огни факелов.

Когда струг замер, завязнув носом в песке, Медвежья лапа приказал сбросить на берег сходни.

Через минуту старшины исчезли в темноте. Подождав еще некоторое время и убедившись, что на берегу все остается тихо, Медвежья лапа велел отплыть.

После ужина, перед тем как лечь спать, все домашние слуги Лисьего хвоста собрались на кухне, чтобы послушать сказки истопника деда Разумника.

Удобно расселись: кто развалился на лавке; кто на пол бросил старый тулуп; а ребятня одним гамузом пристроилась на печи — одни конопатые курносые мордочки торчат из-за занавески.

Дед Разумник сел на небольшую табуреточку, прислонился спиной к дышащей теплом печи. Рядом с ним сел огромный кот тигровой масти.

Дед провел по его бархатной голове морщинистой ладонью, кот довольно муркнул, словно подавая сигнал к началу действа, и дед начал очередную сказку.

А Уйка, убедившись, что домашние увлечены рассказом деда, потихоньку ушел, чтобы заняться давно задуманным делом.

Разбойники не сильно грабили дом Лисьего хвоста. Увидев, что ценного в доме нет, они решили не тратить время на поиски сокровищ.

Будь хозяин дома на месте, скорее всего, они попалили бы его огнем, чтобы выведать, где он спрятал свое добро. Но хозяина не было, а тратить время на пытку слуг — бесполезное занятие: ни один разумный человек не скажет своему слуге, где он прячет свое золото.

Пришлось данам поторопиться в те дома, где еще не побывали их товарищи.

Уйка же, обнаружив, что хозяин исчез из закрытого дома загадочным образом, не удивился, — старшина славился хитрыми проделками, не зря его кликали — «Лисий хвост», — но был озадачен, он никак не мог понять, с помощью какой хитрой уловки тому удалось это проделать.

Конечно, он мог уйти через подземный ход, но Уйка знал дом как пять своих пальцев и был твердо уверен, что тайного хода в доме нет.

А улететь по воздуху старшина не мог, так как известно, что передвигаться по воздуху могут только птицы и боги. Ни птицей, ни тем более богом Лисий хвост не был.

Уйка почесал затылок. Единственным разумным объяснением оставалось, что хозяин, как нечисть, умеет оборачиваться ужом, который, как известно, может пролезть в любую дыру.

Это было хорошее объяснение, хотя Уйка не замечал, чтобы хозяин раньше проделывал такие фокусы. Однако вызывало недоумение исчезновение находившегося рядом с хозяином старшины Тишилы.

Старшина Тишила на такие превращения точно был не способен.

Да и из толстого старшины, в лучшем случае, мог получиться только хороший хряк. А хряков в доме ключник не видел. Они водились только в свинарнике, но и там пополнения их рядов замечено не было.

Этот факт в корне подрывал единственное разумное объяснение исчезновению старшин, из всех которые приходили в голову Уйке, поэтому он на всякий случай все же решил тщательнее осмотреть дом.

Осмотр Уйка решил начать со спальни, где он в последний раз видел старшин.

Он подошел к двери спальни и постоял некоторое время в нерешимости, — тут он вспомнил, что нечистая сила не любит, когда вмешиваются в ее дела, — поэтому он уже собирался вернуться назад, как дверь тихо открылась, и в проеме показалось мертвенно-бледное лицо.

Это ввергло Уйку в изумление.

— Покойник! — едва выдохнул он, и в его голове мелькнула мысль, что ему лучше поскорее вернуться к живым людям. Нежить питается кровью живых людей и, вылакав их кровь, превращает живых в вурдалаков.

Уйке тут же захотелось убежать, но он не мог даже пошевелить пальцем, не то, что убежать: ясное дело — нечистая сила! И оставалось несчастному ключнику закрыть глаза и отдаться в лапы (точнее — зубы) нечистой силе.

— Чур меня! — едва слышно прошептал Уйка. Ноги не держали, и он, прислонившись к стене, стал медленно оседать.

Очнулся он оттого, что его кто-то сильно тряс за плечо.

«Наверно, я уже помер», — подумал Уйка, но любопытство все же заставило его приоткрыть маленькой щелочкой глаза.

Открыл... и закрыл.

— Уйка, ты чего придуряешься? — проговорила нежить голосом хозяина.

— Чур меня! Сгинь, нечистый, — отмахнулся Уйка.

— Я тебе сгину! Сейчас как дам по загривку, сам перевернешься три раза, — пригрозила нежить.

Уйка задумался, — «должна ли нежить сначала драться, или она должна сразу перегрызать горло своей жертве?»

Вопрос оказался неразрешимым, так как Уйка никогда раньше не встречался с нечистой силой.

Но так как нежить не пыталась его укусить, а только трясла за плечо, в промежутке отвешивая затрещины, то он осмелился приоткрыть один глаз.

— Кто ты? — дрожащим голосом спросил Уйка нежить.

— Ослеп, что ли? Я — твой хозяин! — заругалась нежить.

— Мой любимый хозяин старшина Лисий хвост. Он превратился в ужа и уполз, — сказал Уйка. — А ты, нечисть, сгинь! Не тронь меня!

— Что — я превратился в змею?! — воскликнул с возмущением Лисий хвост, подпрыгнул на месте и с размаху врезал по уху ключника с такой силой, что Уйка упал на пол.

Однако этот грубый прием оказался эффективнее, чем уговоры и тряска за плечо. Через полминуты Уйка почувствовал, что он вернулся в обычное состояние и способен шевелить руками и ногами, и даже думать. Держась за ушибленное ухо, он поднялся на ноги.

Изумленно глядя на старшину, он пробормотал:

— И в самом деле — хозяин!

А когда из-за спины старшины показался Тишила, его сомнения почти развеялись, и он бросился обнимать хозяина.

Лисий хвост с трудом отдирал от себя воспылавшего вдруг любовью ключника.

— Да отцепись ты от меня, — бормотал Лисий хвост и смущенно, и довольно: всем нравится, когда их любят или хотя бы притворяются, что любят.

Наконец он отлепил от себя ключника. Первая радость Уйки от появления хозяина прошла, и тут в его глазах снова появилось подозрение.

— Хозяин, а как ты сюда попал? Ведь ворота закрыты, а во двор никто не заходил. — спросил он.

Наблюдая за безуспешной попыткой ключника сообразить, что происходит, Лисий хвост пришел в благодушное настроение.

— Ты же говорил, что я умею превращаться в ужа. Вот и превратился, и прополз в дом, — пошутил он.

Уйка не поверил.

— Ну, ты, хозяин, может, и умеешь превращаться в ужа, не зря тебя зовут Лисий хвост. Но как же Тишила? Он точно не сможет превратиться в ужа.

— Ухо болит? — сочувственно спросил Лисий хвост.

Уйка потрогал покрасневшее ухо и сказал:

— Побаливает.

— Так вот, чтобы и второе ухо не заболело, не задавай лишних вопросов, — посоветовал Лисий хвост и приказал: — Лучше приготовь ужин и баню

Уйка закланялся.

— Будет сделано, хозяин! Сию минуту все будет сделано.

Лисий хвост придержал его и сказал:

— Тут в спальне накрой стол. И печь затопи. А то холодно.

Уйка выбежал из комнаты, и было долго слышно, как он радостно вопил, — люди радуйтесь, хозяин вернулся!

Лисий хвост морщился: дурак! Всех на ноги поднял. Как бы своим криком данов не приманил, — но был доволен.

Пока старшины смывали в бане грязь, слуги накрыли стол и растопили печь.

За окном было темно, ни звезд, ни луны не было, город словно опустили в густую смолу. Видимо, как и предсказывал Медвежья лапа, набежали тучи.

От окна тянуло холодным ветром. А в комнате было тепло. Потрескивала свеча, играя слабым огоньком. В темном углу за печкой поскрипывал невидимый сверчок.

Румяные от жара, в чистых холщовых рубахах и штанах старшины развалились на лавках. Усталость невидимыми узами стягивала тела. Веки словно налились свинцом.

Ужинали неохотно. Пока ужинали, перед ними стоял Уйка и рассказывал о том, что произошло в городе за время отсутствия старшин.

Известие о том, что даны не нашли в доме ничего ценного, старшина выслушал с ехидной усмешкой.

— Щас, я вам выложу на подносе свое добро, — сказал он.

А вот казнь старшин привела его в мрачное настроение. Когда

Уйка закончил рассказ, Лисий хвост начал спрашивать:

— А посадник Богдан, слышно о нем что?

— Убежал, и никто не знает, где он, — сказал Уйка.

— Хитрый Богдан, — сказал Лисий хвост.

Тишила перебил и спросил:

— А что с моим двором?

— А с твоим двором не очень хорошо, — сказал Уйка.

Сердце Тишилы упало к пяткам.

— Сожгли двор, проклятые? — со стоном, спросил он.

— Нет, даны побили сторожей, — сказал Уйка.

— Ну, это ерунда, — отмахнулся Тишила.

— Конечно, ерунда, — сказал Уйка.

— А что же плохого сделали проклятые разбойники? Отвечай скорее, — взмолился Тишила.

— Унесли дорогую посуду, — сказал Уйка.

— Это плохо, — сказал Тишила. — Но дело наживное.

— Баб обижали, — сказал Уйка.

— Жаль. Все живы? — спросил Тишила.

— Все, — сказал Уйка.

— Значит, все хорошо, — сказал Тишила. — Ну а что же плохого?

— Больше ничего, — сказал Уйка.

— Ладно, Тишила, завтра пойдешь домой, все узнаешь! — недовольно перебил разговор Лисий хвост и задал вопрос Уйке: — А сейчас — кто новые старшины? Избрали?

— А как же — избрали: Трояна, Стояна, Терчина.

— Добрые, надежные люди! — одобрительно кивнул Лисий хвост и приказал: — Уйка, завтра пригласи вечером старшин ко мне; и смотри, — больше никому не говори, что я вернулся.

Гостомысл был в чистой рубахе навыпуск с вышивкой на воротнике. На столе в спальне стоял черный чугунный горшок с золотистой кашей, глиняная крынка с молоком, глиняная кружка.

Завтракал Гостомысл скромно: пшенной кашей с молоком. Дорогой посуды в обиходе не любил.

Наложив в простую глиняную миску горку рассыпчатой горячей каши и положив рядом деревянную ложку, слуга встал около двери в готовности выполнить новое поручение князя.

Гостомысл зачерпнул краешком ложки кашу, попробовал — горячая! Положил ложку в миску. Взял крынку и плеснул молока в миску. Снова попробовал и ахнул:

— Однако хороша каша!

К завтраку обычно приходили Стоум и Ратиша. Во время завтрака Стоум и Ратиша рассказывали последние новости На этот раз оба задержались.

Когда они появились, Гостомысл кивнул на лавку напротив себя:

— Садитесь кашу есть.

Стоум и Ратиша сели, и слуга положил перед ними деревянные ложки и поставил миски. Затем большой ложкой плюхнул в миски каши, — щедро с горкой!

Ратиша жил в княжеском дворце, питался в княжеской столовой, и так как дел у него было много, то не всегда успевал позавтракать до встречи с князем. В этот раз тоже не успел позавтракать, поэтому с охотой ковырнул кашу с коричневой корочкой.

Стоум из приличия отведал ложку каши, — он сытно позавтракал дома, — положил ее рядом с миской и начал докладывать о новостях в городе.

Вначале, кто с кем подрался.

Гостомысл спросил:

— Жалобщики есть?

— Есть, — кивнул головой Стоум.

— Пусть приходят на суд, — сказал Гостомысл.

— Сам будешь судить? — спросил Стоум.

Княжеские суды происходили раз в неделю. Гостомыслу они были скучны, потому что в основном приходилось высушивать мелкие дрязги.

— Не буду я заниматься всякой мелочью, — сказал Гостомысл.

Стоум возразил:

— Судить — княжеское право и обязанность.

— Ну да. Но если князь будет тратить свое время на тяжбы по поводу украденной курицы, то не выйдет ли так, что слово княжеское упадет в своей цене? — сказал Гостомысл.

Стоум удивился:

— А что же делать? Без суда нельзя.

— А ты найди мне какого-либо разумного дружинника, я ему и поручу суд по мелким делам. А себе же оставлю только серьезные вопросы.

— Ладно. Сегодня же подберу подходящего для этого дела человека, — сказал Стоум, вынул из-за пояса свиток с записью и начал читать цены на продукты в городе.

Только начал, как Гостомысл поморщился и перебил его:

— Почему так дорог хлеб? Мало, что ли, хлеба на складах?

— Есть хлеб. Но жадничают купцы, — сказал Стоум.

— Выставьте на рынке хлеб из княжеских запасов, это собьет цену, — сказал Гостомысл.

— А не собьет? — засомневался Стоум.

— Тогда на городском вече пусть горожане выпорют купцов, — сказал Гостомысл.

Стоум покачал головой.

— Этим обидим купцов и этим плохой пример дадим горожанам.

— Умный купец не обидится, он поймет, что горожан обижать нельзя, он и так цену снизит, а глупых купцов нам жалеть нечего, — сказал Гостомысл.

— Ладно, подумаем, — кивнул головой Стоум, и вынул новый список.

Но Гостомысл не дал ему читать и строго напомнил:

— Боярин, цена на хлеб и мясо — дело государственное. Будет высокая цена, горожане отшатнутся от нас. Как тогда без них будем защищать город? А у нас же вся война еще впереди.

— Я поговорю с купцами, — сказал Стоум.

— Думаешь, они поймут тебя?

— А я поговорю с ними так, что поймут.

— Хорошо! — сказал Гостомысл и задал вопрос: — А что делается в городе?

Стоум горестно вздохнул.

— Пока никаких сведений из города нет.

Ратиша, прожевав полную ложку каши, вмешался в разговор.

— Доходят слухи, что викинги в городе зверствуют, вроде бы казнили городских старшин и разграбили дома лучших людей.

— Плохо, что не знаем, что творится в нашем городе, — ска-зал Гостомысл. — Мы ходили отрядом на разведку, но ничего не узнали.

— Чтобы знать, что творится в городе, надо было послать в город наших лазутчиков, — сказал Стоум.

— Хорошая мысль. Мы об этом раньше договаривались, — сказал Гостомысл.

— Я уже послал в город двоих молодых дружинников, — сказал Ратиша.

— А почему же от них нет сведений? — с сарказмом спросил Стоум.

— Потому что у нас нет связи с городом. К нам же не ходят корабли из города — даны не пускают корабли. Так как они передадут сведения? — сказал Ратиша.

— И какая же тогда польза от лазутчиков, если мы не получаем от них сведений? — спросил Стоум.

— Польза будет, — сказал Ратиша.

— И когда же? — спросил Стоум.

— Ближе к весне они вернутся по зимнику, — сказал Ратиша.

— Вилами это на воде писано, — буркнул Стоум.

— Не ругайтесь, — сказал Гостомысл.

— Толку нет от этих молодых, — снова пробурчал Стоум.

— Я тоже молодой, — сказал Гостомысл.

Стоум покраснел.

— Ты князь! — сказал он.

— Все были молодыми, и ты был молодым, — сказал Гостомысл.

— Мы были умнее и слушались старших, — сказал Стоум.

— Угомонись, боярин, — сказал Гостомысл, — вы были точно такими же.

Стоум вздохнул, и по его лицу пробежала тень недоверия.

— И с этой молодой дружины со временем будет толк. И они будут бурчать на молодых, — с улыбкой проговорил Гостомысл и повернулся к Ратише. — Ратиша, а вообще-то нам сведения из города пригодились бы именно сейчас. Мы должны знать, что делают даны и к чему нам готовиться.

Ратиша с минуту морщил лоб, потом пообещал:

— Пока лед не стал на озере, я попрошу рыбаков сходить в город и встретиться с моими лазутчиками. А весной, перед тем, как сойдет лед, они придут сами в Корелу.

— Хорошо. Занимайся этим делом, Ратиша, — сказал князь.

— Будет сделано, князь, и с рыбаками я пошлю двоих отроков помоложе, мальчишек возьму — даны их не заподозрят, — сказал Ратиша.

Убедившись, что разговор между князем и Ратишей окончился, Стоум хмыкнул и продолжил чтение списка.

Ратиша, окончив завтрак, ушел в угол и сел на лавку, а Гостомысл терпеливо слушал Стоума.

Наконец Стоум окончил чтение списка и спрятал его за пояс, а Гостомысл облегченно вздохнул и взял глиняную кружку.

Ратиша, стороживший каждое движение князя, быстро налил в кружку молока.

Гостомысл выпил несколько глотков и поставил кружку на стол. На краях губ отпечатались полоски молока, придававших лицу князя веселый вид.

Вытерев губы, заботливо поднесенным Ратишей рушником цветастыми узорами, Гостомысл встал из-за стола и проговорил:

— Ну, вот и позавтракали. Теперь можно делами заняться. Для начала пойду посмотрю, как обучается молодежь.

Он направился к двери. Стоум и Ратиша встали, но с места не двинулись.

— Вы чего? — спросил Гостомысл, остановившись у двери.

— Князь, есть еще один разговор, — сказал Стоум.

— Какой? Говори, — проговорил Гостомысл, стоя у двери.

Дверь открылась, и на пороге появился слуга.

— Не угодно ли еще чего князю? — спросил он.

— Погоди, — сказал Гостомысл.

— Разговор тайный. Кроме тебя, никто его не должен слышать. Пусть слуга уйдет, — сказал Стоум, покосившись на слугу.

Гостомысл удивился, но, видя серьезные лица Стоума и Рати-ши, приказал слуге выйти из комнаты, стать сторожем за дверью и без его разрешения в комнату никого не пускать.

После этого Гостомысл вернулся за стол и опять сел на лавку.

Рядом с ним присел Стоум. А Ратиша, когда слуга вышел, подошел к двери и плотно закрыл ее. После этого вернулся и сел с другой стороны князя, совсем близко.

— Однако странная таинственность, — с усмешкой проговорил Гостомысл.

— Рассказывай, Ратиша, — сказал Стоум.

Ратиша, опасливо поглядывая на дверь, громким шепотом, стараясь говорить прямо в ухо князю, сообщил:

— Как я говорил, вчера у меня состоялся разговор с воеводой Йовко.

— Ну и что? Какая же тут тайна? — удивленно проговорил Гостомысл.

— Он сказал, что хорошо было бы, если бы словенские и карельские князья породнились, — сказал Ратиша.

— Слышал я. И это все? — сказал Гостомысл.

— Все, — сказал Ратиша.

Гостомысл бросил непонимающий взгляд на Стоума.

— И что же тут необыкновенного? — спросил он. — На пиру у многих чрезмерно развязывается язык, и они говорят, что им взбредет в голову.

Стоум покачал головой и также вполголоса проговорил:

— Воевода Йовко не будет болтать попусту о таком. За его словами скрыт серьезный смысл. Теперь многое будет зависеть от того, что мы сделаем дальше.

— Не понимаю, — растерянно проговорил Гостомысл. — Если в этих словах скрыт глубокий смысл, то почему воевода Йовко их сказал Ратише, а не мне?

— Тут нет никакой загадки, — проговорил Стоум, — воевода Йовко довел желание князя Вяйне, чтобы ты женился на его дочери Кюллюкки. Ему это выгодно, потому что, когда ты женишься на его дочери, дружеские отношения корел и словен будут кровно закреплены. У князя Вяйне нет сыновей, таким образом, твой сын от Кюллюкки станет и вождем словен, и вождем корелов. Заодно мы получаем помощь от корелов и других дружественных северных народов. Все это нам очень выгодно.

— Но почему он мне сам не сказал? — спросил Гостомысл.

Он подумал, что, конечно, рано или поздно приходит время мужчине жениться и прикоснуться к тому, что о чем он мечтает во снах. У него уже был опыт с женщиной, но он тогда так ничего и не понял. Одно помнил, — то, что было у него с Деваной, ему показалось верхом блаженства, после этого дальнейшая жизнь теряет смысл. От этих мыслей щеки Гостомысл а слегка порозовели.

Стоум бросил снисходительный взгляд на князя и начал объяснять:

— Князь, если бы Вяйне завел бы с тобой подобный разговор, и ты отказался бы жениться на его дочери, то вы оба оказались бы в неприятной ситуации. Князь Вяйне, получив от тебя отказ жениться на его дочери, обязан был обидеться, и между вами легла бы вражда. Нам эта вражда, когда мы и так стоим на краю гибели, не нужна. А князю Вяйне не хочется враждовать со ело-венами, — они всегда от нас получали большую помощь, а дань платили малую, символическую. Придет другой князь, увидит, что земля карелов богата, из жадности наложит тяжкую дань. В этом деликатном деле князь Вяйне сделал мудрый ход. Он знает, что Ратиша твой друг, потому поручил воеводе довести до тебя свое желание через Ратишу. Теперь они ждут нашего ответа.

— Но мы еще молоды, чтобы спать вместе и иметь детей. Обычай предков не позволяет мужчине жить с женщиной моложе шестнадцати лет, — напомнил Гостомысл.

Стоум усмехнулся и сказал:

— А вас никто и не загоняет в постель! В этом деле главное объявить вас мужем и женой, будете жить, как жили, а когда вам наступит шестнадцать лет, тогда другое дело — будете спать вместе. По обычаю предков. Поэтому твой возраст — это не причина, чтобы отказаться от женитьбы.

— Кюллюкки красивая девушка, и многие мужчины хотели бы видеть ее своей женой, — сказал Гостомысл. Немного подумал и воскликнул: — Но я не хочу жениться на ней!

— Но почему? — изумленно спросил Стоум, запнулся, — по его лицу пробежала тень, и он осторожно поинтересовался: — Гостомысл, может, тебя не интересуют женщины?

Гостомысл опустил глаза и почувствовал, как его лицо запылало.

— Женщины меня интересуют. Но я не хочу жениться на Кюллюкки, потому что я люблю другую, — пробормотал он почти шепотом.

Ратиша побледнел от догадки. Он знал, о ком вел разговор Гостомысл.

Стоум этого не знал, поэтому он непонимающе взглянул в глаза Гостомысл а и спросил:

— Князь, о ком ты говоришь?

— Я о Деване, — сказал Гостомысл.

— Какой еще — «деване»? — рассердился Стоум. — Князь, будь добр — объясни?

— О той самой, — прошептал Гостомысл.

Ратиша осторожно пояснил:

— К князю во сне приходила богиня леса и охоты Девана...

Стоум от злости скрипнул зубами и сказал:

— Князь, если ты говоришь о той девке, что приснилась тебе во сне, то это был только сон. Богини не могут любить смертных людей, им это запрещено.

Гостомысл вскочил и возразил:

— Это был не сон. Девана любит меня и помогает мне в воинских делах.

Стоум встал, обошел стол, обнял за плечи Гостомысла и проговорил:

— Князь, ты не волхв, чтобы любиться с богами. За тобой стоит дружина. Ты должен оставить наследников. А потому ты не можешь уйти от людских дел.

Гостомысл почувствовал, как на его глаза наворачиваются слезы, и, чтобы скрыть свою слабость, он спрятал лицо на плече боярина.

— Но я люблю ее. Что же делать? — сквозь рыдания проговорил он.

Ратиша наблюдал за разговором молча, потому что он думал, что если бы его заставили жениться на нелюбимой женщине, то он скорее убил бы себя мечом, и под воздействием этих мыслей в его сердце росла ненависть к циничному и жестокому боярину.

Стоум погладил юношу по голове, приговаривая:

— Князь, бойся ненависти богов, ибо они могут навредить тебе. Но еще больше бойся их любви. Потому что их любовь — слепа. А слепые, не видя правды, часто жестоки в своих поступках и вредят тому, кого любят.

Рыдания Гостомысла стихли, слышались только редкие всхлипы. Тогда Стоум отстранил юношу от себя и, глядя в его лицо, сказал жесткие слова:

— Гостомысл, ты князь, а князья, как боги, не могут любить, они должны действовать по рассудительности. К тому же мы находимся на чужой земле. Чтобы прогнать врагов со своей земли, мы вынуждены просить помощи у карельского князя. Если он нам не поможет, ты потеряешь все — княжество, и даже жизнь. Отвергнув руку друга, ты не сможешь жить в его городе. А дружина не любит слабого князя, а потому к весне она совсем разбредется. С кем ты останешься? И где ты будешь жить? Я справлялся у волхвов, они утверждают, что твоя женитьба на дочери карельского князя угодна богине судьбы Макошь. Поэтому ты обязан жениться на Кюллюкки.

Ратиша представил в уме, что произойдет, когда Гостомысл останется без дружины и без пристанища: князь без дружины — не князь; его убьет первый же разбойник. Это было ужасно.

Ратиша встал с лавки и сказал дрожащим голосом:

— Князь, тебе надо послушаться совета боярина, каким бы тебе этот совет ужасным ни казался.

Гостомысл вытер слезы и спросил:

— И это советуешь ты, мой лучший друг? А как же любовь?

Ратиша опустил глаза и проговорил:

— Любовь важнее всего на свете. Но у тебя плохой выбор — ты должен победить или умереть. Без помощи карельского князя ты не победишь, значит, ты погибнешь. С тобой погибнут и те, кто тебе верит. Поэтому твоя любовь — это путь к смерти.

— Не пугай князя, Ратиша! — сказал Стоум, отпустил из объятий князя и, усмехнувшись, проговорил: — Князь, ты, конечно, обязан жениться по выгоде...

Гостомысл вздохнул со всхлипом.

Стоум продолжил:

— Князь Гостомысл! Послушай меня: любовь и супружество это разные вещи. Любим мы от сердца и для сердца. Что нас заставляет любить, мы не знаем — просто любим, и все! Любовь — это дар и наказание. Поэтому мы не выбираем, кого нам любить. А супружество предназначено для продолжения рода. Поэтому мы рассудком решаем, кого нам взять в жены и что она принесет в дом — богатство ли, славу, силу. Поэтому князь не может жениться на дворовой девке, но обязан жениться на девице княжеского рода.

Гостомысл опять вздохнул.

— Жениться? Сейчас выгодно на дочери карельского князя. А завтра? — в сердцах проговорил Гостомысл.

— А завтра? А завтра, если понадобится, женишься еще на ком-либо! — сказал Стоум и усмехнулся. — Гостомысл, но тебя никто же не заставляет кого-либо любить или не любить. Я же сказал, что любить ты можешь кого угодно. Хоть Девану. Хоть дворовую девку — Малку. Люби на здоровье, сердцу не прикажешь. Но женись на дочери карельского князя.

Гостомысл задумался. По его лицу было видно, что в его душе боролись противоречивые чувства. Наконец он хмуро проговорил:

— Надо послушать волхвов, — пусть скажут, чего хотят боги.

— Молодец! — сказал Стоум, кивая головой. — Надо послушать волхвов. А чтобы дело не откладывать в долгий ящик, я их уже позвал: они стоят за дверью и дожидаются разрешения войти.

Гостомысл вопросительно взглянул на Ратишу.

— А что ты скажешь, мой друг?

Ратиша подошел к Гостомыслу, обнял его, и сказал:

— Господин мой, я тебя люблю, но я повторю то, что уже сказал, — ты необычный человек, ты вождь моего народа, а потому ты должен действовать так, как это необходимо государству. Делать нечего — в интересах государства надо, чтобы ты женился на Кюллюкки.

Гостомысл отстранил Ратишу, тяжело вздохнул и проговорил:

— Друг мой, боярин Стоум циник, он уже ни во что не верит, но от тебя я таких слов не ожидал. Но что же... вижу, пророчество Деваны верно, — я буду любить одну, а жить с другими.

— Ничего, стерпится — слюбится! — облегченно проговорил Стоум, видя, что Гостомысл подчинился необходимости и стал вести себя разумно, и, подмигнув, сказал: — Слушай, князь, а, между прочим, наши обычаи разрешают иметь несколько жен.

Гостомысл возразил:

— Боярин, несколько жен иметь можно, но настоящий мужчина любит только одну женщину.

Ситуация разрядилась, и Ратиша решился пошутить.

— Князь, прости, но ты ошибаешься, — сказал он.

— То есть? — вскинув голову, спросил Гостомысл.

— Мужчина должен любить трех женщин: мать, жену и дочь, — сказал Ратиша.

Гостомысл печально улыбнулся и проговорил:

— Наверно. Но только дозволена ли такая роскошь, как любовь, князю?

Стоум хлопнул его по плечу.

— Дозволена, дозволена... люби кого хочешь — любая женщина в словенской земле будет твоей, стоит только тебе захотеть. Но жениться надо на Кюллюкки.

Гостомысл подошел к окну и, глядя на синюю гладь озера, проговорил:

— Ну, раз так угодно богине Макоши, так займись этим. И скорее собирайте для совета вождей племен...

Утром княжеский двор заполнен дружинниками.

Те, кто не был отправлен с княжеским заданием, разбившись на кучки, степенно разговаривают, ожидая выхода воеводы или самого князя.

Другие переходят от одной кучки к другой, — узнают новости.

Третьи хвалятся оружием: знатными мечами, тугими луками.

Молодежь на площадке в стороне, под присмотром старого дружинника, учится с деревянными мечами и топориками боевым приемам.

Дружинники старой дружины бросают на молодежь насмешливые взгляды и обмениваются насмешливыми комментариями.

Девятко разговаривал с дружинниками Бориславом и Вадимом.

Вадим приходился ему братом.

Ожидая выхода начальников, Вадим развлекался тем, что выпытывал у Борислава, сколько тот платит хозяину за постой, — у многих дружинников не было своих домов в Кореле, а жить на княжеском дворе беспокойно, — поэтому те, у кого были деньги, снимали жилье у местных горожан.

Борислав отвечал уклончиво. Он жил в доме богатого корела, и хозяину он не платил, так как у него была договоренность с хозяином, что в начале зимы он женится на его дочери. Но эти планы Бореслав пока не хотел раскрывать перед товарищами, особенно перед Вадимом, который славился недоброжелательством.

— Та тебе оно нужно знать, сколько я плачу? — сказал он.

Вадим допытывался:

— Но все же? А вдруг я переплачиваю?

— Ну, так иди жить на двор к князю, — посоветовал Борислав.

— Скажешь, — скривился Вадим, — у князя спокойно не поспишь, среди ночи дело найдут.

Борислав лихорадочно размышлял, как ему избавиться от Вадима, но тут, на его везенье, один из дружинников его позвал, и Борислав ушел.

Но Вадим не расстроился и сказал:

— Слава богам, ушел этот простак.

Девятко бросил на Вадима вопросительный взгляд.

— Думает, что я не знаю, что он ничего не платит хозяину, потому что обещал жениться на его дочери, — сказал с язвительной усмешкой Вадим.

— А-а! — бросил Девятко.

— Брательник, — вполголоса проговорил Вадим, — а ты знаешь, что над твоей головой сгущаются тучи?

Девятко насторожился.

— Что имеешь в виду? —- спросил он.

— Ходит разговор, что это ты подвел князя Буревого под засаду разбойников. Из-за этого нашу дружину и побили, — сказал Вадим.

Девятко вспыхнул:

— Я разведку исполнил исправно! Кто же знал, что викинги разобьются на два отряда? Князю самому надо было быть осторожнее.

— И Гостомысл, слышали вчера, на тебя обижался, — мол, давеча, не хотел идти ему на помощь, — сказал Вадим.

— С чего он это взял? — спросил Девятко.

— Так старший мечник Ясен говорит об этом всем, — сказал Вадим.

— Ясену давно пора на виселице болтаться — болтает много лишнего! — зло сплюнул Девятко.

Вадим пожал плечами и сказал:

— Как знаешь, брательник. Но я бы тебе посоветовал, пока не началось разбирательство, уйти к другому князю. А то ославят еще, никто потом из князей в дружину не возьмет. Да и твоей родне будет лучше без твоих хвостов.

— Вы думаете только о себе, — сказал Девятко.

— И о себе тоже думаем, — сказал Вадим.

— А я за себя отвечу, — сказал Девятко.

— Ответишь, но не забывай, что ты не сам по себе. За тобой род. А ты своими поступками бросаешь на наш род тень. И как нам жить? — сказал Вадим.

Он бросил взгляд на крыльцо княжеского дворца. На крыльцо вышел боярин Стоум и начал грузно спускаться по лестнице.

Воевода принимал дружинников в гридницкой на первом этаже дворца.

Посредине комнаты стоял стол, за ним по-хозяйски устроился Стоум с суровым видом.

За спиной воеводы на стене устроены полки. Полки завалены свитками и берестовыми книжками с текущими записями.

Под полками у окна пристроился писарь, — он записывал все задания воеводы: кому и что тот поручил. При необходимости писарь напоминал о данных заданиях.

Дружинники, имевшие задание или желающие получить задание, заходили в комнату и ожидали своей очереди предстать перед воеводой на лавках у засаленных стен.

— Ну, я пошел к воеводе доложить о выполнении поручения, — сказал Вадим и ушел.

Девятко остался. Он задания не имел и пока иметь не хотел, поэтому ему не было нужды заходить в гридницкую.

Получив предупреждение от брата, Девятко задумался — к нему вновь вернулись старые сомнения.

Князь Буревой был знаменитый воин: в походы ходил часто и всегда удачно, окружающие племена платили дань небольшую, но зато многие племена желали находиться под защитой непобедимого князя. Потому дружина имела хорошую добычу. Но рано или поздно происходит то, что должно случиться — старый лев промахивается. Промахнулся в конце концов и Буревой.

Девятко не считал, что в этом был виноват он. Разведка и у других бояр не всегда удавалась. Князь Буревой был отважен, но обычно осмотрителен, поэтому раньше и не терпел поражений.

А что касается Гостомысла... Юный князь встал во главе дружины в самое худшее время, каким оно могло быть. Отец потерпел поражение и умер. Он оставил плохое наследство, а Гостомыслу теперь приходится вкушать плоды поражения.

Положа руку на сердце, Девятко не верил, что неопытный мальчишка, хоть он и зовется князем, сможет прогнать данов из города.

Как сообщали купцы, разбойники по всему миру покоряли земли, изгоняли старых королей и садились на их место. А после того, как весной данам, разбившим дружину князя Буревого, придет подмога, их никакой силой невозможно будет прогнать.

Тем более с той, что была у Гостомысла.

Девятко с усмешкой взглянул на молодежь, бестолково махавшую деревянными мечами.

«Этим неумехам только с курями воевать. А старых воинов на пальцах легко было пересчитать. Нет, с такой дружиной серьезной битвы не выиграешь!» — подумал Девятко и пожалел, что не ушел от Гостомысла, когда от него уходила старая дружина.

Конечно, уходить из дружины, к которой привык, не так легко, хотя Девятко и не особенно дружил со своими товарищами, но и воевать с ними ему не очень хотелось. Впрочем, в этом особой трагедии Девятко не видел, — профессиональные воины, как он, нужны любому князю... или конунгу. Разбойникам еще больше нужны воины: в войне со словенами они взяли только один город, правда, важный, а потеряли немалое число воинов. Но до весны еще так далеко...

«Надо уходить скорее от Гостомысла», — подумал Девятко и решил все же зайти в гридницкую.

Он зашел в комнату, сел на лавку и стал ждать, когда воевода обратит на него внимание. В углу комнаты горела печь, и в комнате было душно, поэтому Девятко расстегнул кафтан.

Через минут десять Девятко почувствовал, как его толкают в бок.

— Иди к воеводе!

Девято встрепенулся, — оказывается, занятый своими мыслями, он и не заметил, как дошла его очередь предстать перед воеводой, — он поднялся и быстро прошел к столу.

Стоум поднял на дружинника глаза из-под нахмуренных бровей.

Девятко не понравился этот взгляд, — в упор глядели тяжелые подозрительные глаза, словно копье приставлено к груди.

Девятко почувствовал, как по его спине невольно пробежали мурашки, и в его голове снова всплыло предупреждение Вадима.

Видимо, испуг отразился на лице Девятко, потому что Стоум спросил:

— Девятко, ты болен, что ли?

— Да-да-да! — закивал головой Девятко.

Стоум еще больше нахмурился и сказал:

— Ну, так иди домой лечись.

Девятко подумал, что Стоум всегда относился к нему неприязненно, и потому если он начнет расследование, то припомнит Девятко все грехи, не постыдится приписать и тех, что нет.

Юный князь не станет устраивать открытый суд над дружинником.

Дружинник за дружинника стоит, и так как недавно Гостомысла покинула большая часть отцовской дружины, а оставшиеся еще не поверили в авторитет молодого князя, то лишний раз возбуждать против себя старых дружинников молодому князю опасно.

Но то, что не сможет сделать князь, легко сделает коварный Стоум, — с опальным дружинником он разделается без всякой огласки.

«Да, — подумал Девятко, — надо уходить, пока Стоум не начал расследование».

Девятко не уходил, и в глазах Стоума промелькнуло удивление.

— Тебе чего еще надо? — спросил он.

Девятко склонил голову и сказал:

— Воевода Стоум, я прошу разрешения уехать в город. У меня там дом. А тут живу, как петух на жердочке. Я заболел, и некому даже поднести воды.

Просьба Девятко оказалась для Стоума неожиданной. Он хмыкнул, подергал ус. Наконец спросил:

— Но там же даны. Им не понравится, что дружинник словенского князя живет в городе.

Девятко обрадовался, — хитрый Стоум не понял его замысла. Чтобы скрыть свою радость умышленно громко и печально вздохнул и сказал:

— Это так... но что же делать? Не поеду — умру тут...

Стоум молчал.

Пришлось Девятко предложить:

— Тогда, на время болезни, пусть князь отпустит меня с дружины.

Стоум окинул Девятко странным взглядом, на полминуты задумался, затем сказал:

— Пусть будет так. Можешь уходить. Дружинник волен служить тому, кому желает.

Как и обещал Медвежья лапа старшинам, он вернулся к городу через два дня.

За это время плотники обрубили собачью с рогами голову на датском корабле и приделали к носу высокий лик морской девы.

День был пасмурный: с утра блеснуло солнце, а потом небо заволокло белесой туманной хмарью, и посыпался мелкий холодный дождь. А как только солнце скрылось за почерневшим лесом и на свинцовую воду упала тень, с севера потянуло морозным ветром, игольчато кольнуло лица ледяной пылью, сменившей дождь.

Река опустела, стало неуютно и тихо.

Тишину осторожно резал плеск бережно опускаемых в воду весел и скрип дерева, —- гребцы поленились и плохо смазали салом уключины.

Медвежья лапа, положив руку на борт, вглядывался в темноту. Ходить на струге по темноте без огня опасно, но скоро должен появиться городской причал, на котором находятся сторожа викингов. Попадаться им на глаза не стоило.

— Ни зги не видно! — мрачно проговорил Медвежья лапа.

— Ага, берега совсем не видно! — сказал Белка, который за зоркий глаз был поставлен дозорным. — Так и проглядеть место можно.

— Не дай бог! — сказал Медвежья лапа и предупредил: — Ты, Белка, смотри в оба глаза, чтобы не проскочили место и не попали в лапы к данам.

Белка выругался:

— Леший их забери! Чего они огни не жгут? Давно пора.

Медвежья лапа нагнулся над бортом, всматриваясь в темноту и, видимо, что-то разглядев, проговорил:

— Постой, Белка, кажись здесь нам выходить на берег. Скажи кормчему, чтобы правил к берегу.

Белка пробежал между гребцов и шепнул кормчему прямо в ухо:

— Правь на берег.

Кормчий переложил рулевое весло и громким шепотом скомандовал гребцам:

— Левое весло — табань!

По левому борту гребцы придержали весла в воде, и струг, опустив водяные усы, плавно развернулся поперек реки.

Волна ударила в бок струга и качнула его.

Тогда кормчий дал следующую команду, и струг осторожно двинулся в темноту.

Вскоре появились темные очертания над водой, и нос корабля мягко врезался в песчаный берег. От неожиданного толчка Медвежья лапа едва не кувыркнулся через борт.

Удержавшись, злым шепотом приказал:

— Белка, пошарь за бортом.

Белка поднял с днища багор и потыкал впереди носа. Багор плеснул водой, хрустнул тонким прибрежным ледком и уперся в твердую землю.

Белка прислонил багор к борту и доложил:

— Боярин, разреши зажечь огонь и посмотреть, что там.

— Я тебе зажгу! Хочешь, чтобы даны увидели? — сердито проговорил Медвежья лапа и приказал: — Лезай так.

Белка перевалился через борт; на секунду исчез; затем мелькнуло белое пятно.

— Берег рядом! — горячо зашептал он в лицо боярину.

Медвежья лапа распорядился:

— Опускайте сходни!

Гребцы быстро выдвинули за борт доску с набитыми поперечинами и с шумным плеском уронили его в воду.

Медвежья лапа свирепо рыкнул:

— Тихо, оголтелые!

Белка поднял конец доски и аккуратно опустил на землю. Когда убедился, что сходни лежат на берегу надежно, сказал вполголоса:

— Боярин, можешь сходить. Я подам тебе руку.

— Сейчас, — проговорил боярин и распорядился: — Тишка, Булан, возьмите копья и пройдите вперед, зажгите небольшой костер и ждите старшин. А как появятся, ведите их сюда. А если даны появятся, то бегите со всех ног сюда и кричите.

Тишка и Булан сбежали по прогибающимся сходням.

— Остальные, — продолжил распоряжения Медвежья лапа, — раскачайте струг, чтобы отлип ото дна, пусть струг стоит на воде, чтобы в случае чего быстро можно было уйти.

Гребцы, низко пригибаясь, чтобы видеть сходни, сошли на берег и встали у бортов.

За ними на сходни ступил Медвежья лапа. Белка подал ему руку.

Держась за руку, Медвежья лапа сошел на землю и, встав в стороне, завернулся в шерстяной плащ и стал наблюдать, как гребцы раскачивают струг.

— И — ах! И-и — ах! — качнули струг гребцы.

После нескольких толчков струг закачался на воде, Белка едва успел придержать сходни, чтобы они не упали.

— Раззява! — незлобно отругал Медвежья лапа, проговорил: — Хватит! — и велел всем вернуться на струг, сесть к веслам и ждать сигнала к отплытию.

Сам остался на берегу. Рядом с ним кутался в зипун Белка. К этому времени там, куда ушли Тишка и Булан, загорелся желтый огонек.

Казалось, что огонек висит в воздухе, словно далекая звезда. Она была робка и далека, и от этого темнота казалась еще непроницаемее и неприветливее.

Медвежья лапа подумал, что в такой темноте вряд ли старшины найду, но огнем могут заинтересоваться даны.

На причале также зажгли огни, и эти огни казались совсем рядом. Были слышны даже голоса сторожей, — они с громким смехом переговаривались.

Боярин взглянул на Белку и сказал:

— Белка, а возьми на всякий случай лук и стрелы... и принеси мне щит.

— Щас, боярин! — отозвался Белка, ловко перемахнул через борт и через минуту снова появился рядом с боярином.

В одной руке он держал лук, в другой щит, на плече висел колчан, туго набитый стрелами.

— Готово! — доложил довольный Белка и подал боярину щит.

Медвежья лапа взял щит и отвернулся: ему показалось, что кто-то идет по направлению к ним.

Белка тоже услышал непонятный шум. Чтобы лучше слышать, он сдвинул шапку на бок и, освободив одно ухо, стал медленно поворачивать голову, пытаясь понять, откуда идет звук.

Наконец он определил направление движения, положил стрелу на лук и натянул тетиву, готовый в любое мгновение выстрелить.

Медвежья лапа знаком показал, чтобы Белка не торопился стрелять, и Белка немного ослабил тетиву. Наконец стали вырисовываться два темных силуэта.

«Старшин должно было двое, да двое дворовых», — подумал Медвежья лапа и услышал, как сердце тревожно забилось.

— Кто идет?! — громко спросил Медвежья лапа и свободной рукой стиснул рукоять меча.

— Белка, не стреляй! — послышался голос Тишки. — Боярин, это я и со мной городской старшина.

Медвежья лапа услышал, как Белка облегченно выдохнул воздух из груди.

— Идите сюда, — позвал боярин и к нему подошли Тишка и Тишила.

Медвежья лапа сразу отметил, что Тишила ведет себя спокойно, хотя его лицо и не блистало радостью.

— Где Лисий хвост? Что делают даны? Как дела в городе? — сразу по окончании процедуры приветствия засыпал его вопросами Медвежья лапа.

Тишила буркнул:

— Плохо!

Сердце боярина снова екнуло.

— Что плохо? Вас даны задержали? — спросил он.

— Нет, — продолжил разговор Тишила. — С нами-то все нормально, а вот старшин, что оставались в городе, даны страшной смертью казнили. Бесчестно взяли выкуп да еще дома богатых людей пограбили. Горожан бьют без разбора. Женщин воруют и тащат на княжеский двор. Недоволен народ. Не знает, что и делать.

— Понятно, — проговорил Медвежья лапа, — разбойники везде славятся буйством и непотребством. А где же Лисий хвост?

Тишила кашлянул и проговорил:

— Боярин, у нас есть к тебе дело.

— Какое дело? — спросил Медвежья лапа

— Лисий хвост у себя дома, сейчас он собирает новых старшин. Они будут решать, что делать дальше. Просят чтобы ты пришел, — сказал Тишила.

«Заманить хотят в ловушку?» — мелькнуло подозрение в голове умудренного жизнью боярина.

Он приблизил свое лицо к лицу старшины в упор и спросил:

— Старшина, а как твой дом?

— Эти проклятые все разворовали, женщин обижали! — зло проговорил Тишила.

Тон показался боярину искренним, и он проговорил: