Мария Некрасова, Евгений Некрасов Большая книга ужасов

Евгений Некрасов Те, кого не видно

Глава I. Все пополам

Тайга пахла разогретой на солнце кедровой хвоей и тысячью трав, из которых я не знал и десятка. Мы с Мышью валялись на бревнах, сложенных за домом в неровный штабель, и смотрели, как старик Гематоген одной левой колет дрова. Правая у него была замотана тряпками с проступившим пятном травяного отвара.

Бревна для новой избы срубил сын старика. На таежной опушке была его могила с начавшим сереть от дождей дубовым крестом, а больше ничего мы о нем не знали. Теперь Гематоген пустил непостроенную избу на дрова.

Он устанавливал на колоде полено, брал из травы колун и бил, как всадник шашкой, описывая рукой полный круг. Когда тупой нос колуна рассаживал полено на две одинаковые горбушки, я представлял, что могло быть, если бы на месте полена оказалась моя голова. Мышь однажды призналась мне, что думает о том же. Хотя Мышь по своей детской безбашенности почти ничего не боится.

Из-за покалеченной руки Гематоген делал много лишних движений: взять колун, ударить, поставить колун… подобрать разлетевшиеся половинки полена… взять колун. Нам с Мышью ничего не стоило бы подавать ему поленья или сложить наколотые дрова, но Гематоген шарахался от нашей помощи. Он отвык от людей и, если заговорить с ним, впадал в тихую панику. Лицо у него становилось несчастное, глаза рыскали, как будто Гематоген искал, куда бы смыться. В конце концов мы перестали с ним разговаривать. Нужна, скажем, пила – найдешь сам, покажешь, он кивнет. Кладешь на место – опять покажешь, Гематоген опять кивнет.

Он молчал неделями, не чувствуя никаких неудобств. Его лайка привыкла, что хозяин подает команды свистом, и удивлялась человеческой речи.

Сами понимаете, мы не считали Гематогена душой общества, да и ему вряд ли нравилась наша компания. Мы сошлись поневоле. Мыши нужен был воздух кедровой тайги, чтобы вылечить астму, Гематогену – наши деньги, чтобы пережить зиму. Раньше он охотился и отдавал звериные шкурки вертолетчику Болтунову в обмен на соль, крупу и другие припасы. Но с покалеченной рукой Гематоген уже не мог ни стрелять, ни ставить капканы. Тогда Болтунов подыскал ему квартирантов – Мышь с астмой, папу и меня.

Уже через неделю мы начали жалеть, что не нашли кедровую тайгу поближе к магазинам и подальше от полусумасшедшего старика. Но вертолетчики обещали вернуться за нами только в конце августа. Изменить мы ничего не могли, оставалось научиться жить с Гематогеном, не мешая друг другу.

Изба еще до нас была разделена перегородкой. По молчаливому соглашению мы поделили все остальное. Огород и тайга от Гематогеновой половины избы до Красноярска принадлежали старику, а нам осталась тайга до Байкала и лужайка с бревнами, на которых было удобно валяться.

Итак, мы валялись и смотрели на мучения Гематогена. Не знаю, как Мышь, а я чувствовал, что мы раздражаем старика и надо бы уйти валяться в огород. Но, с другой стороны, неизвестно, как Гематоген посмотрит на то, что мы начнем от него бегать. Поэтому я не решался уйти.

Из тайги, юля и тявкая, примчалась лайка Гематогена. Старик бросил колун и посмотрел в нашу сторону. Мы поняли скорее не его, а лайку: что-то случилось.

– Веник! – ссыпаясь с бревен, крикнула Мышь и побежала.

Метрах в десяти за лайкой шевелилась трава. Подпрыгивая, чтобы лучше видеть, к нам на трех лапах семенил Мышкин тойтерьер Веник. Я бы не подал руки тому, кто вывел эту вечно больную, жалкую, озлобленную породу. Но из-за Мышкиной астмы нам нельзя было держать собаку больше рукавицы.

Подхватив Веника на руки, Мышь стала ощупывать его больную лапу, и Веник, разумеется, ее тяпнул. Без этого у нас никак: надо покапризничать, покусаться, а потом с несчастной мордой отдать себя на растерзание палачам. Мышь зажала ему пасть, забралась ко мне на бревна, и мы занялись лечением. Веничке было подуто на лапочку, велено не огорчать мамочку, и наконец герой, закатывая глаза и скуля, позволил разглядеть свою рану.

Между собачьих пальчиков торчала рукоять крошечной шпаги.

Глава II. Загадка игрушечной шпаги

Удивляться было некогда. Я стал держать Веника, Мышка примерилась, ухватила рукоять ногтями и дернула. Тонкая струйка крови брызнула ей на футболку. Шпага была всажена в кровеносный сосуд с удивительной точностью, как игла шприца.

Ранку прижгли йодом, Веник еще с минуту посидел у Мыши на руках и стал вырываться. Его ждала старикова лайка. Она была настоящей охотничьей собакой с порванными в схватках ушами. Может быть, лайка принимала Веника за своего щенка или, наоборот, уважала мужскую суть в его тщедушном тельце, но разлучить эту парочку было невозможно. Они целыми днями пропадали в тайге, и только спать Веник приходил к Мыши в постель.

Собаки убежали, а мы стали рассматривать шпагу. На первый взгляд это была игрушка – вроде тех, которыми вооружают коллекционных солдатиков. Я бы мог такую сделать из расплющенной булавки, только не сумел бы заточить до нужной остроты. Шпага оставляла на ногте царапины и легко срубала травинки.

Если бы она попалась нам в городе, то через пять минут мы воткнули бы шпагу в подушечку для иголок и забыли о ней. Но вокруг была тайга. Это делало нечаянную находку Веника загадочной и даже таинственной. Кто мог потерять игрушечную шпагу там, где некому играть в солдатики? Сын Гематогена, когда был маленький? Но шпага выглядела новенькой, тонкий клинок сиял как зеркало. Старик тем более не годился в собиратели солдатиков. Вертолетчики, которые прилетают раза три в год, чтобы поохотиться и забрать у Гематогена таежный товар? Ой, вряд ли.

Мы пошли в избу, вывинтили одну линзу из папиного бинокля и разглядели шпагу получше.

Нет, я зря хвалился, что могу сделать такую же. Под лупой стало видно, что защищающая руку гарда у шпаги не сплошная, как у спортивных рапир, а сплетенная из тончайших металлических кружев, уже кое-где смятых нашими грубыми пальцами. Вдоль клинка шла полукруглая выемка для облегчения шпаги – их называют долами. А на дне дола различались мельчайшие царапинки, чересчур тонкие, чтобы хорошенько рассмотреть их даже под лупой. Мышь первая заметила, что царапинки четко разделялись на три группы с одинаковыми пробелами. Надпись! На старинных клинках они встречаются: кто гравировал свое имя, кто – годы сражений, в которых участвовал, или девиз: «Береги честь смолоду», «Без нужды не вынимай»…

Игрушка оказалась не детской. Такие штуки месяцами делают под микроскопом и выставляют в музеях.

Зазвенел будильник, поставленный папой на половину первого. Для нас с Мышью началась ежедневная поварская каторга. Собрать хворост, порубить, вскипятить на костре котелок, сварить суп из пакетиков – на все уходило часа два, а съедался суп за пять минут. С примусом было легче: только поставил воду, как она уже кипит. Но в новенькой сорокалитровой канистре с бензином оказался заводской брак – микроскопическая дырочка. Мы слишком поздно заметили бьющую из нее струйку толщиной с волосок. Остатки бензина слили в банку и берегли на случай плохой погоды, а пока готовили на костре. Гематоген однажды промычал, что можно и у него на печке, но мы тогда постеснялись, а второго приглашения не дождались.

Когда мы опять проходили по лужайке за домом, Гематоген продолжал орудовать колуном. Работал он уже часа четыре, неуклюже и безостановочно, как сломанный робот.

В кустах на краю лужайки мы наткнулись на остатки собачьего пиршества: вывернутую шкурку и хребет какого-то зверька. Гематоген совсем не кормил свою лайку, у нее даже не было миски для воды. Наш Веник, познакомившись с охотницей, стал воротить нос от своего сухого корма.

– А ты переживала: «У Венички пропал аппетит, Веничка заболел»! – поддразнил я Мышь.

Она прошла, отвернувшись, чтобы не видеть шкурку. По сумрачному лицу Мыши было ясно, что Веник сильно упал в ее глазах.

В тайгу вела слабо натоптанная тропинка. Судя по низко нависшим веткам, проложил ее какой-то зверь. Лайка скорее всего.

– Надо поглядеть, куда они бегают, – объяснила Мышь, становясь на четвереньки.

– Хочешь знать, от кого Веник получил удар шпагой?

Мышь кивнула с серьезным видом:

– Знаешь, Толя, мне кажется, там средневековый город с замком, на окраинах ветряные мельницы. По улицам ходят гвардейцы чуть повыше указательного пальца, на головах у них шляпы с черно-белыми перьями из крыла синицы, и когда они раскланиваются с дамами, эти перья метут мостовую. Улицы в городе узкие, чтобы еле мог проехать всадник на полевой мыши, а в центре одна широкая дорога. Ведет она к замку, и по этой дороге…

– …бегает Веник, чтобы задрать на замок лапу, – ляпнул я и тут же пожалел об этом.

У меня одна сестра, и она болеет. Когда на улице мороз, Мышь сидит дома, потому что ей нельзя простужаться. Когда цветут тополя, она тоже дома с закрытыми окнами, потому что тополиный пух для нее гибель. Сидит сочиняет сказки о принцессах, драконах и принцах. Принцесса томится в замке и ждет, чтобы принц ее освободил. Дракон живет в пещере и тоже ждет принца, чтобы его съесть. А принц все не едет.

– Прости, – сказал я Мыши и тоже встал на четвереньки, потому что иначе по собачьей тропе было не продраться. Она вела в самые заросли, и кусты смыкались над ней.

Лазили мы с полчаса. Кое-где над тропой появлялись просветы, и мы вставали на ноги. Потом заросли сгущались, и приходилось опять опускаться на четвереньки, собирая на ладони хвою и раздавленных муравьев. Тропа петляла по кустам вокруг избы. Удары старикова колуна раздавались то ближе, то дальше, но ни разу мы не отошли так далеко, чтобы совсем их не слышать.

В конце концов Мышь нашла на земле кровь и решила, что здесь Веник и напоролся на шпагу. Она даже рассмотрела ямку, в которой шпага торчала острием вверх. Но я видел, что крови было многовато для ранки Веника. Скорее всего, здесь лайка задавила лесного зверька.

Идя на удары колуна, мы проломились сквозь заросли и вышли к могиле. Крест был без надписи: старик и так знал, кто под ним похоронен, а больше никто тут не бывал, кроме летчиков.

Мышь расстроилась. Однажды она положила на могилу цветы, а старик их выбросил. С тех пор она боялась его рассердить и не подходила к безымянному кресту.

Мы опять вломились в кусты и, набрав негодных для костра сырых веток, вышли к дому с другой стороны.

Костер я разжег, плеснув бензина. Мышь в избе разбирала наши припасы и спрашивала из окна:

– Толь, суп вермишелевый с мясом будем? Или лучше с курицей?

Я сказал, что мне все равно. И мясо и курица были бурыми комочками, неотличимыми по вкусу.

И вдруг Мышь спросила:

– А где шпага?

Почему-то я сразу понял, что шпага пропала навсегда, и не удивился. Когда мы разглядывали ее под вынутой из бинокля линзой, меня не оставляло ощущение полусна-полуяви. Я мог представить эту шпагу лежащей на бархате в прозрачной коробочке со специальной увеличительной крышкой. А с деревенским столом из грубо оструганных досок она не вязалась. Возникла чудом – и пропала чудом.

Глава III. Кто ее взял?

Мышь не сомневалась, что шпагу взял Гематоген. Взял так взял, мы не имели ничего против. Здесь все вокруг его, и шпага, выходит, его. Хотя и странно, откуда у таежника такая редкая штука.

На всякий случай мы облазили на четвереньках пол и проверили все места, куда могли воткнуть шпагу, чтобы она не потерялась, а потом забыть. Нет. Пропала.

Тут я вспомнил, что, бродя по собачьей тропе, мы все время слышали удары колуна. Чтобы зайти к нам и взять шпагу, старику нужно было минуты две, а удары раздавались непрерывно. Загадка.

Мы сидели у костра с котелком, подбрасывали веточки и молчали.

– Я пойду и спрошу, – сказала Мышь.

– А он не ответит.

– Почему?

– Это ты у него спроси, почему он никогда не отвечает.

– Все-таки отвечает иногда, – вступилась за Гематогена Мышь. – Знаешь, Толя, он как Маугли. Мне кажется, что зимой к его дому приходят волки и он с ними разговаривает. Он просто из другого мира, поэтому не всегда нас понимает. Так что пойди и спроси, – неожиданно закончила Мышь.

– Почему я? Ты же сама хотела!

– Потому что мне страшно.

– Зато тебе он чаще отвечает.

Мы стали вспоминать, и оказалось, что Мыши он отвечал почти на все вопросы, причем называл ее Марией и говорил длинно (длинно для Гематогена). А мне говорил: «Там», «Вот», – а чаще показывал пальцем.

– Ладно, – согласилась Мышь, – только ты меня подстраховывай.

– За руку держать, что ли?

– Ну, не за руку, а будь рядом.

И мы пошли. Удары колуна уже минут пять как смолкли. Обогнув избу, мы увидели, что Гематоген складывает дрова в поленницу. Мышь вышла вперед и начала:

– Гемато… Гермоген Пантелеевич!

Старик не торопясь положил полено и обернулся.

– Гермоген Пантелеевич, а это не вы… – в последний момент Мышь все-таки струхнула и вывернула вопрос по-другому: – А у вас нет игрушек?

Гематоген молчал. Его коричневое от загара морщинистое лицо было похоже на дубовый пень.

– Петины, – наконец вымолвил он. Мы поняли, что Петей звали его сына. – На чердаке. Играй.

– Большое спасибо, Гермоген Пантелеевич! – дрожа бантиками, выкрикнула Мышь как на детском утреннике.

– Эх ты, бояка, – сказал я, когда мы отошли. – Почему прямо не спросила про шпагу?

– Испугалась. Ты ведь тоже не спросил, а обещал меня подстраховать. Вернешься, спросишь?

– Нет уж, – отказался я. – Гематоген и без меня сегодня заболтался, может горло сорвать с непривычки. Скорее всего, мы сейчас и так узнаем, его это шпага или нет.

– Если она из набора, тогда конечно, – согласилась Мышь. – Может, найдем от нее пистолетик. Или кинжал.

Мы разыскали в сарае приставную лестницу, втащили в избу и через люк с заржавленным засовом поднялись на чердак. Судя по слою пыли, сплошь покрытому крапинами мышиных следов, Гематоген здесь не был много лет.

– Я пошла назад, – разочарованно сказала Мышь, но осталась у люка. Ее астма не любит пыли. Мышь сразу краснеет, начинает задыхаться и пшикать в рот из баллончика, только лекарства ей плохо помогают.

– Гляди оттуда, а будет плохо, сразу выскакивай из дома, – посоветовал я.

– Разберусь, – буркнула Мышь.

На чердаке стоял полумрак. Нагибаясь под гамаками паутины, я дошел до светового оконца и распахнул его настежь. Косой солнечный луч ворвался на чердак. В нем плясали пылинки. Внизу Гематоген поднял голову на стук раскрытой рамы – и, конечно, промолчал.

– Странно, у меня даже слезы не текут, – заметила Мышь. – Может, в тайге другая пыль?

Я оглядывался. Под седой кисеей паутины проступали очертания древних радиоприборов с лампами и циферблатами.

Мышь сказала:

– Рация.

– У Гематогеши?!

– А что, Гематогеша не человек? Здесь была метеорологическая станция, он сидел и передавал по радио, какая погода в тайге. А потом его заменили на спутник. Из космоса же лучше видно.

Мне всегда казалось, что старик не сумел бы освоить ничего сложнее колуна.

– Не знал, – выдохнул я.

– Потому что ты не любопытный. А я все-все спросила у Болтунова. Надо же было знать, куда нас везут. Только все равно получился как бы обман, – вздохнула Мышь. – Болтунов говорил: «Бывшая метеостанция», «Погоду по всей трассе давали», а тут избушка на курьих ножках и старик сидит, керосин экономит. Мне представлялось, что все посерьезней. А Петя служил в армии прапорщиком и хотел забрать Гематогена к себе. Гематоген говорит: «Никуда не поеду, я тут привык». Тогда Петя решил ему хотя бы новую избу построить, но его укусила гадюка, вот…

Мышь журчала без перерыва. Я понял, что она опять сочиняет, и слушал вполуха. Так, рация, стул с провалившимся плетеным сиденьем, покрытый пылью толстый журнал на столе… А это что? Сундук. Раньше я видел их только на картинках в детских книжках, где царь Кощей над златом чахнет.

Сундук был высотой мне по пояс, с горбатой крышкой, окованный железными полосами. Я вывернул из дужек незапертый замок и приподнял крышку. В глаза бросились какие-то не то юбки, не то платья из ситца с блеклыми цветами. Стало неловко, как будто я подглядел чужую жизнь.

– Что там? – спросила Мышь.

– Женские вещи. Раз был сын, то и жена была. Тоже умерла, наверно.

Я закрыл сундук и пошел дальше. Вот вместилище поновее – чемодан из картона. У нас такой стоит в чулане, папа называет его фибровым. Наверное, фибр (или фибра?) это и есть плотный картон.

– Оно, – сказал я, приподняв крышку. Сверху в чемодане лежали детские коньки и сдутый футбольный мяч.

– Тащи сюда! – скомандовала Мышь.

Я еле оторвал чемодан от пола, такой он был тяжелый. Помимо коньков и мяча в нем нашелся целый склад солдатиков, машинки непривычного вида и железная дорога с заводным паровозом. Солдатики были самые обычные, с грубо зачищенными заусенцами от литья, покрашенные облупленной зеленой краской с ярко-розовым пятном лица. Машинки тоже не блистали тонкостью отделки.

Мышь покачала головой и вслух высказала то, что думал и я:

– Может, шпагу взял и старик, но она не из этого гарнитурчика.

Из вежливости она отложила себе поиграть несколько солдатиков и пластмассовую машинку, похожую на «Фольксваген-жук». Я в жизни не видел таких примитивных игрушек. Окна даже не прорезаны, а нарисованы серебрянкой; на днище глубоко выдавлена цена – «7 коп.».

Как водится, мы показали игрушки Гематогену, тот кивнул – можно.

– Большое спасибо, Гермоген Пантелеевич! – отчеканила Мышка. Спросить про шпагу она опять постеснялась.

Надо еще сказать, что, пока мы были в избе на половине Гематогена, я заглянул на посудную полку и на печь, проверил стол, подоконник – словом, все открытые места. Интересовала меня не столько даже шпага, сколько признаки того, что старик делает миниатюрные вещи. Микроскоп сказал бы очень многое. Или необычные инструменты: рукоятка у них должна быть нормальной величины, а рабочая часть – крошечная. Наконец, следы, которые остаются от работы: царапины, металлические опилки, ожоги от расплавленного припоя на столе – или скорее на подоконнике, где светлее. Но нет. Самым тонким инструментом был оселок для косы. Непонятное приспособление, валявшееся на тумбочке, оказалось, как я понял, машинкой для набивки охотничьих патронов.

Сделать шпагу старик не мог. Купить? Боюсь, что крохотная безделушка была дороже всего имущества в доме. Для человека, который еще недавно торговал шкурками, Гематоген жил очень бедно. Гардеробом ему служил занавешенный шторкой угол за печью. Самые ценные вещи – древний карабин с оптическим прицелом да два охотничьих ружья – висели над кроватью. Была еще самодельная тумбочка, но туда я не полез – надо же совесть иметь. Скорее всего, старик хранил там нижнее белье, потому что нигде больше не было места, закрытого от любопытных взглядов.

Загадка шпаги осталась загадкой.

Тут из тайги пришел папа с этюдником и волочащимся по траве ружьем. Ружье навязал ему Гематоген в бесполезной надежде, что папа кого-нибудь подстрелит. Если бы нашелся заяц-самоубийца, который подошел к папе и навел себе в сердце стволы ружья, папа сказал бы: «Отлично! Так и стойте!» И начал бы его рисовать.

Котелок наш выкипел, костер погас, а не прогоревшие ветки были вызывающе сырыми, на одной даже остались зеленые листочки. Папа глядел на это безобразие, глядел… И быть бы грозе, но в это время показался Гематоген с охапкой дров в здоровой руке. Полполена он молча сбросил у наших ног и пошел к себе.

Не дожидаясь, когда папа выскажется на тему «Кто из вас получится, если уже сейчас…», я схватил топорик и расщепил подарок на несколько частей. Щепки загорелись мгновенно. Через несколько минут набранная в котелок свежая вода забила ключом.

– Зови деда, – усмехнулся папа.

Обычно Гематоген отказывался от приглашений, но в этот раз, видно намучившись с дровами, сел с нами за стол, чтобы не готовить себе отдельно. Возможно даже, что его полполена были намеком: мол, мой огонь – ваш суп из пакетиков, вот и пообедаем вместе.

Суп мы заваривали густо, добавляя побольше вермишели, чтобы вышло сразу и первое и второе. Поев, Гематоген облизал свою личную ложку и спрятал ее в карман. Дождался, пока доест папа, и тогда спросил:

– Ты стрелять умеешь?

– А как же! Я в армии служил, – не без гордости ответил папа.

– А что ж не стрелял?

Папа растерялся:

– Не в кого было стрелять, Гермоген Пантелеевич. Не видел я зверя.

Гематоген присел у этюдника и открыл крышку. Под ней был закреплен еще не просохший этюд, изображавший северного оленя во всей красе.

– Нехорошо. У тебя дети, Владимир. Завтра вместе пойдем. Без яшшыка. – И старик, встав, непочтительно пнул сапогом этюдник.

Для нелюдимого Гематогена это была пространная речь. Он ушел, заметно волнуясь и шевеля губами. Кажется, повторял про себя: «Нехорошо».

Уличенный во вранье, папа молчал, розовел и наконец выдал мрачным голосом:

– Кажется, завтра в эти благословенные края придет смерть.

Никто не знал, что его неуклюжая шутка сбудется уже ночью.

Глава IV. Про великанов, драконов и эльфов

Второй раз нам чуть не влетело за разобранный бинокль. Потерялся крошечный винтик, а без него линза болталась, делая изображение то резким, то нерезким.

Мы взяли фонарик, потому что уже начало смеркаться, и залезли под стол. Мышка сразу нашла в полу щель, как будто специально сделанную для того, чтобы в нее проваливалась упавшая со стола мелочовка. Еще минут пять мы бессмысленно ползали, дожидаясь, когда остынет папа. Он расхаживал по комнате и даже начал, обращаясь к нашим пяткам: «Не знаю, кто из вас получится…» Но тут приковылял скулящий Веник, опять поджимая лапу. Сустав у него раздулся, короткие пальчики с коготками торчали врозь.

Разумеется, Веник всех перекусал, это у него было правило: если мне плохо, то пускай плохо будет всем! Под лай и завывания папа долго щупал ему лапу и решил:

– Кажется, вывих. Врачей здесь нет, придется мне самому дернуть.

Мы-то знали, в чем дело. Чтобы прекратить собачьи мучения, пришлось рассказать про шпагу.

Бинокль был снова разобран, лапа рассмотрена под увеличительным стеклом. Ранка от шпаги почти затянулась, папа нашел только бурое пятнышко подсохшей крови.

– Странно, уже нагноение, – сказал он. – Рановато… Хотя у собак обмен веществ быстрее.

Лапу замотали бинтом с ихтиоловой мазью, и пес уснул в ногах у Мышки. Мы с папой спали на матрасах, набитых сеном, а для нее привезли надувную кровать, потому что на сено у Мыши была аллергия.

За перегородкой Гематоген кипятил воду и рвал тряпки. Повязку на больной руке он менял каждый вечер, и всегда к утру на ней проступало желтоватое пятно от запястья до локтя.

Мы улеглись и погасили фонарик. Жизнь без электричества приучила нас вставать и ложиться с солнцем.

– Пап, а ты когда-нибудь видел такие шпаги? – спросила Мышь.

Кажется, папа, занятый Веником, пропустил мимо ушей половину нашего рассказа.

– Игрушечные? – спросил он, зевая.

– Не игрушечные. Там очень тонкая работа, как у того чокнутого, который блоху подковал.

– У Левши?

– У левши, у правши… В общем, дорогая штука. Таких игрушек не бывает.

– Значит, это была галстучная булавка, – сказал папа.

Мне показалось, что такое объяснение отвечает на все вопросы. Ювелирные украшения бывают очень тонкие, ведь не зря говорят «ювелирная работа». Кто потерял? Да Болтунов, он пижон: ходит в форме гражданского воздушного флота, с галстуком. Правда, булавки я у него не видел, но ведь и не присматривался.

– Нет, – вдруг твердо сказала Мышь, – булавки всегда круглые, чтобы втыкаться в ткань, а шпага была сплюснутая и острая, травинки резала. Зачем нужна булавка, которая будет резать галстук?

– Значит, просто безделушка, – не стал спорить папа. – Вот прилетят вертолетчики, мы и спросим, кто ее потерял.

– А почему она исчезла? – зашептала Мышь.

Папа молча показал на перегородку и вскинул бровь: мол, ты на Гематогена думаешь? Мышь пожала плечами: вряд ли.

– Любопытно, – нелюбопытным голосом сказал папа. – Мне это напомнило историю про кладбище эльфов.

– Эльфы из сказок, а шпага была всамделишная, – таинственным голосом заметила Мышь. Опять начинались ее сочинялки: гвардейцы ростом чуть выше указательного пальца, в шляпах с черно-белым пером из синичьего крылышка. Жаль, я не мог оторвать доску с пола – она была длинная и уходила к Гематогену за перегородку. Не ломать же избу, чтобы доказать Мыши, что шпага провалилась в щель.

– Эльфы – да, из сказок, – подтвердил папа, – а кладбище эльфов самое всамделишное. И ножи, и другие артефакты.

– Чего? – не поняла Мышь.

– Артефакты. То, что сделано человеком, а не природой. Насчет кладбища, по-моему, до сих пор не доказано, а ножи эльфов – реальная штука, лежат во многих музеях.

– С этого места, пожалуйста, по порядку, – строго сказала Мышь.

И папа начал по порядку:

– Видишь ли, Мышь, в науке всегда есть факты, которые пока нельзя объяснить. О них почти не говорят, потому что споры ничего не могут добавить к тому, что уже известно. Проходит время, таких фактов набирается много, и объяснение находится. Если бы триста лет назад серьезного ученого спросили, могут ли с неба падать камни, он бы категорически ответил «нет». А ведь падение метеорита наблюдал почти любой человек, который глядел в звездное небо. Ученые тогда находили этому любые объяснения, кроме правильного. Им приносили оплавленный метеорит – они говорили: «Камень земной, просто в него ударила молния». О великанах и драконах и заикаться не стоило – «сказки». Сейчас никто не сомневается в существовании доисторических великанов – гигантопитеков,[1] а про динозавров знает любой дошколенок.

С лилипутами древности вопрос пока открытый. Во многих странах находили крохотные плиты, похожие на могильные. Больше ста лет назад один ученый сказал: «Это кристаллы гипса». Он эти плиты не изучал и даже не видел, а только высказал предположение. Но с тех пор о кладбищах эльфов вспоминают только развлекательные газетки. Находили маленькие кремневые ножи, которые, несомненно, обработал человек. Ученые утверждали, что это игрушки древних детей, только тут вышла загвоздка… Кто-нибудь видел кремневые ножи?

Я сказал, что видел на картинке, а Мышь, оказывается, не видела.

– Кремень – камень, совсем не похожий на кремни для зажигалки. При сильном ударе колется как стекло, – объяснил ей папа. – Древний мастер брал два кремня и начинал скалывать один о другой, пока не получался зазубренный треугольник. Руки у всех людей примерно одинаковые, и ножи выходили одинаково грубые. И только маленькие ножи, которые ученые называют игрушками, а журналисты – ножами эльфов, отделаны как под микроскопом. Или как будто руки, наносившие удары по кремню, были совсем крошечными, меньше, чем у детей.

– Значит, эльфы были? – замирающим голосом спросила Мышь.

– Боюсь, мы этого никогда не узнаем.

– Но почему? Ты сам говоришь – или под микроскопом, или маленькими ручками. Микроскопов в каменном веке не было, значит, «ножи эльфов» делали эльфы! – категорически заявила Мышь.

– Это как сказать. Левша, который блоху подковал, пользовался не микроскопом, а бычьим пузырем с водой. Вода и пузыри в каменном веке были, значит, обычные люди могли сделать ножи эльфов. Как художник, я уверен, что это не детские игрушки, потому что игрушка всегда проще оригинала. Скорее уж ножи эльфов похожи на талисманы. Современников они должны были потрясать чистотой отделки. Может быть, за такой нож давали десяток обычных… Только ведь и это недоказуемо. Если в каменном веке были «микроскопы» из бычьих пузырей, они сгнили давно, – неожиданно закончил папа.

Мышь аж подскочила. Она любит простые ответы: или «да», или «нет», а «может быть» считает враньем, вилянием и провокацией.

– Папка, я в тебя сейчас чем-нибудь запущу. Говори быстро, были эльфы или нет!

– Говорю: чтобы точно знать, нужно найти что-то посущественнее каменных ножей. Лучше всего – скелет эльфа, но такие маленькие косточки вряд ли могли сохраниться. А если и сохранились – то кто докажет, что это эльф, а не детеныш обезьяны?

– Значит, надо поймать живого эльфа, и все станет ясно! – нашла выход Мышь.

– Если бы они жили в наше время, то мы бы о них знали, – коротко ответил папа.

Возразить было нечего. Мышь сразу остыла к разговору, повернулась на бок и прижала к груди Веника, готовясь засыпать.

Потолок над перегородкой розовел – это закатное солнце светило в окно Гематогену. На нашей стороне было уже темно. Я спохватился, что давно не слышу старика. Тряпок на повязку он себе нарвал, кипятка налил, сейчас должен плескаться. Эти звуки повторялись на закате как по расписанию – судя по всему, он делал травяные ванночки для руки… После необъяснимо долгой паузы Гематогеша заплескался, и я перестал обращать на него внимание.

Ночью Веник взлаивал и бил лапами, переживая собачьи сны. Я взял его к себе, чтобы пес не разбудил Мышку. Она отлично дышала во сне. Без единого хрипа. Когда мы прилетели, у нее в груди как будто взвизгивала губная гармошка, а теперь Мышкины бронхи совсем очистились. Мне пришло в голову, что многие люди болеют, потому что живут не там, где им нужно. А другие, наоборот, могут носить в себе болезнь и даже не подозревать об этом, потому что живут в подходящем для них месте.

Веник тявкнул и ударил меня в живот задними лапами. Я погладил его, прогоняя плохой сон, и заснул сам.

Рассвет принадлежал нам вместе с тайгой до Байкала. Как только солнце высовывалось из-за кедров, первый малиновый луч бил мне в глаза. Иногда он был оранжевым, а однажды зеленым. Не знаю, от чего это зависело – погода все время стояла ровная.

Мышь спала под самым окном, чтобы дышать кедровым воздухом, и была в тени. Ее не будило солнце. Я лежал и глядел на потолок из подкопченных досок. Скоро луч доползет до папы, он проснется, возьмет этюдник и уйдет в тайгу. Хотя нет, Гематоген ему не даст. Гематоген возьмет папу за шиворот своей здоровой левой рукой, повесит на него ружье, и они пойдут убивать кого-нибудь съедобного. Хорошо, а то вся наша тушенка испортилась. Два ящика пришлось закопать в тайге, чтобы не разыскали собаки. Кстати, в третьем ящике, который мы подарили Гематогену, не вздулась ни одна банка. Везучий старик. Или мы невезучие?

Я повернулся на бок и увидел оскаленную мордочку Веника. По открытому глазу полз крохотный прозрачный муравей. Пес уже окоченел, его можно было бы поставить на негнущиеся лапы, если бы мне пришла в голову такая глупость.

Глава V. В поисках мертвой собаки

Я закопал Веника под кустом на краю нашей лужайки и решил ничего не говорить Мыши. Пускай думает, что пес убежал. Меня бы такая новость не утешила, а Мышь еще маленькая, в третий класс перешла. У нее останется надежда, что Веник одичал и вольным зверем живет в тайге.

Когда я вернулся, папа на цыпочках бродил по комнате, уже одетый, но босиком. Этюдник стоял у двери. Чтобы смыться от Гематогена, папе оставалось взять галеты и налить воды во флягу. То и другое было проделано с мастерством, которое сделало бы честь любому ниндзя. Целлофановая обертка галет не хрустнула, вода не плеснула. Папа облегченно выдохнул, надел сапоги, повесил этюдник на плечо и распахнул дверь…

На крылечке, дожидаясь постояльца, сидел Гематоген. Минуту назад я там проходил, и его не было. У ног старика свернулась калачиком лайка. Поперек его груди, крест-накрест, как у революционного матроса, висели патронташ и ремень от ружья.

– Яшшик оставь, – неласково сказал старик.

– Я художник, а не убийца, – бледнея, пробормотал папа. – Ну видел я оленя, сто раз видел, он из рук галеты берет. А я после этого буду в него стрелять?!

– Ослабнем без мяса. И ты, и дети твои, и я, – просто объяснил Гематоген. Свою тушенку он до сих пор не трогал. Рука у старика не заживала, а впереди была зима.

– А хотите, я вам пакетиков дам? Суп вермишелевый с курицей? – со слабой надеждой предложил папа.

Гематоген не счел нужным ответить.

На крыльцо босиком пришлепала заспанная Мышь и спросила:

– Где Веник?

Стали искать Веника. Если бы мне удалось остаться с глазу на глаз с папой или Гематогеном, я бы рассказал, что случилось, но Мышь все время была рядом. Лайка, слыша про Веника, виляла хвостом – игрушечный собачонок был ее слабостью. Услышав приказной свист Гематогена, она вбежала в нашу комнату, обнюхала постели, покружилась и села, скуля. То ли она уже поняла, что Веника нет в живых, то ли потеряла след. Ведь я уносил мертвого пса на руках; с лайкиной точки зрения, Веник повалялся на постели, оставив свой запах, и пропал.

Гематоген с подозрением поглядел на меня, но ничего не сказал. Поманил нас из дому и широкими движениями руки, будто нарезая ломти, отвел каждому сектор поиска: лайке, себе, папе и нам с Мышью. Лайке досталась тропа в кустах, на которой они с Веником вчера съели какого-то зверька. Мышь заспорила: ей самой хотелось идти на тропу. Махнув рукой, мол, идите куда хотите, Гематоген перевесил на папу ружье и патронташ, и мы разошлись.

Я не любил Веника за скандальный характер, но сейчас очень жалел его. Виделось, как он бежит, перебирая тонкими лапками, похожий на игрушечного олененка. А уж как мне было жалко Мышку – и не сказать. Она была уверена, что ее любимчик найдется с минуты на минуту. Бегала кругами, кричала: «Веник! Веник!», и мне тоже приходилось кричать, зная, что пес не откликнется.

Так мы добрались до места собачьего пиршества. Со вчерашнего дня шкурку съеденного лайкой и Веником зверька расклевали птицы. Мышь опять от нее отвернулась и сказала:

– По-моему, эта лайка плохо влияет на Веничку.

У меня слезы навернулись на глаза. Еще бы чуть, и я во всем признался. Но сестричка моя уже нырнула на собачью тропу. У меня со вчерашнего дня болели коленки и расцарапанные от ходьбы на четвереньках ладони, но делать было нечего. Я «паровозиком» побежал за ней.

Тропа казалась знакомой, но скоро Мышь наткнулась на птичье гнездо с пустыми скорлупками яиц. Вчера мы здесь не были.

– Передохнем, – хрипло сказала Мышь и уселась на землю. Я смахнул хвою с торчащего узловатого корня и позвал ее:

– Перепрыгивай сюда, а то простудишься.

– Разве это важно? – хлюпнула Мышь. – Это теперь и не важно совсем, потому что Веничек потерялся!

– Здесь нет врачей, здесь нет лекарств, кроме тех, которые мы привезли с собой. Здесь не дома, Мышка. Там простуда – это неприятность, а здесь – гибель.

Я начал говорить не очень-то всерьез, а закончил – и самому стало страшно. Ведь все так и есть! Все правда! Нам еще хорошо, нас много! А каково Гематогену, когда он остается один-одинешенек на долгую зиму? Простуда – смерть, сломанная лыжа – смерть. Да, тут станешь угрюмым.

Мышь тоже подумала о старике:

– А я видела его руку. Подсмотрела в щелочку. У него вот так срослось. – Она сделала движение, как будто выкручивала белье. – Допустим, рана заживет, но рука не поправится уже никогда.

– Откуда тебе знать, ты хирург, что ли?

– Там любой разберется, – отмахнулась Мышь. – Если б ты видел, сказал бы то же самое. Вся рука винтом, как пропеллер, что тут непонятного. Гематоген пробовал шевелить пальцами – не шевелятся. Странно, да?

– Что ж тут странного?

– Зачем он здесь живет, если не может здесь жить?

– Ну и зачем?

– Для эльфов, – как о само собой разумеющемся объявила Мышь. – Они маленькие, должен же им кто-то помогать. А так бы Гематоген давно улетел и лег в больницу по-настоящему лечить руку.

– По-моему, все проще, – сказал я. – Гематоген старый и не загадывает далеко. Крупы, муки, спичек вертолетчики ему купят на наши деньги, и эту зиму он проживет как привык. А на следующую, может, попросится в дом престарелых.

Мышь покачала головой:

– А по-моему, все живут для чего-то или для кого-то, особенно люди. Папа живет, чтобы рисовать, ты – чтобы тебя полюбила хорошая девушка, Веник – чтобы мне не было скучно. А как жить для самого себя, я не понимаю. – Мышь так отчеканила, дрожа бантиками, и, решив, что раз я молчу, то сражен наповал, деловито закричала: – Веник! Веничка, а вот что мамочка даст!

Мы полезли дальше по тропе, и все ниже смыкались над нами ветки, все сумеречнее становилась тайга. Стоя на четвереньках, я чувствовал себя беспомощным. Столкнемся нос к ному с волком – и прощай, родина! Нет, в этом уголке мы точно еще не были. Раньше приходилось ползти в основном по кустам. Если бы хотелось, там можно было встать и двигаться напролом, но тогда мы потеряли бы тропинку. А сейчас над нами сплетались лапами молодые кедры, как будто специально высаженные в ряд. При очень большом желании мы могли бы выпрямиться, отогнув гибкие ветки, но не сделали бы ни шага.

– Следы! – задыхаясь от счастья, крикнула Мышь. – Это Венькины лапки, больше нет ни у кого таких маленьких!

На мое обозрение оставались только две борозды от ее коленок, поэтому приходилось верить сестре на слово.

Мышь бежала на четвереньках ловко, как в детстве, когда еще не умела ходить, а мне все чаще доставалось по «корме» ветками; пришлось опуститься и ползти по-солдатски. Вдруг она остановилась, и я ткнулся головой в ее обтянутые джинсами ягодицы:

– Ты что, Мышка?

Она молча отползла в сторону, давая мне дорогу.

Тропа выходила на круглый пустырек величиной с обеденный стол. От него во все стороны лучами разбегались тропинки, обсаженные молодыми кедрами. На утоптанной земле не было ни хвоинки. Лапы кедров и здесь переплетались, закрывая небо сплошной завесой, но гораздо выше, так что можно было сесть не сгибаясь. Мы сели, молча глядя в центр площади. Там из земли торчала свежая щепка, явно отлетевшая от Гематогеновых дров. К ней микроскопическими гвоздиками была прибита распятая мышь со вспоротым животом.

Глава VI. Что случилось с Веником

– Это предупреждение мне. За Веника, – всхлипнула Мышка.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что я Мышь и она мышь.

– Глупости говоришь, – буркнул я. – Думаешь, они понимают наш язык?

– Могли научиться.

– У кого?

– У Гематогена, он же не всегда молчит.

У меня из головы не шла крохотная шпага, пропавшая с нашего стола. После смерти Веника я не сомневался, что она была отравлена.

– Уходим, – приказал я. – Ты первая.

Мышь была так потрясена, что, забыв о Венике, без возражений поползла назад.

Я, кажется, понимал, что произошло вчера. Лайка охотилась по кустам, разоряя птичьи гнезда и ловя грызунов. Глупый Веник тоже хотел поучаствовать в настоящей собачьей забаве, но ему никогда не удавалось поймать с первого раза даже шарик для пинг-понга. Он забежал на тропу эльфов и увидел готовую добычу. Очень может быть, что Венику показалось мало распятой мыши, и он кинулся ловить эльфов. Вот и получил удар отравленной шпагой.

У них Средневековье. В Европе жгли на кострах ведьм, а эльфы распинают мышей. Хотя какие они эльфы! Эльфы – нежные, волшебные, с полупрозрачными мотыльковыми крыльями, а эти – злобные карлики, мучители мышей.

Скорее всего, я был несправедлив. Если представить, как даже не в средневековый, а в сегодняшний наш город врывается собака величиной с пятиэтажный дом и начинает хватать граждан, то применение любого оружия покажется честным. Да и распятая мышь – это все-таки не распятый человек.

Как только заросли над тропой поредели, я встал, чтобы понять, где мы находимся. Перед нами поднималась тайга, сплошная тайга, одинаковая во все стороны.

За месяц мы облазили окрестности, подчиняясь нехитрому правилу: час идем туда, час обратно; если не видим дома, стоим и кричим «ау». Аукаться не пришлось ни разу. Всегда попадалась какая-нибудь примета, чаще всего нами же брошенный мелкий мусор. Но в тот день нас преследовало невезение. Скрылось за облаками солнце. Не попадались наши палочки-выручалочки – фантики от конфет, которые Мышь разбрасывала за собой, как Мальчик-с-пальчик. Аукаться было страшно. Я хорошо понимал, что где отравленная шпага, там и отравленные стрелы, а Мышь, еще не зная, что Веник умер, просто боялась.

Мы долго стояли, не зная, что делать, и пряча глаза друг от друга. Потом совсем близко грохнул выстрел, за ним, с коротким промежутком, еще один.

– Промазал, – сказал я, и мы пошли на звук.

Глава VII. Я снимаю шкуру

Папа не промазал. Второй выстрел, который чаще всего делают с досады, вдогон убежавшему зверю, оказался смертельным для молодого оленя. Пуля угодила ему в низ черепа, где шея соединяется с головой. Когда мы подошли, Гематоген уже снимал шкуру, завернув за спину мешавшую работать покалеченную руку. Папа с безучастным видом стоял в стороне.

– В мозжечок, – сказал он. – Фашисты так пленных расстреливали.

– Дурачок, – добрым голосом срифмовал Гематоген. – Эх, Владимир, если бы не твои глупости, тебе бы цены не было. Я уж думал, ушел олешек. А в первый раз, признайся, ты нарочно смазал?

– Нарочно, – не стал спорить папа. – Это попал я нечаянно.

Гематоген улыбался, раздувая ноздри, и вообще был счастлив. Я впервые видел, чтобы он говорил без особого дела.

– Нечаянно?! Ну, тогда тебе кто-то ворожит. – Оторвавшись от работы, он посмотрел в наши мрачные лица и догадался: – Не нашли?

Я покачал головой.

– Будет время – поищем, а сейчас давай олешка свежевать. Здесь оставлять ничего нельзя, зверье растащит.

Я не знал слова «свежевать», но и так было ясно: оленя размером чуть меньше взрослой коровы надо превратить в мясо и перенести в избу. Хорошо, если успеем до темноты.

Поиски Веника откладывались на завтра. Мышь все поняла и, не проронив ни слова, уселась на траву. В глазах у нее стояли слезы.

– Собака найдет, – успокоил ее Гематоген.

– Как ее зовут? – спросила Мышь.

Старик пожал плечами:

– Собака и собака. Она у меня одна.

Пока папа переживал свой удачный выстрел, Гематоген показывал мне, как снимать шкуру. Фокус был в том, чтобы не столько срезать ее, сколько отрывать, нажимая кулаком и только немного помогая себе ножиком. Для этого, на мой взгляд, требовалось не меньше трех рук, а у нас столько и было на двоих. Я оттягивал шкуру и надрезал, когда надо, а старик нажимал кулаком. Дело шло быстрее, чем я ожидал, а тут еще папа очнулся и стал помогать. Он сходил за топором в избу, которая оказалась совсем недалеко, и начал рубить как заправский мясник. Все художники разбираются в анатомии животных, поэтому ни один удар у папы не пропал зря. Он буквально разбирал оленя на части.

Не скажу, что все это было приятно. Когда дошло до кишок, меня чуть не вывернуло наизнанку. Я говорил себе, что оленя назад не соберешь, а нам нужно мясо. У Мышки вон все жилки светятся на лице сквозь кожу – ну как ее морить этим дурацким супом вермишелевым!

Я исподтишка приглядывался к старику. Что же получается: Мышь права, он отсюда не улетает, чтобы помогать эльфам? Добрый великан Гематоген. Или даже эльфийский бог Гематоген. Наверное, приятно чувствовать себя покровителем лесного народца, который без тебя никуда. Зачем он, скажем, построил запруду на ручье? Купаться там холодно, воды можно зачерпнуть и так. А для эльфов это водохранилище. Надо поглядеть – вдруг под камнями спрятан водопровод из полых травинок?

Лучшие куски оленины Гематоген завернул в шкуру, упаковав их тщательно, как будто груз предстояло тащить не полтора километра, а сто. Тюк положил на две жерди, и получились носилки. Я думал, что две ручки возьмет папа, а две другие мы поделим с Гематогеном. Но старик обошелся без моей помощи, перебросив через плечо ремень и просунув в него жердь, которую не мог взять в больную руку.

Они относили мясо три раза, оставляя мне ружье, чтобы палить в воздух, если какой-нибудь зверь позарится на оленя. Мышка все это время сидела в стороне с безучастным лицом, как человек в очереди к врачу. Только однажды, когда взрослых не было, она сказала:

– Его уже нет в живых.

И была права.

В конце концов от оленя остался череп да сгустки крови на траве. Хозяйственный Гематоген вырубил даже мозги, пообещав, что мы их съедим сегодня же вечером.

– Вы уж лучше сами, – холодно сказал папа.

Гематоген, как будто не замечая его неприязни, вручил папе завернутые в листья оленьи губы – самый, по его словам, лакомый кусочек, который всегда причитается удачливому стрелку.

А дома нас ждал печальный сюрприз. Безымянная лайка не подкачала. Нашла Веника. Он лежал на крыльце – маленький и аккуратный, как игрушка, и лайка слизывала с него налипшую землю.

Что тут было делать? Я сознался во всем.

Глава VIII. Подарок Гематогена

Всю ночь старик, не жалея на освещение драгоценного керосина, варил, кипятил, солил и закатывал в банки. Мышь сказала, что все равно не заснет, и пошла к нему помогать. Она не плакала, и это сильнее всего беспокоило нас с папой. Мы-то знали, как Мышь любила Веника. Нет, правда, лучше бы отревелась взахлеб, чем сидеть с блестевшими глазами и зажатым в кулачок подбородком. Ей бы легче стало.

Минут через пятнадцать к Гематогену перебрались и мы с папой. Надо же было помочь.

К утру убитый олень с застывшими фиолетовыми глазами превратился в еду. В печной трубе коптились колбасы, большие куски мокли в кадушках с рассолом – их еще предстояло закоптить. Основную часть продукта Гематоген переработал на самодельную тушенку. Магазинная по сравнению с ней была все равно что болотная жижа против лимонада.

– Вот так я и жил, – вздохнул старик, окидывая взглядом плоды наших трудов. Банки занимали стол, все пространство под столом и еще изрядное место на полу. – Спас ты меня, Владимир. То, что летуны привезут – мучица, макароны, – это хорошо, но мало. А теперь в самый раз проживу зиму.

Голос у старика дрожал. Мне показалось, что сейчас он поклонится, как в русских народных сказках. Но вместо этого Гематоген спросил, глядя в сторону:

– Пополам справедливо будет?

Банок получилось больше сотни.

Папа даже не заикался о дележке оленя. Мы уже до отвала наелись жареного на палочках мяса; он считал, что теперь можно снова переходить на «Суп вермишелевый».

– Куда столько?! – замахал руками папа. – По банке в день и то много, надоест.

– А с собой?

– Нам лететь на вертолете, потом на самолете, потом добираться до вокзала, потом ехать на поезде и с вокзала домой. Четыре не самые удобные пересадки. Ну, возьму две-три банки друзьям в подарок.

Гематоген качал головой с непонятным выражением на лице. Ему не верилось, что можно отказаться от мяса только потому, что его тяжело тащить.

– Город, – резюмировал он. – Хочешь, возьми «тулку».

– Что? – не понял папа.

– Ружье. Девятый калибр, медведя валит.

– Меня самого свалят мордой в пол. Как выйду с вашей «тулкой» в аэропорту – так сразу, – отказался папа.

– Ну нечем мне тебе заплатить! – с мукой вымолвил старик.

– А я не прошу.

– Твое дело, – согласился старик. – Но я за восемьдесят четыре года ни разу подаянием не кормился.

Восемьдесят четыре года! Ничего себе дедуля! Ты бы видел, как он дрова колет одной левой!

– Ладно… – Оглядевшись, как будто за нами могли подглядывать, Гематоген раскрывал дверцу тумбочки. Как я и думал, там оказалась тощенькая стопка трусов и маек, а еще патроны, много коробок с разноцветными гильзами. Выкладывая их на пол, Гематоген добрался до дальнего угла и вытащил спичечный коробок. Мы с Мышью переглянулись. Я был уверен, что в коробке окажется наша шпага.

– Глаза у тебя хорошие? – улыбаясь, спросил Гематоген.

Папа сказал:

– Не жалуюсь.

– Тогда смотри! – Гематоген открыл коробок.

Внутри на ватке лежали ходики. Без гирь и маятника они занимали восьмую часть коробка. Циферблат был со спичечную головку, на нем угадывались пятнышки цифр.

– На ходу, – заметил Гематоген. – Смазывать маслом нельзя, керосином только. Пустить капельку сверху, подождать, когда лишнее испарится. Я запустить не могу, руки не те, а Петя умел. Гирьки подтянет иголочкой, подтолкнет маятник… – У старика был гордый вид: мол, ну как, удивил?

Мышь выставила вперед ногу и заговорила, дрожа бантиками:

– Вы с ними заодно, да? А вы знаете, что это они убили Веника?!

– Кто? – смешался Гематоген. – Кто «они», я тут один живу. А ходики сделал Петя. Зимой ночи долгие, времени много, он и делал.

Я бы поверил, если бы не видел распятую мышь.

Вокруг на сотни километров не было ни одного человека, кроме нас с папой и старика. Мы не распинали мышь, а старик не мог это сделать одной рукой. Он и двумя бы не мог, стоило поглядеть на его огромные пальцы, в которых не удержался бы гвоздик размером с обломок иглы.

– И шпагу Петя сделал? – наседала Мышь.

У Гематогена забегали глаза. Клянусь, он впервые слышал про шпагу! Но, видно, зная об эльфах побольше нашего, старик пробурчал что-то утвердительное.

– А зачем он ее отравил?!

– Тише, тише! – Лицо старика посерело, по лбу градом катился пот.

Тогда я и понял: ОН БОИТСЯ.

Глава IX. Эльфы начинают атаку

Меня разбудил тихий непрекращающийся хруст. Погода начала портиться, тучи заволокли ночное небо, и в комнате не было видно ни зги. Нашаривая впотьмах фонарик, я еще не догадывался, что происходит. Хруст слышался со всех сторон, как будто я оказался в бумажном пакете, сминаемом чьей-то гигантской рукой. В матрасе подо мной шуршало сено. Фонарик все не попадался под руку, потом вдруг я схватил что-то маленькое и мягкое. В следующее мгновение оно вывернулось, и по пальцу мне словно полоснули бритвой. От неожиданности боль показалась очень сильной, я вспомнил об отравленной шпаге и заорал. Вспыхнул фонарик – оказывается, он был у папы. И тогда мы увидели…

Наши вещи, одеяла, мешки с припасами на оставшиеся полтора месяца – все-все, что можно было изгрызть, покрывали бурые шерстяные комочки. Они сидели без промежутков, как соты в пчелином улье. Розовые на просвет ушки подрагивали – мыши грызли.

Папа водил фонариком, выхватывая из темноты все новые картины нашествия. Вот десяток мышей, сидя цепочкой на подоконнике, уничтожает ремешок от бинокля. Вот вдруг осел большой пакет гречки, и крупа из дыры растеклась по полу, смешиваясь с рассыпанной мукой. Вот в бурой толпе на столе с глупой улыбкой мечется плешивая маска куклы Барби. Волос уже нет, а прогрызенная голова как шлем наделась на морду мыши. Недолгое метание, приглушенный писк – и пластмассовая улыбка превратилась в труху.

Из столбняка нас вывел громкий удар об пол и звон стекла. Не меньше сотни мышей, забравшись на полку, столкнули банку с тушенкой Гематогена. На наших глазах они кокнули еще одну, набиваясь между стеной и банкой, пока не сдвинули ее на край.

– Сейчас я буду кого-то убивать, – сказал папа, хватая с пола резиновый сапог.

Он уже размахнулся – и вдруг обнаружил, что в руке у него жалкий огрызок голенища. Литая подошва осталась на полу, как пляжная тапка без верха, остальное было рассыпано мелкой резиновой крошкой.

Тогда папа подхватил на руки не успевшую проснуться Мышь и, давя пищащих врагов, босиком вышел из дома. У меня не было его выдержки. Сорвав с себя одеяло, уже кое-где превращенное в кружева, я бросил его на пол и по одеялу кинулся к двери. Последние два метра пришлось одолевать буквально по головам. Под пяткой хрустнул маленький череп, и я выскочил к папе на крыльцо.

Мы стояли в одних трусах, не чувствуя ночного холода, и слушали, как в темноте работают челюсти. Бороться с таким количеством мышей было невозможно. Чтобы уничтожить всех, пришлось бы поджечь дом.

И вдруг хруст и возня прекратились. Мы расслышали негромкий, очень высокий свист, от которого в ушах засвербело, как будто ковыряли спичкой. Свист повторился, и мыши по нашим ногам хлынули из дома. Они исчезли за секунды, я даже не успел вскочить на перила.

Постояв еще немного, мы пошли подсчитывать убытки.

Говоря коротко, той ночью мы остались голыми, босыми и голодными. Все съедобное мыши съели, все несъедобное, но поддающееся зубам – сгрызли. Жалкие остатки круп, муки и соли вперемешку с мышиным пометом расползлись по полу как зыбучие пески, просыпаясь во все щели. Надеть было нечего, только у Мышки сохранился спортивный костюм, в котором она спала. Деньги превратились в труху. Папин паспорт из прямоугольного стал овальным (хорошо, что фамилия читалась и фотография не пострадала). Как ни странно, часы эльфов не пропали и не попались на зуб грызунам. Папа надеялся их продать, как только мы доберемся до большого города. Но сначала нужно было дождаться вертолетчиков. Мы понимали, что нас выживают из дома, но улететь не могли.

– Уезжать вам надо, – мрачно сказал Гематоген. Для разговора он, как заправский конспиратор, увел нас на берег журчащего ручья и выбрал открытое место. Но все равно оглядывался и замолкал, если вдруг по траве пробегал ветер. Старик уже не утверждал, что не знает никаких эльфов, но и не рассказывал о них.

Папа в ответ беспомощно повел рукой. На чем уезжать? Где тот поезд или хотя бы телега, покажите!

Думать о пешем походе не хотелось. Старик нарядил нас в Петины военные обноски, и все бы ничего, но для Мыши не нашлось обуви. Из остатков сгрызенных кроссовок папа сделал ей сандалии на веревочках, которые спадали через каждую сотню шагов.

– Я попробую наладить рацию, – пообещал Гематоген.

Папа удивленно вскинул бровь, он даже не видел эту рацию.

– Старая, но была в рабочем состоянии, – понял незаданный вопрос Гематоген. – Петя с ней возился, а я не включал, как он погиб.

– А от чего он погиб? – влезла Мышь.

– От смерти, – буркнул старик и поднялся. – Часа через два приходите на чердак генератор крутить. Батареи с тех пор сели.

Когда мы пришли, на чердаке было прибрано. Пахло влажными некрашеными досками.

– Зря вы с одной рукой. Толик бы убрался, – сказала Мышь.

– Это мой дом, – ревниво ответил Гематоген и подозвал меня. – Вот «шарманка», вот стрелка. Крутишь ручку, чтоб стрелка была в зеленой зоне. Меньше напряжение – плохо, но можно, больше – нельзя, а то радио мне сожжешь. – Он оседлал голову старинными наушниками из черного эбонита и посмотрел на меня: – Что стоишь, крути!

Я стал крутить. Ручка поворачивалась с большим усилием, разгоняя в ящике динамку, стрелка то не хотела подползать к зеленой зоне циферблата, то вдруг опасно приближалась к красной. Занятый добычей электричества, я почти не видел, что делает Гематоген. На прием рация работала, точно. Я слышал то шорохи и вой пустого эфира, то тилиликанье далекой морзянки. Несколько раз старик начинал говорить в микрофон:

– Я «Погода-19», я «Погода-19»… – Судя по всему, это были старые позывные метеорологической станции.

На этом его выход в эфир закончился. Старику никто не ответил.

– Все сменилось: позывные, волны, – виновато сказал он, захлопывая рукописный журнал, который мы с Мышью видели еще в прошлый раз.

– А SOS вы можете дать? – спросила Мышь. – Открытым текстом: «Всем, всем, кто меня слышит…»

– Про SOS забудь, – сказал Гематоген. – Во-первых, это сигнал морской, во-вторых, он исключен из реестра сигналов.

– А что вместо него?

– Другие сигналы, другие коды – спутниковые.

– Ну дайте другой, – разрешила Мышь.

Гематоген вздохнул:

– Других я не знаю. А если бы и знал – разве у нас кто-нибудь погибает?

– Мы, – тихо сказала Мышь. Она не преувеличивала. После смерти Веника и нашествия мышей все понимали, что с эльфами шутки плохи.

– Ладно, – не стал спорить Гематоген. – Диктуй, что передавать.

– «Погибаем, но не сдаемся», – буркнул я. – Пошли, Мышь, сеанс связи не удался.

Сестра догнала меня уже во дворе и схватила за руку:

– Толь, я не поняла! Гематоген же сам хотел вызвать вертолет: «Уезжайте, рацию налажу», а теперь отказывается?

Я слышал один разговор папы с вертолетчиками и теперь объяснил Мышке то, что понял:

– Нам нужен не всякий вертолет, а вертолет Болтунова. Заметь, мы с ним летели не специально к старику, а везли какие-то буры для нефтяников. Нас высадили по пути, вот и вышло бесплатно. У него со стариком свои отношения: шкурки, охота. А другой вертолетчик потребует денег, которых у нас нет. Если б мы погибали от пожара, от болезней, нас бы спасли за государственный счет. А от эльфов не будут спасать. Не поверят.

– Что же делать? – спросила Мышь.

– Не знаю. Пускай старик объясняется с эльфами, если умеет. Может, помирит нас, мы же не сделали им ничего плохого.

Я как в воду глядел! После обеда Гематоген опять взялся за превращение непостроенной избы в дрова, только в этот раз он пилил бревна. Звук пилы – это не удары колуном. Мы были у себя в комнате и не услышали, когда Гематоген исчез.

Глава X. Пчелиный яд

Не успел Гематоген вернуться, как из тайги прибежала его безымянная лайка. За ней как будто черти гнались. Издалека мы услышали визг – лайка неслась кубарем, зажмурившись, с оскаленной мордой. Хвост, обычно загнутый бубликом и приветливо помахивающий, висел поленом.

Издалека я разглядел над ней подозрительное мельтешение, словно от лайки летели брызги воды, и закрыл окно. Пчелы. Одна из них села на стекло, как будто специально чтобы показать себя. Она ползла в нескольких сантиметрах от наших лиц. На конце брюшка, где было вырванное теперь жало, выступила густая на вид белая капля. Пчела прилетела умирать.

Лайка забилась в свою будку, но сразу же выскочила и побежала спасаться к ручью. Золотистый рой колыхался над ней, то зависая, то кидаясь в атаку.

– Гематоген с ними не договорился, – первой догадалась Мышь.

Я бы дорого дал, чтобы поглядеть, как старик разговаривал с эльфами. На каком языке, словами или, может быть, свистками? Впрочем, главное было понятно: эльфы не только не пошли на мировую, но и наказали Гематогена за непрошеное заступничество.

На ручье была маленькая запруда размером с ванну. Там и нашел свою лайку вернувшийся Гематоген. Охотничья собака догадалась спрятаться от пчел, но ей нужно было дышать… На выставленный из воды собачий нос пришлись тысячи укусов. Он раздулся в яблоко, черная кожа полопалась, и в разрывах проступила сукровица.

Гематоген хоронил собаку сам, не позволив нам вырыть могилу. Он долго и неуклюже копался на краю поляны, помогая себе локтем искалеченной руки и болезненно морщась. А потом залез на чердак и, заставив меня крутить генератор, долго шарил в эфире. Из динамика слышались обрывки разговоров: кто-то запрашивал погоду в Красноярске, кто-то требовал экстренной посадки… Гематоген знал диапазон, которым пользуются авиационные радисты, и, судя по всему, наудачу искал позывные болтуновского вертолета. Но легче было найти иголку в стоге сена.

Ожидая новой атаки мышей, мы собрали остатки наших вещей в два узла и подвесили на вбитые в потолок гвозди.

В ту ночь я долго не мог уснуть. Подушка была горячей и сырой то ли от пота, то ли от слез. Ныли руки, уставшие крутить генератор. В глазах стояли трупик Веника и умирающая лайка. Раздувшийся нос делал ее похожей на картинку из мультика, и это казалось нарочным издевательством над несчастной собакой.

Луна украдкой выглядывала из-за туч, сплошь покрывших небо. Ее бледный свет выхватывал из темноты узлы, парившие в воздухе как воздушные шары. Узлы были связаны из взятых на чердаке старых юбок. Мелкие цветочки на ситце рябили в глазах, и начинало казаться, будто по узлам снуют человечки при шпагах и в шляпах с черно-белым пером из крыла синицы. Я разговаривал с ними в полусне, я спрашивал: «Что мы вам сделали?» – и не дождался ответа.

Проснувшись, я увидел, что папа на четвереньках ползает у двери, подтыкая в щели наше тряпье. Он не пропустил даже дыру от выбитого сучка, заделав ее жеваной бумагой.

– Пчелы? – догадался я.

– Не просто пчелы – рой. Погляди в окно, только не подходи близко, а то, если разозлятся, найдут дыру.

Я поглядел и ахнул. На окне, до половины закрывая стекла, висела шевелящаяся, блестящая слюдяными крылышками, непрерывно переползающая с места на место живая гроздь. Сотни пчел постоянно кружились над ней, как будто выискивая себе место. Одни садились, и навстречу им взлетали другие.

– И то же самое на двери, – сказал папа. – Нас запечатали.

Я подумал, что не запечатали, а хотели прикончить. Чудо, что папа спросонок заметил рой. Если бы первым встал я, то, не продирая глаз, побежал бы в кустики. И ударил бы дверью по живой грозди, мгновенно подняв в воздух весь рой. Сейчас мы бегали бы от летучей смерти, как несчастная лайка, или, скорее, уже умирали, обезумев от боли, с перекошенными, раздутыми лицами.

– Как они это делают? – спросил я.

– Просто: посади на дверной косяк пчелиную матку – и за ней прилетит весь рой. Штука в том, что это пчелы-мутанты. Обычно, если что-то грозит рою, из каждой тысячи на врага бросаются две-три пчелы. А эти бросаются почти все.

– Откуда ты знаешь?

– Ты же видел, что стало с лайкой. Нормальные пчелы не убивают.

– Почему?

– Потому что в природе все целесообразно. Пчелы же не только лайку убили – их самих погибли тысячи: сколько укусов, столько и погибших пчел. Нужно это рою? Нет. Чтобы отпугнуть лайку, хватило бы нескольких укусов, обычно так и происходит… Надо выбираться, – заключил папа. – Перелезай на ту сторону и сходи за Гермогеном. Я уже звал его потихоньку, чтобы вас не разбудить, – не откликается.

Перегородка не доходила до потолка сантиметров на двадцать. Я влез на стол и протиснулся на половину Гематогена. Поглядел в окна – чисто. Эльфы подсунули пчел только нам.

Старика я нашел у Петиной могилы. На мое «Доброе утро» он ответил тяжелым взглядом. Земля у могилы принадлежала ему, мы всегда обходили это место.

Я объяснил, что пчелы заперли нас в комнате.

– Ломай перегородку, – буркнул Гематоген и отвернулся.

И на том спасибо, хотя вообще-то я ждал, что таежник подскажет, как бороться с пчелами.

Отошел я совсем немного, посмотрел на дом с заметными издалека гроздьями пчел, и стало мне грустно-грустно за человечество. Девять из десяти, нет, девяносто девять из ста, что Гематоген ВИДЕЛ. Если хоть раз обернулся, пока шел к могиле, то должен был увидеть. А нам не сказал ни слова. Выходит, он уже сдал нас эльфам. Может быть, даже сам посадил на дверь матку бешеных пчел и ушел на могилу дожидаться, когда нас прикончат.

Позже я много раз пытался поставить себя на место Гематогена – и не мог. Мне ведь не оставили выбора, я должен был бороться бок о бок с отцом и сестрой и вместе с ними погибнуть. А старику ничего не стоило вернуться к привычной одинокой жизни. Достаточно было не вмешиваться, когда нас будут травить пчелами или колоть отравленными шпагами. Вертолетчики прилетят через полтора месяца, увидят три новые могилы, узнают про несчастный случай. И никакая экспертиза не докажет, что наша смерть подстроена.

«Мы выживем, – про себя пообещал я старику, – мы выживем и вернемся с учеными, а если будет надо, то и с солдатами, и разберемся с этой кодлой маленьких убийц. Интересно, как ты тогда посмотришь нам в глаза!»

Глава XI. Легче не становится

Любой художник-иллюстратор – кладезь случайных знаний. Думаешь, откуда папа знает про ножи эльфов? Разве он археолог или антрополог? Нет, он рисовал картинки к «Энциклопедии непознанного». Чаще всего художник – еще и кладбище случайных знаний, потому что, нарисовав какой-нибудь станок для «Справочника машиностроителя», забывает о нем навсегда. Но в этот раз папины случайные знания спасли нам жизнь.

Увидев, что я возвращаюсь без старика, папа взял инициативу в свои руки. Первым делом он освободился, выломав из перегородки широкую доску, вторым делом послал меня зачем-то выкапывать и отмывать жестяные банки от нашей протухшей тушенки, третье дело поручил Мыши… Он лазил на чердак и в сарай, собирая подручные материалы, резал жесть и паял нагретым на примусе медным паяльником. Мышь пришивала к тулье Петиной фуражки занавеску из тряпки, а я, как говорится, подносил патроны. Пчелы беспокойно клубились, но улетать, кажется, не собирались.

В итоге у Мыши получилась закрывающая всю голову маска с вшитым для обзора куском прозрачного пластика от бутылки. А папа нам похвастался чем-то вроде кофейника с гармошкой.

– Это что? – спросил я.

– Дымарь.

– А зачем?

– Для дыма.

– А дым зачем?

– А пчелы с его балдеют, – дурашливым голосом объяснил папа.

В дымарь он погрузил гнилушки, за которыми я бегал в тайгу, и угольки из печки (зачем Гематоген топит с утра? Тепло же). Пшикнул гармошкой – из носика повалил дым.

Мы смотрели в окно, как папа, одетый в ватные штаны и телогрейку старика, с маской на голове, подходит к рою. С полсотни пчел сразу облепили его, но папа, не обращая на них внимания, пшикал и пшикал гармошкой. Там, где дым попадал на бурлящий рой, движение замедлялось и пчелы больше не взлетали.

Потом папа стряхнул рой в мешок с заранее положенным камнем, утопил в ручье и вернулся за вторым. Расправа заняла минуты.

Пришел старик, наблюдавший за нами издалека, и молча лег на свой топчан. Папа собирался прибить на место доску, оторванную от перегородки.

– Не надо. Мало ли что… – выдавил Гематоген.

Доверять ему было опасно. Незаделанная щель в перегородке могла и спасти нас при бегстве, и погубить, если в нее хлынут враги. Впрочем, такие враги, как наши, могли найти себе щель и поменьше. Поэтому чинить перегородку мы не стали, а, наскоро пообедав стариковой тушенкой, начали готовиться к походу.

Из-за Мышкиной астмы нас часто заносило в глухомань. Мы месяцами жили в брошенных деревнях, населенных десятком старух, привыкли готовить на примусе, не боялись ходить пешком, а иногда и ночевать под открытым небом. Это был опыт дачников, а не таежников, но его хватило, чтобы не бояться уйти от неминуемой гибели на возможную. Жалели мы лишь о том, что не можем уйти немедленно.

Гематоген, спеша нас выпроводить, щедро раскрыл сундук с тряпьем. Дотемна мы подгоняли по размеру одежду, сочиняли вещмешки из наволочек и юбок. Хуже всего у нас было с едой, а вернее, без еды. Самодельная тушенка из оленины в увесистых стеклянных банках – фантастически вкусная штука. Но ее не унести много и надо съедать открытую банку в один присест, а то протухнет. В собранных с пола остатках нашей бакалеи оказалось больше помета, чем крупы. Папа упаковал это месиво в дорогу на случай полной голодухи.

Темнело. Гематоген, прячась от нас за печкой, купал больную руку. Сквозь щель в перегородке была видна его тень на стене. Мы без дела сидели у стола и думали об одном и том же.

– Они нас не отпустят, – сказала Мышь.

– С чего ты взяла? Ерунда какая! Наоборот, они нас выживают! – с наигранной уверенностью возразил папа.

– Не бойтесь, я не буду плакать, – добавила Мышь и выкрикнула, дрожа бантиками: – А некоторым взрослым должно быть стыдно!

«Некоторый взрослый» притих как таракан, а потом опять раздался плеск за печкой.

Папа быстро закруглил этот разговор, сказав, что Мышке пора спать, и уложил ее на стол, подстелив наши рваные одеяла. Мышка лежала тихо. Не думаю, что она спала.

Папа что-то черкал в блокноте. Закончив, он с таинственным видом приложил палец к губам и показал мне эскиз сооружения из Мышкиной надувной кровати, канистры и бутылок от колы. Мы втроем плыли на этом чуде-юде среди лесистых берегов, я даже узнал место: километрах в десяти от избы, где наш ручей впадает в несудоходную речонку. Классная идея! Не плутать по тайге, не бить ноги, а плыть себе, пока речка не вынесет к людям.

Я взял карандаш и нарисовал на кровати прогрызенные дырки. Папа нарисовал заплатки. «А есть чем заклеить?» – я изобразил вопросительный знак. «Есть!» – ответил он восклицательным. Я поставил точку там, где в канистре была дырочка, а папа очень похоже нарисовал комок жвачки.

Так мы разговаривали по-глухонемому, скрываясь от эльфов и Гематогена. У меня в мыслях зацепилась эта дырочка, из-за которой мы чуть совсем не остались без бензина. Тогда никому в голову не приходило, что можно просверлить такую тонкую дырочку, и мы решили, что это брак, дефект сварки. А теперь все стало ясно! Вся картина! Весь их замысел коварный! Я-то думал, что эльфы не могут простить нас за Веника. Уж не знаю, что покойник учудил на площади, где эльфы распинают мышей, а только на гадости он был мастер. Но теперь выходило, что все проще и страшнее.

Нас выживали с первого дня. Сначала вытек бензин. Потом испортилась тушенка (для этого ведь тоже достаточно крохотной дырочки в банке, чтобы туда попали гнилостные бактерии). Зачем, за что, разве мы друг другу мешали? Да нет, просто маленькая шпана охраняла территорию. Наверное, у них это называлось борьбой за независимость. А уж когда Веник притащил в лапе отравленную шпагу и мы начали догадываться, что живем здесь не одни, тогда, конечно, нас стали убивать. На всякий случай. Они вон какие маленькие, а мы вон какие большие – вдруг обидим?

Мышка заснула. Я понял это, потому что она опять дышала с хрипом и не откашливалась. Среди чистых таежных запахов появился какой-то вредный для ее бронхов, и болезнь стала возвращаться. Пчелы, наверное. Со вчерашнего дня не было ничего нового, кроме этих пчел, полдня висевших на окне и двери.

Я смотрел на ее бледное лицо с просвечивающим голубым сосудом в углу рта и думал, что сегодня нас опять будут убивать. Они грамотно действуют. Сначала оставили нас без еды и одежды, чтобы не убежали, теперь подбирают оружие. С пчелами не удалось – попробуют другое. Папа тоже этого боялся, не зря же он положил Мышку спать на стол. На стол, с которого исчезла шпага. Кто забрался за ней (или спустился сверху на паутине?), тот мог и сегодня попасть на стол и той же шпагой, починенной, смазанной свежим ядом, ударить мою сестру в голубой сосуд. Хотя зачем так безрассудно рисковать? Где шпага, там и арбалет – абсолютное оружие Средневековья. В ста шагах он пробивал кольчугу. Может быть, в тот момент эльфы уже целились в нас из темноты, сощурившись и прильнув щеками к маленьким точеным прикладам.

– Мы вам не враги, – заговорил я. Папа вскинул голову, понял и промолчал. – Вам здесь тяжело и страшно. Каждая лужа – всемирный потоп, каждая сорока – смертельный враг. Мы помогли бы вам построить светлые города и накрыть их прозрачными куполами, чтобы вы не боялись ни птиц, ни зверей, ни непогоды. А вы помогали бы там, где слишком слепы наши глаза и слишком толсты наши пальцы. Есть такая штука – компьютер. Он управляет кораблями, поездами и самолетами. Раньше компьютеры были с двухэтажный дом, сейчас их можно спрятать в портфель, а компьютеры, собранные вами, будут с маковое зернышко. Они перевернут наш мир. Вы будете самыми уважаемыми людьми, и никто не посмеет вас обижать. Я понимаю, у вас нет причин доверять мне. Но сколько можно прятаться в глуши? Не вы, так ваши дети или внуки попадутся на глаза таким, как я. Вы не сможете убить всех. Нам лучше быть друзьями, чем врагами.

– Девочку не трогайте. Она маленькая, ей никто не поверит, – коротко и по самой сути добавил папа.

Мы замолчали, ожидая то ли топота уходящих крохотных ног, то ли звона спущенной тетивы. Но в комнате стояла тишина. А за перегородкой Гематоген с шумом отодвинул табуретку, подошел к щели от выломанной доски и коротко сказал:

– Пойдем.

Глава XII. Убежище Гематогена

Чего я только не успел нафантазировать, пока мы шли за стариком по огороду, сбивая ночную росу с чахлых кустиков картошки! Представлялся мне то погреб с надежно законопаченными щелями, в котором Гематоген мог бы спрятать нас до утра, то даже готовый к полету воздушный шар. Крохотные враги казались вездесущими. Они могли подстерегать на каждой грядке. Я выдумывал необычные пути к спасению, потому что не видел обычных.

Старик привел нас в баню, щедро полил керосином сложенные в топке дрова и поднес зажженную спичку. Полыхнуло пламя.

– Топите, чтоб дышать было трудно, – сказал Гематоген и ушел.

Я смотрел на папу.

– Попробуем, – сказал он. – Они же маленькие, должны бояться перегрева.

Кедровые полешки, так и не ставшие новой избой, мгновенно схватывались огнем. Я подбрасывал их в топку и время от времени шуровал в ней кочергой. Мышь папа принес на руках и положил на полок, она даже не проснулась.

Печь казалась обычной каменкой, которую надо топить полдня, но температура поднималась неожиданно быстро. В сыром банном воздухе носились горячие вихри. Я наклонился над камнями, и волосы на голове затрещали от жара. Из камней торчали толстые трубки, оттуда дуло раскаленным, пахнущим окалиной воздухом.

Минут через двадцать мы разделись до трусов и сняли одеяло с Мышки.

– А я думал, он умирать нас отвел, – признался папа.

Я злился на Гематогена и сказал, что и сейчас так думаю: привел в баньку, чтоб помылись перед смертью.

– Чудак! – улыбнулся папа. – Ты видел, чтобы в деревнях летом топили печку, если самогон не варят? А старик натопит да еще и окна позакрывает в самую жару. А что ты рассказывал о тропе эльфов? Кедры над ней смыкаются, ни одного солнечного луча, сумрак, прохлада… Короче, спас нас Гермоген. Влетит ему теперь от хозяев.

От хозяев?! Все, о чем я думал, перевернулось вверх тормашками. Кто сильнее, тот и хозяин. Слон, к примеру, сильный. А на шее у него сидит мальчик, тычет палкой и заставляет слона таскать бревна. Вот как оно на самом-то деле! Гематоген вовсе не бог эльфов. Он только таскает им бревна. Высадит кедры вдоль троп, вырубит лишние, когда разрастутся, – да мало ли для какой работы можно использовать великана.

Мыши появились, когда мы думали, что уже спасены и осталось только подбрасывать дровишек, дожидаясь утра. По крыше забегали крошечные лапки. Что-то упало на каменку. Раздался отчаянный писк, запахло паленой шерстью, потом жареным.

Стуки и шорохи слышались уже из всех углов. Мыши падали сверху как перезрелые сливы и, подобравшись, начинали карабкаться на бревенчатые стены.

Крыша необычно для бани была покрыта кровельным железом – видно, Гематоген, устраивая здесь убежище на крайний случай, предусмотрел опасность этой атаки. Мыши выгрызали мох, которым были законопачены щели между бревен. Не меньше полусотни атаковали дверь. Я ударил по ней пяткой, дверь задребезжала, и мыши бросились врассыпную. Следы маленьких зубов еле можно было рассмотреть.

В ушах засвербело от пенья командного свистка, и мыши стали возвращаться, щекоча лапками мои босые ноги. Тогда я понял: прогрызут. За три часа, за пять, но прогрызут. До рассвета много времени, а их полчища. Без двери, с щелями в каждой стене, баня превратится в сито, и жар из нее выдует. А потом войдут эти, с отравленными шпагами.

– Отойди, – сказал папа. В руке он держал ковш с кипятком.

Я отошел, и он плеснул.

Душераздирающий писк разбудил Мышку. Она села на полке, оглядываясь и не понимая, куда попала. Я обнял ее и сказал:

– Не смотри.

Багровое пламя из печного жерла металось по стенам. Писк ошпаренных и командные свистки невидимых эльфов слились в сплошной, неожиданно зудящий звук, от которого ломило виски. Плескался кипяток. Дохлые мыши устилали пол. Новые сотни их падали из каких-то дыр под крышей, лезли по телам и кидались к двери.

Полуголый закопченный папа, как черт в адской котельной, направо и налево разбрызгивал кипящую смерть. Мы с сестрой сидели обнявшись и поджав ноги, чтобы занимать меньше места. Иногда до нас долетали брызги кипятка. Мышка первая догадалась натянуть на себя одеяло, и мы закутались как сумасшедшие в раскаленной бане.

Я боялся, что в котле кончится вода. Зачерпывая кипяток, папа уже погружал ковш так глубоко, что за краем котла не было видно рукоятки.

Потом ковш скребнул по дну.

Мы не знали, сколько времени осталось до рассвета и спасет ли нас рассвет. Может быть, эльфы боялись не солнца, а жары? Тогда у них в запасе будет еще несколько часов до того, как солнце начнет припекать.

Небо за маленьким окошком бани только начинало светлеть. Ни один розовый луч еще не отразился в едва заметных на нем облаках. Ковш поначалу только изредка задевал дно, потом стал скрежетать каждый раз, когда папа зачерпывал кипяток. Папа теперь плескал понемногу. Я не знал, то ли он бережет последнюю воду, то ли уже не может зачерпнуть больше чем полковша. Папа побагровел, как будто его самого обварили. Было страшно, что он свалится от жара и усталости.

Не сразу я заметил, что и наши враги уже не те. Вроде ничего не изменилось, но теперь половинки ковша как раз хватало, чтобы смести мышей со стен и отогнать от двери. Иногда папе было достаточно взмахнуть ковшом, не выплескивая кипяток, чтобы атакующие откатились. Мыши не смели ослушаться невидимых командиров, но все сильнее боялись кипятка. Настал момент, когда они стали шарахаться, стоило папе поднять ковш.

И тогда из темных углов снова запели свистки. Мыши покопошились и пропали, оставив на полу своих мертвецов. Папа сгреб их в угол отломанной от полка доской. Гора получилась ему по колено. Наш Веник обрадовался бы такой богатой добыче.

– Сейчас сдохну, – сказал папа, подсаживаясь к нам. – Ох, проветрить бы.

– Нельзя! – испугался я. – Приоткроешь дверь, а они выстрелят из темноты.

– Я не всерьез, – улыбнулся папа, посмотрел на окошко и добавил: – Уже не из темноты.

Над тайгой занимался фиолетовый рассвет. Я никогда не видел такого.

– Этюдник надо было взять, – вздохнул папа.

Художник есть художник. Если ему надоедает рисовать, он превращается в маляра.

Снаружи под дверь еще подгрызались мыши. Когда в щели начали появляться их острые мордочки, папа пугнул нападавших остатками кипятка.

Фиолетовое небо наливалось малиной, потом над тайгой всплыла оранжевая полоса, за ней желтая… Не могу описать этот рассвет. Папа их нарисовал с тысячу и тоже не мог высказать словами все то, что мы чувствовали.

– Поднялося солнышко, – сказал он, – расталдыкнуло свои лучи по белу светушку. Понюхал старик Ромуальдыч свою портянку – и аж заколдобился.

Я спросил:

– Откуда это?

– Ильф и Петров, «Золотой теленок». Надо мне всерьез заняться твоим образованием.

Могу поклясться, что ни один школьник не радовался так, как я, услышав от отца такие слова.

Мы сидели в остывающей бане, ожидая, когда солнце начнет припекать. Папа боялся, что эльфы запечатают нашу дверь пчелиным роем. Он хотел по росе, пока пчелы не летают, сбегать за дымарем, но я его отговорил. Вместо этого мы залезли на полок и оторвали от угла лист железа на крыше. Лист можно было в любой момент отогнуть и бесшумно вылезти, не раздражая пчел.

Мышка опять заснула, а мы с папой болтали о всякой всячине и прихлебывали из ковша остывающий кипяток. Пить хотелось ужасно. Мы напарились на всю жизнь и стали легкие, как воздушные шарики.

И вдруг папа сказал:

– Не шевелись!

Я скосил глаза. Из щели под крышей вылезала треугольная голова змеи.

Глава XIII. Абсолютное оружие

Змея бесшумно вытягивалась из щели – серая, узорчатая, струящаяся. Вот-вот она должна была плюхнуться на полок, в полуметре от ног спящей Мышки. Гадюка, наверное. Она влезла к нам уже сантиметров на сорок и не кончалась. Знать бы заранее, можно было взять у Гематогена дробовик. Сейчас бы шарахнули в упор… Мы должны, должны были догадаться раньше! Откуда еще у них яд, как не от змей! Они же простые средневековые ребята, а не химики.

Серые узоры заструились быстрее. Гадюка уже падала, и тогда папа принял ее в ловко подставленный ковш и плавным движением отправил на лопающиеся от жара печные камни.

Оружие эльфов пшикнуло, закорчилось, как червяк на крючке, и сдохло.

А из щели показалась еще одна треугольная голова.

В то утро папа лишил эльфийскую армию основных ударных сил. Змеи вползали, он переправлял их на камни или в опустевший котел с докрасна раскаленным на печке дном. Одну за другой. Восемь штук. Их и не могло быть много: представь, что такое метровая боевая гадюка в армии солдат, вооруженных шпагами величиной с булавку. Как трудно ее воспитать. Сколько дрессировщиков она сожрет, прежде чем ее научат выполнять команды. И сколько погон полетело с плеч (если только у эльфов были погоны и плечи), когда всю эту мощь поджарили просто как сосиски.

Последним на нас выпустили гадючьего подростка длиной со школьную линейку. Было ясно, что это жест отчаяния. Он сгорел до углей так же, как и остальные.

Папа долго слушал у двери, не гудит ли рой. Но эльфы то ли не хотели повторяться, то ли взяли тайм-аут, чтобы подсчитать убытки.

Мы разбудили Мышь и, озираясь и поминутно ожидая выстрела из-под каждого листа, пошли в дом собираться.

– Гермогена нет, – расстроился папа. – Жаль, я хотел попросить у него еще кое-что из одежды.

Я сказал:

– Знаешь, нечего церемонится, он же нас не жалел! Бери что хочешь, только полушубок оставь ему на зиму.

– Он сегодня спас нам жизнь, – возразил папа. Лицо у него стало упрямое, как в тот день, когда он не хотел стрелять в оленя.

– А раньше? Кто нас к себе заманил из-за паршивых денег? Думал, дурачки заплатят, куплю себе продуктов на зиму, а потом пусть их убивают, не жалко.

– Да никто нас не заманивал, – ответил папа. – Ты вспомни, Гермоген даже не знал, что мы прилетим. Это Болтунов устроил всем такой подарочек. А уж когда мы прилетели, тут сработал соблазн. Гермоген боялся не пережить зиму, и вдруг пожалуйста – все за него решено, осталось только сказать «да».

– Почему не пережить? – влезла Мышь. – Улетел бы с вертолетчиками, попросился в больницу.

– Ну, в больницу не так легко сразу попасть. А главное, я боюсь, что его не отпустили бы.

– Эльфы?

– Кто же еще! Натравили бы гадюк или бешеных пчел… Опасный народ. Вы посмотрите: Веник погиб, лайка погибла, мы могли погибнуть – и при этом ни разу их даже не видели. Может, они и на людей не похожи.

– Жалко, – сказала Мышь. – Средневековый город с замком и ветряными мельницами на окраинах, гвардейцы в шляпах с пером из крыла синицы…

– Или земляные норы и муравьи-переростки, – пожал плечами папа. – Как знать, может, эти эльфы наколоты на булавки в каждом зоологическом музее.

У меня на этот счет было свое мнение. Почему эльфы ни разу не попались нам на глаза? Почему, как призраки, боялись дневного света? Может, они и были призраками народа, который давно исчез с лица земли, оставив только могильные плиты и кремневые ножички в наших музеях?

В бездонном сундуке Гематогена папа нашел всем по ватнику, выбрав самые ветхие. Мой был зеленый, без воротника, на военных пуговках – я видел такие в старых кино про войну, – а Мышкин явно женский, обшитый поблекшей тесьмой. Старик ничего не выбрасывал, потому что в тайге ничего нельзя было купить. Мы надели самодельные вещмешки с веревочными лямками. В последний момент я вытащил из печной трубы уже закоптившуюся колбасу. У Гематогена оставалось еще пять, так что все было честно. Свернув колбасу хомутом, я повесил ее на шею, чтобы освободить руки.

Залатать Мышкину надувную кровать не удалось, и мы расстались с мыслью о плотике. Карту все помнили по-школьному, с точностью до пятисот километров. Это, конечно, не помогло бы выйти к человеческому жилью. Оставалось идти хоть на восток, хоть на запад из тех соображений, что все большие реки текут на север и рано или поздно на какую-нибудь мы набредем, а дальше пойдем вниз по течению. Мы отправились на запад, в сторону нашего дома. И увидели Гематогена. Он сидел на могиле сына, привалившись спиной к кресту.

– Идите, я вас догоню, – сказал папа. – Только извинюсь за ватники и догоню.

Никто не знал, где могла подстерегать нас месть эльфов. Можно было погибнуть, отойдя от своих на пять шагов.

– Подожди! – крикнула Мышь, и мы пошли с папой.

Мы подходили, а Гематоген как будто спал и улыбался во сне. Его лицо, темное и сморщенное, словно кора на дубовом пне, посветлело и разгладилось. А потом мы рассмотрели, что веки у него заплыли, щеки вздулись от пчелиного яда, а то, что издали казалось улыбкой, было гримасой боли.

Мы остановились над ним, как нищие со своими котомками. У меня на шее висела колбаса, и вкусный копченый запах вызывал тошноту.

Глава XIV. Часы эльфов

Так и застал нас лунолицый кочевник. Он искал своего оленя и очень огорчился, увидев его разложенным по банкам с тушенкой. Тут папа и сообразил, почему олень брал из рук галеты, и конечно не стал признаваться, что был автором меткого выстрела.

Не знаю, много ли понял кочевник из нашего сбивчивого рассказа. Сам он пользовался в разговоре десятком существительных и двумя определениями: «хоросий» и «нехоросий». Пчелы определенно были «нехоросий птела». Рассмотрев опухшее до неузнаваемости лицо старика, кочевник встревожился и сказал, что нужно немедленно уходить.

Похороны он устроил в минуту. Один, видя, что папа мнется, отнес покойника на бревна, плеснул керосина, чиркнул щегольской зажигалкой «Зиппо» и отправил раба эльфов к верхним людям.

Все это время мы стояли спина к спине, надев на себя зимние вещи старика и оглядываясь. Кочевник не понял, что мы боялись отравленных стрел, но наши меры одобрил. Его волновали пчелы. Взяв в уплату за оленя карабин Гематогена и утопив ружья, чтобы не достались «нехоросий люди», он без промедления увел нас в тайгу.

Это был двужильный человек. Из пятидесяти километров, которые мы прошли в тот день, почти двадцать он тащил Мышку на руках. Под конец ему пришлось гнать меня и папу пинками. Но кочевник добился чего хотел: ночевали мы в его круглой яранге, покрытой сверху заплатанным брезентом, а изнутри сшитой из пыжика, который идет на дорогие шапки.

Из-под шкур была извлечена японская рация. Кочевник долго лопотал по-своему с городским собратом, потом твердил кому-то русскому про «нехоросий птела».

В результате этих переговоров рано утром за нами прилетел вертолет с подвешенными к бортам огромными баками. К старику нас везли в таком же грузовом «Ми-8» с трубами для бурильщиков, поэтому мы не удивились ни этим бакам, ни надписи «ядохимикаты», решив, что у вертолетчиков есть какое-то свое дело, а нас забирают попутно.

Но дело оказалось общее.

Кочевник полетел вместе с нами. Я не понимал, что происходит, до тех пор, пока его смуглый палец не опустился, показывая что-то на земле. И тогда из баков хлынул яд и, подхваченный вихрем от винта, понесся вниз, на одинокую избу Гематогена и его прогоревший погребальный костер.

Мышь кричала и хватала пилотов за руки, потому что мы правда не хотели зла эльфам даже после всего, что они нам сделали. Кочевник поймал ее в охапку и назидательно сказал: «Нехоросий птела!»

Это прозвучало как эпитафия народцу, который слишком яростно бился за свою никому не нужную независимость.

* * *

А ходики эльфов достались какому-то барыге в Красноярске. Вырученных денег нам еле-еле хватило на одежду и билеты на поезд. И то папа был рад, потому что, когда мы в тряпье с чужого плеча вваливались в антикварные магазины, продавцы вызывали охрану.

Папа сказал барыге, что продает часы эльфов; название, видно, понравилось, хотя никто не принял его всерьез. Месяца через два мы прочитали в газете, что часы эльфов продавались на аукционе, но успеха не имели и ушли за стартовую цену десять тысяч долларов. С вежливым злорадством газета сообщала, что неуклюжий покупатель, уплатив деньги, хотел немедленно завести часы и у всех на глазах раздавил их в прах. Скорее всего, так и было, но Мышь с ее страстью к сочинительству тут же нам рассказала целую историю. Будто бы по всему миру в антикварных магазинах покупают и уничтожают вещи эльфов, попавшие в руки людей. А в кармане у каждого покупателя таких редкостей сидит маленький гвардеец в шляпе с перьями из синичьего крыла и держит наготове отравленную шпагу.

Мария Некрасова

Проклятое место

Глава I. Место, где ты живешь

Темнота давила на мозги. Пыльные полоски света, проникающие сквозь дырявую крышу, только еще больше слепили. Киря медленно шел по хлипкому полу: доски под ногами пошатывались и скрипели. Глазам было больно от этой полосатой темноты: тонкие лучики света на полу, а вокруг черный мрак. Под ногами валялись ошметки пакли, гвозди, комки грязи с отпечатками подошв и собачьих лап. Домик давно растащили: когда-то здесь была и мебель, и отделка, а сейчас только голый сруб да мусор на полу. В маленьких окошках с огрызками подоконников даже не было стекол.

– Могила, – громко прошептал Васек. Он посветил фонариком на мохнатые от пакли стены, и в луче мелькнул крысиный хвост. – Видал, какая здоровая! Что она здесь жрет, интересно? Доски, что ли? С гвоздями!

– Не болтай, – буркнул Киря. – Живет она здесь. Тепло, тихо, людей нет. А питаться к соседям ходит. К тебе, например.

– Подавится! У меня Феня крысоловка! На днях вот такую тварь на крыльцо притащила. – Васек широко развел руками, как рыбак, хвастаясь пойманной рыбой. – Надо будет – и твоего пса задерет!

– Ну-ну. Сегодня привести или завтра?

Глаза уже привыкли к полумраку, и Киря потихоньку рассматривал комнату. Бревна, пакля, доски. В углу – куча пустых пакетов и скомканных газет, наверное, крысы натащили для гнезда. На полу среди мелкого мусора – кокнутая тарелка с цветочками и следы, следы. Собачьи и человеческие.

– Вась, а кто-то сюда ходит!

– Десятый класс тут вечерами пасется, больше некому! Неужто они проглядят такую хату?! Вроде недалеко, а на отшибе, никто не мешает. Печка вон еще целая, грейся – не хочу…

Киря слушал и пинал здоровенный висячий замок на крышке подпола. Кому пришло в голову запирать подпол на такой замок? А главное, он был не ржавый, не старый. Дужка вон отполирована, блестит… И петли! Петли у дверцы смазаны, Киря ткнул пальцем и тут же испачкался.

Интересно, что там? Клад? Труп? Да ну, скорее всего, просто закрыли от десятиклассников. Участковый дядя Миша приехал и закрыл. Дом тоже когда-то был заколочен, но кто-то ведь оторвал доски. Десятиклассники, да. А в подпол замок срывать поленились, они не любопытные.

От волнения Киря нарезал круги вокруг загадочной дверцы, даже прыгал, пробуя на прочность гнилые доски.

– Васек! Нигде ломика не видишь?

– Что? – Васек подошел и оценил: – Хочешь отведать огурчиков двадцатилетней выдержки? А что, умно: в школу долго не пойдешь!

– Глупый! Неужели самому не интересно?

Васек кивнул и, хлопнув дверью, побежал искать, чем бы сковырнуть замок. Киря остался бродить по дому. Слазил за печку – может, кочерга найдется вместо ломика? Нашел пакет из-под чипсов и пустую бутылку: похоже, Васек был прав насчет десятиклассников.

От тишины звенело в ушах. Васек на улице не подавал признаков жизни – домой, что ли, побежал за ломиком? А совсем рядом по полу зацокали когти.

Киря поднял голову. Собака. Погреться зашла. Грязно-рыжая, с порванной губой. Ничья. Видно, что ничья. На боках жирок, а в глазах растерянность и ужас. У домашних таких глаз не бывает. Собака стояла на пороге и молча скалилась порванной губой.

– Заходи, грейся, – кивнул ей Киря. Собака попятилась и оскалилась еще больше. На загривке ее вздыбился колтун с бардовыми ошметками болячки.

– Да не бойся ты так, я не кореец! – Киря жалел бездомных собак. Была в этом какая-то чудовищная глупость: собака – и вдруг бездомная. Что ей без дома-то делать, что сторожить?

Киря чуть отступил, показывая, что нападать не собирается. Псина подпрыгнула на четырех лапах и залилась лаем. Она лаяла громко, надрывно, она звала своих.

В темноте дверного проема зашевелились разномастные пушистые спины. Одна. Две. Три… Не местные. Всех деревенских собак Киря знал: стоит выехать на велике, они тут как тут, выскакивают из дворов, спешат облаять. Нет, эти чужие.

Рыжая псина скакнула в комнату с громким лаем, и за ней ворвалась целая свора. Собаки мгновенно окружили Кирю, лая наперебой, хвастаясь блестящими в полумраке клыками. Самый крупный, черный пес, должно быть вожак, чуть привстал на задних лапах и гавкнул прямо в лицо. Киря хотел присесть, будто поднимает камень, но побоялся: слишком близко к лицу маячили клыки. И с собой ни палки, ни камешка нет. Ногой он попробовал дотянуться до осколка тарелки на полу… Черный пес щелкнул зубами у самой щиколотки. На резиновом сапоге остались две неглубокие дырочки: еще чуть-чуть, и прокусил бы.

Киря отдернул ногу и потихоньку попятился к двери. Черный танцевал на задних ногах и щелкал зубами около рукава. Совсем дикие псины. Порвут. И откуда их столько… Киря рявкнул, и собаки на секунду притихли, но тут же опять залились лаем. Выход был уже близко. Киря пятился, собаки лаяли и бросались. Перед самым лицом мелькнула пасть черной псины, Киря отпихнул ее и рванул прочь. Чьи-то зубы вцепились в рукав – оглушительно треснула ткань, обнажив белую вату. Киря перемахнул через порог, влетел в соседнюю комнату и захлопнул за собой дверь.

Дверь держалась на одной петле, и коробка отставала. Закрыть плотно не получилось, остался зазор толщиной в руку. Псины наперебой просовывали туда морды и лаяли, оглушительно лаяли, напирали на дверь так, что она шаталась. Киря навалился, подергал древний шпингалет (тоже на одном винтике) и все-таки защелкнул его. Теперь зазор остался с другой стороны, там, где не было дверной петли. Собакам туда не пролезть, а Кире надо сматываться. И где гуляет Васек?!

В комнате были окна без рам и стекол – так даже лучше. Проще вылезти. Киря шагнул к ним – и нога провалилась. У самой двери пол был раздолбан: дыра с бахромой обломанных досок, да такая, что можно пролезть.

Внутри темно. Киря достал фонарик, посветил. Подпол и подпол. Сруб, доски, земля. Собаки лаяли, с грохотом расшатывая дверь, – сматываться надо! Но Киря взял фонарик в зубы и зачем-то нырнул в дыру.

Снизу дом выглядел еще более уныло. Сруб кое-где подгнил, под ногами было полно мелкого мусора. Киря прополз несколько шагов и замер.

В луч фонарика попалась чашка. Чашка и чашка: с цветочком, с ржавой каемкой давно испарившегося чая, с блюдечком. Она стояла на импровизированном столике из доски, брошенной на два пенька. Доску аккуратно закрывала давно вылинявшая клеенка. Там же была тарелка с ложкой, мытые, аж блестят. Здесь кто-то живет? Здесь?!

В углу зашевелилась гора тряпья. Киря вскрикнул, направил фонарик… Крыса. Деловая: вылезла на бывший рукав чьего-то ватника и стала умываться. Не боится. Киря зашарил фонарем по стенам.

Подпол как подпол. Нормальные люди в таких банки хранят и картошку. А здесь был столик с клеенкой, чашка, недоеденный крысами удлинитель и мятый плакат группы «Смайлики» на стене. Плакат Кирю потряс. Нет, сам плакат ничего особенного: подростки с гитарами. Но в том, что он висел здесь, под полом, прибитый маленькими проржавевшими гвоздиками, была неумолимая правда: здесь кто-то жил. Нет, не десятиклассники. Они не слушают такое. У Кириной матери есть еще пленочные кассеты с записями этой группы. Говорит, любила в школе. Кирю пыталась подсадить еще в прошлом году, но песенки показались ему слишком детскими. Какие уж тут десятиклассники!

Кружку, допустим, просто могли забыть. Отец вон тоже ходит по дому с вечнозеленой кружкой чая и забывает ее в самых неожиданных местах. Потом ищет, ругается.

Удлинитель в подполе тоже у многих есть, чтобы лампочку включать, и даже столик с клеенкой ерунда – мало ли какие у кого подставки для банок! А плакат – это плакат. У Кири тоже висят плакаты в комнате над столом, где он делает уроки, сидит в Интернете. Где рубится в стрелялки… Плакат отмечает место, где проходит твоя жизнь. В подполе.

Киря ковырнул улыбающуюся физиономию парня, и ржавые гвоздики посыпались под ноги мелкой дробью. Плакат чинно спланировал на сапоги. По ногам пробежал холодок, Киря вздрогнул и отфутболил плакат в угол крысе. Парень с гитарой улыбался. Крыса цапнула бумагу и шумно, пятясь рывками, стала затаскивать в гору тряпья. «Смайлики» шуршали, и хозяин их не шел из головы. Мальчишка или девчонка? Сколько ему лет теперь, если жив? Он здесь прятался или его здесь заперли? Судя по дыре в полу и замку на крышке подпола…

На досках чернели крошечные точки-шрамы от гвоздиков. А между досок торчал кусок ветоши. Тайник за плакатом? Киря вцепился в тряпку и рванул на себя. Что-то тяжеленькое и плоское. Книга? Тетрадь?

– Кир, ты тут? – Над головой с грохотом открылась дверь, шмякнулся на пол отлетевший шпингалет и затопали-затопали сапоги. Киря выдернул находку, затолкал под куртку (если книга, то здоровенная) и крикнул:

– Внизу! Тут такая дырень в полу, зря за ломом бегал!

– А я и не нашел! – довольно сообщил Васек. – Батя задевал куда-то.

– Собак видел?

– Нет. А что, были?

– Да они тут, похоже, могилу стерегут. Лезь, что покажу.

– Хорош заливать-то! – За спиной шаркнула болониевая куртка – Васек лез под пол.

Киря шуганул крысу и отобрал плакат. Может, и не могила. Ляпнул, чтобы не думать о плохом одному. В дыре между бревен возникла щекастая физиономия Васька, Киря с ходу сунул плакат ему под нос:

– Смотри! На стене висел!

– Погоди ты! – Васек включил фонарь и уставился на плакат: – Ха! У меня дядька до сих пор их слушает! Дай отнесу ему, пусть порадуется старичок. – Он цапнул плакат из рук и поскреб пальцем. – Грязненький…

– Он здесь висел на стене. Понимаешь?

– Висел? – Васек шагнул вперед и задел полой куртки чашку на блюдце. Чашка глухо шмякнулась о земляной пол, Васек оглянулся, посмотрел, а повернулся уже с совсем другим лицом:

– Да не, Кирь, ерунда… – Он мямлил неуверенно и глядел под ноги. – Это десятиклассники, наверное.

– Десятиклассники слушают «Смайликов»?!

Васек покачал головой:

– Правда бред. Может, от бывших хозяев остался?

– Не знаю, кто здесь раньше жил, но то, что плакат в подполе и чашка с тарелкой…

– Сектант! Конца света ждал! Они и не такое слушают!

– Тогда бы получше замуровался и запасы сделал. А вот заложник… Мальчишка вроде нас с тобой…

Васек задумчиво ворошил ногой гору тряпья. Крыса забралась на самую вершину и шипела оттуда. Странно, что одна. Они обычно стаями ходят.

– Слушай, что ты прикопался к этому плакату?! – Что мы вообще здесь забыли? Ну залезли, ничего интересного. Можно идти.

Что ребята забыли в заброшенном доме на самом краю деревни, они и сами толком не знали. Виной всему были каникулы и электрический апокалипсис, который длился третью неделю. Что-то, никто не знает что, случилось на станции, и вся деревня осталась без света. Не горели лампочки в туалете, не работали Интернет и телевизор. Ребята и маялись от безделья. Они уже успели подраться с половиной школы, наколоть дров, наверное, всем наличным бабушкам, а Киря – еще и перечитать половину школьной программы по литературе. Васька все каникулы звал его в поход в лес, осень выдалась теплая. Но Кире было лень. Зато в заброшенный дом на краю деревни его вдруг потянуло со страшной силой. Как увидел, так и с ума сошел, побежал на чужих ногах, таща упирающегося Ваську. Сто лет ходил мимо этого дома, было нелюбопытно, что там внутри. А сегодня загорелся. В старых домах всегда есть какая-то тайна. Вот они и нашли на свою голову. И все из-за дурацкого электричества.

Нет, иногда электричество включали. На час или два в день. Тогда деревня вымирала: все бежали домой запускать стиральные машинки, сидеть в Интернете, да просто читать не при свечах – темнело уже рано. Сеть перегружалась, и свет опять вырубался. Так и жили третью неделю.

Киря представлял себе, что идет война. Он откопал в кладовке еще бабушкины толстенные свечи и жег их на чердаке, читая или просто глядя в окно: не идут ли проклятые оккупанты. Если кто-нибудь подходил, Киря целился в него из отцовской винтовки. Не заряженной, конечно, патроны мать от него спрятала давно и навсегда. В освещенном окне Кирю прекрасно было видно с улицы, и гости поначалу шарахались. А потом рассказывали матери, какого хулигана она вырастила. Мать орала, грозилась отобрать винтовку и гонялась за Кирей по дому, размахивая мокрым полотенцем. Так и коротали вечерок.

Из дома выбирались молча. Васек с плакатом впереди, за ним – Киря. Он все оглядывался, ища собак. Куда они испарились? Если бросались на Кирю в доме – значит, считают эту территорию своей. Тогда они должны быть где-то поблизости, просто зашухарились где-нибудь в огороде.

Находка, книга или тетрадь, топорщила куртку. Киря достал на ходу, развернул ветошь…

– Что это за гроб? У моей бабушки такой!

– Там нашел… – Васек с любопытством наклонился над находкой, да Кире и самому было интересно, он таких не встречал. В руках он держал здоровенный старый ноутбук с клубком проводов и блоком питания.

– Сдох небось от сырости! – Авторитетно заявил Васек. – Аккумулятор точно окислился, сам подумай!

– А вдруг нет? Может, железо еще продать можно.

– Да кому нужен этот антиквариат!

Васек, скорее всего, был прав, но Киря поспешно затолкал ноутбук за пазуху.

– Переберу дома, – с вызовом сказал он. – Все равно делать нечего.

Глава II. Дневник американского шпиона

Все-таки здорово идти вечером с фонарем по темной улице, где все давно тебе знакомо. Неосвещенные дома чернеют в темноте, одинаковые на посторонний взгляд, а ты по силуэту, по запаху, по голосу цепной собаки узнаешь, где чей.

Дом физички Ринпалны самый маленький в деревне и самый шумный. У нее трое детей и собак столько же, днем и ночью шум, лай. Электричества нет, а в окнах иллюминация как на праздник – свечи. Во дворе громыхают на ветру вертушки из пластиковых бутылок, а вот еще и ветряные колокольчики повесили…

Дом школьного завхоза Коляна, напротив, велик и угрюм, как спящий медведь. Только в окне сараюхи – золотое пятнышко свечи.

У Васьки три старших брата, так у него не двор, а гараж: «Волга» целая, «Волга» наполовину разобранная, мотоциклов препарированных и на ходу несчитано. Васькин дом пахнет пирогами на всю улицу, и белая кошка патрулирует периметр, шипя на прохожих как сторожевая.

А Кирин дом самый обычный. Просто дом. Он выглядит так, как положено Кириному дому: крыльцо, терраса, вишня под окнами. Из-за веток за стеклом блестит огонек свечи: отец сидит в своем кресле, читает газету. Рядом еще одна фигура: мать с кроссвордом, и силуэт кота торчит на подоконнике.

Звякнула цепь, из будки вылез Пират, зевая и потягиваясь. Вильнул хвостом. Киря выпустил его на ночь и пошел в дом.

Родители со своими газетами-кроссвордами ломали глаза с одной свечой. Киря достал вторую, зажег, стало светлее. Мать кивнула, типа, «спасибо», но все-таки поворчала:

– Зря свечи разбазариваешь. Мало осталось.

– В магазинах их уже нет, – поддержал отец. – Все смели. И батарейки, и свечи. А это безобразие еще неизвестно сколько продлится, – он кивнул за окно на слепой фонарный столб и уткнулся в свою газету.

– Да ладно вам!.. – Киря припрятал за спину трофейный ноутбук и попятился из комнаты.

Дома было тепло, хоть в трусах ходи: мать опять кипятила белье на печке. Киря завернул на кухню, сцапал котлету со сковородки и полез к себе на чердак. У него там и комната, и мастерская, и кабинет, и склад боеприпасов: отцовская винтовка без патронов, самодельные ножи с резными ручками и куча петард, о которых никто не знает. На столе бардак, Киря смахнул его на диван: хорошо, когда все рядом! Свечей, правда, осталось мало, а батарейки пока есть. Киря подвесил над столом карманный фонарь как лампочку и занялся ноутом.

Из клавиатуры вытряхнулась тонна крошек: белый хлеб, черный, крупинки соли… Вот так сидел человек, запертый в темном подполе, пялился в ноут и ел как все. Как будто все в порядке.

– Может, он фээсбэшник был! – Киря сказал это громко и вслух, как будто себя подбадривал. – А детский плакатик – для прикрытия. Или шпион американский! Прятался такой у бабушки в подполе, гамбургеры свои жевал. А потом разъелся до двух центнеров, пробил с размаху дыру в полу и ушел, только и видели! А технику забыл второпях. Или оставил сообщнику, но тот почему-то не пришел…

Эта идея понравилась Кире, он перебирал ноут и в красках представлял, что такого секретного и важного там найдет, когда наконец дадут электричество и можно будет пошарить в шпионских файликах!

Техника сохранилась на удивление хорошо. Ничего не окислилось в сыром подполе, ничего не отошло, а то Киря уже воображал, как будет нагревать паяльник в печке. Нет, не придется, и слава богу. Он только разобрал ноутбук, сдул крошки, протер куллер и собрал обратно. Включить бы скорее…

Электричество врубали обычно по вечерам, часиков в семь-восемь. Киря воткнул ноут в розетку и стал ждать. Погасил фонарик, чтобы не тратить батарейки. Где же ты, электричество, явись!

За окном вспыхнул уличный фонарь, на столе замигала невыключенная лампа. Старый ноут оживал. Он заводился с непривычным шумом и даже скрипом (плохо почистил куллер), а Киря от нетерпения приплясывал у стола:

– Давай уже врубайся!

Ноут грузился очень долго. На обои американский шпион поставил знакомый деревенский пейзаж: школа – его, Кирина, школа. Деревянная, одноэтажная, не похожая на городские. Вишни во дворе совсем маленькие, прутики еще. А на фоне школы – физичка Ринпална, только молодая, и три пацана – Кирины ровесники. Ринпална стоит чуть в стороне и как будто их за что-то отчитывает, лицо у нее недовольное. А эти ржут! На дворе весна, травка из грязи пробивается, вишни-прутики выпускают первые листья. Вот тебе и американский шпион!

Киря защелкал мышкой по папкам: игрушки, музыка, рефераты… Ноут точно принадлежал школьнику, возможно, даже кому-то из этих, с фотографии, – и чего Киря навоображал! Жил себе парень. Был у парня ноут, потом он его спрятал в подполе и плакатиком замаскировал. Зачем? А зачем у Кири за стеллажом тайничок с петардами? Чтобы мать не нашла. Значит, в ноуте что-то такое есть…

Текстовых файлов было мало, и все контрольные-рефераты. Но если бы, например, Киря что-то прятал, он бы назвал попротивнее и поскучнее, например «Реферат о ленточных червях», – кто ж по доброй воле полезет такое читать? Киря полез. Файл о ленточных червях был действительно про червей. И даже «Реферат по физике» не обманул. А вот вордовский файл с названием «Лес» оказался странным. Парень – хозяин ноута, то ли вел дневник, то ли пробовал себя в роли писателя.

* * *

Иногда мне кажется, что ничего на самом деле не было, просто я сбрендил, и мне мерещится всякая чушь. Но я прекрасно отдаю себе отчет в происходящем и понимаю, как дошел до жизни такой. Я помню день и час, когда все началось, только боюсь, не сумею описать тот день, когда все это закончится.

Это было в начале мая, когда снег уже сошел, а лужи еще не высохли. На майские праздники Ирина-физичка потащила наш класс в трехдневный поход, обещая показать аномальную зону. Лично я не верил в это, а Толстый с Ломом вообще смеялись. На аномальную зону купились только девчонки: они всю дорогу перешептывались и травили страшные истории, одна другой глупее. Про медведя-людоеда, который якобы жил прежде в нашем лесу. Говорили, убил кучу народу, а потом их всех нашли заваленными упавшими деревьями. Прямо в одном месте. Медведь же любит мясо с душком и сразу не ест: положит куда-нибудь и ждет, пока не запахнет.

– Чего же он эту кучу народу не съел? – спрашиваю.

– Может, их было слишком много! Медведь просто не успевал подъедать всех, кого убил. Они ж территорию свою охраняют, медведи-то!

До аномальной зоны мы добрались под вечер. Уставшие, голодные, по уши в грязи, с одной мыслью: «Когда привал?», мы вышли на полянку, и сразу стало тихо. Птицы не пели. Три шага назад орали как резаные, извещая о наступлении вечера. А как мы вышли на полянку, так и все – тишина. Еще вокруг той полянки не было ни одного живого дерева. Сухостой – дрова для лесного пожара – окружал всю поляну рядов в пять-шесть. Как будто здесь специально распыляли яд, уничтожающий все живое. Трава тоже не росла, хотя место солнечное. Вся поляна была покрыта только сухой грязью. Мрачноватое местечко.

Девчонки зашептались, но быстро притихли. Лом шепнул: «Кладбище!» – и мы с Толстым только закивали, это и правда было как кладбище. Только холмиков не хватало и памятников… Где-то в лесу прокричала большая птица, и опять наступила тишина.

Ирина оценила наши обалдевшие рожи и спросила:

– Ну как? Я эту поляну еще в том году нашла. Главное: прошла мимо, ничего не заметила. А дома перебирала фотографии, смотрю: ух ты! Необычное место, правда?

– Про сухостой леснику сказали? – спросил практичный Толстый.

– В том-то и дело, Саша! Знаешь, что ответил лесник? «Нельзя, – говорит, – здесь сухостой убирать, молодые деревья дальше гибнуть начнут!» Круг видите? Овал? – Поляна была окружена сухими деревьями. – Вот прежде он был уже. И тоже стояли сухие деревья. Их убрали – засохли следующие. Те убрали – на другой год еще ряд деревьев засох. И всегда вокруг этой поляны сухостой. Она и поляной-то не всегда была…

– Это все вам лесник рассказал? – не поверил Лом.

– Ты сейчас сам у него спросишь. Мы у него ночуем, я договорилась.

Я так подробно все описываю, потому что меня знобит, даже пальцы. И еще когда вспоминаешь, время летит быстрее и на душе легче.

До лесника мы шкандыбали еще с полчаса. Лично я устал как собака, даже ноги натер, чего со мной в походах уже давно не бывало. Девчонки ворчали, что Ирина просто придумала эту аномальную зону, чтобы нас отвлечь от усталости, и я был с ними согласен: ну сухостой, ну птицы молчат – в лесу всякое бывает!

К землянке мы подошли уже в темноте, спотыкаясь и подсвечивая фонариками лица снизу, чтобы медведь боялся. Просто одурели от усталости. Ввалились в землянку всем табором: какая же она тесная! Буржуйка, кровать, сундук, большой стеллаж с барахлом занимали почти все место. Если мы все уляжемся на полу вповалку – не поместимся. Чем Ирина думала? За столом сидел лесник и поглядывал хитро, как Дед Мороз на детском утреннике.

– Здравствуйте, ребятишки!

Мы захихикали. Наверное, не я один подумал про Деда Мороза. Лесника я знал: раз в месяц или чуть реже он появлялся в магазине, чтобы набрать полный рюкзак крупы, сигарет и чем там еще затариваются лесники. К магазину он подъезжал на лошади – а на чем еще по лесу ездить? Мы, деревенские, лошадь только и видели, что его, дядь Сашину, больше у нас лошадей никто не держит.

Ирина тут же развила бурную деятельность: посадила девчонок чистить картошку, нас троих отправила за водой с напутствием: «Сбегаете и ставьте снаружи палатку, здесь мы все не поместимся». Толстый пытался протестовать: ему хотелось спать в тепле и уюте, но у Ирины разговор короткий: выгнала, пригрозив, что в следующий раз вообще не возьмет.

Мы спустились к ручейку, светя фонариками. Ноги в сапогах ныли, в лицо бросалась первая весенняя мошкара. Сразу за ручейком росли низенькие молодые сосны, должно быть, дядя Саша только насадил. И сквозь них было прекрасно видно ту аномальную поляну.

Сухие стволы серебрились и блестели в темноте. Голые ветки тянулись в небо костлявыми пальцами.

– Жутковато, а? – толкнул меня Толстый. Я засмотрелся – и чуть не упал в ручей. Взмахнул руками, уцепился за Толстого и устоял.

– Да вон как он испугался! – поддел Лом, и мне пришлось срочно ему врезать, чтобы помалкивал. Лом, конечно, не стоял столбом, врезал в ответ, Толстый, понятно, полез разнимать…

Нас прервал крик. Жуткий, с хрипом, я ни на секунду не подумал, что это Ирина или кто-то из девчонок. Да и доносился он не со стороны землянки.

Я отпустил Лома, наступил в ручей и стал вглядываться сквозь сосны в аномальную поляну. Лом направил туда свой фонарище-прожектор – бьет на полдеревни, только у него такой есть. Освещенные мертвые стволы теперь казались черными. Ветки не шевелились на ветру, никакого движения на поляне тоже не было.

– Точно оттуда кричали? – спросил Толстый.

Мы синхронно кивнули в ответ.

– Я слышал, если потревожить покойника, он издает страшный крик.

– А-А-А-А-А! – Я кинулся на Толстого и с удовольствием уронил его в ручей.

– До утра же не высохнем! Ирина ни свет ни заря опять погонит. Я не хочу полдня ходить в мокрых штанах!

– Почему полдня? – усмехнулся Лом. – После обеда я подойду к тебе и скажу «А-А-А-А-А-А!» – и ты опять будешь ходить в мокрых штанах!

– Вы что там, утонули? – За спиной возникла Ирина и потащила нас в землянку сушиться.

У лесника была керосиновая лампа и портянки на печке. Он как будто сошел со страниц детских сказок. Маленькую буржуйку мы с Толстым тут же завесили своими шмотками, она стояла как навьюченный осел. Ирина выдала нам по миске картошки с тушенкой, и несколько минут в землянке стояло разноголосое чавканье. Ну а потом все полезли к леснику с расспросами:

– Дядь Саш, а правда, что поляна аномальная?

– Я в суеверия не верю, я просто знаю, откуда они берутся. Там место нехорошее. Кто там заночевал, либо в ту же ночь пропадает, либо долго потом не живет.

– Почему?

– А шут его знает! Только я здесь не первый год за лесом гляжу. Что видел, то рассказываю. Полянка уж очень привлекательная: ни ветра, ни ухабов, ручей недалеко. Палатку поставить, костер разжечь – милое дело. Вот и находят ее на свою голову туристы. Лет десять назад парочка заночевала, а утром пропала – как не было. Палатка стоит – людей нет. Тогда же студенты приезжали из города: одного через месяц застрелили, про остальных не знаю. В прошлом году парень пропал из соседней деревни. Точно так же: лег спать на поляне, а утром не нашли.

– А вы сами там ночевать не пробовали?

– Днем-то я туда хожу. Деревья сухие мне покоя не дают – вредитель там, что ли, какой завелся? А ночью, детки, надо спать. – Он притушил керосинку и разлегся на огромном сундуке, как бабка из кино про войну.

Ночевать пришлось снаружи: с Ириной не спорят. Я засупонился в спальник, чтобы один нос торчал, и наконец-то согрелся. Толстый справа от меня ворочался, как гора, Лом слева без умолку болтал о покойниках.

– Вы правда думаете, что это место аномальное, покойнички кричат, люди пропадают? Я читал о таких местах, но чтобы у нас…

– А что мы, рыжие? – возмутился Толстый.

– Может, и не рыжие. В том году две старухи из леса не вышли. В позапрошлом… Может быть, они бродят до сих пор в тех сухих соснах, а выйти не могут. Нестабильная топография, я читал.

– Не выдумывай. Тайга есть тайга. Каждый год кто-нибудь да уходит.

– А почему уходит-то, ты не думал? Эти старухи здесь тысячу лет прожили, небось каждую травинку знают…

– Это невозможно!

– Все равно. Опытный человек так просто в лесу не заблудится. Тут нужен еще какой-нибудь фактор.

– Аномальная зона с нестабильной топографией, потревоженные покойнички… Еще инопланетян приплети!

– Инопланетяне, может, и ни при чем. А такие зоны если и бывают, то на заброшенных погостах или просто местах, где кого-то убили. Мертвые не хотят, чтобы их тревожили, вот и водят-плутают, глаза тебе отводят. И ходишь как дурак в трех соснах, и не можешь выйти… Откуда, думаете, бабкины сказки про лешего? Еще в древности это заметили, придумали себе объяснение: леший, мол, водит. А то не леший. То, может, покойничек, убитый сто лет назад, свежей крови хочет! – Лом взвыл и кинулся через меня на Толстого.

Спальник мешал мне вскочить и навалять обоим. Я шевельнулся, ненароком заехав Толстому в глаз…

Глупые мы, в общем, были тогда. А я был самый глупый, потому что, когда эти двое достали меня со своей возней, я вылез из палатки и, завернувшись в спальник, пошел к ручью. Сел, умылся, попил. Посмотрел в темноту на ту поляну, но без фонаря ничего не увидел. Они бесились, а мне было как-то странно тревожно. Вот так, без видимой причины.

Мать рассказывала, как еще в студенчестве пришла она как-то вечером в общежитие. В комнате никого, обе соседки куда-то ушли. И как-то ей нехорошо стало, непонятный страх какой-то накатил. Вроде все знакомо, все привычно, людей вокруг полно, только в стену стукни – прибегут. А все равно… Всю ночь, говорит, так и просидела, трясясь. А утром узнала, что в комнате прямо над ней убили парня. Там какая-то глупая история была, с пьянкой и поножовщиной. Главное, никто ничего не слышал, вот странность! А она чувствовала. И я тогда, сидя у ручья, кажется, чувствовал что-то похожее.

Мимо меня проплыло что-то непонятное. Я выловил и тут же с отвращением отбросил: волосы! Длинный седой пук мокрых волос, фу! Сполоснул руки, вернулся в палатку.

Эти двое уже притихли. Я застегнул спальник и слушал, как в землянке болтали и смеялись девчонки. Как Ирина пыталась их утихомирить, как рявкал на всех дядя Саша. Потом я уснул. Наверное. Мне снилось, что я встаю, надеваю сапоги и, завернувшись в спальник, бреду к аномальной поляне. Долго иду, продираясь через молодые сосны, низкие ветки меня царапают. Прихожу и вижу костер. У костра старуха сидит, ворошит золу палкой, на меня не смотрит:

– Зачем ты пришел?

– Не знаю… Захотелось.

– Уходи отсюда, здесь не место таким, как ты.

– Завтра уйду.

– Некоторые думают, что могут уйти, когда захотят. – Она подняла голову, и я увидел, что у нее нет лица. Дырка, обрамленная соломенными волосами.

Я вздрогнул. Она крикнула:

– Беги!

И я открыл глаза.

В палатке было темно и тихо. Снаружи шелестела трава, как будто ходил кто-то легкий, маленький.

– Кто там?

Шаги прекратились. Еще не проснувшись толком, я рванул на себя молнию, выскочил из палатки в темноту…

Никого не было. Приснилось, наверное.

Я никому из мальчишек не рассказывал про тот случай, про тот сон. За все три недели, что прошли от того похода до экзаменов. Разговор первым завел Лом, он захотел еще раз туда наведаться. Толстый поддержал, хотя боялся больше всех. И меня самого странно тянуло на ту поляну. Любопытно, и страшно, и надо наконец выяснить – может, это был просто сон и ничего больше? Поэтому, когда Лом предложил пойти туда после экзаменов, я сразу согласился.

* * *

Фонарь на улице моргнул и вырубился. То же самое сделала настольная лампа. Киря поспешно свернул файл и выключил ноут. Несколько секунд, пока машина вращала мозгами, он смотрел на фотку на заставке. Толстого сразу было видно, а вот кто из остальных двоих автор дневника… Или все-таки это не дневник, а сочинял человек на досуге. Надо бы фотку физичке показать – может, она… Ноут мигнул и выключился, скрыв фотографию.

Засыпал Киря тяжело. Было душно и холодно одновременно, и темнота кругом, такая привычная, сегодня давила и оглушала. Внизу топал отец. Мать лязгнула заслонкой печи, шумно закрыла от котов дверь на кухню – кончен день. Киря плотнее закутался (холодно!) и думал о том парне с ноутом. Он жил в деревне, ходил в Кирину школу, физичку знал… А Киря о нем не слышал! Дело было не так давно, вряд ли парень успел сильно измениться с тех пор. Штука в том, что Киря не узнал никого из мальчишек на той фотке. Не видел он их взрослыми, нет в деревне ни похожего на парня с фотки толстяка, ни Лома, ни безымянного автора дневника. Уехали?

По комнате пробежал сквознячок. На окне колыхнулась занавеска: это отец идет на чердак покурить. У Кири здесь маленькая комната, а весь остальной чердак – просто чердак. Там всякий хлам, инструменты и отцовская курилка. Ночью отцу лень выходить на улицу, да и холодно уже. Сейчас за стеной скрипнет ступенька, хлопнет дверь и обязательно грохнется жестяное ведро с газетами и щепками. Каждый раз отец его роняет, без этого никак. Киря прислушался: три, два, один… Тихо. Замешкался отец. Три, два, один… По комнате опять пробежал сквозняк, а дверь все не хлопала. Окно, что ли, не закрыто на чердаке? Вот тебе и холодно!

Было ужасно лень, но Киря все-таки встал и, стуча зубами, выбежал из комнаты. Фонарик не взял! Спотыкаясь о чердачный хлам, Киря пробрался к серому прямоугольнику окна, подергал ручку: закрыто. Зря вставал. А сквозняк-то откуда? Киря вернулся к себе, подергал там окно – тоже заперто. А сквозняк нагло сифонил по ногам. Крыша, что ли, прохудилась? Киря плюхнулся на кровать, закутался посильнее и закрыл глаза. Надо спать. Завтра уже в школу.

Сквозняк тихонько просвистел мимо уха. Что-то легкое шмякнулось со стола и покатилось по полу – ручка, наверное, или отвертка. Откуда ж так дует?! Киря поводил рукой у стены за головой, у пола под кроватью – ничего. Наверное, все-таки крыша.

Шмяк! – опять что-то упало со стола. Шмяк, шмяк, шмяк… Коты, что ли, в комнату пробрались? Киря сел на кровати. Сероватый лунный свет из окна кое-как освещал стол: отвертка, ручка, ноутбук, куча проводов, свеча, фонарик болтается над столом. Киря включил. Несколько секунд он жмурился от света, потом привык, посмотрел вокруг. Котов в комнате не было: ни под кроватью, ни под столом, Киря даже на шкаф заглянул – нету. И упавших предметов под столом не было тоже.

– Спать пора, – сказал он сам себе вслух. – И не читать на ночь дневники сумасшедших. – Выключил фонарь и нырнул под одеяло.

Шмяк! – Со стола упала, судя по звуку, отвертка и медленно покатилась в Кирину сторону. Он зашарил рукой по полу, но не нашел.

– Коты! Уймитесь! – Котов в комнате не было, и Киря это знал. Он закутался плотнее, зачем-то плюнул в темноту и укрылся с головой. Даже сквозь одеяло он слышал, как предметы падают со стола, и говорил себе, что это от сквозняка, что они просто закатываются далеко, а завтра все найдется. Сон потихоньку подкрадывался, Киря уже дремал, когда услышал стук в окно.

«Ветка», – подумал он и тут же сел на кровати. Какая ветка, когда под окнами только низенькая двухметровая вишня, а тут чердак!

Стук повторился. Стучали намеренно. Рукой или палкой, конкретно так стучали, это был не случайный звук. Чердак. Метров шесть от земли. Киря торопливо продирал глаза: темно было и в комнате, и за окном. Стук. Кире показалось, что он видел, как мелькнула за окном палка. Ребятам, что ли, не спится? Не, они бы камешек кинули. Еще стук. На этот раз Киря точно разглядел палку, вскочил, дернул раму на себя – что там еще?!

– Да не пугайся уж так! – Внизу стояла фигура в темном дождевике с капюшоном, натянутым по самые брови. С длиннющей палкой, которой подпирают ветки деревьев. На палку бы еще лезвие косы – и здравствуй, инфаркт!

– Разбудила? Я хотела сказать, что завтра вам к третьему уроку… – Директриса. Ночью пришла в черном плаще и с палкой. Настоящий кошмар школьника. – Ирина Пална заболела, и физики не будет. А я, как назло, не успела телефон зарядить, и городской не работает почему-то… Кирилл, можешь ребятам позвонить сказать, чтобы я по огородам не шастала, как смерть в ночи? – Она поправила капюшон.

Киря только заметил мелкий моросящий дождик. Он уже весь промок и торчал по пояс в окне, мокрый и ошалевший.

– Конечно, Лидь Васильна. Я эсэмэски отправлю.

– Вот и ладно. А то я как представлю, что весь класс обхожу и стучу в окна… Спокойной ночи, Кирилл. Только не забудь, ладно? – Она быстро вышла за калитку, Киря ничего сказать не успел. Несколько секунд он смотрел, как директриса седлает велосипед и уезжает, светя тусклой маленькой фарой.

Она уехала, и Киря наконец закрыл окно. Включил фонарик над столом, набрал эсэмэску «Физики не будет» – и разослал всему классу. На столе валялась все та же отвертка, карандаш и все барахло, какое было. На полу – ничего. Киря смел всю мелочь в ящик стола, закрыл его и улегся спать.

Невидимые предметы падали со стола всю ночь. Иногда Киря просыпался и слышал этот звук. Под него засыпал и слышал его сквозь сон. В семь заверещал будильник, Киря переставил его (к третьему же уроку) и только тогда заметил, что предметы перестали падать.

Глава III. Заблудишься – не приходи

В школу Киря пришел разбитый и не выспавшийся. В темном классе никого еще не было. Киря бросил рюкзак, уселся на подоконник и стал смотреть на улицу. Дома напротив школы жили своей жизнью. Во дворе завхоз белил деревья. Васькин брат в своем дворе возился с садовым шлангом. По улице трусил Кирин Пират (нагулялся), за ним, сгорбившись и странно тряся головой, быстро шла баба Таня.

Кире всегда было неловко смотреть на нее, будто он виноват, что она такая. Странно одета: джинсовая юбка в пол, какая-то бесформенная кофта, похожая на пустой мешок, на голове платок неопределенного цвета. Очень худая и двигается нарочито неуклюже: как будто мальчишка напялил женские шмотки и кривляется, изображая старуху. Вроде у нее где-то есть дом, но она там давно не живет. Ходит по улицам, бормочет под нос. Сердобольные соседи ее подкармливают. Говорят, ее сына нечаянно убили на охоте, с тех пор она такая.

– Здоро́во! – Васек шумно кинул рюкзак на парту и по стульям прошел к Кире. – Ну как твой ноут-динозавр? Труха?

Киря рассказал ему о ноуте и дневнике. Но друга, похоже, история не впечатлила:

– А дальше-то что?

– Об этом мы узнаем сегодня вечером. Придешь ко мне?

– А как же! Машина неведомо сколько лежала в сыром подполе, и ничего ей не было? Ты гонишь! Только за тем и зайду, чтобы посмотреть на это чудо.

Но вечером Васек не пришел. Отзвонился и сказал, что идет с отцом на рыбалку. Киря даже не обиделся: если хочет человек, то пусть идет. Он уселся поудобнее, раскрыл ноутбук и стал ждать, когда включат свет.

* * *

И вот кончился последний экзамен, мы вырвались из школы с опухшей головой и ощущением праздничной легкости. Лом промычал: «Все», Толстый молча достал бутерброд, а я сразу побежал домой собираться.

Дома меня уже поджидали рюкзак, сапоги и мать с тарелкой супа:

– Сделал дело – гуляй смело. Только недолго.

– Мы в поход собрались, вообще-то.

– Опять ваша Ирина неугомонная?

– Не, втроем…

– Тогда чтобы до обеда был дома! Заблудишься – лучше не приходи!

Я хихикнул из вежливости и принялся за суп.

Толстый и Лом собирались зайти за мной сами, поэтому я не спешил. Я ел и смотрел в окно на улицу, на низенький дом Толстого напротив. Его бабка мыла крыльцо, отмахиваясь тряпкой от назойливого петуха. Петуху приглянулись горошины на бабкином платье, и он не думал отступать. Получил тряпкой раз, получил другой. Горошины, должно быть, выглядели очень аппетитно, петух расправил крылья и кинулся в атаку… И получил на голову ведро грязной воды. Он затряс головой, туловищем и хвостом, как собака, вылезшая из реки, воинственно шаркнул лапой, но бабка Толстого уже подхватила ведро и ушла в дом, беззвучно ругаясь.

С улицы во двор вошел Толстый, шуганул петуха, взбежал на крыльцо и показал мне кулак. При дневном свете оттуда не видно мое место за столом, я проверял. Но Толстый знал, что я дома, обедаю и пялюсь от скуки на его двор. Поэтому он показал мне кулак, покрутил у виска, сделал «большие уши» сперва ладонями, а потом крышками от бидонов, стоявших на крыльце. При этом он корчил рожи. Красиво и самозабвенно, я так не умею. Я взял из раковины замороженную курицу, нацепил на нее посудную мочалку вместо балетной пачки и стал изображать в окне «танец маленьких лебедей». Толстый беззвучно заржал и удрал в дом.

За спиной покашляла мать:

– Поел? Давай брысь отсюда!

– Я тебя тоже люблю.

Я скинул в раковину курицу и тарелку и пошел одеваться. За окном тянулась наша узенькая улица, конечно, она называется Центральной. В доме напротив за темными стеклами Толстый, как и я, собирался в поход. Через два дома (мне отсюда не видно) собирался Лом. Мы толком не знали, куда идем. Нас тянуло к неведомому и страшному, потому что мы глупые были. Сейчас пишу – и самому страшно, а тогда… Ничего мы тогда не боялись, нам было любопытно, и все. Любопытство кошку сгубило.

В лесу кричали птицы, как будто утро, а не ночь, гулял ветерок, в общем, все говорило о том, что мы еще далеко от той поляны.

– Может, здесь остановимся? – ныл Толстый. – Далась вам эта аномальная поляна! Может, и нет там ничего такого. Физичка показала приманочку, чтобы резвее бежали, а вы купились.

– Вот мы и хотим это выяснить! – буркнул Лом. – Впрочем, тебя никто не держит, можешь идти домой.

Толстый обиженно засопел. Я тоже устал, но помалкивал: спорить с Ломом занятие неблагодарное. Да и место то меня тянуло к себе. Я не знаю, что это было: простое любопытство или правда магия аномальной зоны, но мне до скрежета зубовного хотелось еще раз побывать на той поляне. И мой сон…

– Слышишь, Лом! А тебе ничего тогда не снилось? Ну в том походе, помнишь?

– Да муть какая-то.

– Старуха?

– Да вроде.

– Говорила «Уходи отсюда поскорее!»?

– Ты что, подглядывал?

– Ой! Ребят, может, не пойдем? – Толстый даже остановился. – Мне тоже снилась та старуха…

– Угу. – Лом шумно наступил на сухую ветку. – Я, если хотите, узнавал про ту поляну. Отец говорит: там жил людоед. Настоящий, из страшных сказок. Вот вам и старуха без лица. Сожрал.

– Шуточки у тебя! – ворчал Толстый.

А я поверил. Лом так просто глупости говорить не станет. И отец его тоже не из болтунов.

– В войну такое было, я читал. Когда людям жрать нечего, они как звери друг на друга кидаются.

– Не-а. Это был людоед не от голода, а от любви к искусству. Еще до революции жил. И выходил на промысел по ночам. Мог в дом забраться так, что никто не слышал. Так встаешь утром – а бабки нет. Или ребенка. Только весь двор кровью изгваздан. Сперва на волков думали, да только не было в лесу волков. Как только этот дядька у леса поселился, весь зверь тут же и ушел. И собаки каждую ночь выли, пока не околели все. Они ведь чуют.

– Ты говорил, он на той поляне жил.

– Лес тогда меньше был. А может, он и правда жил в лесу, какая разница. Людоед был, факт. Отцу его прабабка рассказывала, а она видела, как люди пропадали. Как их потом находили обглоданными, только зверя никакого не было. Зато был колдун…

– Он еще и колдун?!

– Может, враки, – пожал плечами Лом. – Время-то какое было: если ты чем-то отличаешься от других, то сразу – колдун! А он все травки собирал, и мясо варил, и все пытался им всех накормить. И если кто ел, тот пропадал бесследно. Съеденных находили – то, что от них осталось. А тех, кто сам у колдуна обедал, не находили вовсе.

– Ты говоришь, он был людоед… Кто ж к нему пойдет!

– Ходили, куда деваться! За лечением, приворотами-отворотами. Колдун в деревне тогда был обычным делом. Только нашей деревне не повезло – наш еще и людоед был.

– И что, прям видели, как он кого-то жрет? И ничего ему не сделали?

– Я тоже не понял этот момент. Отец говорит, что людей находили обглоданных и думали все на того мужика, потому что зверя в лесу не было. Думаю, он был оборотень или вроде того. Сторонились его все. Потом в революцию его убили и дом сожгли. Поэтому то место до сих пор выжженным кажется.

Все замолчали. И лес как-то сразу стих: не пели птицы, не трещали ветки, и ветер не дул. Лом повел вокруг своим фонариком и сказал:

– Пришли.

Мы стояли аккурат в центре той поляны. Место и впрямь выглядело будто выжженное – как я раньше не понял? Я не знаю, когда мы успели сюда добраться: минуту назад вокруг были живые деревья и звуки леса. Толстый робко смотрел на оцепление из мертвых деревьев и бубнил под нос:

– Как мы здесь оказались?

– Спокойно, Санек! Дядя Лом всех спасет. Здесь разожжем костер. Нечисть боится огня, я читал. Палатку поставим поближе. Спать будем по очереди.

– Зачем? – ворчал Толстый. – Ну если ты уверен, что знаешь правду, чего тебе еще, а?

Лом так и замер с рюкзаком на одной лямке:

– А тебе самому не интересно, Толстый? В твоей родной деревне, у тебя под толстым носом такая поляна, а ты… Может, в нашей жизни уже не будет ничего интереснее. Может, наша деревня больше ничем таким не отличится. Может, был колдун. А может, не было, может, здесь химическое оружие испытывали и завтра мы все умрем, как обещал лесник… Может, у нас тут Припять в миниатюре, а мы живем и не знаем!

– И ты хочешь проверить это не только на себе, но и на нас.

– Трусов не держу, – Лом широко повел рукой, показывая на ночной лес.

Мы ставили палатку, Лом воевал с костром. Обычно он зажигает с одной спички, а тут возился, наверное, полчаса. Мы уже палатку поставили, а он все возился. Поджигал бумажку, бумажка гасла. Поджигал еще раз, бумажка загоралась, подносил к хворосту – гасло все. При том что ветра не было, ни ветерочка, что само по себе аномально.

– Сырое, что ли, все? – ворчал Лом, ковыряясь в рюкзаке.

– А я говорил, пошли отсюда!

Толстого он не слушал. Он достал из рюкзака стеклянную бутылку с накручивающейся пробкой и плеснул на ветки:

– Сейчас как миленький загорится!

Запахло бензином. Костер действительно вспыхнул. Пламя взметнулось почти на метр, но тут же осело и загорелось ровно, как надо. Поляна и мертвые стволы озарились желтым светом, и наши тени у костра вымахали размером с дом. На секунду мне показалось, что их больше трех, но пригляделся: нет, все нормально.

– Водички принесите, – нарочито небрежно бросил Лом, и я понял, что ему тоже не по себе.

– А сам?

– За костром следить буду. Боишься – так и скажи.

– А кто не боится? Ты?

– Как вы мне надоели! – Лом взял котелок, фонарь и пошел через поляну к ручью. Надеюсь, хотя бы в правильную сторону пошел. Там ходу минут пять, заблудится Лом только так.

– Эй, я с тобой! – Толстый вскочил и буквально вприпрыжку пошел за Ломом. Я сообразить ничего не успел, как остался один на этой чертовой поляне. Вообще правильно – должен же кто-то следить за костром, но все равно было неуютно.

Несколько минут я слушал шаги Толстого и Лома. Они чавкали по грязи, хрустели ветками, оглушительно в ночной тишине. И мне было спокойно от этих звуков. Потом мне показалось, что звук не отдаляется, и это было странно.

Он не отдалялся. Совсем, ни капельки. В десяти шагах от меня среди мертвых деревьев хрустели ветки и чавкала грязь. Вот уже несколько минут кто-то за деревьями будто маршировал на одном месте. И идущих было больше двух!

Звук разливался по поляне, две, три, десять пар ног шагали где-то за деревьями. Ребята не оставили мне фонарик, и я вглядывался в темноту из-за костра. Костер только поглощал свет.

Ветки уже хрустели где-то у меня за спиной, и впереди, и справа, и слева, невидимые ноги подходили ближе. Я обернулся. Вход в палатку призывно чернел, но прятаться я отчего-то побоялся. Пока я снаружи, хотя бы вижу, что происходит. Я только отодвинулся от костра к палатке, чтобы прикрыть спину, ежели что.

Шаги приближались. Быстро, еще несколько секунд – и я увижу, кто там идет. Точно, что не двое. Человек десять или больше быстро шли ко мне из леса.

И вдруг раздался вопль!

Оглушительный, визгливый, он разнесся по лесу и ответил сам себе эхом. Он доносился из-под земли, и я почувствовал, как она завибрировала под ногами.

Я подпрыгнул, нырнул в палатку и одним рывком застегнул молнию. Земля как будто еще тряслась, я не сразу сообразил, что это мои собственные ноги. Я сидел на корточках в палатке у застегнутого входа, и меня трясло.

Кричали совсем рядом. Будто из-под костра или из-под меня самого. Может, это я кричал? Не…

Снаружи палатки засвистел ветер, и ветка корябнула по стенке. Сверху вниз одним резким движением, как будто собралась вспороть мою палатку… Только не было веток вокруг. Палатка стояла посреди поляны…

Шаги раздавались уже совсем рядом. Кто-то будто бродил вокруг палатки и – раз! – споткнулся о растяжку. Веревка глухо спружинила, брякнула как струна, под чьими-то ногами часто-часто захрустели ветки, под чьей-то решительной рукой вжикнула молния…

Я выкатился в темноту навстречу невидимому врагу. Я вскочил на ноги и стал вертеть головой, как ненормальный: кто здесь?!

Вокруг была темнота. В шаге от меня тлел костер. На темной поляне стояла тишина, ни ветерка, ни шевеления. Несколько секунд я стоял и слушал, вцепившись в трос палатки. Трос был не натянут. На земле поблескивал выдернутый колышек. Мой невидимый гость споткнулся или я сам сейчас выдернул?

В костре шумно шевельнулись угли. Я повернулся: старуха!

Она сидела так же, как в прошлый раз: с палочкой у костра. Белая прядь выбилась из-под платка.

– Я же тебе говорила, чтобы ты сюда не совался. – Голос у нее был скрипучий, нечеловеческий. – Кто сюда придет, здесь и останется. Беги! – Она кинула в меня головешкой.

Я поймал, обжегся и распахнул глаза.

Я сидел у костра спиной к палатке. Земля вокруг была истоптана. Следы большие, человеческие следы, размера, наверное, сорок пятого, точно не мои. На прогнувшемся тросе болтался выдернутый из земли колышек. Я потянулся воткнуть – и увидел свою руку. В ладони, в самом центре, наливался белый волдырь ожога.

В шею мне дунуло прохладой, в ноздри ударил странный запах сухой кожи и полыни. Похоже, но не так резко пахнет от стариков. Что-то шаркнуло по моей куртке, как будто пытались схватить, но не удалось. Сзади! За спиной мирно стояла палатка. Я заглянул внутрь – пусто.

Луна была высоко-высоко. Она была полной и светила, наверное, ярче костра. Впереди замаячил огонек фонарика. Наконец-то!

– Живой? – Лом сверкнул фонариком мне в глаза. – Ну вот и молодец. А Толстый испереживался, как ты тут без нас… – Лом болтал как ни в чем не бывало и прилаживал над костром котелок с водой. Толстый ковырялся в рюкзаке.

Через несколько минут в котелке над костром уже уютно бурлила гречка с тушенкой. На палках вокруг сохли наши сапоги. Я сидел на бревнышке, завернувшись в спальник, цедил чай из горячей железной кружки, чесал босые ноги о засохшую грязь и не мог поверить, что это та поляна, с которой надо бежать.

– А может, старуха – это просто старуха, – философски заметил Лом. – Померла тут где-нибудь и ходит теперь всех гоняет. Кто не своей смертью умер, те и становятся призраками.

– Думаешь, заблудилась и не вышла из леса?

– Или зверь какой задрал. Вы видели ее лицо?

Мы с Толстым закивали. Я отчего-то подумал про росомаху. Видел однажды, что она делает со зверем, попавшим в капкан. Честно говоря, видел только кровь, шерсть и пару косточек. Все остальное выела росомаха. Завалить парня вроде меня ей все-таки слабо, а старуху, думаю, осилит. Медведь опять же… Он еще голодный в мае, ягод нет.

Толстый задумчиво шевелил дрова в костре:

– Мне кажется, тут другое. Лес ведь каждый год кого-нибудь забирает. В том году две старухи ушли. В позапрошлом – парень из города… Да если бы они все в призраках ходили, тут бы уже было не протолкнуться!

Я молча расправлялся с кашей. Эти двое спорили об аномальных зонах и мертвых бабках.

– Вот если, например, кого-то зарезали да еще не похоронили – тогда да, он может стать призраком. А зверь задрал – дело житейское.

– А место-то при чем?

– Энергетика. Двести лет назад здесь кого-то убили, потом сто девяносто лет назад еще кого-то, и это все копится, копится… И когда земля уже хорошенько пропитана кровью…

– Да ну, фигня! Вся земля – одна большая могила.

– Ты не понимаешь. Должно так совпасть, чтобы и место, и время, и чтобы не за что, и… – Толстый сник. – Сам не знаю.

– Но местечко и правда стремное, – поддержал его Лом.

А мне уже было уютно, как дома перед теликом. Тепло, хорошо, и даже банальная каша с тушенкой на воздухе в лесу в тыщу раз вкуснее.

Лес молчал. Казалось, он слушает этот глупый разговор. Ветки не шумели на ветру, не пели птицы. Когда Толстый и Лом замолкали, у меня звенело в ушах от тишины.

– …А то оказалось поместье Салтычихи, и в этом пруду она утопила кучу народу, вот тебе и стоны по ночам! Вода – она же как зеркало, портал в мир мертвых.

Я перевернул свои сапоги над костром: еще чуть-чуть, и высохнут. По телу разливалось приятное тепло. Я подобрал ноги под себя, плотнее завернулся в спальник. Голоса Лома и Толстого слышались издалека, будто я под водой, а они уплывают от меня на лодке. Ноздри щекотал запах тушенки и костра. Одежда будет пахнуть им еще долго. На голову будто надели тяжелую мягкую шапку. Мне было тепло.

– Ну слава богу, тут люди есть! Привет, ребятки! Не возражаете? – Лом поперхнулся кашей, а Толстый вытаращил глаза. К нашему костру подсел дядька самого дикого вида: все лицо его закрывали борода и челка, только два глаза поблескивали в темноте.

– А я заблудился, думал уже не выйду. Как вы, местные, здесь ориентируетесь?

– Здрассте. – Лом гостеприимно протянул ему ложку, а Толстый спросил:

– Вы городской?

– Не местный, – коротко ответил дядька, а я опять заметил, что даже не вижу его рта. Ложка с кашей исчезла в бороде и вернулась пустой. Дядька счастливо зажмурился:

– М-м… горяченькое. Я вас сейчас тоже угощу. Он торопливо полез в карман, достал промасленный сверток и развернул. В свертке лежали раздавленные плоские пирожки, видно было, что дядька долго таскал их в кармане.

– Берите-берите. Мне бабка с собой много напекла.

Отказываться было неудобно. Пирожок был слишком масляный и странно пах диким мясом. Этот запах ни с чем не спутаешь. Отец Лома иногда угощает нас котлетами из лося. Вот у них похожий запах, но не совсем то.

Лом и Толстый не глядя заглотили по пирожку, промычав «спасибо». А я уже наелся. Видя, что дядька наблюдает, отвлекал его вопросами, чтобы потихоньку выкинуть надкусанный пирожок:

– Вы охотник?

– Бывало по молодости, ходил с ребятами. Очень уважал это дело.

– А теперь что же? – Я метнул пирожок в костер, и он вспыхнул, будто состоял из одного масла.

– А теперь я не тот, глаза не те, да что там! – Он махнул рукой и со звоном кинул ложку в пустой котелок.

Я будто проснулся от этого звона. Взглянул еще раз на нашего гостя: странно он был одет. Вроде все как у людей: штаны, рубашка, сапоги, а какие-то не такие, не как у всех. И еще он отбрасывал две тени.

Я подумал, это игра света, специально пересел поближе к нему: будет у меня так же или нет? Нет, у всех была одна тень, и только у нашего гостя две. А Толстый и Лом клевали носом у костра и ничего не замечали.

Проснулся я от холода. Костер давно погас. Я лежал босиком на бревне у холодного кострища, и меня трясло. Ребят рядом не было – дрыхнут небось в палатке, не стали меня будить. Я размял замерзшие пальцы на ногах и потихоньку встал. В ногах забегали иголочки, и голова закружилась. Уже рассвело. Часы показывали половину пятого. Птицы непривычно молчали – ах да: аномальная поляна. Черные деревья окружили меня. Под ногами была голая глина и ни травинки живой. Наши сапоги так и висели на рогатинах над кострищем. У самой палатки прямо на земле валялась майка Толстого. Интересно, на голую землю роса выпадает? Я подобрал майку – мокрая, с налипшей жесткой шерстью (У Толстого жутко приставучий пес) – и пульнул в открытую палатку.

Никто не завопил. И даже не буркнул сонно «Отвали!». Я встал на четвереньки и залез в палатку: никого не было.

Спальники ребят лежали неразвернутыми на голом тряпичном полу. У стены стояли рюкзаки. Не ложились? Ушли куда-то ночью, не взяв меня? А может быть, этот без лица, наш ночной гость?.. От растерянности я шарил руками по палатке, ища неизвестно что. Потом выскочил и завопил на весь лес:

– Толстый! Лом!

Даже эхо мне не ответило. Ноги коченели, и пальцы на руках тоже. Меня трясло.

– Отошли на минутку. Сейчас придут. – Я сказал это вслух и уперся взглядом в торчащие над кострищем сапоги. Не ушли бы мальчишки босиком. Что-то случилось, и этот, который ночью приходил…

Я тогда отчего-то вспомнил про снежного человека, в газете читал. Его так и описывали: большие ступни, много волос на лице. Он в лесу хозяин, и если ему что не понравится, может тебя сожрать. В той газете было несколько глупых историй о таких встречах: один бросил окурок и три часа плутал по лесу, каждый раз возвращаясь к своему окурку, пока не догадался подобрать. Тогда и вышел из леса. А рядом с окурком он видел здоровенный человеческий след. Другой по ошибке срубил живое дерево, а наутро нашли одни косточки и огромные следы с налипшими шерстинками. Третий просто поставил палатку в неподходящем месте, тогда снежный человек показался ему сам и велел убираться. Этот третий очень подробно описывал свою встречу, у него в психушке теперь много времени на эпистолярные упражнения…

Дома на диване эти истории казались мне чепухой, а тогда, на холодной поляне, стоя босяком на земле, я не мог понять, от чего трясусь, от холода или страха.

Я заставил себя обуться, собрать палатку и вещи ребят, взвалил это все на себя и пошел прочь от этого места. Когда они вернутся (мне казалось, что никогда), увидят – палатки нет, то поймут, что я пошел домой.

За пределами поляны орали птицы, шелестели листья на ветру, мне сразу стало легче. Даже казалось, что нет никакой аномальщины, ребята просто меня разыграли. Сейчас Толстый выскочит из кустов… Не выскочил.

Я вошел в деревню навьюченный и запыхавшийся. Часы показывали все так же половину пятого – ударил я их, что ли, в лесу? Почти сразу на меня выскочил Толстый, босой и без майки. Выхватил у меня свой рюкзак, бормоча: «Давай, пока мать не увидела», – и умчался вдаль. Я так ошалел, что не успел ничего спросить.

Дома меня встретили сосед дядя Коля с винтовкой и мать с оторванным куриным крылом. Они сидели во дворе и озабочено переговаривались.

– Хорошо, что ты пораньше вернулся. – Мать увидела меня и взмахнула оторванным крылом. – Ночью волки приходили. Чего им весной неймется?! Видал? – Крыло я уже успел разглядеть детально: Белуха, моя любимая курица. Она правда была похожа на кита.

– Да совсем озверели! – ворчал дядя Коля. – Ты не расстраивайся, починю я тебе инкубатор, будут к осени цыплятки. Вот Шамана с цепи утащили… Может, и не волк, а кто покрупнее. Эх, жаль пса!

Шамана было и впрямь жалко. Пес был огромный, в холке мне по пояс. Дяди-Колина гордость и охотник хоть куда. Я не представлял себе волка, способного с ним справиться. Хотя они стаями нападают…

Я бросил вещи и пошел проверять, добрался ли до дома Лом. На стук никто не отозвался – рано еще, что ли? Часы встали, и я понятия не имел, сколько там натикало. Толкнул дверь, вошел. Первое, что бросилось в глаза, – здоровенные часы над кухонным столом. У них был дурацкий позолоченный браслет, как будто великан снял их с руки и повесил на стеночку в этом кукольном доме. Они показывали половину пятого.

Я потихоньку прошел к комнате Лома, толкнул дверь. Мне навстречу тут же выскочил ошалевший Лом и зашипел:

– Шмотки принес?

Я протянул ему рюкзак. Лом цапнул и, бросив: «Вечером зайду», вытолкнул меня в коридор.

Уходил я медленно, нарочито скрипя половицами и громко топая во дворе. Уже за калиткой услышал в спину старушечий голос: «Часы встали – к покойнику». У Лома нет бабки и по соседству бабок тоже нет. Я подумал, что мне просто показалось.

Глава IV. Лес потревожили

Назавтра после школы Киря пошел к физичке расспросить о хозяине дневника. Во дворе его встретил физичкин Серега и радостно сообщил:

– А мать болеет!

– А то я не знаю! Пусти, дело есть.

– Да она и нас-то к себе не пускает, говорит, заразная. «И нечего вам, – говорит, – школу пропускать».

– Да ты что, санитарка злая, что ли?!

– Ничего не знаю. Вали отсюда, а то мне тоже влетит! – Серега частенько нарывался. Знал, паршивец, что училкиного сынка бить не будут. Но проучить-то можно? Киря наклонился к нему и зловеще прошептал:

– А знаешь, что у нее?

– Точно, что не Эбола, – вздохнул Серега. – Я доктора уже спрашивал.

– Правильно, у нее кое-что похуже. У нее трупный вирус!

Серега с любопытством наклонил голову.

– Про трупный яд что-нибудь слышал? Говорила тебе мама: «Не трогай дохлого крота». Почему? Потому что в нем трупный яд. А сама-то она почти каждый день трупы режет!

– Какие?! – На физиономии Сереги был такой восторг, что Киря вдохновенно продолжил:

– Учеников! Шучу. Ну курицу там или мясо она же готовит! Это все тоже трупы. И пока они сырые, в них есть трупный яд! Вот и представь, что она резала курицу и порезалась сама.

– И заразилась?

– Да!

– Она что, умрет? – недоверчиво спросил Серега.

– Хуже! Если живой человек заражается трупным ядом, он превращается в зомби!

– Круто! – взвизгнул Серега и умчался делиться новостью с сестрами. Вот они-то ему и всыплют за такие глупости.

Васек пришел вечером почитать странный дневник. Пока ждали электричества, Киря пересказал ему «краткое содержание предыдущих серий». Друг был скептиком:

– Глупости! Если б такая поляна была, вся деревня бы об этом судачила, и мы бы знали.

– Но бывает же, что человек в лесу пропадает. Почти каждый год!

– Так это везде так. На то он и лес: кто замерзнет, кто заблудится, кто медведицу встретит. Поляна тут ни при чем.

– А старуха? И этот в бороде?

– Вот в такие сны я верю! Мне однажды покойная бабка приснилась. Сказала: «Вася, шапочку надень». А наутро мне сосулина на башку свалилась – вот такая! Был бы без шапки – точно бы череп раскроила!

– Помню! Ты еще в школу не ходил, мы над тобой ржали. Хорошо, а эти-то отчего сбежали, по-твоему?

– От того и сбежали с поляны, что кошмары снились. Я б тоже сбежал. Братец рассказывал, как однажды уснул в тайге у костра, и ему приснилось, что он никогда больше отсюда не выйдет. Так он вскочил и так рванул оттуда, что за пять минут из леса выскочил! Я думаю, это защитная реакция организма такая. Мобилизация. Подсознание само тебе показывает всякие страшилки, чтобы ты перестал валять дурака и сделал, что требуется для выживания. Ну как от кошмара просыпаться за минуту до звонка будильника. Тут не кошмар важен, а то, что вставать пора.

У Кири тоже такое было, и он почти согласился:

– Ну ладно, а волки?

– А почему в деревне не могут озоровать волки? Может, сон к тому и был… – Васек замолчал, пересел за стол у окна и стал философски рассматривать улицу через прицел винтовки:

– Удобно тут у тебя! Враг не пройдет! – Он дурачился, а Кире и впрямь было неуютно в последние дни: электричества нет, холодает, физичка заболела как раз, когда нужна… Апокалипсис прямо.

– А ты что будешь делать, если правда придет враг?

– Завязнет на наших дорогах. Брательник на «Волге» вчера увяз, полночи выталкивали. Скорее бы подморозило уже…

– Ну это смотря кто придет. Некоторым твои дороги до фени.

– Ты что, правда каких-то снежных людоедов ждешь? Совсем крышу потерял, ужастиков начитавшись?

Под окнами взвыл Пират. Не взвыл, а взвизгнул, будто болонке на хвост наступили. Киря прилип к стеклу. Уже давно стемнело, во дворе можно было различить только светлые доски будки да истоптанную блестящую грязь. Васек сорвал подвешенный фонарь, и ребята рванули вниз.

Во дворе уже стояла мать и светила фонарем куда-то в огород. У ног ее валялась убитая курица. Киря заглянул в будку. Пират сидел, забившись в угол, и таращился виноватыми круглыми глазами. Киря вытянул его за цепь, посветил… Вроде цел. Мать все так же светила в огород – неужели волка искала? Они приходят иногда зимой, но сейчас еще не зима…

– Видела кого?

Мать дернула плечом:

– Да мелькнул в огороде серый хвост. Вася, ты в следах разбираешься? – Она направила луч под ноги, Киря и без Васька узнал продолговатый волчий след:

– Есть. Рано вышли в этом году. Мам, я возьму Пирата в дом?

Мать кивнула, и, как по команде, на улице зажегся фонарь. Свет его бил далеко, освещал и дом, и двор, и часть огорода. Из-за пустой грядки, как из окопа, выглядывала узкая серая башка, ослепленная светом фонаря.

Пока Киря думал, что это хороший повод выпросить назад патроны для винтовки, мать схватила палку и застучала по бочке для дождевой воды. Звук получался металлический, противный, тут любой сбежит. Волк подпрыгнул и рванул прочь по грядкам.

– Вот наглая морда, а?! Вася, домой один не ходи. И ты один не ходи его провожать. Отца дождитесь, пускай вас конвоирует. Надо же, а? Вроде и не зима еще… – Она ушла в дом.

Киря отстегнул Пирата и пошел за ней. Последним плелся Васек и в унисон с матерью бубнил под нос про осень и обнаглевших волков. А Киря думал, что у того парня из дневника тоже деревню атаковали волки. Разные бывают совпадения, но от этого было жутковато.

Пирата они затащили с собой на чердак – для компании. Врубили ноут и наконец-то стали читать.

* * *

Вечером Лом не зашел. И Толстый растворился в своем доме, как не было. Я полдня торчал на кухне у окна, собирал с дядей Колей инкубатор, а Толстый ни разу не вышел на крыльцо. Не было видно и его пса: на пустой конуре болтался обрывок цепи.

– У Толстого тоже пса утащили?

– Не видел, – пожал плечами дядя Коля. – Мог ведь и сам сорваться и удрать. Со зверем шутки плохи. – Он в сто первый раз проверил температуру в инкубаторе, сказал «все» и ушел.

Мать уехала в город за новым замком, я был один, и часы на моей кухне тоже показывали половину пятого. Я болтался по дому, по привычке поглядывая на вставшие часы, и ждал ребят.

Скоро в дверь постучали. Я крикнул: «Заходи!» – но никто не зашел.

– Оглох, что ли, Толстый? – Я выскочил в коридор и рванул дверь на себя. Смеркалось. Где-то далеко выла собака. А за дверью никого не было.

Я шагнул в темный двор: никого. Где-то совсем рядом в самое ухо бормотал старушечий голос:

– Она открыла на стук – никого нету. Только сквознячок задел ее, как плечом, будто кто-то прошел в комнату. В ту же ночь свекровь и померла. Так смерть приходит.

Я не успел удивиться, как ошалел от свежего ночного воздуха! От него сосало под ложечкой и хотелось выть, рыдать и петь во весь голос. Я спрыгнул с крыльца, выскочил за калитку и побежал.

Над деревней стояла огромная луна, и трава серебрилась в ее свете. Высокие стебли щекотали мне ноги и лицо, я бежал, рассекая их носом. Подходящее слово «эйфория», но все равно не то. Я чувствовал все вокруг яснее и сильнее. Мой маленький мир – деревня на три улицы – стал совсем моим, словно я проглотил его и наслаждаюсь послевкусием. Со всех сторон ко мне летели запахи: травы, молока, печного дыма, дерева. Живые вишни во дворах пахли совсем не так, как живые яблони, а в горках сухих дров каждое полешко имело свой запах. Я чувствовал, как в заборе подгнивают две доски, а на подоконнике в ближайшем доме чудесным пурпурным цветом зацветает фиалка. Я слышал запах пота, снов, земли и множества мелких трещин на руках: тетя Катя спала, умаявшись в огороде. В каждом доме, перебивая друг друга, тикали часы, в каждом, кроме трех домов. Отчего-то меня это не волновало. Мне хотелось бежать, чтобы трава хлестала по физиономии, кричать и громко петь. Мне было хорошо.

Небо стояло выше, чем обычно, а по земле я едва не скреб животом. Ладони кололи прошлогодние сухие травинки, но отчего-то было не больно, а щекотно. Я пробежал всю улицу, пока не осознал, что стою на четвереньках. В лунном свете я не узнал своих рук. Пальцы стали короче, ногти длинные и черные, каждый сам длиной с палец. Мои три волосины на руках разрослись в густую бурую шубу, покрывающую все тело. Ее можно было взъершить, напрягая мышцы на боках и в холке. У меня была холка! Во рту непривычно мешали крупные клыки и язык, длинный-длинный, я мог легко достать им до носа и накрыть переносицу. Если скосить глаза, как будто кривляешься, можно было разглядеть широкую звериную морду, черную носопырку с огромными ноздрями и собственный язык, гуляющий по этой носопырке… Я так и замер на бегу.

Звериное тело, которое я рассматривал изнутри, было моим собственным. Но в нем было здорово! Я не мог заставить себя отвлечься от накативших запахов, звуков, от этой лунной эйфории и странной щекотки в животе, чтобы осознать и хоть испугаться для приличия. Мне было не страшно, мне было хорошо. Я не бежал, я летал. Кто сказал, что медведи неуклюжие? Кто сказал, что медведи косолапые? Даже когда я стоял на земле, меня не покидало ощущение невесомости и единения с миром. Я был частью этой деревни, ее воздухом и землей и, наверное, думал, что сплю. Во сне очень похожие ощущения…

С параллельной улицы потянуло зверем и железом. Мелкая собака заметалась у конуры, выгнула спину и дернулась как в последний раз. Тренькнула цепь, звено разомкнулось, и побежали-побежали по сухой земле мелкие лапки. Беги, псина! Спасайся, зверь уже близко.

Зверь торопливо трусил огородами в сторону дома, откуда сбежала псина. Медвежий запах тяжелым тулупом окутывал запахи человеческие. Машинное масло, дым от костра, вспоротый червяк на рыболовном крючке, земля, сырая вода из-под земли. Наверное, так пахнут все деревенские мальчишки весной. Это были мои родные запахи, от которых становилось легко и спокойно. Это был мой друг.

Я побежал ему навстречу, рассекая носом пахучую траву. Вспугнутые жуки маячили у меня перед глазами и садились на голову. Звезды были дальше, но ярче, я видел небо четко, как в книжке по астрономии.

В сарае завизжала свинья. Она чуяла приближение зверя и металась, снося перегородки загона. Ее желтоватые копытца буксовали в навозе, а щетинки на теле стояли дыбом. Я слышал, я чувствовал, какие они, оказывается, длинные, эти щетинки, не с палец даже, а с ладонь. Всю жизнь в деревне живу, а не замечал. Зверь, пахнущий как мальчишка, бежал на визг. Страх только раззадоривал его. У меня у самого сносило крышу от чужого адреналина: хотелось бежать, кувыркаться и ловить мошек ртом. И малинки. Эх, не поспела еще!

…Лом чувствовал другое. От него потянуло слюной и яростью так, что я даже притормозил. Он был другой, Лом. Не такой, как я. Его шерсть на холке стояла жестким гребнем, его глянцевая губа обнажила клыки в оскале. Он не был рад новому телу, его не интересовали мошки и даже малина. Он был голоден, и визг свиньи только придавал ему скорости.

При мысли о сыром мясе меня по-человечески затошнило. Я даже испугался, что проснусь не вовремя, не досмотрев такой волшебный сон. Я уже подбежал к дому, зашел через калитку, выломав нечаянно несколько досок, и увидел, как с другой стороны Лом лезет через забор.

В доме проснулся человек. Заскрипела провисшая сетка кровати. Ноги с огромными шишками у больших пальцев коснулись облезлого дощатого пола. Рука стянула со стула штаны, звякнув пряжкой ремня. А зверь-мальчишка ничего не замечал! Он бежал к сараю, опьяненный адреналином свиньи, он бежал к сараю и топал так, что, наверное, в доме было слышно. А человек уже влез в жесткие кирзовые сапоги, взял винтовку и задергал защелку на двери.

Грохнула дверь сарая. Лом с разгону пробил ее глупой башкой и оказался в западне. Сарай был не сараем, а старым строительным вагончиком из какого-то металла. Только дверь была дощатой, а стены головой не пробьешь.

Человек выскочил на крыльцо. В глаза мне шибанул свет фонарика, и через секунду грохнул выстрел. В сантиметре от моего уха от бревна в поленнице отлетела здоровенная щепка.

Мир замолчал. То есть я оглох от выстрела. Человек в сапогах беззвучно шевельнул рукой – перезаряжает. Я спрятался за поленницу, вскарабкался по дровам и перевалился через забор. Воздух завибрировал – еще один выстрел. Распахнулась калитка, и человек в тяжелых сапогах побежал за мной.

…А балбесина Лом в сарае, ничего не видя и не слыша вокруг, счастливо потрошил свинью. Меня тошнило от запаха крови, мочи и пороха, но убегать было нельзя: Лом в ловушке. Как только человек потеряет меня из виду, он пойдет проверять, как там скотина. А там – здрасьте: мой друг откушать изволят. Чавкает и жмурится, не слыша даже выстрелов, иначе давно бы удрал.

Я убегал не торопясь, дразня человека с ружьем, чтобы дать Лому спокойно уйти. Я залегал в траве и выскакивал перед самым носом. Человеку было трудно одновременно светить фонариком и целиться. Чтобы выстрелить, он отпускал фонарь и тот повисал на запястье в веревочной петле. Человек стрелял в темноту. Он был беспомощен, а я все видел и, казалось, даже слышал его мысли. А может быть, он так ругался, что до меня доносились вибрации воздуха.

Лом ел со вкусом, не торопясь, как воспитанный мальчик. Я скакал оленем по траве, окончательно оглохнув от выстрелов, и ворчал про себя: «Еще вилочку возьми, балда!»

По дальней улице к нам бежал еще один зверь. Запах крови разбегался по деревне веселыми ручейками и не мог не привлечь Толстого. Через несколько секунд хрустнули доски в заборе, тяжелые лапы громыхнули по жестяному полу вагончика. Мои друзья встретились, и я животом почувствовал: сейчас будет драка. Толстый претендовал на половину свиньи, Лом не хотел отдавать добычу. Я даже увидел краем глаза, как блеснули в темноте клыки.

Я скатился в канаву и затих. Человек искал меня фонариком: лезвие луча ходило по траве туда-сюда. В сарае рычали. В сарае вздымалась шерсть на холках, обнажались в оскале клыки до белых десен и гулко капала на железный пол слюна. Серебристые клыки продырявили звериную шкуру, и мальчишка под ней взвизгнул так, что человек с ружьем наконец оглянулся на сарай. Я торопливо выбрался на траву, и тут же грохнул выстрел. Мимо.

Лом в сарае поборол Толстого и выбирал место, куда бы цапнуть. Я крикнул им: «Бегите!» – и медвежий рев разнесся по деревне. Это теперь мой голос. Лом в сарае навострил уши и на секунду ослабил хватку. Толстый вывернулся и, вместо того чтобы бежать, сам навалился на Лома.

Из домов уже выходили соседи: кому понравится канонада под окнами среди ночи! И этот мой вопль… Многие были с ружьями. Ноздри мои окончательно забил запах пороха и железа. А мальчишки все дрались. А я все отвлекал людей: бегал по траве, то выскакивая, то прячась.

…Когда выстрелы грянули сразу с трех сторон, я понял, что доигрался. Горячий металл вонзился мне в бок и в лапы. Трава защекотала раны, и запах пороха навалился на меня глухой ватной шапкой. Я почувствовал, как Толстый и Лом наконец-то удирают из ловушки-сарая. Мне стало спокойнее.

Люди светили фонариками в глаза и окружали меня тесно-тесно – я мог бы махнуть лапой и оторвать кому-нибудь нос. Я отчего-то не понимал, о чем они говорят: вроде по-русски, а ни слова не разберешь. Страшно быть в чужой шкуре. Один переломил ружье: добьет!

Я поднялся на лапы. Боль резанула в груди и отдалась в голову, но я устоял. Люди отшатнулись одной большой волной, в хороводе лиц я увидел мать. Она что-то сказала этому, который переломил ружье, и притопнула на меня, будто отгоняет собачонку. Я оттолкнулся и прыгнул в темноту.

Кое-как, хромая на две ноги, я добрался до своего двора и спрятался в дровяном сарае. Улегся на теплых досках и чувствовал, как потихоньку отпускает боль и затягиваются раны. Нос мой сам докладывал обстановку: Лом пошел гулять по деревне, сытый и довольный. Толстый забрался в курятник к дяде Коле, а сам дядя Коля с ружьем еще ищет Лома в соседском дворе. Шумно было, как днем. Во дворе, где Лом потрошил свинью, собралось человек десять с ружьями. Я не понимал, о чем они говорят, но догадывался: ищут диких зверей для расправы. Было странно думать, что зверь – это я.

Почему так? Тогда я винил во всем аномальную поляну и еще немножко надеялся, что сплю. Раны быстро затягивались, боль отпускала, и с каждой минутой мне все больше казалось, что сейчас прозвенит будильник.

Я слышал, как пришла мать, заглянула в мою комнату и заворчала над пустой кроватью. Потом опять ушла к этим, с ружьями. Искала меня. Утром, если это не сон, кто-то получит втык и комендантский час.

Мне вдруг стало так себя жаль: ни за что получил три пули и в придачу – друзей-хищников. И не так уж это здорово – медвежья шкура: что хорошего, когда любой готов тебя пристрелить?! А ты даже не понимаешь, о чем они говорят, пока целятся! И за что мне это? И как чешутся раны!

Ходить было уже не больно. Я потихоньку выбрался из сарая, кое-как забросал грязью свои кровавые следы во дворе, потом долго пытался отмыть лапы в луже. Когда хлопнула калитка, впуская мать, я лежал в своей кровати, вцепившись в уже голые коленки и укрывшись с головой. Меня знобило. Я так и не понял тогда: приснилось мне или нет. Не помнил, как превратился обратно. Если меня правда не было полночи, мать все равно не станет будить. Нотации подождут до утра.

* * *

– Ну вот, а ты говоришь – волки. Медведь! Оборотень! Жаль, физичка к себе не пускает. Хотел ей фотку показать…

– Думаешь, она расскажет тебе продолжение и не надо будет электричества ждать?

– Думаю, она скажет, правда это или так, сочинял парень на досуге. Она же их знала!

– Сочинял, я тебе говорю. Оборотень не помнит себя в звериной шкуре. А этот все так детально описывает… И с чего им оборотнями становиться – их в лесу никто не кусал!

Из-под стола выскочил Пират и с лаем бросился на окно. Мальчишки прилипли к стеклу. В темном дворе на черной грязи были хорошо видны блестящие серые спины. Три или четыре. Они неспешно протрусили мимо дома и скрылись в огороде.

– Знаешь, что я думаю? Если зверье из леса выходит, значит, кто-то потревожил лес. Может, все-таки есть в дневнике доля правды? Аномальная поляна, к примеру.

– А почему волки вышли только сейчас?

– Сам посуди: мы читаем дневник, бередим прошлое, то место в лесу, оно чувствует колебания в ноосфере…

– Да ну, бред!

– И ничего не бред! Во всяких там передачах про потустороннее всегда говорят: привидения являются к тем, кто в них верит. Вспомнишь о потустороннем – вот и оно!

– Ну да, если во всякую муть верить, она начнет мерещиться!

– А волки нам тоже померещились?

Васек пожал плечами и засобирался домой.

Глава V. Если это война

– Чертовы электрики! – Отец подобрал здоровенную палку и закинул на плечо, как удочку. Они с Кирей уже проводили Васька и шлепали по грязи домой. В луч фонаря то и дело попадались продолговатые волчьи следы. – Это все из-за света, – ворчал отец. – Когда тут и там окна светятся, зверь видит огонек и не лезет. А когда темнота – думает, что никого нет или спят все, и тогда идет на промысел. Все хищники же ночью охотятся, вот и приспособились.

Волков было много. Пока до Васька дошли – двух увидели прямо на дороге. Несколько секунд звери стояли в луче фонаря, слепо таращась на людей, пока отец не шуганул. И всюду были следы. Во дворах голосили собаки, кто-то уже отвязывал свою, кто-то плотнее запирал дверь курятника, впереди раздался выстрел…

– К утру уйдут, – сказал отец и потихоньку отсыпал Кире патронов из кармана. – Матери не говори. И, сам понимаешь, это на крайний случай.

Киря, конечно, закивал: на крайний, а на какой же еще… Наконец-то у него появились патроны!

К утру волки не ушли. Выпал снег, и Киря еще из окна увидел наглые продолговатые следы: две дорожки от калитки к огороду. За забором по улице тоже тянулись цепочки следов, три или четыре. Эти были грязные, буроватые на белом снегу. Кровь. От соседского забора отшатнулась кудлатая тварь и потрусила по дорожке. Не боится!

Пират вылез из-под дивана и вопросительно поскреб лапой дверь. Выпускать его не хотелось. Еще меньше хотелось куда-то идти самому. В школу с винтовкой, пожалуй, не пустят, а идти безоружным, когда тут волки шляются…

Киря привязал Пирата на веревку, вывел во двор. Пока выгуливал, позвонил Ваську:

– В школу идешь?

– А что, уже мороз?

– В окно выгляни!

– Волк… Под окном сидит, на меня, зараза, смотрит. Это что, прикол такой?

– Да нет, Вась, это волк. Посиди дома, книжечку почитай.

– Я лучше ружья почищу, если брат не запер. – И отключился.

Отец уже уехал на работу: машины во дворе не было. Мать вышла на крыльцо, звеня капканами. Киря не знал, что они вообще в доме есть: отец редко выезжал на охоту и брал только ружье. Мать оценила Пирата на веревке:

– Вот правильно, не отпускай его. И сам никуда не ходи. Эти твари, похоже, бешеные, – она кивнула за забор. По улице беспечно трусила парочка волков.

– Почему?

– Если зверь средь бела дня выходит к людям, он точно психикой повредился. Или оголодал. Да только рано им еще голодать-то: осень – жирные зайцы, жирные мыши. Еще никто не околел от холода и не забился под снег.

Киря мысленно с ней согласился. И опять подумал про растревоженный лес. А где тогда остальные животные?

Над домом, оглушительно стрекоча, пронеслась стая сорок. Она была огромной, как туча. Сороки закрыли небо черными крыльями, сразу стало темно. И орали. Орали, как будто их ловят за хвосты невидимые руки. Долго, наверное пару минут, огромная стая улетала прочь от леса. Киря смотрел и думал, что спит. Он такое видел только в кино про войну и всякий там апокалипсис. Пират на веревке задрал башку и завыл.

Наконец небо прояснилось: сороки улетели. Мать так и стояла, ошарашенно глядя вверх:

– Никогда такого не видела. Охотников они так не боятся. Волки, теперь сороки… Будто лес потревожили.

Это «лес потревожили» царапнуло нервы. Киря всматривался в далекие кроны сосен и говорил себе: ерунда. Всякое может быть, но точно не оттого, что он читает этот чертов дневник. Или оттого? А может, правда война? Может, город уже разбомбили, а они тут сидят без электричества и ничего не знают?

– Мам, а в деревне есть какой-нибудь радиоузел? Ну, столб с матюгальником, как в старых фильмах?

Мать покачала головой:

– Разбомбят нас, а мы и не узнаем кто. – Дурные мысли заразны.

Она погнала Кирю в дом, но он захотел поставить капканы. Мать не стала спорить. Один они поставили у курятника, один почти у самого дома. А больше капканов и не было. Пират таскался за ними с растерянной мордой. Иногда он садился на хвост и подвывал. Говорят, собаки чуют беду.

Уже в доме мать выдала Кире коробку патронов:

– Отцу не говори. И, сам понимаешь, на банки не разбазаривай.

Киря уже забыл, когда последний раз он стрелял по банкам.

На чердаке было прохладно и от этого неуютно. Киря только сел у окна, как услышал выстрел. Второй, третий… За окном ничего не происходило, но и так ясно: старики, женщины, кто остался дома, проснулись окончательно и отстреливали бешеных волков.

Небо опять закрыла гомонящая стая. Свиристели вроде. Когда их целая туча, одну птичку не разглядеть. Они орали звонко, высоко, будто сотням котов наступили на хвосты. Котов, кстати, не видно. Киря не поленился спуститься с чердака в комнаты и обыскать все излюбленные кошачьи места. Нету. Ушли гулять, глупые, попадутся волкам…

На кухне мать крутила настройку древнего радиоприемника. И где только нашла, не говоря уж о том, где взяла к нему батарейки. Приемник шипел, иногда для разнообразия выдавал какую-нибудь попсу, но мать не сдавалась.

– Черт-те что! – пожаловалась она. – Передают всякую муть, а мы тут сидим…

На улице грохотали выстрелы. Самая настоящая война. Мы тут сидим, а надо хватать винтовку и бежать мочить волков, мстить за кошечек! Киря так и сделал. Потихоньку, не хлопнув дверью, вышел во двор… И буквально наткнулся на волка!

Тварь стояла в шаге от него и морщила нос в оскале. Киря вскинул винтовку. Рука тряслась, он еще ни разу не убивал. Волк скакнул в сторону и припустил прочь, за сарай. Знает ружье. Точно не бешеный, бешеному было бы все равно. Киря запульнул камешком в сарай, и волк драпанул оттуда огородами.

Тут и там слышались выстрелы. Винтовка оттягивала руку. Киря огляделся: – вроде во дворе волков больше нет – и вышел за калитку.

По улице шла баба Таня своей жутковатой вихляющейся походкой. Шла себе вдоль домов, конечно, безоружная. За ней бежала целая вереница волков.

Вот тогда Киря испугался! Он не раз видел в кино, как людей разрывают волки, но живьем, средь бела дня, да на собственной улице… К тому же в кино не показывают самое страшное. Один из волков чуть прибавил скорости и поравнялся с бабой Таней. Сейчас! Сейчас вожак одним броском свалит жертву, и тут же остальные волки как муравьи облепят ее и будут рвать, рвать, каждый в свою сторону… Киря зажмурился и пальнул в воздух. Когда он открыл глаза, баба Таня лежала лицом на земле и держалась за плечо. Стая стояла хороводом вокруг и шевелила ноздрями.

Киря опять вскинул винтовку и потихоньку пошел к бабке мимо волков. Они скалились, но пятились. Добычу отдавать не хотели, но знали, что такое ружье. К ним нельзя поворачиваться спиной. А как, когда стоят они хороводом вокруг бабы Тани, а тебе к ней и надо? И тогда Киря выстрелил еще.

Волки неохотно отбежали на несколько метров. Баба Таня сидела на земле и ошарашенно мотала головой:

– Это что же такое?! Это мне за мои грехи… – Рукой она зажимала плечо. Киря шагнул к ней, и в нос шибанул резкий запах аммиака: давненько не мылась бабка. А на лицо она была вовсе не бабкой: может, лет на двадцать постарше матери.

Хлопнула калитка. Из ближайшего дома выскочила тетя Лена – жена школьного завхоза – и стала бабку поднимать:

– Идемте-идемте, я врача уже вызвала… Киря, марш домой! Тебя мать обыскалась.

Мать уже бежала к нему по улице с двустволкой наперевес:

– Идем телевизор смотреть. Электричество дали.

Они успели к местным новостям. Противный курносый парень вещал, что в тайге случилась невиданная миграция зверей и птиц. Озерки атакует росомаха, Болшево – волки, и, возможно, виной всему засушливое лето с лесными пожарами.

– Животные оголодали, – вещал этот тип, – и теперь ищут более кормовое место. Возможна эпидемия бешенства: они подходят слишком близко к жилью, это ненормально для дикого зверя. Соблюдайте осторожность, прививайте собак…

– Бред, – оценила мать, и Киря с ней согласился. – Нормальное было лето, не хуже прочих. А такой миграции я, сколько живу, ни разу не видела.

– Они не бешеные, мам. Они ружья боятся.

– Ты давай не геройствуй! Если зверь правда бежит из леса, то сам уйдет. Одно дело, когда во двор лезут и нападают…

– Они ж на бабу Таню напали!

За окнами стихли выстрелы, похоже, все прилипли к телевизорам и смотрели эти глупые новости. Журналисты понятия не имеют, что такое случилось в лесу, что никто там оставаться не хочет. Но высказаться-то надо!

– Мам, а когда медведь спать ложится?

– А как жрать ему нечего будет, так и ляжет. Брусника в лесу еще стоит, так что, может, и медведя дождемся.

Вместо медведя пришел Васек, деловой, с тяжелой лопатой для обороны, и объявил, что хочет почитать дневник вместе с Кирей. Киря, кажется, даже забыть успел о злополучном дневнике. Но, конечно, включил старенький ноут.

* * *

Вечером ко мне опять постучали. Я сидел один (Толстый и Лом с утра куда-то уехали без меня), и тут раздался стук.

– Заходи по одному!

Никто не зашел. Я прошел в коридор и выглянул в окно. Стемнело, мать засиделась у соседки. Над входной дверью горел маленький фонарик из консервной банки (мы на «труде» делали), а у двери никого не было.

Я вышел на улицу и втянул носом волшебный запах летнего вечера. Люди не бывают так счастливы, как я – медведь. Земля стремительно приблизилась к лицу, и травинки защекотали ноздри. Я взревел от восторга, плюхнулся мордой в траву и стал валяться, дергая лапами и кривляясь, как собака.

В сараюхе у дяди Коли дремали теплые кролики, по-кошачьи поджав лапки и смешно втянув головы; физичка у себя дома валялась в постели, читала какую-то ерунду и хихикала.

По соседней улице уже бежали мальчики в звериных тулупах, у меня под ложечкой засосало от этого жуткого сочетания запахов: мальчишки, запертые в тела зверей: задерут кого-нибудь, расшалившись, утром ничего не вспомнят. Я побежал за ними.

В доме, куда спешили Толстый и Лом, не было никакой скотины. За низким окошком с выстиранными на реке занавесками стояла старинная металлическая кровать с шишечками. На кровати уже много лет лежала бабка, нос мой не пощадил запах ни жутких пролежней, ни мочи. Бабкина дочка спала в другом конце дома: она не успеет!

Я перелез через забор и встал на пути мальчишек-зверей. Где Толстый, где Лом, я легко различил по запаху, а выглядели они совершенно одинаково. И одинаково не узнавали меня. Я встал на дыбы и вздыбил шерсть, показывая, что в дом их не пущу. Рыкнул погромче, чтобы в доме проснулись, но до ушей моих донеслось только ровное дыхание спящих. А дальше все произошло быстро и некрасиво.

Угольно-черные когти сверкнули прямо перед моим носом, в лапу врезалась острая боль, а по спине шваркнуло что-то тяжелое. Я заревел и услышал, как в доме шаркают тапочки, как открывается дверь кладовки и появляется на свет охотничий карабин, зарядов нам всем хватит. Я попытался вывернуться, но Лом больно вцепился мне в шею и прижал к земле. Он всегда был самым сильным из нас.

Тапочки шаркали по коридору, легко неся мою смерть. «Медведь», девять миллиметров. Женщина называется! Толстый заметался у крыльца, будто забыл, куда бежать. Я забуксовал задними лапами, силясь вырваться, а Лом будто не слышал! Он ломал меня со звериным усердием и не собирался отвлекаться.

Грохнул выстрел. Ноздри мои тут же залепил запах крови, такой же слоеной: к стейку из мальчишки добавили медвежатинки. Уши заложило. Я мотнул башкой, оттолкнулся задними лапами, рванул вперед, оставив у Лома в зубах кусок своей холки. По вибрации земли я чувствовал, что Лом бежал за мной. Еще выстрел. Я перелез через забор и притаился в кустах.

Земля молчала. Никто не бежал, не дрался, только маленький крот в огороде усердно работал лапами. Женщина в тапочках спустилась с крыльца и рассматривала моих друзей. «Только не добивай, только не добивай!» – нашептывал я про себя. Рыкнул, чтобы ее отвлечь, и опять грохнул выстрел. Стреляли уже с улицы. Стреляли в меня. Сосед напротив услышал пальбу и прибежал на помощь. А я, такой осторожный обычно, и не заметил. Пуля прошла, едва не задев мою спину, я вскочил и рванул прочь. Я не видел, что случилось с Толстым и Ломом. Этот с ружьем гнал меня до самого дома.

Он и во двор за мной ворвался, но я нырнул в дровяной сарай, оттуда пробрался в котельную и через нее вошел в дом.

Мать не спала. Она сидела в своей комнате и шелестела страницами журнала. Ждет меня. А я такой… Увидит – сама пристрелит. Я потихоньку прокрался на кухню, кое-как протиснулся в подпол и притаился там среди банок с компотами.

На огурцы напала плесень, а наглая мышь, на которую мать уже полгода расставляет мышеловки, подгрызала бочку с капустой. Я сказал ей: «Доживу до зимы, кота возьму. Чтоб здоровенный был, как росомаха!» Звуки получились странные, как будто большая собака то ли рычит, то ли мурлычет, то ли пытается сказать «мама». Мышь убежала. Наверху пахло мыльной водой и жженой пылью: мать только закончила мыть посуду и выключила телевизор. В кухне на столе валялся пучок свежесрезанной зелени и забытый хлеб.

А этот с ружьем не ушел! Он хлопнул дверью, он ворвался в мой дом и долго-долго что-то говорил матери. Она отвечала, судя по всему, не соглашаясь, он убеждал и носился по комнатам туда-сюда, будто что-то искал. Меня искал. А мать, наверное, не верила, что в ее доме целый медведь сидит в подполе, свернувшись в три погибели. Таких безбашенных в природе не бывает. Они спорили и ходили по дому туда-сюда, наверное, целый час, я даже задремать успел.

Проснулся от холода: уже человеческое тело продрогло на земляном полу. Потихоньку вылез из подпола и перебрался к себе. Ох влетит кому-то с утра!

Думаю, мать тогда и догадалась, что я больше не я. Это если в книжке читать – не верится, а если у тебя под носом шастает зверь, а сын где-то ходит лунными ночами, а потом оставляет в квартире тонны шерсти, а во дворе – следы, если полдеревни видели медведя, который прибежал к тебе… Думаю, тогда мать и догадалась.

…Она растолкала меня только в обед и, не говоря ни слова о минувшей ночи, велела собираться.

– К дедушке поедешь на недельку. Меня опять в командировку гонят.

Ездить к деду я тогда любил. У него совсем маленький домик в поселке за речкой. Мать все хочет забрать деда к нам. Но он отбрыкивается, говорит, что пока сам способен за собой проследить. Живет один, с собакой. У него много книг про охоту и русская печка на полкомнаты, у нас такой нет. Мне нравится сидеть на печке даже летом и читать какой-нибудь фолиант про охотников и зверей.

Я быстро собрался, выскочил во двор, где дядя Коля уже заводил мотоцикл. Мать сидела в коляске. Я дал ей свой рюкзак, сам запрыгнул дяде Коле за спину, и мы помчались. Пролетая мимо дома Толстого, я подумал, что неплохо бы зайти узнать, как он там. И Лом тоже. Но отчего-то я постеснялся просить дядю Колю. А у деда выяснилось, что зря.

Мы вошли, и на меня тут же выскочила Найда, диван ходячий. Когда-то она была настоящей охотничьей лайкой, но пятнадцать лет любви к пирогам сделали из нее пародию на собаку. Она выкатилась на порог, чтобы облаять меня но, увидев, села на хвост и замерла с открытой пастью. Я наклонился ее погладить, но Найда взвизгнула и драпанула прочь, унося колбасное тело на коротких кривых лапах.

– Найда, ты чего? – Дед изумленно проводил ее взглядом и подозрительно уставился на меня: – Чего псину пугаешь? Ну заходи, заходи, я ее привяжу. Стареет, чудить стала последнее время. Все как у людей…

Он прошел мимо нас во двор, а мать проводила меня в дом и стала прощаться, ссылаясь на свою командировку.

– Да! У меня кое-что для тебя есть, – и достала из-за спины ноутбук.

Я даже глаза протер от удивления. Эта штука во всей деревне была только у Толстого. Его мать держала ларек, и какой-то сто первый знакомый поставщик ей уступил ноутбук за приемлемую цену. Ну как приемлемую – моей матери год пришлось бы работать.

У меня в руках оказалась черная плоская штука с кучей проводов и мышкой, а я не знал, с какого конца за нее хвататься. Да можно ли? Крышка была не новая: на черной поверхности белые катышки клея. У Толстого на этом месте прилеплен пластырь, где ручкой выцарапано «Саша»… меня как током ударило. Я ковырнул катышки клея, нашел еще царапину на корпусе и следы собачьих зубов на проводах…

– Ма-ам…

– Сашина мама просила тебе передать…

Я развернулся и рванул к двери. Мать меня опередила: поднырнула под рукой и встала, заслоняя собой дверной проем:

– Сиди дома. Пожалуйста… Я знаю, тебе тяжело, но жить-то надо. Дед за тобой присмотрит.

У меня защипало в носу. Толстый был мой друг. Я не помню дня без него, даже в детском саду. Когда я болел, Толстый забегал ко мне. Он всегда знал, что я пялюсь в окно на его двор, и показывал что-нибудь смешное… Я вдруг понял, зачем эта ссылка к деду, и взвыл:

– Почему ты сразу не сказала?! – Я думала, ты знаешь.

Знаю! Знаю же! Я видел, я слышал. Просто успел привыкнуть, что раны у нас легко затягиваются. Я не думал, что будет так…

– А ты?! Ты сама…

– А я считаю, что тебе сейчас лучше побыть с дедом, пока все утрясется. Ты же знаешь Сашину бабушку: вы, «дружки-хулиганы» всегда у нее будете виноваты. Незачем тебе сейчас это выслушивать. Я вернусь, и мы поговорим. Она стояла, подперев собой дверь, и ждала, пока я проревусь и хорошенько разобью кулаки о стену. Я ревел и лупил стену, мать стояла у двери, чтобы я не сбежал. Было противно, что она это видит. Я вскарабкался на печку и отвернулся к стене.

Я смотрел на обои (у нас такие же), и мне казалось, что ничего на самом деле не было. Что вот сейчас я услышу за спиной шаги Толстого: он потопчется, подкрадется и рявкнет в ухо: «Рота, подъем!»

За ним войдет Лом и скажет: «Чего ты там разлегся, выходи». Я выйду, и мы вместе пойдем на школьный двор, где собираются вечерами все ребята. Мы будем болтать, петь песни, подеремся немного, если надо, пока за Толстым не прискачет бабка. Мы только увидим издали ее силуэт в платке – и брызнем в разные стороны, потому что бабка Толстого не любит, когда внучок задерживается на улице. А нас, тех, кто его задерживает, в такие моменты считает личными врагами.

Тогда, размазывая сопли по обоям, я еще не знал, как мне быть дальше. Но вечером взял ноут и все это записал, просто чтобы не забыть.

Глава VI. Такие бывают

Электричество вырубилось, когда на улице уже стемнело. За Васьком пришел его брат. Они вышли, а через пару минут с улицы раздался вопль.

Кричали так, будто кого-то едят живьем. Кричал Васек. Киря выскочил с фонарем и влетел отцу в спину. Отец слепо водил ружьем в темноте. Увидев луч, оживился, отобрал у Кири фонарь и побежал вглубь двора к курятнику.

У курятника на земле сидел Васек и завывал. Его братец присел рядом на корточках и, чертыхаясь, лязгал железом. Капкан!

– Я только шуганул его! И попался! – цедил Васек, морщась от боли.

Сзади подбежала мать с телефоном, выяснять, кому нужна «скорая». Отец отправил ее домой и сказал, что отвезет Васька сам. Он раскрыл капкан и оценил:

– Перелом, точно. Сейчас машину подгоню.

Киря напросился с ними.

Он плюхнулся на переднее сиденье и сразу стал крутить настройки радио: не может же быть, чтобы совсем ничего не было известно про миграцию волков. На заднее сиденье Леха-брат шумно грузил Васька. Киря украдкой подглядывал в зеркало. Пробитая капканом, Васькина нога раздувалась на глазах, и Васька никак не мог найти, куда бы ее пристроить. Отец открыл ворота и сел за руль, шумно хлопнув дверью:

– Не суетись, Васек. Не травмируй конечность. А вы с матерью в другой раз предупреждайте! Чья была идея?

Киря пожал плечами. Если отец еще не видел, что творится в деревне…

– Курятник, между прочим, выпотрошен дочиста, – добил отец. – Одни перья вокруг. Так что зря вы старались. Мать не знает еще.

– Зря мне ногу раздробило?! – возмутился Васек и смачно щелкнул Кирю по уху.

А по радио между тем поймались местные новости:

В области наблюдается невиданная доселе миграция животных и птиц. Сегодня сотрудники МЧС исследовали тайгу на предмет пожара и докладывают: возгорания не обнаружено. Ходят слухи, что миграция вызвана полевыми испытаниями в лесу химического оружия или сбросом в реку ядохимикатов. То и другое не более чем домыслы. Сейчас в лесу работает специально приглашенная бригада экологов. Причина миграции животных будет установлена в ближайшее время. Пока местным жителям рекомендуется соблюдать осторожность, выходя на улицу, и обезопасить домашних животных.

– Бред, – ворчал отец. – Работают они! Вот вы, мальчишки, сегодня хоть один вертолет видели?

Вертолетов никто не видел. Машина шла по неосвещенному шоссе мимо леса. Косматые сосны торчали из темноты, в лучах фар бежала раздолбанная дорога. Киря опять думал про войну. Когда начинаются военные действия, в лесу замолкают птицы и зверь бежит куда глаза глядят. И еще отрубаются связь и электричество. Может быть, по лесу подбирается к деревне партизанский отряд, экипированный так, что не видно с вертолета, да и есть ли тот вертолет?

Еще из головы не шел странный дневник. Волки пришли в деревню, когда Киря начал его читать. Глупость, конечно – но вдруг? Например, в ноутбуке стоит программка: Киря открыл файл – и она отправила врагам команду наступать. Может, в том дневнике секретные шифровки, или не в нем конкретно дело, а программка реагирует на включение ноута…

Машину потряхивало на дорожных ямах, и Васек на заднем сиденье подвывал:

– Где мы?

– В машине! – цыкал на него Леха.

– Скоро приедем! – хором успокаивали Киря с отцом. Киря повернулся глянуть, как там Васек, и тут же получил удар в плечо.

Что-то громко ухнуло на капот, и машина встала. Широкий ремень соскользнул и впился ребром, даже сквозь куртку было больно. Непристегнутый Васек кувыркнулся с заднего сиденья и взвыл. Леха запоздало вцепился в него и клюнул носом подголовник. Отец схватил фонарь и выбежал на дорогу. Киря за ним.

Моросило. В свете фар по пробоине на дороге бежал ручеек буроватой воды. На капот «Волги» дождем прибило здоровенный клок шерсти. Под колесами никого не было. Отец осматривал машину:

– Миша. Вынырнул как из-под земли.

Киря оглянулся в поисках сбитого медведя. Справа и слева от неосвещенной дороги черной стеной стоял лес. На обочине у самого склона серебрилась в темноте шерсть.

– Не подходи! – Отец отстранил Кирю и посветил в сторону сбитого зверя. Киря успел разглядеть здоровенную башку, бурую, с проседью и слипшуюся от крови шерсть на боку. И еще лапу с когтищами длиной в палец.

– Идем живо! Будет нам от лесника! – Отец быстро потушил фонарь, буквально затолкал Кирю в машину и газанул так, что Васек опять кувыркнулся с сиденья.

– Медведя сбили. Скоро приедем, – буркнул отец вместо извинений. Васек бубнил под нос что-то нелестное, но Киря не слушал. Из головы не шла здоровенная медвежья лапа.

– Видал, какой?! Морда седая…

Отец кивнул.

– Я не знал, что такие бывают.

– Теперь будешь знать… Вася, ты как? Держись! Я однажды в тайге в капкан попался, вот это был экстрим! Почти сутки с палочкой шкандыбал, пока к людям не вышел. Нога была вот такая и всех цветов радуги. Как не отняли?!

…А одна моя знакомая чуть медведю не попалась однажды. Пошли мы с ней малину собирать. Малинник нашли богатый, стеной стоял. Разошлись метров на десять. Я один куст обдираю, она другой. И слышу: она с кем-то разговаривает. Подхожу потихоньку сзади, а она не замечает, рвет малину, что-то доказывает, якобы мне. А из кустов ей отвечают: «Угу, угу…» Да еще чавкают так, малиной-то! Больше всего я на это обиделся. «Неужели, – спрашиваю потом, – я так чавкаю?» А она: «А на кого мне еще думать?» Всю жизнь в деревне живет, а медведя в кустах не узнала. Ох мы удирали оттуда!

Васька с Лехой хихикали сзади, а Киря эту историю слышал тысячу раз, причем от обоих родителей. Отец просто забалтывал их.

В травмпункте они проторчали битый час: сначала очередь, потом очередь на рентген, потом очередь за снимком и к врачу… Когда Васька с гипсовым лубком запихнули в машину, была уже глубокая ночь. Отец за рулем едва не клевал носом, Васька сразу уснул, и Леха с ним. Киря держался бодрячком. Он смотрел в темноту, ища на обочине сбитого медведя: как он там, жив ли? Но медведя больше не было.

Оказавшись дома, Киря попросил отца не глушить машину, сбегал за ноутом, поколдовал с преобразователем и прикуривателем и устроился читать на водительском сиденье.

* * *

В этот раз не зажилось мне у деда. Он еще с порога странно на меня посмотрел, что-то пробурчал под нос и ушел привязывать Найду. Обычно обниматься лезет да расспрашивать, как живу… Нет. Найда пропала в первую же ночь – собаку не обманешь, она понимает, кто пришел. И дед, кажется, тоже понял. Или мать шепнула. А может, это я додумываю… Раньше мы болтали об охоте, оружии, о рыбалке, смотрели вместе футбол и чинили старую резиновую лодку, которая уже состояла из одних заплат, но важен сам процесс! В этот раз все было не так.

Первые дни дед разговаривал со мной коротко и сухо: «Наколи дров», «Купи молока», «Спокойной ночи». На третий день я не выдержал и сам завел разговор об охоте. Ну как об охоте:

– У дяди Коли Шамана с цепи утащили. То ли волк, то ли медведь…

– Знаю. – От этого «знаю» у меня мороз по коже прошел. Будто и правда знает. – Мне в армии еще один парень рассказывал… Может, брехал, но за ним такого не водилось. В общем, повадился к ним в деревню волк по ночам шастать. Сперва скотину таскал, его все поймать не могли… А однажды старуху цапнул. Она вышла ночью во двор, а на нее из кустов – волк! Отбили. Он ее, конечно, помял, но не смертельно. А на следующую ночь старуха та пропала. Вот так же вышла ночью – и с концами. Искали-искали – без толку. А волк пуще прежнего лютовал, вот только не каждый день…

– Как это?

– Только в полнолуние он выходил, только тогда пропадала скотина. И вот мой сослуживец с соседями выследили этого волка, когда он в курятник забрался, стали стрелять. А он пуль не боится! В него палишь – он бежит, в него палишь – он бежит. Только от выстрела в голову лег наконец волк. А утром на том месте нашли тело парня, который пять лет назад в армию ушел и не вернулся. Думали дезертир, домой не суется, боится, что поймают, а он… А еще на следующий день объявилась пропавшая бабка и парень, что год назад пропал и никто не знал, где он. И никто из них не помнил, что с ними было все это время. Где жили, что делали… – Дед выжидательно глядел на меня. Наверное, у меня было очень виноватое лицо.

– Оборотни?

– Я не очень верю. Особенно в то, что они не помнили, где были. Просто совесть у них не чиста, вот и помалкивали. Ну заколдовал их этот дезертир, а как помер – так и кончено.

– Ну почему? Может, они правда…

– Тот парень говорил, что у оборотней своя иерархия. Есть Альфа – вожак стаи. Волки же стаями ходят. Если он тебя укусил, ты станешь зверем. Бетой. И когда Альфу убивают, Бета снова становится человеком. Только якобы не помнит ничего…

– А если Бета кого-нибудь укусит?

– Будет Гамма, Шмамма или труп. Не в том дело. Дело в том, что убили главного, и остальные сразу стали людьми.

Мне тогда показалось, что дед все про меня знает.

– А если этот Альфа сам давно уже труп, а тебя превратил? Что тогда?

– Как превратил? Во сне, что ли?

Я пожал плечами. А дед продолжил:

– Не знаю. Точно скажу, что Альфа всегда вожак. Убьешь вожака – остальные станут людьми…

– А если это не волк, а зверь-одиночка? Лиса, например, или медведь?

– Ну не родился же он таким! Кто-то все равно его обратил, тот и Альфа… Тебе скучно, небось, со мной! Иди почитай что-нибудь. – Он достал из стеллажа толстенный красный фолиант самого потрепанного вида.

– Я тут прибрался немножко. И нашел вот. Если ты интересуешься… – буркнул дед на мой незаданный вопрос и ушел к себе.

Конечно, я полез читать. Книга была про оборотней. В основном рассказики-побасенки. Про охотника, который много дней выслеживал волка, а когда наконец подстрелил, увидел вместо зверя свою жену. Про медведя, который терроризировал всю деревню, а когда какой-то смельчак отрубил ему палец, то на утро увидел своего друга без пальца. В книжке говорилось, что оборотни быстро регенерируют и убить их можно, только раздробив голову или повесив – в общем, прервав работу мозга. А рана затянется в первые же сутки – и все. Непонятно только, почему у того мужика-медведя палец не отрос.

Но были в ней и полезные вещи. Например, «Руководство оборотня». Я узнал, что превратить человека в зверя можно по-разному: заклятие, укус, звериная шкура или, самое интересное, звериное мясо. Ох, дорого обошлись нам с ребятами пирожки незнакомца на той поляне! Это, кстати, и объясняет, почему я не превратился в оборотня до конца. В отличие от Толстого и Лома, я помню себя в медвежьей шкуре и совершенно не хочу никого убивать. Мысль о сыром мясе вызывает у меня брезгливость, как у всех людей, даже когда я зверь. Толстый и Лом сглотнули свои пирожки с медвежьим мясом, а я только надкусил. Отсюда и разница.

Спал я плохо. Мне все снилась та поляна, такая же, как наяву: хоровод сухих деревьев черными скелетами окружал голую землю без единой травинки. Только наш костер светился в этой огромной черной чаше. Я сидел у костра один, и казалось, что деревья подступают ко мне, сужая круг. Хотелось бежать, но я отчего-то не мог, так бывает в снах. Я изо всех сил пытался хотя бы встать, когда рядом возник тот старик с заросшим лицом.

– Это ты сделал с нами? – спросил я. – Зачем?

– Затем! Я бы вас, живых, еще в школе учил не лезть к мертвым! – пробубнил он сквозь бороду. У него был жутковатый рычащий голос, но я его понимал. Как будто всю жизнь так разговаривал. – Сколько раз вам говорили, чтобы вы убирались с моей поляны! Сколько раз вас прогоняли оттуда! Вы сами виноваты! – Он помолчал. – Но ты не такой, как твои друзья. У тебя сильная воля, ты один осознаешь себя зверем. Это очень важно, знать, что ты зверь…

«Пирожки!» – мелькнуло у меня. Очень захотелось сказать, что это не воля сильная, а просто готовит кто-то паршиво. Пирожки с медвежатиной… Старуху, которая их испекла, я надеюсь, он выдумал. Не та же эта бабка без лица? Она ведь, наоборот, прогоняла нас с поляны…

Пирог, что приносил нам старик, я почти не тронул. Надкусил и бросил в огонь, поэтому не превратился до конца в зверя. Мальчишки съели – и вот…

– Ты должен стать вожаком! – бубнил старик. – Возьми мою силу, спаси стаю.

– Какую еще силу?

– Она прямо под твоим костром. Возьми силу, стань вожаком, спаси стаю! Зверь без стаи хуже пса бездомного.

– Медведи же одиночки?

– Обычные медведи – да. А ты не просто медведь. Ты Зверь. Зверь без стаи…

Я проснулся от ужаса, что таких, как я, еще целая стая. Дед уже звенел на кухне чайной ложечкой. Я ворвался к нему, ошалевший со сна, и спросил:

– Ты не слышал про колдуна-людоеда? Которого в семнадцатом году застрелили?

– Ну не такой я старый! Умойся поди… – Дед смеялся и жевал бутерброд, и я на секунду поверил, что все в порядке.

А когда вернулся, умытый-одетый и успевший пожалеть, что спросил, дед мне и выдал:

– Был, говорят, колдун в вашей деревне. Травки собирал, заговоры делал, всякие отвороты-навороты. Моя бабка по молодости к нему обращалась, не говорила зачем. От нее и знаю. Знаю, что скотина в вашей деревне не приживалась. Коровы, свиньи сами удирали как от пожара. Только куры и жили, и то если запирать хорошо. Знаю, что зверя в лесу толком не было. И во всем винили этого колдуна. Дескать, он в полнолуние в медведя превращается и идет убивать. Неужто сам не слышал про медведя-людоеда?

– Который всех деревьями заваливал?

– Ну вот. А чего спрашиваешь?

– Я думал – страшилка.

– Да я тоже. Мало ли кого медведь заломает, чего сразу «оборотень»?

– Может, колдуна просто не любили, вот и сваливали на него все?

– Колдунов никто не любит. В революцию зашли к нему и пристрелили вместе с матерью.

– А вдруг он правда оборотнем был?

– Колдуном точно был. Потому что умирал долго. Когда умирает ведьма или колдун, он должен кому-то передать свою силу, иначе не умрет. Я сам такое видел. Бабка уже в нашей деревне три дня маялась, все норовила за руку схватить кого из родственниц. А они не дуры – у бабки той очень плохая слава была. Так и маялась, не передав силу, пока кто-то не догадался крышу разобрать.

– Это зачем?

– Сам толком не знаю. То ли они так силу на ветер пускают, то ли… В общем, бабке той помогло, сразу померла.

– А колдун?

– А тот, говорят, так никому и не передал. Говорят, припрятал где-то, где теперь лес. И деревья в том месте не растут, и зверье не ходит.

– А что припрятал?

– Может, предмет какой. Волшебную палочку. – Дед засмеялся, хлюпая чаем, допил и встал: – Всякое бывает в жизни. Я старый и ничему не удивляюсь.

Кажется, это был наш единственный нормальный разговор за то время, что я у него проторчал, пережидая материну командировку. Да и была ли та командировка?

Я теперь очень скучаю по деду. Пишу и боюсь больше не увидеть его живым.

Это был очень длинный и тяжелый лунный месяц. Я скучал по Толстому, боялся, что я следующий. Читал про оборотней и думал. У меня было время подумать. Мы, оборотни, становимся собой только в полнолуние. Две-три ночи, а потом – все. Остальное время, когда луна не полная, ты не зверь, не человек, а так…

Страшно признаться, но я скучал по тем ночам, когда был зверем. Не могу сказать, что мне это нравилось: когда у тебя есть слух и зрение, ты не говоришь «мне это нравится», – просто живешь. В ночи, когда луна не полная, я не слышал даже того, что творится в соседней комнате. Как можно жить таким глухим?!

Животные ушли: и кошки, и собаки. Идешь по улице, а лая не слышно, тихо так, будто деревня вымерла. Остались только куры-кролики. Им не так просто сбежать, да и мозги не позволяют. И мыши еще. Эти обнаглели: могли прямо при тебе залезть на стол, посмотреть, что ты ешь и много ли им останется.

Старик не отставал. В каждом сне я видел ту поляну и старика. Он все повторял: «Возьми мою силу», «Возьми мою силу». То угрожал, то уговаривал. И во всех окрестных стариках мне мерещился он. Колдун-медведь. Еще я думал о стае… Если мы с Ломом не единственные звери в деревне, то этак и деревни скоро не останется.

С дедом я кое-как протянул неделю, пока мать не забрала. Оказавшись дома, первым делом побежал к Лому.

Мой друг сидел в кресле у окна, уставившись в книжку неподвижными зрачками. Я ворвался и хотел его обнять, но он поднял глаза – и я замер. Это был не Лом. Лицо вроде то же, но какое-то сдувшееся, худое, со впалыми щеками и цвета серого. Говорят, у покойников такие лица.

Он смотрел сквозь меня как робот – и хоть бы уголки губ дрогнули. Его лицо не выражало вообще ничего. Не лицо, а маска. Навсегда застывшая. Я видел чучела в зоологическом музее: набитые опилками шкуры со стеклянными глазами – вот так Лом и выглядел.

– Скучаешь по Толстому? – Я уселся на стул рядом, отобрал у Лома книжку и запулил в угол. Нормальный Лом сорвал бы с меня кепку и тоже бы куда-нибудь запулил. Лом, скучающий по Толстому, дал бы мне по шее и сказал: «Вали отсюда, баклан». А этот сказал:

– Привет.

Вот так: «Привет» – и все. И сидит такой, сквозь меня смотрит. Хотелось зажать ему нос и рот, чтобы лицо хоть что-то выражало и обрело хоть какой-то цвет, кроме серого. Я помахал перед его лицом ладонью: он вообще жив еще? Нормальный Лом схватил бы мою руку, проворчал бы что-то вроде: «Фу, где ты ею ковырялся!»… А этот сказал:

– Прекрати.

Вошла его мать и ужасно мне обрадовалась. Стала расспрашивать про деда и звала пить чай. Я вышел с ней на кухню, только чтобы задать один-единственный вопрос, но она меня опередила.

– Ты его расшевели, ладно? – Она суетливо расставляла чашки, наверное, чтобы на меня не смотреть. – Как Саши не стало, он такой и ходит. «Доброе утро», «спокойной ночи», «да», «нет» – весь словарный запас. А лицо видел? Краше в гроб кладут.

– К врачу надо.

– Участковый говорит «депрессия», в город надо везти. На той неделе отпрошусь с работы, и поедем уже. Сил больше нет это терпеть. Зомби, а не парень. Ты сам-то как?

Я сказал, что нормально. Мать Лома кивнула и опять зазвенела чашками у шкафа, чтобы не встречаться со мной взглядом. Над кухонным столом висели дурацкие часы с огромным браслетом, будто великан с руки снял. Они показывали половину пятого.

Глава VII. Ты веришь в эти сказки?

Проснулся Киря к обеду, по привычке глянул в окно. Снег размыло дождем. Получилась мерзлая каша, размятая материными дворовыми валенками и вся истыканная длинными волчьими следами.

Никуда не торопясь, он оделся, попил чаю, взял под мышку трофейный ноутбук и пошел к физичке.

– И нет у нее никакого зомбивируса! – выскочил физичкин Серега и повис у Кири на руке. – Зачем соврал? Я уже и чеснок приготовил, и ложечку серебряную заточил – хочешь, покажу? Мне за нее бабка такое устроила!

– Погоди ты! Мать дома?

Серега молча указал на дверь комнаты и отвалился.

Физичка сидела в кресле у окна и что-то читала.

– Кирилл? Один! С ума сошел? Я вам задание на двери повешу, когда волки уйдут. Отдыхай пока, видишь, что творится!

– Я ведь даже знаю, кто в этом виноват. – Киря раскрыл перед ней заряженный ноут с той самой фоткой.

– Ух ты! Откуда это у тебя?

– Нашел. Вы их помните?

– Да, конечно, помню. Этого мальчика нечаянно застрелили, – она показала на Толстого.

– Так это бабы Танин сын?

– Нет, с чего ты взял. Его родители уехали сразу после того случая. А бабы Танин сын вот. Они с Ломовым пропали через месяц. Легли дома спать вечером, а утром – нет парней. До сих пор ищут. Баба Таня тогда умом и повредилась. А родители Ломова недавно от нас переехали, может быть, ты их и помнишь… – Она еще что-то говорила про родителей Лома, Киря не слушал, ему надо было бежать. Он захлопнул ноут и, бросив «спасибодосвидания», рванул на выход. У самой двери кое-что вспомнил:

– А поляна-то? Ну та, аномальная, которую вы нашли?

– Ты веришь в эти сказки? – улыбнулась физичка. – Нет, поляна была. Жутковатая, ничего на ней не росло. Дядя Саша, лесник, там много лет вредителя травил и вылечил в конце концов. Сейчас там уже заросло все.

Киря кивнул и побежал домой. Дочитать надо было, а потом с вопросами лезть!

* * *

Наверное, это чудовищно, но как я был счастлив, когда над деревней снова взошла полная луна! Мой человеческий мозг прекрасно помнил, что за эйфорией наступит утренняя депрессия, что меня могут убить, в конце концов… Но кусочек звериной души во мне, тот злополучный огрызок пирожка, ревел от восторга.

Мать заперла дверь на амбарный замок снаружи. Я слышал, как она залезает в окно, и смеялся про себя, и ничего не мог с собой поделать. Я вышел через котельную, оттуда в сарай, из сарая на волю, легко сломав старую дверь, – и заревел громко, не в силах сдержать свой восторг!

Луна. Знаешь, как пахнет луна? Она пахнет пылью, холодом, росой и тяжелыми столетними соснами в лесу. А еще страхами и снами, ватным одеялом, сшитым бабушкой задолго до твоего рождения, старыми книгами и скрипучей доской в полу. Она пахнет домом. От этих запахов нельзя не реветь.

Я побежал по серебристой траве, догоняя луну и ревя в голос. Мыши-полевки разбегались от меня, взлетали вспуганные жучки. Дома тянулись ко мне своими запахами, и я уже слышал, как выходит на охоту Лом.

Он был другой. Совсем другой. Он был сильнее и злее. Я раздувал ноздри, силясь учуять следы мальчишеских запахов под медвежьим тулупом. Книга. Пыльные страницы старой книги, над которой Лом просидел весь лунный месяц. Это было все, что осталось в нем человеческого. Звериная шкура плотно приросла, я слышал запах голода и ярости, они опережали Лома далеко, заглушая жалкий запах пыльных страниц.

Скотины в деревне почти не осталось. Куры тревожно хлопали крыльями и метались по сараям. Глупые! Лом шел не за ними! Луна освещала хрупкие домишки-коробочки, даже двери не во всех заперты на ночь. Зверь вздыбил шерсть на холке и потянул носом. Тяжелые лапы, взрыхляя на ходу землю, бежали убивать. Язык вывалился из пасти. Его кончик мелко дрожал и капал слюной.

Лом свернул в ближайший двор, где в старом домике под окном спала на железной кровати парализованная старуха. Я читал, что оборотни начинают со слабых. Со стариков и детей. Еще я знал, что оборотень становится настоящим только после того, как попробует человеческой крови. Лом помнил, что не убил бабку в прошлый раз, и хотел закончить начатое.

Я погнался за ним. Я настиг его уже под окном: несколько бревен, пара движений могучих лап – и слабый запах мальчика с книжкой навсегда исчезнет из-под звериной шкуры. Я перехватил его, когда он уже лез в окно. Наподдал лапой, сдернул. Лом, похоже, не замечал меня раньше, был слишком занят мыслью о бабке. На меня глянули два изумленных глаза – и здоровенная туша взвилась на дыбы.

Морду мою тут же пронзила боль: Лом вцепился клыками прямо в переносицу, и это было невыносимо. Я заорал как человек и, кажется, потерял сознание. Лом всегда был сильнее меня.

Очнулся я от выстрела. Пуля вошла мне под ребро. Я вскочил и помчался прочь на трех ногах. Из дома, оставленного позади, пахло ужасом, кровью и странным покоем, с которым я не знаком. А Лом был уже далеко.

Я торопился. Рана в боку колола, но надо было бежать. Лом, попробовавший крови, уже стал зверем и моим вожаком. Такие правила. Зверь без стаи хуже бездомного пса, и если Альфа-зверь (это больше не мой друг Лом) прикажет идти с ним убивать, я должен буду подчиниться. Если сам не успею стать вожаком. Поэтому я спешил. Боль от пули проходила быстро: добежав до леса, я уже не хромал.

Лес жил своей жизнью. Лиственные деревья, закрытые от солнца угрюмыми хвойными соседями, только раскрывали первые бледные листочки. Рыжая белка промчалась по сосне, цокая коготками, и нырнула в дупло. Там, на постилке из пуха, тоненько, почти неслышно человеческому уху, пищали розовые слепые бельчата.

Прочь от меня, вперед и в стороны веером разбегались звуки и запахи: зайцы драпали, сверкая черными пятками. Поджав хвосты, уходила волчья стая; даже медведица с медвежонком от меня удирала. С верхушки сосны запоздало вспорхнула сорока и улетела в сторону деревни. Я даже присел на минутку, чтобы дать им всем разойтись. В огромной тайге только мыши меня не боялись. Маленькие, а понимают, что зверюге вроде меня зубочистки не нужны.

Лапы колола опавшая хвоя, языку во рту было тесно из-за отросших клыков. Мир зверя ниже и шире: даже звезды будто приспустились вместе с небом, чтобы я мог разглядеть.

Я торопился, я гнал вперед все свои четыре лапы. Какой это кайф – пользоваться всем, что тебе дано, – а то на двух, как инвалид. Я бежал дальше, в тайгу, откуда тонким лезвием тянулся мне навстречу запах волшебной поляны. Я знал, отчего там гибнут деревья, я спешил их спасти, а заодно и себя, и деревню, и стаю. Стае нужен вожак, даже если она состоит только из меня и Лома. Стаю нужно уводить. Подальше из деревни, от людей с ружьями, подальше в тайгу, подальше от тех, кому мы можем причинить вред.

Запах силы заполнял поляну, как вода озеро, я без труда нашел источник и стал копать передней лапой. Я видел это во сне двадцать семь раз так ясно, как вижу теперь, я не мог ошибиться. Даже знал, какая там глубина, и рыл не торопясь, чтобы не устать раньше времени.

Когда умирает колдун, ему надо кому-то передать свою силу. Без этого не умрет, будет мучиться. Если никого подходящего поблизости нет, колдун передает силу любому предмету, хоть камню или палке. И тогда следующий, кто за нее возьмется, сам станет колдуном.

Колдун, который обратил меня в зверя, умер быстро и некрасиво, от чужой руки. От пули в голову, как подобает зверю. А рядом только и были что кочерга да старенькая мать, которую застрелили секундой раньше. Да, в лицо. Да, это она нас прогоняла… А потом убийцы сожгли дом и двор, и очень долго на это место никто не ходил – боялись.

Доски и бревна давно истлели, а кочерга осталась лежать, только теперь уже под землей. Сила, исходящая от нее как лучи, не дает расти ни траве, ни деревьям, не дает покоя припозднившимся туристам, неконтролируемая, бесхозная, она разрушительна. А я возьму. Я стану вожаком. Лучше я, чем бывший Лом.

Когти скребнули по металлу, и тонкая искра кольнула палец как удар тока. Кочерга отлично сохранилась – что ей, железке, сделается? Я аккуратно взял ее зубами, и почувствовал, как щекочут во рту мелкие искорки.

Тайга зашумела тысячью новых звуков, свежие запахи нахлынули на меня водопадом. Я услышал, как далеко на трассе заглох грузовик, как шумит самолет в небе, а в моем родном доме нервно ходит из угла в угол мать, поглядывая в окно. Мне надо было спешить.

Ужасный снежный человек, людоед, колдун-оборотень – и как мы его только не обзывали – стоял передо мной, сложив руки на груди, и мелко кивал:

– Зверю нужна стая. Стае нужен вожак. Лом больше не твой друг-мальчишка, а настоящий зверь, попробовавший крови. Он должен был стать Альфой… Но у тебя есть больше. У тебя есть сила колдуна, сила зверя и воля человека. У меня последнего не было. Теперь ты Альфа. Ты справишься.

Я хотел что-то спросить, но развернулся и побежал, потому что должен был бежать. Меня ждала деревня, меня ждала маленькая стая, и я торопился. Со всех сторон ко мне разноцветными лучами тянулись запахи, и я носом чуял, как уже далеко на поляне выклевываются почки на когда-то сухих деревьях.

Лом залег в овраге и мелко трясся. Его окружали люди с ружьями. Под ногами у них суетилась моя мать и орала, я не понимал, что конкретно, но догадывался. Она думала, что Лом – это я. Из-за нее никто и не решался стрелять, хотя все смеялись.

Я успел. Я заревел так, что в окрестных домах задребезжали стекла, и мужики с ружьями синхронно направили на меня фонари. Столько лучей, я думал, ослепну.

Лом драпанул из оврага, но далеко не ушел: встал в сторонке за спинами людей и вопросительно уставился на меня. Вот остолоп! Стоит кому-нибудь обернуться… В мою сторону грянул выстрел, но я был готов. Залег в траве и потихоньку пополз назад. Мать повисла на руке у дяди Коли и пыталась ему втолковать, почему стрелять нельзя. Остальные смеялись, что-то бормотали. Кто-то нарочно пальнул в воздух. Я лежал. Лучи фонарей шарили по траве в поисках мишени, я вжался в землю и через губу забормотал:

Пусть глаза явное не увидят, ноги мимо пройдут, дела мои не увидят, не найдут.

Откуда я это узнал? Слова пришли ко мне вместе с колдовской силой. Звуки выходили все такие же странные, как игривое ворчание большой собаки. Но, кажется, у меня получилось. Толпа с ружьями рассеянно перекинулась парой слов и вяло разбрелась по своим домам. Один даже споткнулся о Лома, но ругнулся и обошел, будто это какой-нибудь пенек.

Мать осталась. Она стояла на месте и вертела головой. Я знал, что она ищет меня, но не может увидеть. От нее пахло ирисами и молочаем.

– Ты домой собираешься? Или пулю в лоб захотел? – сказала она какому-то дереву. Вообще-то я не разбирал, что она говорит, но это было очень похоже. Я вышел. И мы пошли домой.

Всю дорогу мать что-то доказывала, явно мне, но смотрела при этом в другую сторону. Не так на нее действует моя магия. Может, оттого, что она меня знает как облупленного? Лом плелся за нами, точнее за мной, и вид у него был совершенно потерянный. Я втягивал носом его запах, силясь нащупать того мальчика с книжкой, – нет, не вышло.

Потом был длинный день, и я пытался многое объяснить матери, но она все твердила: «Тебя застрелят, тебя застрелят» – и не хотела ничего слушать. А вечером и вовсе заперла меня в погребе, чтобы не выскочил на луну.

Я не обиделся. Ничего. Я бы тоже запер. Я сижу среди банок и думаю, как быть дальше. Среди старых газет, которыми переложена картошка, я нашел плакат группы «Смайлики». Вот за ним и будет мой тайник. Я положу ноутбук на полку и прикрою плакатом, чтобы любопытный нашел сразу. А нелюбопытные мне не нужны… Мать жалко, ужасно жалко, но я теперь вожак…

Я все обдумал. Я дождусь, пока она уснет, переползу под полом в соседнюю комнату, там в полу давно треснула доска. Ее-то я и выломаю вместе с парой-тройкой соседних. Я теперь сильный, даже сильнее Лома. Перед тем как уйти, я потихоньку на цыпочках подойду к спящей матери. Стереть ей начисто память о том дне, когда она догадалась, я уже не смогу, раньше надо было. Но кое-что сделать можно, чтобы она не сразу бросилась меня искать.

Как ты забыла, как первые шаги ходила, так отныне и до веку забыть тебе этого человека. Как на ноже дым не держится, на тебе тоска не держится. Забудешь, не вспомнишь, не скажешь, не сможешь.

Я повторю это много раз, пока не почувствую, что хватит. Тогда я уйду.

А ты, кто прочтет эти записки… Знай, я уже в пути. Ведь ты легко нашел мой тайник, ноги будто сами привели, и еще, наверное, подумал, какую фигню я слушаю. Нет, не слушаю, что нашел, тем и залепил. Ты, кто запустил ноутбук Толстого или выломал жесткий диск. Ты знай, все так и было. И в тот день, когда мы встретимся… Я не прошу тебя убивать. Это очень трудно, лично мне еще ни разу не приходилось, хотя к тому времени, как ты это прочтешь, возможно, все изменится. Ты просто знай, что я готов. Знай, что освободить оборотней, вернуть пропавших людей можно, только убив Альфу. Я никого не убивал, но Альфа – это я. Так получилось. Моя задача – оберегать стаю, пока кто-нибудь не пристрелит меня. Тогда все закончится, и звери снова станут людьми. Я готов.

Знай, что целиться нужно в голову, иначе толку не будет. Мы очень живучи. И бойся стаи: звери ни черта не соображают, они будут до последнего защищать хозяина. Так что лучше нам встретиться днем. Я не прошу тебя убивать… Но знай, если вокруг тебя творится что-то странное: ни с того ни с сего вырубается электричество, сам собой переключается телевизор, падают по ночам предметы, если из леса бежит зверье, а из деревни – скотина, значит, я где-то рядом.

Глава VIII. Морок

На улице выпал свежий снег, Киря шел, скрипя, и оставлял глубокие черноватые от земли следы. Волки по дороге не попадались, вообще было тихо вокруг, будто деревня вымерла. Киря прошел ее всю, но только и встретил что бабку школьного завхоза. Она укутывала деревья во дворе и распевала во все горло, будто и правда осталась одна во всей округе.

Жутковато было в этой пустой деревне. Смеркалось, а в домах не было света. Редкие точки свечей в окнах только добавляли картине мрака. Черный лес стоял впереди тяжелой стеной.

У заброшенного дома сидели бездомные собаки. Должно быть, пришли из соседних деревень, когда началась вся эта заваруха. После нашествия волков их осталось всего две. Киря только цыкнул, и они забились под крыльцо. В доме гулко постукивали шаги.

Киря потихоньку вошел. В угрюмом полуразрушенном доме с выбитыми окнами было совсем темно. В глубине комнаты кто-то шумно возился и покряхтывал, звеня железом.

Киря включил фонарь и увидел сгорбленную спину бабы Тани в этой нелепой серой хламиде. Старуха сидела на корточках и, громыхая замком, отпирала крышку подпола. Киря кашлянул, но она не услышала. Отпирала замок и бормотала под нос: «Мама уже пришла, молока принесла»… Киря стоял у нее за спиной, а ей было все равно.

– Баба Таня! Темнеет уже!

– Мама пришла…

– Идем отсюда, баб Тань!

Старуха будто не слышала. Она ковырялась ключом в нелепом навесном замке на подполе и говорила с невидимым собеседником:

– Потерпи, мой хороший. Еще ночь-другую – и все. А там на рыбалку с дядь Колей пойдешь, а хочешь – со мной в лес: брусника-то стоит еще…

Слушать это было стыдно и отвратительно, Киря даже закрыл уши ладонями. Отперся замок, старуха открыла крышку подпола с гулким стуком и полезла вниз. Киря направил фонарик в проем, чтобы баба Таня ноги не переломала. Она легко спустилась по раздолбанной лестнице и стала хлопотать у столика с вылинявшей клеенкой. Она доставала из свертков еду и выкладывала на тарелочки, предлагая невидимому сыну:

– Теть Маша пироги пекла и тебе передать велела. Попробуй рыбник. Очень удачный. Похудел ты чего-то…

Зрелище было не для слабонервных. Киря отошел в другой конец дома к входной двери и посветил фонарем во двор, разглядывая голубые сугробы. Бездомные собаки уже вылезли из-под крыльца и стояли у порога, виляя хвостами. Ясно, кому достанется ужин невидимого бабы-Таниного сына. Киря стоял в дверях, а собаки лебезили у ног, роняя слюни и просовывая в проем нетерпеливые носы.

В доме хлопнула крышка подпола – баба Таня выбралась. Зазвенело железо замка, и собаки пулей влетели в дом. Не дождавшись, пока старуха запрет подпол, они вбежали в соседнюю комнату, где была дыра в полу, и полезли есть. Киря так и стоял в дверях и то услышал, как под полом зачавкало.

Стемнело. Слепые дома стояли как черные проталины в снегу. Баба Таня еще бродила по дому, бормоча под нос. Собаки шумно завозились, даже чавкать перестали. Похоже, назревала драка: из-под дома раздавался визг, лай, грохот, и в конце концов две псины выскочили Кире под ноги, чуть не сбив его, и драпанули прочь. Одна гналась за другой – халявный ужин не поделили.

Киря возил лучом фонарика по бывшему двору заброшенного дома и представлял, что вот эта развалина, должно быть, была дровяным сараем, а здесь курятник стоял… У самого крыльца почти под ногами мелькнула здоровенная черная тень.

Киря отшатнулся назад, в дом, споткнулся о торчащую доску в полу и рухнул на спину. В темноте заброшенного дома чуть белел дверной проем. Киря вскочил, навалился на хлипенькую дверь, закрыл на задвижку. Ржавая, она поддалась с трудом – и держалась-то на одном винтике…

За дверью, совсем рядом, раздался рев. Не волчий вой – что, Киря волка не слышал! Этот звук был громче, ниже, будто не волк, а целая стая взвыла в унисон. Ноги коченели от этого звука. Киря вцепился в ружье. Спокойно! Патроны есть. За спиной зашаркали шаги: ах да, баба Таня! Она шаркала к двери своей кривляющейся походкой, ничего не видя и не слыша вокруг. Киря поймал ее за руку:

– Стойте!

В дверь ударило что-то тяжелое. Кусок доски тут же отлетел в дом и царапнул Кирю по ноге. Сквозь дыру было видно светлое пятно сугроба, которое тут же закрыла здоровенная тень. Киря направил туда фонарик и тут же опустил. Морда зверя не помещалась в пробоине из одной доски. Киря успел углядеть кожаную ноздрю величиной почти с кулак, белоснежный клык и бурый густой мех. Он вскинул ружье и пальнул.

От грохота заложило уши. Баба Таня вцепилась в Кирино плечо стальными костлявыми пальцами и что-то беззвучно забормотала. Пробоина в двери опять засветила синим снегом – неужели попал?!

Киря подскочил к маленькому окошку в прихожей, давно выбитому, и высунул фонарь наружу. Никого. Снег у двери истоптан огромными медвежьими следами. Они вели вдоль стены за дом, туда, где, Киря думал, стоял дровяной сарай. Котельная!

Парень из дневника писал, как через дровяной сарай пробирался в котельную, а оттуда в дом! Киря отпрянул от окна и помчался по дырявому полу, светя фонариком:

– Где котельная?!

Баба Таня поспешно шаркала за ним и только бубнила что-то под нос. Из прихожей вели три двери. Одной из них вообще не было. За другой была комната с дырой в полу. Киря дернул третью дверь и кубарем полетел с лестницы вниз. Ружье осталось где-то на верхних ступеньках, фонарь укатился и блестел у стены, белым кругляшом освещая кусок пакли в стене. Над головой возвышалась печка, чуть дальше зиял черный дверной проем. Из проема дуло.

Киря вскочил на ноги и зашарил по лестнице, ища ружье. В темноте ничего не было видно, а чтобы взять фонарь, надо было пройти два шага к пустому дверному проему.

– Осторожно, там ступеньки, – запоздало пробубнила баба Таня откуда-то сверху. Киря отвлекся на нее и тут же услышал за спиной шумное посапывание.

Он оглянулся. В дверях стоял зверь.

Его башка занимала весь дверной проем. Бурые шерстинки поблескивали в темноте. Из-под черной губы белели клыки. Глаза были маленькие, в красных сеточках сосудов, черные зрачки закрывали радужку. Зверь прижимал уши и скалился.

Когти, с палец длиной, оглушительно царапнули по деревянному полу. Киря смотрел на зверя как загипнотизированный. Не выдумка. Не фантастика. Не литературные упражнения скучающего школьника. Киря до последнего не хотел верить, но зверь пришел сам.

Ружье! Киря захлопал ладонью по лестнице и нащупал его, но выстрелить не успел. Зверь встал на дыбы и бросился на него… Что-то тяжелое ударило в голову, гулко хлопнула дверь, и Киря рухнул на пол, больно приложившись ногой о ступеньку.

– Медведь! – В темноте над ним стояла тонкая фигура бабы Тани. Ружье блестело в ее руке, в двери вместо щеколды торчала кочерга, а зверя не было.

– Где он?

– В дом проскочил. Это за грехи мои…

В дверь ударило. Киря услышал, как треснули доски от удара огромной лапы, – надо бежать! Он подобрал фонарь, схватил за руку бабу Таню и потащил ее в черный дверной проем. Если верить дневнику, он ведет в сарай, точнее то, что от него осталось, а оттуда – на улицу.

В луче фонаря мелькали доски, грабли, земляной пол и здоровенная дыра в двери: не сможешь отпереть – через нее пролезешь. Киря встал на четвереньки и вылез на улицу. Баба Таня – за ним. А зверь уже поджидал во дворе.

Только здесь, на снегу, было видно, какой он огромный. Медведь. Черная проталина на белом снегу, гора…

– Медведь, – бубнила баба Таня.

Киря забрал у нее ружье и вскинул его. Вдоль забора галопом к ним мчался еще один зверь. За ним вереницей тянулась целая стая. Они ж, медведи, одиночки! Стая. Звери были такие же, бурые с проседью, как тот, которого они с отцом сбили на машине. И тогда Киря еще не хотел верить, что они бывают. А теперь… В голову. Их нужно бить в голову.

Рука тряслась. В тишине было слышно, как хрустит снег под могучими лапами подбегающего зверя. Пальцев Киря не чувствовал. Руки ниже локтя будто затекли, если бы Киря их не видел, решил бы, что их просто нет. Он стоял как загипнотизированный, смотрел на зверя в прицел и не мог шевельнуть пальцем. Палец как чужой, отказывался давить на курок. Ноги будто вросли в снег, и руки занемели. Медведь, который преследовал их в доме, тоже оцепенел. Минуту назад он ломился в дверь, а теперь стоял столбом, и снежинки падали ему на нос. Стая замерла на месте, уставившись на Кирю.

Один из медведей поднял огромную седую башку и заревел.

Звук врезался в мозг тупым сверлом, у Кири в глазах темнело от этого рева. Он отчего-то вспомнил, как летом ходил купаться с ребятами и руками поймал вот такого ротана. Он даже ощутил щипание воды в носу и злое июльское солнышко на спине. Здорово обгорел тогда. Он слышал запах костра, который жгли тем же вечером у реки, ухи в старом, еще дедовом, котелке, чувствовал росу под босыми ногами и слышал голоса ребят.

– Медведь! – из оцепенения его вывел голос бабы Тани. Зверь будто этого и ждал. Он встал на дыбы, мазнув Кирю тяжелым боком, и попер на старуху. Ружье, выбитое зверем, крутанулось в воздухе и приземлилось на медвежью башку.

Кажется, Бабу Таню это и спасло. Она успела сесть и схватить оружие.

…А Киря опять оказался в минувшем лете. Он увидел туман в огороде, такой густой, что еле видны собственные пальцы в пятнах от молочая. Он услышал утренних петухов, грохот жестяных ведер у колодца… А потом грохнул выстрел.

Киря хотел повернуть голову, но не мог. Тело будто вросло в землю, и взгляд прилип к черной крыше дома напротив. В ушах еще звенело от выстрела, но скоро перестало, и Киря услышал незнакомый голос:

– Я ведь за тобой шел. Думал, с нами в лесу тебе будет лучше, чем так. Все правильно. Лучше ты. Дай мне руку, я должен кое-что отдать…

Баба Таня бубнила в ответ что-то непонятное. Киря стоял, уставившись на крышу, и мысли его путались, кажется, он читал про себя стихи, пытаясь одновременно слушать разговор и понять, что вообще произошло. Иногда ему казалось, что он падает в бездонную темноту. Взгляд был прикован к этой крыше, Киря не мог разглядеть даже снег под ногами. А когда он очнулся, был уже белый день.

Эпилог

– Эй, парни! Где ведьма живет?

Киря махнул на новенький бабы-Танин дом и с любопытством пригляделся к незнакомцу. Черный костюм, пыльная машина. А на улице чистый снег, дядька явно приехал издалека. Слух о том, что в деревне появилась ведьма, разнесся по округе с невероятной скоростью. Днем и ночью к бабе Тане съезжались люди, и всем она помогала.

– Вон тот высокий вас проводит! – Киря кивнул на Лома, бредущего по дорожке навстречу. Лом, то есть дядя Женя, уже успел наведаться в город, куда переехали его родители, но жить решил остаться здесь, в родной деревне.

Баба Таня теперь выглядела гораздо лучше. Не было на ее лице следов былого безумия, и вообще… Как она заколдовала участкового – загадка, но вопросов к ней у полиции даже не возникло. Бывшего медведя с человеческим именем Миша похоронили на местном кладбище и даже отпели в церкви. Киря осторожно надеялся, что баба Таня вообще не поняла, кого она застрелила в ту ночь. Говорят, тело опознала физичка по следам ожога на ладони, и она же занималась похоронами.

Стая бывших зверей на следующий же день разъехалась по домам. Настоящие звери вернулись в лес, правда, не сразу. Несколько дней в деревне было страшно выйти из дома из-за мигрирующих волков. Но скоро все устаканилось. Даже перебои с электричеством остались в прошлом.

Машина подобрала Лома и, взвизгнув, помчалась к дому бабы Тани.

– Не верю я в этих ведьм! – Васек еще скакал на костылях и беспечно поглядывал в сторону нового дома, выросшего за одну ночь. – Надувает людей старуха. Зубы заговаривает, лапшу вешает…

– А дом?

– А ты внутри был? Может, она покрасила фасад, и все.

– А люди? Те, кто к ней ездит аж из города!

– Глупые, вот и ездят!

– А она сама? Ты помнишь, какой она была?

– Посттравматическая стрессовая реакция, я читал. В таком состоянии не то что ведьмой – королевой шахматной себя возомнишь!

Киря махнул рукой: спорить с Васьком – пустая затея. Этот скептик до сих пор считает, что все в Мишином дневнике – вымысел. Просто какого-то парня нечаянно застрелили. В деревнях такое бывает – какая тут мистика?

Ребята брели домой по свежим блестящим сугробам. Белый снег покрыл все вокруг, запорошив следы недавних битв.

Когда приходит Тварь

31 декабря

Я так боялась этого Нового года, что от ужаса делала вид, будто все в порядке. Полдня носилась по дому с пылесосом и тряпкой, полвечера торчала на кухне с теткой, нарезая салаты под «Иронию судьбы». Машка (двоюродная сестра) закрылась у себя в комнате, делая вид, что готовится к экзаменам – нарастила «хвостов» перед праздниками. Я-то знала: она просто боится лишний раз со мной сталкиваться. Есть причина: кто-то вчера неосторожно назвал меня дурой, а извиниться гордость не позволяет. Я не умею дуться так долго и уже давно бы забыла, но Машка спряталась в комнате и своим поведением забыть не давала. В другой день я бы уже пошла мириться сама, но тогда на нервах мне было просто не до нее. Казалось, пока убираюсь-готовлю, изображаю занятость, ничего не случится.

Тетка стряпала с какой-то показной дотошностью, взвешивая каждую картофелину на кухонных весах, и, кажется, тоже боялась. Нет, она никак себя не выдавала: стучала ножом и гадала вслух, что такого привезет нам дядя Леша, еще с утра уехавший за подарками. Он у нас всегда работает Дедом Морозом: мы с теткой и Машкой покупаем только по одному подарку для дяди Леши, а за остальными – для матери моей, одноклассников, друг для друга – снаряжаем его. Я думаю, ему просто не нравится вся эта предновогодняя возня, вот он и рад вырваться из дома.

– Ты просила что-то конкретное? – Тетка потыкала ножом овощи в кастрюле и слила кипяток. От раковины пошел пар, и теткино лицо оказалось как в тумане. Нет, как в сауне: оно еще такое красное от кухонного жара…

– Нет.

– Значит, он купит тебе велосипед. У тебя же нет велосипеда.

– Зимой?! – Иногда я думаю, что она дура.

– А что? Зимой дешевле. – Иногда я это думаю два раза подряд. И тогда мне становится легче. Дура – значит дура. Какой с нее спрос, с дуры-то?! Можно не принимать ее слова всерьез и не обижаться.

– Да не стучи так ножом, палец отхватишь! – Она шлепнула меня по руке. – Ты какая-то шальная сегодня. И с Машей поссорилась.

– Помирюсь.

– Уж пожалуйста. А то вы, девки, поцапаетесь, а я тут как одинокий ковбой между кактусами!

Я хрюкнула, да и царапнула ножом по пальцу. Чуть-чуть, тетка, может, и не заметила бы, но я автоматически сунула палец в рот, чем себя и выдала.

– Таки порезалась, бешеная?! Иди, йодом залью!

Она испугалась, как будто я отхватила себе руку. Сдернула с полки йод, зубами вытащила пробку (и кто здесь сумасшедший?!), за руку подтащила меня к раковине и, приговаривая: «Не смотри не смотри, тебе нельзя», залила йодом порезанный палец и три соседних, не считая свои. Тут я и поняла, что она тоже боится. Просто по-взрослому «сохраняет лицо». Готовит, смотрит «Иронию судьбы», делает, что и все перед Новым годом, как будто все у нас, как у всех… И мы действительно сядем за стол с боем курантов и будем полночи болтать и смотреть телик, а под утро уснем, раздумывая, чем заниматься в каникулы. Глупо. Хотелось уткнуться в теткин фартук и зареветь, но у них не принято.

Я сидела на табуретке у раковины, ждала, пока стечет с пальцев йод.

– Лицо вытри, теть. Чего ты пробку-то зубами, щиплет же! – Под нижней губой у тетки нарисовалась темно-коричневая капля, как у вампира.

– А? Да. Щиплет. Сейчас. – И ушла в ванную.

Когда в доме поселяется страх, близкие ведут себя как идиоты. Мать с перепугу и отправила меня сюда, к тетке в Зеленоград: «Тетя умная, все-все знает. Тебе с ней будет интересно». Но оказалось, что тетя – дура, и все ее знания сводятся к лунному календарю: главное – не пропустить ночь, когда надо сваливать из дома, прихватив Машку и дядю Лешу. А я, по милости матери, четвертый год катаюсь в школу на электричке. Бросать-то жалко, да и не верится, что я здесь навсегда. Мать отчего-то думает, что тетка справляется и что мне с ней хорошо. Меня она вообще не слушает. Даже когда звонит, сама не подзывает меня к телефону. Если у тетки трубку не отниму или не наберу мать сама по мобильному, то и не поговорим. Нет, мы не ссорились. Просто боимся. И я, и мать, и тетка с Машкой. Дядя Леша лучше всех делает вид, что ничего не происходит, но все равно заметно, что он тоже боится.

На столе синхронно запищали телефоны: мой и теткин. На обоих напоминалка от лунного календаря: «Полнолуние». Эту программку где-то скачал дядя Леша. Тетка потом неделю за мной бегала, уговаривая поставить ее на телефон. Нет бы прямо сказать: «Ира, мы боимся твоей Твари и хотим, чтобы ты всегда знала о приближении полнолуния и успевала ее приструнить. А мы бы успевали смотаться». Не-ет. Тетка выдумывала всякие глупости, суеверно не желая говорить вслух о том, чего мы все боимся. «Знаешь, как это интересно – лунный календарь! Будешь знать удачные и неудачные дни для учебы и личной жизни. А если контрольная в неудачный день, можно и прогулять…» Тут любой начал бы отбрехиваться. Да и не нужен мне этот лунный календарь, я и так прекрасно знаю, какой сегодня день. Выучила уже. У меня этот календарь в голове, рядом с обычным. Только обычный представляешь себе как дневник, а лунный – как луну. И этой ночью она будет полной. Как бы тетка ни кривлялась, никто сегодня в этом доме не сядет за стол дожидаться боя курантов. Сейчас она выскочит из ванной, глянет на телефон и схватится за голову: «Ой, я только сейчас вспомнила, нас же пригласили…» Интересно, куда их «пригласили» на этот раз? Вообще интересно, куда они все уходят в полнолуние, чтобы не оставаться со мной? Я так и не познакомилась с теткиными подругами, они сюда не приходят. А имена «пригласивших» она всякий раз называет разные…

Тетка выскочила из ванной, взяла со стола мобильник, выключила «напоминалку», и все пошло по отработанному сценарию.

– Ой, я забыла, нас же пригласили на Новый год к тете Лене! Помнишь ее?

Отвечать было необязательно, тетка и не ждала моего ответа. Она врала, я знала, что она врет, и она знала, что я знаю. Но по законам театра она должна говорить свой текст, что бы ни случилось.

– Но, малыш, там будут только взрослые. Ты не обидишься? – Я не утруждала себя ответом и корчила тетке рожи. Ненавижу этот театр на дому! – Вот и хорошо. Посидите с ребятами одни, без предков, а мы сейчас все приготовим…

С какими, к черту, ребятами?! Я не убийца, звать сюда ребят. Новый год мы будем встречать вдвоем: я и Тварь. Тетка знает. Дядька знает, знают Машка и мать. Когда в доме поселяется страх, близкие ведут себя как идиоты.

– Хватит кривляться, картошку режь, остыла. И не хулиганьте! Соседей не заливать, петарды в мусоропроводе не взрывать. Я попрошу тетю Марину, чтобы за вами посматривала.

– Я никого не приглашала…

В дверь позвонили, чем и спасли положение. Я уже готова была высказать тетке все о ее вранье, но вскочила и побежала открывать: где там мой новогодний велосипед с дядей Лешей?

Велосипеда за дверью не было, дядя Леша был – замерзший и навьюченный сумками. С ним были Сашка и Фантомас, которых я не звала, но они все равно пришли, и это здорово.

– Вот, Ирка, твои подарки, в канаве нашел! – Дядя Леша шумно опустил сумки и выпрямился, кивая на Сашку с Фантомасом. Друзья вошли следом, отряхивая с шапок снег.

– И ничего не в канаве! – обиделся Фантомас. – Мы с горки катались. Увидели вас, решили зайти за Иркой. Пойдешь? – Последнее он бросил мне нарочито небрежно, как у них принято разговаривать с девочками. По-моему, они меня жалеют. Ну, Сашка и Фантомас. Знают, что в школу я езжу в Москву и что мои школьные подруги, если они есть, не спешат забегать ко мне после уроков. Полчаса на метро, полчаса на электричке – забегаешься. Здесь, в Зеленограде, я тоже не нажила подруг. Парни это видят. Они целыми вечерами во дворе, в хоккейной коробке: зимой хоккей, летом футбол. Им оттуда все видать: кто куда пошел и с кем. Осведомлены не хуже бабушек на лавочке. Видят, что я из школы – одна, с собакой – одна, и жалеют. А может, когда я переехала, им просто стало любопытно: кто это новенький поселился в их подъезде? Год присматривались, а потом вытащили гулять. До сих пор вытаскивают. Они да собака Машкина – вся моя компания.

– Оденусь только. Пройдите, не стойте там…

– Мальчики! – Тетка выглянула с кухни. – Идите чаю попейте, она три часа одеваться будет!

И я пошла одеваться три часа. Комната у нас с Машкой общая, так что пришлось быстренько помириться. Взрослая же девчонка, студентка, понимать должна: мне сейчас не до ее обидок. Да и сама она небось устала дуться.

– Прости, – говорю, – Маша, что я дура. Жизнь такая. Мы тут все не гении, а в полнолуние – особенно.

Машка оторвалась от компьютерной игрушки (экзамены, говоришь?) и вспомнила свою роль в этом домашнем спектакле:

– И ты меня. А при чем здесь полнолуние?

– Ни при чем, ни при чем, если тебе так удобно. – Я оделась и захлопнула шкаф. – Да ты не боись, вы сегодня к тете Лене едете.

– К какой еще тете? Я с девчонками Новый год встречаю. На Панфиловском!

– Твое дело. А я с мальчишками пойду с горки кататься. На заднице.

Машка хрюкнула мне в спину и побежала разбираться с теткой, кто куда сегодня едет, лишь бы не оставаться дома. Сашка и Фантомас все так же стояли в коридоре, вяло отмахиваясь от приглашений тетки (два года знакомы, но они до сих пор ее стесняются). Сашка уже вертел в руках мою ледянку, Фантомас подталкивал ногой мои сапоги. Поторапливали, запарились небось тут стоять.

– Иду-иду. Могли бы и чаю попить, чем стоять – жариться. – Последнее я говорила уже в спину Сашке. Фантомас чуть задержался, посмотреть, как я захлопну дверь, и нырнул за Сашкой в лифт. Двери закрылись, мальчишки синхронно выдохнули (тетки больше нет рядом) и принялись болтать.

– Слышал, тебя на Новый год куда-то увозят? А мы у Виталика соберемся, думали, ты с нами.

– Оставят ее одну, как же, жди! Помнишь, что она месяц назад устроила, когда все уехали?!

– И нас не позвала…

– Я кино смотрела!

– Ага! – заржал Сашка. – У меня от твоего кина люстра неделю раскачивалась. И топот такой по потолку: бум! бум! Скажи честно: устроила сейшн, а нас не позвала.

Мы вышли из подъезда к замерзшему пруду, и Сашка с ходу переключился: оседлал ледянку и – с разбегу вниз! Мы с Фантомасом тоже не отстали. В штаны и за шиворот тут же набился снег, и неприятный разговор кончился сам собой. Мальчишки не умеют ворчать долго.

– Идем на трамплин! – Сашка отряхивался на середине пруда и махал в сторону крутого склона на другом берегу. Там такой трамплин – почки отобьешь. Как раз то, что мне сейчас нужно.

Я въехала Сашке под ноги, уронила и опрокинулась на четвереньки сама. Сзади уже подъезжал Фантомас. Он вопил: «Разойдись!» – но мы не успели. Фантомас влетел в меня, кувыркнулся, потер нос и пожаловался:

– У тебя там что, бронежилет?

– Конечно! Мы же на трамплин собрались!

Крутой склон мы штурмовали с разбегу. Сумасшедшие вроде нас уже протоптали там лесенку, но подниматься по ней было неинтересно. Сашка бежал впереди враскорячку, ледянка в его руке болталась, как единственное крыло раненой клуши. Мы бы посмеялись с Фантомасом, но, думаю, сами были не лучше.

Фантомас вообще-то не Фантомас, а Гондурас. Была у него раньше такая привычка: если рассказывает о чем-то плохом, говорит: «Гондурас». «Математичка нам вчера Гондурас устроила – контрольную без предупреждения». Или: «Ну и Гондурас у тебя в комнате!» Его и прозвали Гондурасом. Ему нравилось, он так и представлялся: «Гондурас». И тетке моей тоже. Она потом несколько дней переспрашивала: «Как-как зовут этого мальчика? Водолаз? Дикобраз? Фантомас?» Я и рассказала мальчишкам по приколу. Они взяли на вооружение, и Гондурас быстро стал Фантомасом.

Трамплин был отлично раскатан: мы вылетали за середину пруда, врезались в трусов, которые катались на той стороне с пологим склоном, – в общем, веселились как могли. Сашка придумал кататься на пузе, но быстро остыл к этой затее: сказал, что у него на трамплине челюсть хлопает. Фантомас посоветовал привязать ее шарфом и даже попытался Сашке в этом помочь, за что был осыпан снегом и вывалян в сугробе. Я тоже попала под раздачу: мне надоело смотреть на борьбу в снегу, я решила поколотить их ледянкой. В ответ получила двумя.

О том, что сегодня полнолуние, я вспомнила, когда мы уже возвращались в обход пруда, в сумерках, мимо елочного базара и разукрашенной гирляндами палатки Али. Настроение сразу упало: и оттого, что полнолуние, и еще жутко не хотелось заходить к Али при мальчишках. Если бы я подошла к любой другой из палаток в ряду, с газировкой там или цветами-игрушками, вопросов бы не возникло. Но Али торгует гвоздями-шурупами и всякой скобяной дребеденью, и мальчишки обязательно увяжутся за мной посмотреть, что мне такое понадобилось.

– Вы идите, я еще в палатку зайду. – Впрочем, я и не надеялась отвязаться.

– Да, я тоже хочу пить! – Сашка подскочил к палатке с газировкой и затребовал воды.

– Мне саморезов…

– И саморезов купим, подожди… А зачем тебе?

– Дядя Леша просил. И там еще кое-что.

Сашка цапнул свою воду, Фантомас тут же подбежал отбирать. Пока они пили, я быстро нырнула в палатку Али. У него тепло и пахнет железом.

– Цепь-ноль-пять-десять-метров… Здравствуйте!

– Здравствуйте! – Али разулыбался и пошел отматывать для меня цепь. Он думает, что у нас огромная собака, которая регулярно устраивает в доме погром. Раз в месяц захожу к нему за цепью, саморезами, скобами, а иногда и замками. Что тут еще подумаешь? Али, правда, иногда встречает меня с собакой: Машкиным терьером, не выше колена, но его это не смущает.

– Хорошая собачка у вас, э? – Он протянул мне цепь, завернутую в бумагу, и тут как раз вошел Сашка:

– Ты все? Мы уже околели там стоять.

– Да! Еще десяток вон тех скобок и саморезов – два. Сейчас… Сказала: не ждите меня… – Я боялась, что любопытный Сашка полезет в бумажный сверток у меня в руке. Что я скажу? Тоже дядя Леша просил? Тетку привязывать? Сашка не Али, додуматься до карманной собачки-убийцы ему фантазии не хватит.

Но Сашка не полез, только стоял и дышал на пальцы – отогревался. Али быстро ссыпал мне в пакет саморезы да еще пожелал счастливого Нового года, шутник. Вот и пора домой. Надеюсь, мои уже уехали, и надеюсь, парни не заметят, что машины во дворе нет, а я осталась. Впрочем, уже темно. Да и машины замело так, что не различишь.

Лифт развез нас по домам: пятый, шестой, седьмой. Вот же мне подфартило: жить между двумя любопытными! Все странности, что творятся у меня дома, парни слышат. Слышат, а наутро спрашивают: «Что у вас там вчера творилось?! Мои полночи уснуть не могли, хотели в милицию звонить, еле отговорил». А я – выдумывай, выкручивайся, ври. То к Машке подруги пришли и устроили бузу, то телик сломался и орал… Я просто специалист по таким отмазкам. Хотите шуметь всю ночь и чтобы утром вам за это ничего не было, спросите меня как.

Дверь была заперта: уехали! Ключи у соседки справа – тети Тани, только в руки она мне их не даст. Выйдет на звонок, буркнет что-нибудь, откроет, впустит меня и запрет снаружи. Что ей там тетка про меня наплела, я не знаю, но вижу, что ничего хорошего.

– Чего трезвонишь, ненормальная?

«И вам здрасте». Отвечать ей вслух – только портить себе настроение. Я пожала плечами, мол, и так все понятно.

Соседка ковырялась на вешалке, отодвигая куртки, брякая связками ключей. Машкин терьер выглядывал из-за ее ног, втягивая воздух любопытным носом. Знает, что домой до утра не возьмут ни его, ни ключи. Чего тетка его с собой не забирает, когда по гостям катается?

– Новый год скоро, где тебя черти носят?.. – Как будто теть Таня пригласила к себе и без меня за стол не садится.

Машкин терьер сопел в коридоре, но ко мне не выходил. Сделала ему ручкой, пошла домой одна.

В прихожей темно. Соседка снаружи позвенела ключами и ушаркала к себе. Я зажмурилась, включила свет. Четвертый год с Тварью живу, никак не отвыкну бояться. Разулась, скинула куртку, вытряхнула на диван железо из палатки Али, полезла в кладовку за инструментами. Новый год! Чертово полнолуние, нет бы наступить ночью раньше или позже. Но нет, ему понадобилось в Новый год, когда на улице будет куча народу и выпускать Тварь из дому нельзя. Даже в лес.

Лес виден из нашего окна, настоящий, большой, не какой-то там лесопарк с лавочками и аттракционами. Обычно он меня здорово выручает: там днем-то мало кого встретишь, кроме редких компаний с мангалами. А уж ночью – дураков нет. Я и выпускаю Тварь туда, пусть по кустам носится. Но сегодня компаний и мангалов там будет до чертиков, погода-то какая, снежок…

Я смотрела на лес и прикручивала железные скобки по периметру оконных рам. Натяну цепь зигзагами, чтобы Тварь не сиганула в окно. Ей до фени шестой этаж, мозгов-то нет. За дверь я не волновалась: дядя Леша поставил хорошие замки: без ключей, да еще лапами изнутри не откроешь.

1 января

В такие моменты острее всего чувствуешь, что ты не такая, как все. В доме напротив светились все окна, в окнах то и дело мелькали фигурки с тарелками-бутылками. А я сидела в темноте, чтобы соседи не увидели Тварь. Из-за стен доносилось бормотание телика и какой-то новогодний концерт, негромкий, но слышный в моей тишине. У Фантомаса наверху сдвигали столы. Я сидела как мышь, ведь мальчишки думают, что у нас все уехали. Правда, скоро придет Тварь, и вся моя конспирация полетит к черту, но я, как всегда, надеялась на себя и удачу. Может, за новогодними петардами никто и не услышит нашей с Тварью возни. А услышат, скажу, что это не мы, а другие соседи: Новый год, все шумят, поди разберись, кто больше.

Под эту мысль я все-таки включила телик, притащила с кухни авоську мандаринов, да и набросилась на них, как будто неделю не кормили. Мне хотелось почувствовать праздник, побыть как все, а не уродом, которому и свет-то включить нельзя, чтобы соседи не испугались. Желание, что ли, загадать? Сжечь бумажку, кинуть в бокал с шампанским, у дядьки вон полный холодильник припасен неизвестно для кого. И это не успею. Тварь, как подобает оборотням, придет в полночь, вместе с боем курантов. Вот тебе и Новый год. А если пораньше?

От алкоголизма меня спасла речь президента. Увидела и поняла: не успею. Да и не надо: кому-то всю ночь воевать.

Я сглотнула последнюю мандаринину с половиной кожуры, перекрестилась, хоть это и бесполезно, и почувствовала знакомую ломоту в костях: Тварь уже близко. Ломило пальцы, спину и даже где-то в животе, где костей нет. Я свернулась на диване и радовалась, что всегда чувствую приближение Твари. Было бы хуже, если бы она приходила незаметно для меня. А так – хорошо, я все чувствую. Последний год даже научилась ее контролировать, не как дрессировщик, но все же. Я знаю, что у нее на уме и как ее перехитрить. Хотя при виде мяса все равно не удержу, этого и боюсь.

Тварь встала на дыбы и противно завизжала. Это мужчины воют, а моя визжит, высоко, так что ушам больно.

– Заткнись! – Еще не хватало, чтобы на зов сбежались ей подобные, тогда я точно не выдержу осады.

Тварь заткнулась не от моей команды, а оттого, что у нее были дела поважнее визга на диванчике. Она поскакала к окнам, проверять на прочность цепи Али. Прочность вообще-то паршивенькая, но на ночь обычно хватает. Поэтому и зиму не люблю: ночи длинные. Летом хорошо: до четырех повоевала – и рассвет, можно спать. А зимой… Плохоньким цепям надо выстоять до восьми, не меньше, а Тварь уже поддевала скобу когтями. Я удерживала, пыталась отвлечь внимание телевизором: там новогодний концерт, мясо показывают. Но Тварь плохо видит изображение на экране, может разглядеть только крупный план. А по телику, как назло, показывали зал, толпу… Не видно. Дядя Леша давно хотел купить «плазму» побольше, но, боюсь, я не доживу. Тварь только мельком глянула на экран с человечками-муравьями (муть какая-то) и опять взялась за скобу.

Следующими в программе были Машкины старые куклы. Тварь может на несколько минут отвлечься, пока не растерзает и не поймет, что ей подсовывают фуфло. Кукол совсем мало, Машка на днях вытащила из кладовки последние. Я пускаю их в ход только в экстренных случаях, но сегодня Новый год и на улице полно народу. Если Тварь сковырнет скобы и выскочит из окна… Вообще уже выскакивала несколько раз, но тогда она просто побегала по пустому леску – и все.

Оттащить ее от скоб в противоположный угол, где лежали куклы, было нереально. Я удачно наступила на пульт, телик резко прибавил громкость. Тварь вздрогнула, обернулась… И увидела зеркало – тоже неплохо.

Иногда они ведут себя как обычные животные. Или как дети: внимание переключается за секунду, и так же быстро меняется настроение. Увидев своего двойника, Тварь обнюхала зеркало и вздыбила свои три волоска на загривке. Двойник не остался в долгу. У них немного шерсти: все-таки наполовину люди, и мимика богатая не по-волчьи. Как будто чья-то злая рука заперла человека в звериное тело, да так и не смогла запрятать под шкуру все человеческое. Ну, в общем, так оно и есть, да. Тварь и бровями делает, как я, и так же морщит нос. А все равно страшная! Волчья морда на тонкой-тонкой шейке; руки-лапы с длинными, как у людей, пальцами, только не гибкими, когти. Коленки – вперед, а не назад, как у животных, но это сходство с людьми только еще больше уродует.

Тварь бросалась на зеркало, рыча и визжа на весь дом, но шум этот меня уже не волновал: главное, что она отвлеклась на какое-то время. Еще несколько минут долой из длиннющей зимней ночи. Я даже развеселилась. В животе бегал теплый комок от того, как играет со своим отражением Тварь. Ей весело, она не думает о еде. Весело, иначе бы она давно разнесла это зеркало вдребезги.

В такие минуты нельзя думать ни о времени, ни о цепях на окне, ни о чем нельзя думать. Твари весело, и ты веселись. Заиграешься – время пройдет быстрее, а если начнешь думать: «Вот еще минус одна минута», Твари быстро наскучит ее занятие, и у нее появятся плохие идеи. Я бросалась на зеркало вместе с ней, раскатывая щекочущий комок в животе, и это помогало. Тварь перед зеркалом визжала, поскуливала, вертелась волчком и даже корчила рожи. От человеческих гримас на звериной морде было не по себе, но я старательно веселилась. Никогда не привыкну, никогда! Но кто ж меня спрашивает?

На беду, во дворе взорвалась петарда. Одна, другая, целая очередь, не захочешь, а подбежишь к окну посмотреть! А за окном – мясо. Тварь как увидела – вцепилась в скобу зубами и рванула на себя. Удержать ее было уже нереально. Какое зеркало, какие куклы, когда мясо бегает прямо под окном, да еще и с салютом! От этого мне самой становилось дурно. Я хорошо прикрутила скобы, но Тварь все-таки сильнее меня. Цепь со звоном осыпалась на пол, странно хрустнул стеклопакет, и вот мы уже летим с шестого этажа навстречу крови.

Ненавижу себя в такие минуты! Перед зеркалом было не противно, противно сейчас, когда Тварь приземляется на четыре лапы, и нет бы завыть, а потихоньку, незаметно крадется во двор, к людям. Я равнодушно подумала, что еще не била стекол зимой, и от тетки мне здорово влетит. Не всякого мастера заставишь работать в праздники.

Во дворе были Сашка с родителями, Фантомас и еще трое парней, я их не знаю. Я таращилась на них всем своим ночным зрением и уговаривала Тварь не подходить. Вдруг что-нибудь екнет у нее в желудке: друзья все-таки. Тварь была уже близко, на расстоянии прыжка. Ребята ее не видели, а по моим ноздрям ездил их запах: еще немного – и отключусь. Они взрывали петарды одну за другой, и только это не давало Твари прыгнуть. Ночное зрение, ночное зрение… Я разглядела тонкую царапину у Сашки над губой, сегодня посадил на горке. Помнишь, как мы катались? Как было здорово? Но Тварь видела только, что царапина еще сырая, и слышала только запах крови. И чем больше я разглядывала Сашку, тем ближе подкрадывалась Тварь.

Мне стало совсем нехорошо. Царапина перед глазами расползлась в широченную рану. Последнее, что я смогла, это заставить Тварь взвыть на весь микрорайон, высоко, с визгом, чтобы все разбежались. «Не поможет: один мой прыжок – как десять их шагов», – это я думала уже в прыжке. Но глаза обожгло, перед лицом бабахнуло, и я сразу пришла в себя. Тварь визжала и возила мордой в сугробе, а я подумала: «Молодец, Сашка!» Ну или кто там, все равно молодец.

Уходить никто не собирался, и это было очень плохо. У людей Новый год, что им какая-то Тварь: плешивый бобик с тонкой шейкой и странной мордой. Сашка и Фантомас затеяли обстреливать Тварь снежками, для них это была просто беспризорная злая собака, которая испугалась петард и решила отомстить подрывникам. Тварь даже растерялась от такого обращения, и я успела завернуть ее вон со двора.

А люди были везде. У каждого дома взрывали петарды, лепили снеговиков и ездили по ноздрям теплым запахом. Я по привычке гнала Тварь в лес, да и наверняка там народу поменьше, чем во дворах. Получив петарду в нос, она стала сговорчивее. Я даже позволила ей остановиться у самого леса, где нет людей, и как следует поваляться в сугробе – остудить обожженную морду. Вообще они быстро регенерируют, я не сомневалась, что к утру никакого ожога не будет.

В лесу мелькали огоньки: немного, всего два. А с другой стороны – темень, туда-то мы и отправимся. К счастью, Тварь не настолько умна, чтобы выстроить логическую цепочку: «огонек – костер – люди», так что побежала куда направили без вопросов. Пусть в той стороне леса жгут костры, а мы пойдем туда, где никого нет.

Я спешила, гнала Тварь галопом, все дальше и дальше в лес. Если она хоть чуть-чуть притормозит и поведет носом, вся моя осторожность полетит к черту. Они прекрасно чуют запахи. При желании я могла бы сейчас отыскать тетку со всем семейством, в гостях они там или где. Бесполезно прятаться. Поэтому я спешила. Еще полкилометра на восток, и будет выгоревшая поляна. Я нашла ее недавно, этим летом, и она здорово выручает. Вокруг поляны можно бегать хоть до утра, причем с друзьями. Запах гари забивает ноздри оборотня так, что он не учует, даже если рядом будет толпа народу. Ну, при условии, что толпа эта будет вести себя тихо и не показываться на глаза. Главное – не давать Твари свернуть с поляны, пусть себе нарезает круги. Лишь бы кто-нибудь неподалеку не взорвал петарду или не выдал себя голосом.

Первая струйка запаха гари пощекотала ноздрю. Тварь чихнула и попыталась свернуть, но я была начеку. Когда поблизости нет мяса, она у меня сговорчивая: спокойно побежала куда велели, хоть ей и было противно. Ничего, до утра потерпит. А кому-то до полудня на улице куковать, потому что без тетки я домой не попаду. Соседка, которая сама же меня запирала, не поймет, если я завалюсь к ней с рассветом и потребую ключи.

1 января (день)

Болтаться по лесу зимой в джинсах и майке, в которых из дома выскочила, – то еще удовольствие. Расстояние, которое ночью казалось пустячным, я теперь прошла часа за два и здорово замерзла. Простужусь, тетка уложит в постель, начнет скакать вокруг с медом и лекарствами. Никаких прогулок, только аспирин, тупые Машкины мультики и театральное сочувствие – вот тебе и каникулы. И ведь без меня тетка знает, что ерунда это, а не простуда. Что-то такое делает со мной Тварь, что я здоровее и сильнее многих ровесников. Вот и сейчас: другая бы загремела в больницу с пневмонией, а я почихаю пару дней и забуду. Тетке все равно, она играет свою роль и не отступит от сценария: «Я в ответе за тебя перед твоей матерью, ты больна и должна лежать. Это кажется, что ерунда, а знаешь, какие бывают осложнения!» Прощайте, каникулы. Ничего, я когда-нибудь привыкну.

Когда ты урод, смириться с этим нельзя и очень-очень сложно исправить. Сойти с ума, как в том афоризме, тоже не выйдет. Не позволяют крепкое здоровье оборотня и гибкая детская психика. Пока еще детская, между нами, девочками. Через годик, а то и меньше, начну бить зеркала и рыдать по ночам в подушку – так вроде должны вести себя подростки? Тогда обязательно случится срыв – второй за четыре года. А значит – на колу мочало, начинай сначала.

Чтобы стать человеком, как все, я не должна есть человеческого мяса девять лет. А мне всего девять было, когда появилась Тварь. Я совсем не помню ту ночь, зато отлично помню утро, когда завалилась домой вся в крови. Вроде засыпала дома, а очнулась на лестнице… Мать тогда на работу не пошла, полдня меня трясла и мучила одним-единственным вопросом: «КТО?» Подумала, что меня ночью кто-то избил. Я молчала, потому что не знала, кто, кого я той ночью загрызла, не знаю до сих пор. Потом у врача выяснилось, что на мне нет ни царапин, ни синяков, а шрам от аппендицита исчез сам собой вместе с какой-то древней хронической болячкой из тех, что просто так не проходят.

Тут-то мать и заподозрила мистику. Остаток дня она жаловалась тетке по телефону, весь вечер собирала меня в Зеленоград, оправдываясь какой-то срочной командировкой, и уже ночью за мной приехал дядя Леша. Мне ничего не сказали. Я только подслушала слово «оборотень» и все поняла и поверила легко. Как тут не поверить, когда просыпаешься утром на лестнице, вся в крови, и ничего не помнишь?!

С родственниками этот вопрос не обсуждался: все отмахивались, говорили: «Не выдумывай», – а про мой переезд врали всякую ерунду: «У мамы много работы и долгов, ей некогда, поживи пока с нами…» Я уже сама начала им верить, но через лунный месяц тетка с дядькой и Машкой срочно засобирались в гости с ночевкой. Меня оставили дома, заперев снаружи, и велели ничего не бояться. Приступ повторился, он не мог не повториться. Я очнулась опять на улице, на этот раз в чистом – повезло. То ли никого не встретила, то ли интуитивно загнала Тварь в лес. Утром мне влетело за разбитое окно, и я перестала сомневаться.

Я выпросила себе персональный компьютер, чтобы не ждать, пока Машка наиграется, и начала выяснять, кто я такая и почему так получилось. Интернет выдавал такую безнадегу, что жить не хотелось. Выходило, что кто-то из моих прапрабабушек или дедушек то ли был превращен в оборотня, то ли сам был колдуном и решил превратиться… В общем, это наследственное, только проявляется не сразу и не в каждом поколении. Живых бабушек у меня не осталось, с матерью и теткой бесполезно это обсуждать, так что я уже не узнаю, кого благодарить за щедрое наследство.

Меня больше интересовало, как снова стать человеком. Тут одним Интернетом не обошлось: пришлось побегать по библиотекам и даже историческим кружкам (некоторые занимаются и такой фигней). Способы были один другого безнадежнее. Найти того колдуна или оборотня, что когда-то обратил прапрабабушку, и убить. Или саму прапрабабушку эксгумировать и снять пояс оборотня, который на нее когда-то надели. А может, не надели, а укусили, тогда никак… Или еще: в полнолуние, когда появляется Тварь, попросить кого-нибудь позвать себя человеческим именем. Где найти такого самоубийцу, в книге не говорилось. В общем, самым выполнимым было девять лет не есть мяса, и я стараюсь по сей день. Три года уже прошло.

Чего мне это стоило – поймет только оборотень, но где ж я возьму второго такого урода? Чтобы просто замечать появление Твари и помнить себя в ней, я вызубрила, наверное, целую библиотеку про гипноз, НЛП и саморазвитие. Читать я, кстати, ненавидела, думала – зашьюсь. Но где-то на сто первой границе человеческих возможностей быстро взялись и усидчивость, и память, и даже талант: через год кое-что начало получаться. А до этого я скупила всю палатку Али: цепи, замки и шелковые шнурки с палец толщиной стали предметами первой необходимости. Тварь рвала все, и я брала количеством. Чтобы ее контролировать так, как сейчас, я год таскала у Машки учебники по зоопсихологии. Вычитывала кучу непонятных вещей и, чтобы их понять, таскала другие учебники… Машка ругалась, но не отбирала, если видела меня за чтением. Ждала, пока отложу.

О волках и оборотнях я могу писать диссертацию. А вот контролировать Тварь у меня получается неважно. Хотя три года назад я была бы в восторге от своих нынешних достижений, но этого все равно очень и очень мало. Высший пилотаж и гарантированное освобождение – заставить Тварь нанести себе рану до крови. Тот, кто ТАК себя контролирует, – уже давно человек и оборачивается просто по привычке. У меня же едва получается уговорить ее добежать до леса, и то если на пути не попадутся люди. Тварь не боится ни боли, ни ран, но специально себя калечить не станет. И уж конечно, не отгрызет лапу, если попадется в капкан (я вообще думаю, что это миф). Осознанно причинять себе боль – это человеческое. И если Тварь… Кажется, я повторяюсь.

Своих я встретила уже на выходе из леса. Они удобно расположились с мангалом и складными стульчиками. Только сырое мясо на шампурах и заведенная машина выдавали, что приехали родственнички недавно и специально за мной.

– Ирина, ты как здесь?! Голая?! – Тетка вскочила и побежала ко мне навстречу, попутно снимая с себя шарф. – Ты в порядке? Все хорошо? Бегом в машину греться, потом расскажешь! – Она замотала меня своим широченным шарфом и подтолкнула к машине.

Дядя Леша с Машкой только кивнули, типа: «Привет». Они даже не изображали удивления, тетка прекрасно отыгрывала спектакль за всех.

– Где мальчики? Ты одна? Поссорилась со всеми и ушла из дома в чем была? – С ходу придумала, а?! Просто и правдоподобно. – Они, наверное, тебя ищут, весь район обежали! Нельзя так с мужчинами, они нервные…

– Не ищут, теть… – Надо же ответить из вежливости.

Я залезла в машину и закрылась от всех слабой разрешенной тонировкой. Прогретая – точно меня ждали. Выкрутила печку на полную, вытянула ноги. Если дядька принесет мне шашлыков, я, так и быть, смирюсь с испорченным Новым годом. Это людей жрать нельзя, а шашлык после ночных боев – очень даже можно. Еще бы кофейку… Дядя Леша мне делает иногда, слабый и сладкий. Полкружки молока, полкружки сахара, пол-ложки кофе. Мне нравится, а Машка не понимает. Им, студентам, подавай кофе покрепче, чтобы всю ночь играть за компьютером, прочесть под утро пару главок из учебника и бежать на экзамен.

Ни шашлыка, ни кофе в машине мне так и не перепало. Полупрожаренное мясо завернули в фольгу и под теткино: «Скорее, она же совсем простынет», – погрузили в машину со всем скарбом. Правильно, какие тут шашлыки, когда в машине «больной ребенок». Неважно, что этот ребенок здоровее всей семьи, в том числе – на голову. У нас тут спектакль, наши маленькие зрители, и мы лучше откажем себе в шашлыках, чем признаем правду. Одного не могу понять: они думают, что мне будет обидно, если назвать меня оборотнем? Если просто признать этот факт и не кривляться непонятно для кого? Да мне обиднее, что моих проблем не замечают. Что так старательно игнорируют факты, самые важные для меня. Зачем они это, для кого?

– Подвинься, Машка, а то укушу.

– Сама дура. – Даже не вздрогнула. Я бы испугалась, если бы мне оборотень такое пообещал. Я бы вообще побоялась жить с оборотнем. А они ничего – терпят. И даже делают вид, что все в порядке. Может, и правда – так лучше? То есть им так удобнее? Это какое мужество нужно иметь – жить с уродом. А тетка еще не видела разбитый стеклопакет.

Во дворе сонно перекидывались снежками Сашка и Фантомас. Увидев машину, они помахали, но не стали подходить. Правильно: нечего пялиться на меня босую и без куртки. А то что я скажу: в гостях раздели? Дядя Леша припарковался у подъезда. От мальчишек машину закрывала помойка во дворе, и я могла просочиться в подъезд без лишних свидетелей, но тетка добавила конспирации: она пошла за мной, буквально наступая на пятки. Вроде поторапливала, а было ясно: просто закрывает меня широкой спиной, чтобы никто не увидел. Я отчего-то подумала, что она не просто боится лишних вопросов, а стесняется меня. Привычная обида урода на мир пощекотала под ложечкой и отпустила, не успели мы дойти до лифта.

Дома тетка заценила разбитый стеклопакет, раздавленный Тварью пульт, неубранную кожуру от мандаринов и устроила показательный скандал. Это еще глупее, чем ее обычные спектакли перед полнолунием. Глупо ругать зверя за то, что он зверь, а человека за то, что он урод, – еще и подло. Первый год меня жутко доводили такие скандалы, а сейчас привыкла, даже смеюсь.

– Я твоей матери счет выставлю! Знаешь, сколько теперь стоит поменять окно?! – Знаю, не понаслышке. И про счет матери знаю. И я уже нашла себе подработку на лето, чтобы решить проблему, но пока это мой секрет. Да и не будет тетка слушать, ей нужен этот показательный скандал, как эффектный финал нужен актеру.

– А вы подождите пару месяцев, пока остальные не разобью. Выгоднее менять сразу все окна, я прайс видела.

– Неблагодарная, наглая… – Она никогда не скажет слова «Тварь». Знает, кого я так называю. – Девчонка! Мать, тетка с дядькой только и работают, что на твои разрушения. Как мне, спрашивается, за Машину учебу платить?!

– Пусть выходит замуж за олигарха. И меня пристроит.

– Да кому ты нужна, разрушительница?!

Это правда. А на правду не обижаются.

– Вот и терпите. Если Машку расхватают олигархи, кто вам стакан воды принесет на старости лет?

Дядя Леша хихикал над раздавленным пультом. Соберет, конечно, ему не привыкать. Машка, вместо того чтобы пойти к себе, села в той же комнате над учебником, делая вид, что занимается и ей не дует из разбитого окна.

– Отстань от нее, мам. Может, она не виновата…

– Иди, заступница, красоту отморозишь! Она видишь какая бронированная. На все найдет ответ!

Я мысленно кивнула. Нам, уродам, без броника нельзя.

– А ты марш в постель! Мало в лесу простудилась?

Черт! Я надеялась, что она забудет. Пришлось уходить и ложиться. Я не стала раскладывать диван, плюхнулась так, взяла плед и потянула у Машки из-за спины учебник по малой психиатрии (надо-надо: есть такая болезнь ликантропия). Конечно, Машка заметила. Проследила взглядом за моей рукой и удивилась:

– С ума сошла, ребенок?!

– Ага. Не видишь, что ли? – Я показала картинку на обложке, очень красноречивую. С такой гримасой, какая там была нарисована, интересно встать вечерком у двери подъезда и тихонько ждать, пока кто-нибудь не выйдет. Думаю, эффект оценил бы весь микрорайон.

– Будешь читать эту муть – такая же будешь. – Машка напрашивалась. Девять из десяти человек сказали бы: «По тебе заметно», – учебник-то чей? Машка бы тогда с чистой совестью дала этим учебником по башке, а учебник бы не дала. Жадничает, психолог. А я хитрее.

– Тебе что, жалко? Все равно же играешься!

Машка только махнула рукой и уставилась в свой компьютер.

Ни слова про ликантропию в учебнике не нашлось. Но я уже так привыкла читать всякое заумное про мозги, психологию и психов, что глотала книжку, как детектив. Зачитавшись, я позволила тетке измерить себе температуру, выпила всю гадость, что она принесла, даже напялила поданный свитер. Машкин терьер преданно свернулся в ногах. И не страшно ему лежать рядом с оборотнем! Вроде собаки должны чувствовать такие вещи, а этому пофиг.

Я пропустила мимо ушей все теткины причитания о том, как в их комнате холодно, так что спать они с дядькой будут у нас до конца праздников, пока не приедет мастер менять окно. В доказательство тетка притащила к нам свое кресло и уселась с видом обиженного зайки из ледяной избушки. Кресло заняло всю свободную площадь комнаты. Тетке пришлось поджать ноги и порассуждать вслух, как же мы тут все поместимся. Выходило, что кому-то придется спать на подоконнике, а кому-то – в кресле. Машка предложила подвесить к потолку гамак и закрыть тему, но тетка не соглашалась. Ей нужно было как следует подавить на мою психику, чтобы мне стало стыдно прям перестыдно. Тогда можно будет меня эксплуатировать весь лунный месяц: в магазин там сгонять, убраться… Я тоже думаю, что глупо, неужели я и так в магазин не схожу? Но тетке почему-то важно, чтобы я чувствовала себя дармоедом и разрушителем. Я это просекла еще раньше, чем научилась помнить себя в Твари, так что не поддаюсь. А тетка говорит: «Бессовестная». Такие вот загадки человеческой психики, понимаешь.

Фантомас пришел уже вечером, когда дядя Леша вставил фанеру вместо выбитого стекла и в их с теткой комнате стало можно находиться без шубы. Тетка туда и ушла, специально забыв кресло, но деликатно прихватив Машку.

– Ты что это, болеешь?

– Вроде того. А ты чего один?

– Есть разговор. Я видел, у вас выбито окно.

– Ночью с улицы что-то кинули. Мы вернулись из гостей, а тут…

– А осколки снаружи. – Он сказал это как в кино: «Вы убийца, мистер Смит, не отпирайтесь!»

– Часть снаружи, часть была внутри, на то они и осколки. Ты за этим пришел?

– Я слышал в полночь от вас жуткий грохот…

– Ага, от петард на улице. Новый год был, але!

Но Фантомас был неумолим:

– И месяц назад, когда твои уезжали, и два месяца… И знаешь, что интересно? Всякий раз это было в полнолуние!

– С ума сойти! Ты что, Фантомас, в астрономы подался?

– Жуткий грохот, вой, звон битого стекла… Полгода назад вам ведь тоже стекло выбивали?

Вот зануда!

– Машкины подруги заходили…

– А тетка твоя говорила, что вы уезжаете. Хотя лично тебя я в машине тогда не видел.

– Слушай, на что ты намекаешь, а? Что я тут вечерины устраиваю, а вас не зову?

– Я думал над этим, – серьезно ответил Фантомас. – Нас бы ты все-таки позвала. У тебя здесь больше друзей нету.

– Слава богу, дошло. И в чем же ты меня обвиняешь?

– Это я хотел спросить у тебя.

– Тебе уже говорили…

– Не юли. Каждое полнолуние твои уезжают, а ты устраиваешь в квартире шабаш.

– Что?

– Шабаш, бесовщину. Ты в сатанинской секте, да?

– Да. – Пусть лучше думает это. – Мы собираемся в полнолуние у меня, рисуем пентаграмму, приносим в жертву какое-нибудь животное…

– Ирка, не смеши! Ты на рыбалку-то с нами не ездишь, потому что тебе рыбок жалко.

Не жалко, а просто не хочу лишних смертей на своей совести. Кто его знает, может, на рыбу в реке мой девятилетний мораторий тоже распространяется. Одно дело – магазинный шашлык, а другое – своими руками…

– Это не я смешу, это ты сам придумал. Что ты пытаешься узнать?

– Правду.

– Я тебе уже говорила.

– Нет, это не то.

Я только пожала плечами. Не верит – пусть не верит. Когда врешь, надо держаться одной версии.

– Короче! Будешь говорить?

– Я все сказала.

– Как знаешь. – Он встал и ушел. Дверь захлопывается без ключа, так что я за ним не пошла.

Вот так и теряешь друзей. Хотя мальчишки не умеют обижаться долго.

2, 15 и 30 января

Фантомас не разговаривал со мной две недели. И Сашка тоже, они же друзья. И вовсе это не потому, что я не открыла им свою тайну. Все гораздо хуже.

Уже на следующий день после того разговора Фантомас пришел как ни в чем не бывало и опять один. Притащил толстую тетрадку и буквально припер меня к стенке.

– Смотри, у меня все записано. Вот числа, вот лунный календарь, а вот даты, когда твои уезжали. И вот что происходило в квартире.

Я взяла протянутый кондуит и листала: какой же он еще ребенок, этот Фантомас! Странички аккуратно пронумерованы, таблица по линеечке: дата, время, фаза луны и записи, как в первоклашечьем «Дневнике наблюдений»: «Одна дома. Топот, ног больше двух. Вой (волчий?). Шум падающей мебели, звон битого стекла (опять окно)».

– Ты что же, следил за мной? Чаю хочешь?

– Да здесь год, не больше, – смутился Фантомас. – Мне ж не сразу это в голову пришло… Давай.

На кухне без тетки (они пошли в парк) было просторнее. Я нажала кнопку чайника, села на диван у окна. Фантомас приземлился на краешек.

– А ты ведь первый раз у меня чай пьешь. Тетки стеснялся?

Он смешно забегал глазами, как будто что-то стыдное спрашивали, взял со стола печенье, закинул в рот и, жуя, уставился на меня честными глазами. Типа, с набитым ртом не разговариваю.

– Дурной ты, Фантомас. В шпионов играешь, тетки моей стесняешься. Стесняешься признаться, что стесняешься, этого я совсем понять не могу. Вот скажи, неужели тебе легче станет, если ты узнаешь правду?

Глупый вопрос, знаю. Этому малолетнему балбесу только покажи какую-нибудь плохонькую тайну, он же сон и покой потеряет, пока до правды не докопается. Вон, целый год следил, в тетрадочку все записывал, хватило же терпения. Ребенок. Помню, что мы ровесники, Фантомас даже постарше, вон усы пробиваются. Но удел урода всегда двигаться быстрее остальных, за сто первую границу человеческих возможностей. Если он, конечно, не хочет мириться с тем, что урод. Я чувствовала себя не просто старше Фантомаса, а самой настоящей старухой.

Фантомас взял еще печенье и закивал с набитым ртом. Щелкнула кнопка на чайнике. Я встала, прошла мимо жующего Фантомаса к шкафу за кружками и услышала в спину неожиданное:

– Сашка не знает.

Я даже не поняла сперва:

– Того, что ты здесь?

– Что я за тобой следил.

Удивления показывать не стоило, пусть не воображает. Я спокойно вернулась за стол, налила чай, села и только тогда спросила:

– Я думала, вы друзья. Вместе на горке, вместе в школе, вместе в шпионов играете.

– Я не играю, – обиделся Фантомас. – Это же твоя тайна. Мне можно доверять, может, тебе помощь нужна, я ж не знаю. Ты скажи.

И меня защекотала привычная обида урода на мир, и в голову пришла глупейшая и безответственнейшая мысль, что Фантомас может мне помочь. Ни тетка, ни мать, никто еще не предлагал помощи.

Я «потекла», как на допросе. Я, которая прочла больше учебников по психологии, чем Машка-студентка. Я знала, почему я рассказываю все Фантомасу, и уже в красках представляла себе последствия, но не могла замолчать. Фантомас развел меня совершенно по-детски, на сочувствие, и я купилась, как лох, потому что уже давно не могла быть единственной хранительницей своей тайны. Если бы тетка не кривлялась, делая вид, что все нормально… Глупо винить дураков, особенно когда сама такая.

Фантомас мне поверил сразу, его собственные записи подтверждали каждое мое слово. С живым интересом уточнил про цепи на окне: какой толщины хватит, чтобы удержать оборотня. Узнав про Машкины учебники – по-взрослому посочувствовал, а повел себя – как ребенок. Школьник, который, играя в шпионов, узнал слишком страшную для себя тайну. Он растерялся, сказал: «Все будет хорошо» – и сразу засобирался домой, бормоча что-то про уроки. Да-да, второго января. Он ушел так быстро, что я не успела выйти проводить.

…А потом две недели со мной не разговаривал. И Сашка тоже, они же друзья. Я знала, почему они так себя ведут: люди вообще сторонятся уродов, а оборотней – тем более. Очень боялась, что они начнут меня дразнить. Вдвоем это не так интересно, как всем двором, а значит – всему двору придется рассказать, кто живет на шестом этаже. Весь двор расскажет родителям или Интернету, Интернет и родители – телевизионщикам и всяким ученым. В общем, дальше в поликлинику для опытов – это мой трехлетний кошмар, и теперь он грозил стать явью.

Да, эти каникулы прошли нелегко для меня. Еще и тетка со своим: «Почему мальчики не заходят, я думала, вы помирились давно…»

Но началась учеба, и в Фантомасе проснулась сознательность. Я его чуть не убила, когда увидела на пороге. Спросила: «Ты не ошибся дверью?» – но войти позволила, а почему – не скажу. Фантомас пришел с цветком и вымаливал прощение, как в кино, я не знала, плакать или смеяться. И, конечно, думала, что не стоило доверять такому придурку. Но он опять меня развел, стыдно признаться.

– Я читал, тебя нужно позвать человеческим именем. Я готов.

Готов он, камикадзе. Детектив недоделанный. Говорю:

– Ты понимаешь, что хеппи-энда может не быть? Сожру тебя – и все. И ты труп, и моя диета нарушится.

– Какая еще диета?

Я рассказала ему про девять лет. Пусть не воображает себя спасителем.

– Значит, тебе тоже будет плохо, если ты меня загрызешь?

– Ну, в целом получше, чем тебе.

– Тогда я готов.

Потом я его отговаривала, хотя шальная мысль уже запала, и не так-то просто было ее отогнать. Освободиться на халяву – это же мечта любого оборотня, и нечего меня винить. Велела подумать, ведь до полнолуния еще оставалось время. Но тридцатого утром, когда тетка и остальные еще были дома, он пришел с промасленным свертком и заявил:

– Надо придумать, что сказать моим.

На кухне была тетка, в одной комнате Машка, в другой дядя Леша – поговорить негде. Я вытащила Фантомаса на лестницу и начала отговаривать уже для приличия, потому что сама давно была на крючке. Одна ночь, даже не ночь, а одна секунда – и ты человек. Одна секунда против шести лет войны на сто первой границе человеческих возможностей. Фантомас упирался, а я и не настаивала. Уже знала, что в свертке: эти промасленные бумажки Али мне будут сниться до старости. Фантомас, дитя малое, еще и похвастался. Вывалил цепь на подоконник: «Десять миллиметров, – говорит, – нипочем не разорвешь». Надо же, у Али таких толстых раньше не было.

30 января (день, вечер)

Отпросить Фантомаса на ночь, сама того не желая, помогла тетка. Я еще даже не знала, куда-то она повезет свое семейство в эту ночь, просто днем услышала писк домофона и вышла на лестницу ее встретить. Она у нас любит мелкие знаки внимания и все время требует: «Я из магазина, с тяжелыми сумками, вышли бы хоть на лестницу мне помочь…» В общем, я вышла на писк домофона, подъехал лифт, да так и встал открытый. Тетка вещала оттуда:

– За город, на шашлыки, на природу. Там домик, с камином.

– С ночевкой едете? – голос тети Марины, матери Фантомаса.

– Да-да, там лес! Хорошо проведем время…

Я сориентировалась быстро. Подошла к лифту, взяла у тетки сумки и монотонно отрапортовала:

– Юру возьмем, если вы не против.

– Юру возьмем, если вы не против, – повторила тетка. – Там домик, лес…

Я вытащила тетку из лифта (она еще продолжала бормотать про лес и домик), не дав матери Фантомаса сказать ни да ни нет. Я свое дело сделала: заставила тетку повторить, как попугая: «Возьмем Юру», – совсем она завралась со своим домашним театром. Дальше пусть Фантомас отпрашивается сам: отпустят его – бог нам в помощь, нет – тоже хорошо.

Я быстро отволокла сумки на кухню, потихоньку из ванной позвонила Юрке, чтобы знал, куда отпрашиваться. Тетка про него и не вспомнила, на то и был расчет. Зря я, что ли, три года училась гипнозу? Это даже не гипноз, а так: простенький фокус начинающего рецидивиста. Фраза, которую повторяешь за кем-то другим, будучи в легком трансе, забывается очень быстро. Особенно если она в середине разговора и навязана красиво, к месту… А в легком трансе находимся мы все, когда болтаем с подругами.

Кому-то сегодня ночью придется очень постараться, чтобы Фантомаса не сожрать. Надеюсь, метод «позвать по имени» – не байка, очень уж он простой и соблазнительный. А кто его проверял? Девять лет моратория – хоть на правду похоже: что за оборотень, который людей не жрет? Это как у алкоголиков: не будешь пить – станешь человеком.

Надо было готовиться. Машкина сумка неудобно висела в коридоре, на самом проходе. Полезешь – обязательно кто-нибудь увидит: двери в комнаты и на кухню открыты. Быстро сдернуть с крючка теткины или дяди-Лешины ключи я не пыталась: на видном месте пропажу заметят сразу. Мои собственные ключи тетка уже давно отдала соседке. Обычно я не против, что меня запирают, но в эту ночь можно закрываться только изнутри. Чтобы Фантомас, если все пойдет не так, мог убежать и захлопнуть дверь за собой. Тварь и так не откроет.

Ничего, сейчас Машка сама мне даст свою сумку. Какие там вчера у нее были лекции? Открытый зеленый ежедневник с расписанием лежал в комнате на компьютерном столе, прямо под рукой у играющей Машки. Я потихоньку подошла, заглянула через плечо.

– Ма-аш!

– Сейчас… – Машка была очень занята какой-то космической войной.

– Маш, что вчера на возрастной было?

– Фигня… Не лезь!

– Ну дай почитать, Маш!

– Там. – Машка махнула рукой в сторону коридора, и я, уже не скрываясь, пошла копаться в ее сумке. Машка туда до утра понедельника не заглянет, так что можно было и денег одолжить. Главное – ключи. Я нашла, аккуратно, чтобы не звякнули, сунула в свой рюкзак. Конспект по возрастной психологии тоже пришлось откопать, хотя сейчас мне ничего не полезет в голову.

Я уселась с конспектом и телефоном (Фантомас же будет звонить) и до вечера боялась пошевелиться. Промасленный сверток с цепью Али виднелся из-под Машкиной кровати.

В пять запищала напоминалка от лунного календаря, как будто кто-то еще не в курсе. Тетка вскочила, как по тревоге. Похоже, родственнички и правда собрались на шашлыки: я видела в коридоре и пластиковые ведерки с мясом, и торчащий из сумки батон. Интересно, мне в этом сезоне шашлыки светят? Если живешь рядом с лесом, сезон шашлыков у тебя в любые дни, когда нет дождя. Но мне отчего-то редко доводится побывать в лесу человеком. За все время, что я здесь живу, – и десяти раз не наберется. А на шашлыки меня брали всего-то раза два.

– Мы ушли!

И слава богу! Я посмотрела с балкона, как они уезжают (надеюсь, Фантомасова мать не видит этого со своего балкона), и позвонила Юрке.

Он завалился во всей красе таежника-авантюриста: теплая куртка-аляска, рюкзак выше головы и отдельно в руках двухлитровый термос.

– Мать навьючила. – Он пожал плечами, как будто извинялся. – Ты же сказала, что мы с ночевкой на природу, вот она и поняла по-своему.

– А лыжи где?

– От лыж я отвертелся. Что, начнем? – Он добыл из рюкзака перфоратор, скобы (тоже мать навязала?!) и по-хозяйски прошел в нашу с Машкой комнату.

– Где тебя тут привязывать-то?

– Погоди… – Ничего так он к девушке в гости пришел, а? – Хотя прикрути сюда пару скобок, пригодятся. Ты, главное, если что пойдет не так, сразу убегай и дверь захлопывай, понял? Мне трупы на совести не нужны.

– Знаю-знаю… Где прикручивать?

Я показала. Фантомас явно впервые держал в руках перфоратор. Он не отодвинул диван, даже куртку не снял, наивный. По-свойски ткнул в стену лопатой, нажал, да и получил в лицо залп бетонно-кирпичной крошки.

– Позволь совет…

– Понял, понял, не мельтеши. Лучше респиратор дай. – Он снял куртку и вскинул перфоратор, как ружье, украдкой вытирая лицо.

Я оставила его гордо отплевываться и пошла за пылесосом. Подставила трубу к отметке на стене, включила:

– Долби, мастер. Я же не первый год в этой шкуре живу, научилась.

Фантомас проворчал что-то о женщинах и технике, но послушался, перфоратор включил. Крошка улетала в пылесос, как надо. У тетки дома уже все стены в пробоинах от перфоратора благодаря мне. Но запихивать дюбеля в старые, раздолбанные дырки – ищите дурочку. Тварь требует свежих ран, пусть даже и в стенах. Зато я успела хорошенько изучить теткины стены: знаю, где там проводка, где вентиляционный короб, и Фантомасу показала местечко без сюрпризов, чтобы не унижать его мужское достоинство.

Дюбеля и саморезы уже лежали наготове (конечно, Юрка не озаботился: притащил только скобки и цепь). Пока он любовался свежими дырами в стене, я сбегала за шуруповертом. Дальше все просто. Фантомас только немного повертел в руках скобки, цепь, дюбеля и саморезы, как мартышка – очки (я молчала, чтобы не портить ему радость открытия), и через полчаса все было готово.

– Молодец я? – Он подергал цепь, даже повис на ней, проверяя прочность. Выражение лица у него было как у Машкиного терьера, который только что станцевал на задних лапах и теперь ждет сахар.

– Отлично! Еще три окна – и можно бездельничать до полуночи. Новый «Дед спейс» видел? У Машки есть…

Фантомас погрустнел. На лице читались и разочарование (как, еще три окна?!), и досада (стараешься для нее, а она тебе: «Еще три окна!»), и чуточку воодушевления (новый «Дед спейс», говоришь?!). Я чувствовала себя змием-искусителем. И все-таки дожала:

– Вообще-то я привыкла это делать сама…

– Давай сюда свои окна!

С окнами он справился быстро. На двух надо было только чуть подтянуть скобки, на третьем – прикрутить парочку новых, Тварь вырвала в прошлый раз. Пока Фантомас работал, я достала цепи для окон (да, в этот раз все целы) и самодельный ошейник. На собаках таких не встретишь: он весь из металла и сделан точно по шее, чтобы Тварь не вывернулась. Душновато в нем, ну да они живучие. Трудность в том, что на мою человеческую шею он не налезет. Оборотни, конечно, похожи на волков или собак, но кое-какие отличия все-таки есть. Шерсти у них поменьше и шея тонкая. Поэтому ошейник надо надевать в самую полночь, пока бьют часы, если бы они у нас били. Когда руки и сознание еще человеческие, а башка уже звериная, надо поймать момент и самой напялить ошейник. Да быстро снять потом – когда становишься человеком, а то задохнешься раньше. Просить Фантомаса – не смешно, я и так им слишком рискую.

– Готово!

Мы вместе натянули цепи, я включила Юрке заслуженный «Дед спейс», а сама нарезала круги по квартире в ожидании полуночи. С цепями-скобками мы провозились недолго, у меня была еще куча времени подумать, какой же я зверь.

31 января

Ошейник защелкнулся, и перед глазами забегали разноцветные пятна – душный он. Давится Тварь, но она живучая, давлюсь я, и человеческое сознание мутится. Потому и не привязываю Тварь обычно: ее так труднее контролировать. И вроде тело-то у нас одно: ожоги, царапины заживают на мне так же быстро, как на ней, а вот на удушье или удары по голове мы реагируем по-разному. Забыла сказать Фантомасу, чтобы по башке не бил – хуже сделает.

Тварь взвизгнула, празднуя свое появление, и это чуточку отрезвило меня. Пятна перед глазами ушли, а мясо оторвалось от компьютера. Поднимайся, чувак, настало время встретиться с реальным монстром. А как Фантомас на меня смотрел! На меня, потом в монитор, потом опять на меня. Похоже, он сравнивал компьютерных чудищ со мной или думал, что я с экрана спрыгнула. Такое превращение увидеть – любой растеряется. Тварь уставилась на мясо, шумно втянула воздух с Фантомасовым запахом и взвизгнула при виде такой удачи. Так близко она видела человека второй раз. Ох, не удержу! Хорошо, я намотала цепь покороче: Тварь даже не может встать на четвереньки, так и сидит на задних лапах. Зато это удобная позиция для прыжка.

Рывок – железом по горлу. Рывок – пятна перед глазами. Рывок, рывок… Почему Фантомас тормозит? Онемел от увиденного? Ему надо всего-то меня позвать, пока я совсем не отключилась от удушья, уступив тело Твари. Рывок, рывок, рывок… И я влетела мордой в пол.

Спину нежно осыпала бетонная крошка. Мясо драпануло прочь, что-то вопя на своем, мясном, а у меня когти скользили по ламинату. Несколько долгих секунд я буксовала в дверях, и этому хватило, чтобы открыть дверь. Я прыгнула, оттолкнувшись одной ногой от стены, и сомкнула зубы на его щиколотке.

По телу забегали иголочки, под ложечкой наконец-то перестало сосать, впервые за последние три года. В животе летали бабочки, и в горле приятно щекотало. Я чувствовала себя свободной, наконец-то свободной, и даже ошейник мне не мешал. Почему я сдерживала себя столько лет? Ради процветания мяса на земле? Ради его, мяса, одобрения или дружбы?! Как глупо, как нелепо, как можно так себя ненавидеть?! Меня и так все ненавидят, если еще и я буду… Не буду больше, не буду, я у себя одна, а мясо затем и живет, чтобы его ели…

Я дробила ногу в осколки, у меня отличные зубы. А этот пусть попробует теперь уйти. Кровь от вкуса крови вскипала, и крышу сносило медленно и приятно. Как я могла лишать себя этого столько времени?!

– Ирка! – Странное сочетание звуков резануло по глазам и челюсти. Спазм заставил разжать пасть, и мясо выскользнуло. Этот ушел в кувырок, захлопнув за собой дверь.

ДВЕРЬ! Вот как, как, спрашивается, поддеть когтем этот лист железа, если между ним и стеной – ни щелочки?! Чертово мясо, кругом враги, чертово сочетание звуков, шаман он, что ли?! Я швырялась на дверь в бессильной ярости, и слезы душили меня. Ошейник тоже душил. Обида урода на мир давила виски, как никогда. Наивный вопрос: «За что?» – застрял в горле и вылетел с воем. Надо проверить окна.

Ламинат скользил под ногами. Я даже прокатилась чуть-чуть, чтобы как-то поднять себе настроение. Вот она я какая, веселая и сильная. Жаль, что мне приходится жить в этом унылом обществе господствующего мяса. Зато у меня есть мой маленький секрет: подойди ближе, на ушко скажу… И цепи я рву одной левой, и окно выбиваю мордой, слабо?? И в эту прекрасную зимнюю ночь я обязательно встречу прекрасный кусок мяса, скорее всего из таджикской или узбекской кухни. Они по ночам не спят, чистят от снега парковку через улицу.

Цепь долго не поддавалась, но перед моей силой редкая преграда устоит. Тонкая фанера вылетела от одного удара: свобода!..

…Очнулась я от удушья. К счастью, руки сработали быстрее головы и успели расстегнуть ошейник прежде, чем он переломил мне шею. Я сидела на асфальте, точнее – на открытой парковке у магазина между машинами. Майка и обе руки были в крови – ничего не помню. Помню, что ночью при Фантомасе Тварь взяла надо мной верх и все-таки цапнула его. Но не убила. Его кровь или чья-то еще? Не помню – и это всего страшнее.

Я встала и пошла домой по безлюдной пока парковке. Теперь светает часов в восемь, скоро все выйдут на работу, а тут – я по уши в крови. Фантомас – фигня. То есть не фигня, но живой. Жаль, что три года коту под хвост, но пора отвыкать себя жалеть. Меня больше волновало, чья на мне кровь. Хорошо, если только Фантомаса. Я шла домой и все смотрела на снег: нет ли где кровавых следов, не валяется ли в том сугробе несчастный, который столкнулся со мной ночью? Тварь взяла верх. А я-то воображала, что ее контролирую.

На пути к дому было чисто, но это ничего не значило. Новости округа я буду смотреть всю неделю и не успокоюсь, пока не увижу подходящий труп. А увижу – тем более не успокоюсь.

Машкины ключи в кармане – месяц назад я бы обрадовалась такой находке, а сейчас думала, что не заслуживаю. Сейчас мне следовало бы поболтаться по улице до прихода тетки, пусть увидит меня в крови, пусть оставит свой театр и признает очевидное, пусть всыплет мне, наконец… Глупости. И тетка врать не прекратит – придумает что-нибудь, она мастер. И всыплет – не наказание для Твари. Я поднялась на этаж пешком, мне казалось, что вызывать лифт – много чести для такой, как я. И увидела Фантомаса.

– Ух ты! Кого-то загрызла? А я тебя жду, домой-то без куртки не сунуться. Уже и в травмпункт сбегал… Ты скажи: у нас получилось? – Он сидел на подоконнике с забинтованной ногой. Жизнерадостный балбес, как будто не оборотня ночью видел, а собачьи бои.

– Ты, – говорю, – хотя бы понял, что произошло?

– Ну да! Знаешь, как я испугался! – Он говорил восторженно, как будто я ему фильмы страшные показывала всю ночь.

– Заходи.

– Так у нас получилось?

– Нет. Я не знаю почему, только теперь все еще хуже. И ты…

– Что? Тоже стану оборотнем? Ты не стесняйся, я читал. И уже все обдумал, пока ты бегала. Мы просто будем вместе, и все. Будем друг друга контролировать…

– Поженимся, волчат заведем… Ты соображаешь, что ты говоришь?! «Будем вместе»?!

– Я про волчат не говорил.

– И на том спасибо. Юрка, ты даже не представляешь себе, что это за жизнь, с Тварью. Когда одну ночь в месяц тебя просто нет, а утром ты просыпаешься в лесу, с руками в крови и трупом на совести. Когда все близкие знают и спешат удрать из дома в полнолуние под любым предлогом. Когда они стесняются тебя, не верят тебе и при первой возможности стараются сплавить из дома подальше?! Когда ты – урод?!

– Мне пока нравится… – Фантомас смотрел на меня странно, правда, не понимал, что это я. Сел на диван, разбинтовал укушенную ногу.

Ну да: есть еще тоненькие царапины, но к обеду и они сойдут. Обратила я Фантомаса, а он, дурак, еще и радуется. Теперь в нашем доме будет два урода.

– Ты скажи, почему с именем не получилось-то?

– Потому что это лажа, Юра. Когда там эти байки про оборотней писались? Кто эти рецепты проверял, кроме нас с тобой? И, может быть, мои девять лет – тоже лажа. Но нам с тобой по-любому начинать сначала.

Фантомас намотал бинт на палец, сходил выкинул, вернулся задумчивый – доходит потихоньку.

– Я не согласен. Есть еще масса рецептов, хоть один да сработает. Надо пробовать и не отчаиваться. Нас же теперь двое?

– Слушай, а что ты Сашке сказал, когда вы две недели со мной не разговаривали?

– Что ты заболела и к тебе никого не пускают.

Февраль

– В этом слове три гласных.

– Нет.

– Две?

– Ты гадаешь или работаешь?! Сосредоточься, слушай мысли, смотри на зрачки! По слогам думаю, ну? – Фантомас меня бесил. Он с интересом прочел пару книг из того центнера, что я ему дала, усвоил пару простых фокусов и решил, что хватит. Он развлекал ребят во дворе, заставляя то спотыкаться на ровном месте, то забывать выбранную ими же карту из колоды. И мнил себя крутым гипнотизером.

– Ты понимаешь, что с Тварью у тебя не будет второй попытки? Что тебя вообще не будет?! И нужно очень, очень стараться, чтобы хотя бы помнить себя!

– Не нуди, я устал.

– И перерывов на отдых – тоже не будет. Ну-ка заставь меня забыть это слово!

Фантомас протянул руку и несильно двинул мне под коленку костяшками пальцев.

– А!

– Забыла?

– Дурак! Вот что с тобой делать?

– Любить и восхищаться! Правда, Ир, давай прервемся, у меня уже мозги набекрень. Сашка гулять звал… Он обижается, что мы встречаемся без него.

Вот так всегда! Сашку я, конечно, понимаю: всегда гуляли втроем, а тут мы резко от него отстранились. Месяц – слишком маленький срок, а научить Фантомаса нужно так многому. И Сашке не скажешь, не объяснишь, почему мы прячемся от него и секретничаем. Он небось уже себе понадумал!

– Вечером нагуляемся. В конце концов, это тебе надо.

– А кто виноват, что это мне надо? – Типа, уел.

– Это не дает тебе права жрать людей. Чтобы их не жрать, ты должен заниматься. Это уже твоя ответственность.

– Да что ты как училка! – Фантомас встал, походил по комнате туда-сюда, повис на двери, как на турнике. – Давай Сашку возьмем заниматься! Ему же необязательно объяснять зачем. Психология, гипноз-хвать-тебя-за-нос, – по-любому интересно. И веселее будет, и он не будет думать, что мы его кидаем.

Я согласилась, чтобы не обижать Сашку. Хотя идея была дурацкая: вдвоем эти балбесы не будут заниматься вообще. Ну вечерок Сашка с нами посидит, посмотрит. Ну прочтет книжечку-другую, может, сделает пару упражнений. А потом – все. Однажды (очень скоро) один из них скажет: «Что-то мне лень, пойдемте лучше гулять», – и кончатся занятия. Если я их отговорю – в другой раз они сбегут без меня. А потом и в третий, и в четвертый… Я перестану быть их другом и стану училкой, от которой они сбежали. Сперва – на один урок, потом – навсегда. Если пойду с ними – скоро они вообще забудут про занятия и, когда я напомню, просто не поймут. Скажут: «Мы думали, ты с нами». Так и вышло.

Сашка был на горке и не захотел уходить оттуда прямо сразу ради какого-то гипноза. Мы покатались втроем, потом пошли посмотреть, что новенького появилось в кинотеатре, на обратном пути заглянули в чайную, потому что замерзли… Домой вернулись поздно и договорились встретиться завтра после школы. И конечно, ничего не получилось, потому что я возвращаюсь позже мальчишек. К моему приходу они уже давно гуляли и не захотели идти заниматься… На выходные мне удавалось перехватить то Фантомаса, то обоих, но будничные уроки они сами себе отменили.

Я очень переживала, как справится с полнолунием Фантомас, но его, кажется, это не волновало. Я старалась не бегать за ним с книжками, но тревога была сильнее меня, и порой я вела себя глупо. Фантомас видел мою слабость, чего-то себе навоображал и пытался даже дразнить меня. Тогда я сказала, что не буду с ним заниматься, пусть выпутывается как хочет, и он, кажется, вздохнул с облегчением.

Вообще дурацкий был месяц. Я боялась за Фантомаса, пока не поссорилась с ним, я боялась за кого-то еще и бежала к телевизору по сигналу «напоминалки», когда показывали новости округа. Все высматривала трупы: нет ли среди них кого покусанного, не виновата ли я перед ним в чем? Нервный был месяц. А в конце и вовсе случилось небывалое: позвонила мать. Сама. Мне. Последние годы она не очень-то рвется говорить со мной по душам, а тут позвонила на мобильный и сказала невероятное:

– Я взяла несколько дней отпуска, хочу съездить в санаторий под Тулой. Поедешь со мной?

– Почему я? – Просто я растерялась, вот и задала глупый вопрос.

– У меня вроде одна дочка. Ты что, обиделась, что я долго не звонила? Ты же знаешь, у меня командировки…

– Да не обиделась я. Все правда неожиданно. Надолго там? Меня в школе-то отпустят? А Фантомаса можно взять?

– Какого еще Фантомаса?

Я прикусила язык: забыла совсем, что мы в ссоре. Просто приближалось полнолуние, и я хотела быть с Юркой рядом, чтобы он кого не сожрал. Но ведь уже сказала: «Сам выпутывайся…»

– Никакого, забудь. Когда едем?

– Послезавтра и до третьего марта. Номер двухкомнатный, так что можешь взять кого ты там хочешь. Все, мне некогда.

Я положила трубку и через час уже забыла об этом звонке. Слишком он был… нетипичный, что ли? Как будто приснился. Сны же быстро забываются. А вечером пришел Фантомас.

Родственнички были дома в полном составе. Я вышла на лестницу и с ходу, чтобы не воображал:

– Что, полнолуние приближается? Решил помириться?

– Ну че ты сразу-то?

– Скажешь, не так?

– Да меня достала твоя учеба!

– А тебе она не нужна? Хочешь кого-нибудь загрызть из-за своей лени? Другой бы спасибо сказал…

– Спасибо, Ира, но меня достала твоя учеба.

– …И ты хочешь, чтобы я следила за двумя Тварями одна?

– Почему, я и сам могу…

– Ну-ну.

– Что? Не веришь?! Да я!..

– Уймись, Фантомас, без тебя тошно. Мы с матерью едем в санаторий до третьего числа. Хочешь быть со мной в полнолуние – придется отпрашиваться и в школе, и дома.

– Легко! Погоди, с кем?

– С матерью, с матерью. Сама в шоке.

– Почему? Я просто твою мать не видел.

– Я тоже, вот уже года три. Короче, вылет послезавтра. Отпросишься – приходи.

Нет, я его не простила. Просто это уже и моя ответственность: ведь этот придурок стал оборотнем благодаря мне. И благодаря мне может кого-нибудь сожрать. А потом еще делать круглые глаза и говорить: «Я не виноват», – ведь он и правда не виноват. Даже я не виновата, я всего лишь урод. Но надо же что-то с этим делать?

1 марта

Мать заехала за нами рано, тетка еще была дома. Сновала по квартире туда-сюда, собиралась на работу. Машка и вовсе видела сны, и дядя Леша не показывался, наверное, тоже досыпал. Я услышала звонок и вышла потихоньку в коридор.

– Ты еще не готова? – Подстриглась. Куртка новая. В остальном вроде без изменений. Такая же, какой я ее помню. Просто отвыкла.

– И тебе доброе утро. Там что, заезд строго по часам или у нас плотный график мероприятий? Чего в такую рань-то?

– Подерзи еще! Бегом умываться – собираться. Я не раздеваюсь. Другая бы обрадовалась…

Ругаться не хотелось. Я заперлась в ванной, включила воду на полную, да так и стояла несколько минут, опершись на раковину. Из коридора слышались голоса тетки и матери, но слов было не разобрать. Я и так знаю, о чем они. Сейчас тетка покажет матери новое окно, напомнит, сколько оно стоило, как будто мать успела забыть. Они вдвоем повздыхают на тему: «за что нам это», а потом пойдут пить чай. Мать расстегнет новую куртку, но не снимет, она же сказала: «Не раздеваюсь». Будет париться так, чтобы поторопить меня. Они обсудят цены на окна, молоко, сахар и проезд в метро. Поговорят о погоде и козлах-начальниках. Я сейчас умоюсь, оденусь и зайду к ним сразу после рецепта пирога – это самая невинная тема, с нее сложнее переключиться на скандал. Я наберу номер Фантомаса на кухонном телефоне и напомню, что моя мать разлюбезно согласилась взять его в санаторий. Ведь он так хотел, так мечтал!.. В такой ситуации матери не захочется ни отказывать в последний момент, ни даже поторапливать Фантомаса. Пусть собирается еще хоть три часа, мать добрая, она же согласилась его взять!

Юрка позвонил в дверь, когда я еще одевалась. Как раз после подорожания проезда в метро. Еще было можно разрулить ситуацию: выскочить, впустить и сказать это самое: «Вот Фантомас, которого ты согласилась взять с нами, он очень рад». Но выскочить к нему в одной штанине я не могла, и все пошло не так. Фантомаса впустила тетка. Некстати спросила: «Ты с ними? А я не знала!» И мать, конечно, вкрутила свое: «Я тоже. Вот сюрприз!» Тут Фантомас, как воспитанный мальчик, должен был покраснеть, уставиться в пол, пробубнить: «Как-неудобно-я-лучше-пойду» – и выйти до того, как ему успеют возразить. Он бы и пробубнил, со взрослыми он не такой борзый, как со мной, но я уже выскочила, на ходу застегивая джинсы:

– Мам, ты просто забыла! Я же спрашивала: «Можно Фантомасу с нами?» – и ты сказала, что номер двухкомнатный, проблем нет. Школу на карантин закрыли, ему скучно одному…

– Хорошо-хорошо! – Мать выставила вперед ладонь, как будто на нее нападали. – Я просто хотела побыть с тобой, пошептаться…

– До третьего нашепчемся, – пообещала я. – Он очень деликатный, правда, Фантомас?

Фантомас эффектно краснел и вертел в руках лямку рюкзака. Мать согласилась, что да, нашепчемся, и велела выдвигаться.

Спросите, зачем эти сложности? Напоминаю: я урод. Еще напоминаю: о лунном календаре мать осведомлена не хуже тетки. Почему она потащилась со мной в санаторий именно в эти дни – еще посмотрим, но в любом случае на ночь она себя обезопасит, будьте спок. А вот зачем в полнолуние тащить с собой Фантомаса, матери не объяснишь. Мы ведь не говорим вслух о моей проблеме. Она и пыталась намекнуть: «Хотела побыть с тобой, пошептаться», – но я, типа, не поняла. А возразить прямо для матери – значит, признать очевидное. Нет, она могла бы придумать хорошую отмазку еще тогда, по телефону, но, видимо, сперва сказала про двухкомнатный номер, а потом подумала. Заврались все. И я этим пользуюсь.

Мы уселись на заднее сиденье, Фантомас тут же достал какой-то «Гейм бой» и выпал из этого мира. Правильно, при матери с ним толком не поговоришь. А с матерью – при Фантомасе. Во влипла! Мать вела аккуратно, ворча под нос про гололед и раздолбанные дороги. Одновременно она пыталась вести с нами светскую беседу о школе. Фантомас невежливо уткнулся в игрушку, мне пришлось отдуваться за двоих.

– Много задают?

– Не очень. Я все успеваю. А вот у Сашки с Фантомасом русичка – зверь! Десяток упражнений задать может да еще правила!

– У нас физик такой был… До сих пор всю физику помню.

К счастью, до Тулы ехать не так уж далеко. Через несколько часов, когда меня уже трясло от писка Фантомасова «Гейм боя» и глупых вопросов матери про школу, мы наконец-то приехали. Открылись автоматические ворота, сторож на КПП что-то спросил у матери. Еще несколько минут езды по территории, где там наш корпус, и вуаля – приехали.

Мы встали на подземной парковке. Фантомас выскочил первым и поежился – в таких подвалах всегда холоднее, чем на улице.

– Замерзли? – Мать открыла багажник и радостно навьючила на Фантомаса все три рюкзака. – Сейчас отогреемся. Здесь варят отличный кофе, любишь? – Она спросила Фантомаса, и он неловко кивнул в ответ из-под рюкзаков. – Про тебя-то я знаю, тебе сладкую бурду подавай… А вон лифт!

Фантомас загрузился в кабину, с облегчением опустив на пол рюкзаки. Мы втиснулись к нему.

– Третий.

Номеров на этаже пять, столик дежурной. Окна коридора выходят на рощицу – так себе, у нас лес больше. Из номера виден только заснеженный пустырь. Хотя если приглядеться – вон хоккейная коробка, только там нет никого, а этот пятачок летом бывает теннисным кортом…

– Не смотри, как ссыльный на Сибирь. Здесь бассейн есть, кино, а на пятом этаже – компьютерный зал…

Услышав про компьютеры, Фантомас оживился, бросил: «Пойду разведаю» – и сбежал, не дождавшись кофе. Я бы тоже сбежала, но ведь мать не просто так везла меня сюда. Сейчас скажет, пока мы одни.

– Садись, пошепчемся. – Последний раз, когда она предлагала пошептаться, меня увезли в Зеленоград. И что прикажете думать?

Принесли кофе. Официант втолкнул столик на колесиках, сказал: «Добро пожаловать» – и ушел, как не было. Навороченный санаторий, прям пятизвездочный отель. Нет, не бывала – в кино видела. Себе и Юрке мать заказала эспрессо в маленьких чашечках, мне достался стакан латте. Молоко с сахаром – не то что дядя Леша делает, но пить можно.

– Не томи, мам.

– Я и не томлю. Как у тебя в школе?

– Нормально, ты уже спрашивала. Не за этим же ты меня сюда привезла?

– Не груби матери. Очень даже за этим. Ты ведь у нас любишь путешествовать?

– С чего это?

– Ты мне сама говорила.

– Нет. Но просто из любопытства: куда ты хочешь меня услать? Не верю, что в Турцию на каникулы.

Мои родственнички ужасно боятся правды. Так боятся, что при первом намеке начинают кричать:

– Ты как разговариваешь?! Что значит услать?! Мать полмесяца в чужом городе болталась, чтобы устроить тебя в это училище!

– В какое?

– Мореходка в Питере. Ты же… Ты же любишь море!

Вот это фантазия! То, что в мореходку я никогда не просилась, не обсуждается. «Ты же любишь море» – удобный аргумент, кто ж море не любит?! Дело не в этом. Похоже, тетка со мной устала, а мать все так же не хочет жить в одном доме с уродом. Вот они и придумали мореходку. Жить буду в общаге, в море ходить на тренажерах, а потом – и на судне. Домой наведываться раз в году и желательно не в полнолуние. Умно! Только меня забыли спросить.

– И Фантомаса твоего устрою, если хочешь. Возраст у него подходящий. Он же старше тебя?

– Девятый заканчивает… Погоди, а меня кто ж возьмет?

– Сдашь за девятый экстерном, этой весной, сразу после восьмого. Я уже договорилась. Ты же у меня умница.

– Я у тебя девочка, если ты не в курсе.

– Не груби матери! Девочек они берут, правда, в этом потоке ты будешь одна, но это и неплохо.

– Чем?

– Будет у тебя отдельная комната в общежитии…

– Если возьмут.

– Возьмут! Дядя Саша сказал – значит, возьмут!

– Какой еще дядя Саша?

– Мой хороший знакомый и большой начальник. Поедем весной в Питер – познакомишься. Он тебя в обиду не даст, но и ты не подводи… Да и как тебя не взять: ты любого парня на стометровке сделаешь!

Это правда. Правда-то правда, а все равно бред.

– Кому эта стометровка в море нужна? Где ж такой длины палубы?!

– Ой, они знаешь какие бывают… – И она принялась мне рассказывать, какие бывают палубы. Заговаривать зубы, лапшу вешать. Знает ведь, что…

– Я не хочу!

– А тетя не хочет больше жить с тобой. С Машей ссоришься, окна бьешь… Ее тоже можно понять, она пожилой человек…

– Она на пять лет моложе тебя. Ты тоже не хочешь со мной жить?

– У меня командировки, я просто не могу за тобой присматривать…

– А в мореходке – сможешь? Два раза в год на каникулах, да? – Я злила ее специально. Мне хотелось, чтобы она уже двинула кулаком по столу и раз в жизни сказала мне правду: «Ира, я тебя боюсь. Я хочу, чтобы в одну прекрасную ночь ты сожрала не меня, а кого-нибудь из соседей по общаге. И лучше, чтобы я об этом не знала, мне очень дороги мои нервы и очень трудно мириться с тем, что моя дочь – урод». Я бы тогда поняла и даже в мореходку бы отправилась без вопросов. Идея-то неплохая, лучше, чем какой-нибудь скучный юрфак.

– Хватит! Ты прекрасно знаешь, почему я не могу жить с тобой. Ты поживешь у тети до лета и сдашь все экзамены, только попробуй не сдать! А потом поедешь в Петербург как миленькая и поступишь, никто не спросит про твой возраст. Экзамены там несложные… И если что пойдет не так, я не про экзамены, а вообще, то сразу беги к дяде Саше, поняла?

– То есть если я сожру кого-нибудь из соседей в общаге, то твой большой начальник меня отмажет?

– У тебя же будет своя комната… Кого сожрешь? Что за глупости?!

– Я просто хотела услышать это от тебя.

– Что услышать? Не морочь голову, ты меня утомила. Буду вечером. – И она просто сбежала, хлопнув дверью.

Я так и сидела с полным стаканом латте. Думала, как так получилось и что теперь? Вроде не смертельно, даже здорово: все будут зубрить квадратные корни и тангенсы-котангенсы, а я – покорять море на тренажерах, а потом и взаправду. Все равно как оплеванная. Конечно, мать вернется, куда ей деться из номера-то? И я ее дожму. И тетку дожму: пусть они мне скажут это в лицо, надоел домашний театр. А летом уеду в Питер. Не хотят меня видеть? Да я сама их видеть не хочу!

Фантомаса я нашла быстро: компьютерный зал не потрудились оснастить наушниками, и шумы «стрелялок» было слышно еще в коридоре. Фантомас гнался за каким-то монстром и не очень-то мне обрадовался:

– Я думал, ты с матерью секретничаешь.

– Уже. Мы поссорились. Хочешь со мной в мореходку?

– С тобой? – Он даже нажал «паузу», вот оно, высшее проявление заинтересованности! – Я думал, туда девчонок не берут.

– Мать говорит, берут. А меня пусть только попробуют не взять.

– Да, ты сильная… А чего в мореходку-то?

– Хотят сплавить из дома. Боятся.

– Чего?

– Чего-чего…

– Погоди, они что, знают?!

Проснулся!

– Знают! Я тебе еще месяц назад говорила, ты пропустил мимо ушей! Мать, когда узнала, сплавила к тетке. Тетка знала и делала вид, что все в порядке, а сейчас ей надоело… Я же тебе говорила, это не игрушки. Молись, чтобы твоя мать не узнала! Тогда неизвестно, куда сошлет, в мореходку или в интернат для душевнобольных.

– Она не такая! – Он развернулся на стуле, спиной к экрану, лицом ко мне, и фейс у него был очень задумчивый. Доходит. – А ведь и правда страшно за нее. Загрызу еще лунной ночью… Ты книжки с собой не взяла?

Мне захотелось треснуть его чем-нибудь тяжелым. Понял наконец! Осознал! Учиться надумал! Весь месяц дурака валял, а теперь…

– Извини, мы только на два дня приехали. Научишься еще. – Я ушла, оставив его с компьютерными монстрами.

Вечером всем пришлось помириться. Мы сидели в столовке у окна с тяжелыми синими шторами. Шведский стол, вид на рощу, свечки для уюта – мать, наверное, долго выбирала этот санаторий, чтобы уговаривать меня на мореходку с комфортом. Темно и спокойно, и куда-то разом делось наше общее напряжение. Фантомас болтал о компьютерных игрушках, о турнире геймеров, в котором он успел поучаствовать, пока мы с матерью «шептались» в номере. Мать слушала и ухитрялась поддерживать беседу рассказами об электронных играх своей юности, они с Фантомасом друг друга понимали. Я рассказала, во что долбится Машка (сама почти не играю), в общем, нормально сидели, как будто с утра не переругались все.

– Какие планы на вечер? – Мать спросила по-светски, как равных, а значит – планы она уже придумала всем. – Юра, хочешь со мной в кино? Там ужастик показывают.

Фантомас опасливо посмотрел на меня, как будто ждал возмущения, и спросил сам:

– А Ира?

– А Ира пойдет в бассейн. – Она достала из сумочки ключи. – Вот, взяла у дежурной. Запрешься – и плавай хоть всю ночь, а то уже весна, а кто-то сегодня слишком много ел. – Она ущипнула меня за живот, как будто и впрямь заботится о моей фигуре. О мореходке не заговорила, боится скандалить. Боится скандалить, боится говорить правду: «Запирайся, Ира, в бассейне и вой там волком хоть до утра. Юрку твоего я эвакуирую в кино». Небось в бассейне и решетки на окнах есть изнутри, чтобы мячом не выбили…

– Спасибо. – Я взяла ключи. – Где он, бассейн-то?

– В подвале. Как спустишься – сразу налево… – Она объясняла, а я кивала Фантомасу: «Слушай, балда. Удерешь – приходи». И он слушал. Мотал на ус и, судя по лицу, уже обдумывал план побега из кинотеатра. Такой скрипучий мыслительный процесс был на его физиономии – умора. Я даже побоялась, что он себя выдаст, и ловко повернула разговор на пляжи, лето и кто куда поедет отдыхать. Фантомас немножко упростил лицо и включился в дискуссию. А в десять мы уже разошлись кто куда.

Кинотеатр был на последнем, пятом этаже, бассейн – на минус первом. Сеанс – в половине одиннадцатого, я не поленилась посмотреть. Значит, Фантомасу надо смотаться где-то с середины фильма. А после – около часа – мать начнет его искать. Она же не знает, что Фантомас теперь такой же, как я. Она думает, что ее непутевая дочка-урод подкинула ей еще одного ребенка на присмотр. Так что искать она его будет до рассвета. Ох и влетит нам обоим с утра! Может, шепнуть ей про Фантомаса, чтобы не волновалась? А вот фиг, пускай побегает! Она же не хочет говорить эту правду вслух, вот и я не буду.

Дверь в бассейн хорошая, железная, мать грамотно выбрала мне место для ночной возни с Тварью. Я заперлась изнутри (Фантомас достучится, а больше нам здесь никто не нужен) и пошла осматривать поле боя. На низких подвальных окнах действительно были решетки, хорошие, кованые, не дурацкая сетка, которую Тварь бы сорвала одной левой. Бассейн, в соседнем зале – лягушатник. Много мячей и надувных игрушек (ох и напортим мы их за ночь! Матери счет предъявят), тяжелые деревянные скамьи – случайно не сломаем. В общем, хорошее место, лучше, чем теткина квартира. Здесь куда меньше предметов, которые можно сломать или испортить, а вырваться отсюда вообще нереально. Мать молодец, позаботилась как смогла. Интересно, что она наплела дежурной, когда просила ключи на ночь? И во сколько ей это обошлось?

Я даже обрадовалась. Уселась на скамейку, вытянула ноги и пожалела, что не захватила купальник (Фантомас мог зайти в любую минуту). Сбегать наверх переодеться я еще успевала, но было лень.

Большие часы за вышкой с надписью «Puma» показывали без пяти двенадцать, когда в железную дверь заколотили ногами. Наконец-то! Фантомас ворвался взмыленный, спросил: «Который час?» – как будто и так не чувствует, и зачем-то начал раздеваться.

– От твоей матери не убежишь. Полчаса на весь кинотеатр уговаривала меня потерпеть до конца фильма, прикинь?! Я там со стыда сгорел…

– Вижу… Отставить стриптиз! – Я заперла дверь, повесила ключик рядом на гвоздь – твари лапами не откроют. – Это колдунам-перевертышам раздеваться нужно, а мы – невольники – так перебьемся.

– Как так?

– Так. А ты думал, я из леса к тетке всегда голышом возвращаюсь? Или волком: шмотки в пасть – и в окно? Оставайся как есть, обернешься одетым и очнешься одетым.

– Слава богу! – Фантомас присел на скамейку рядом со мной, и стрелка на часах за вышкой щелкнула – полночь.

2 марта

Было интересно наблюдать, как оборачивается новичок Фантомас. Я даже своей ломоты не чувствовала, глядя, как он орет и корчится на полу бассейна. Неужели я в первый раз – так же? Не помню. И он не будет помнить ни себя в Твари, ни Тварь, когда очнется. Я сегодня удерживаю двоих. Хорошее местечко приготовила нам мать, не убежишь. Я встала и уже лапой выключила свет, чтобы любопытные с улицы не заглянули случайно на огонек. А Фантомас оборачивался и выл.

Это был настоящий вой оборотня, низкий, с хрипотцой, не то что визг моей шавки. И уже не Фантомас, а Тварь корчилась на полу, трепыхая лапами в воздухе. Ну не так уж это и больно!

– Заткнись, весь санаторий на уши поднимешь! – Но Фантомасова Тварь не понимала моей человеческой части. А чтобы Твари договорились по-звериному, мне пришлось бы отпустить свою. Сейчас я держала ее легко, ведь перед глазами не было мяса. А как, интересно, своей человеческой частью удерживать чужую Тварь? Тела-то разные… И мозг…

Фантомас встал на четыре лапы и потянулся. Это была не просто Тварь – ТВАРЬ. Здоровенная, раза в полтора крупнее моей, шире в груди, более лохматая. Я в курсе, что Фантомас парень и старше меня, но не думала, что между нашими Тварями будет ТАКАЯ разница. Если они подерутся, то у моей шансов нет.

Большая Тварь отряхнулась и потянула носом в мою сторону. Нет, извини, я не хочу с тобой знакомиться! Вдруг не понравлюсь – сожрешь еще! Я отступила на шаг, другой, поскользнулась и наконец-то нырнула в бассейн! Тварь отфыркивалась и по-собачьи гребла передними лапами. Они не любят купаться, и по доброй воле я бы не загнала Тварь в бассейн. Только так, хитренько пятясь… А Фантомас вообще в воду не сунется, он же Тварью не управляет. Бассейн заперт, убежать ему некуда, некого сожрать, так что я могу расслабиться.

Тварь все загребала к бортику, но вылезти не получалось – лапы до дна не доставали, а выплыть на мелкое и оттолкнуться ей не хватало мозгов, так что я спокойно купалась. Фантомас опустил башку над водой и смотрел на меня круглыми глазами. На морде Большой Твари читался вопрос: «Вода! Мокрая! Как можно?!» Было даже смешно, только недолго.

Поняв, что знакомиться с ней не хотят, Большая Тварь побежала обследовать бассейн. Обнюхала стеллажи с мячами, попробовала на зуб деревянные скамейки, попила из лягушатника, поскребла когтями железную дверь и устремилась к окнам. Я только подумала: «Ну-ну», – как услышала странный хруст.

Кованые решетки, надежнее некуда! Большая Тварь вцепилась в одну зубами и тянула на себя со странным хрустом. В бассейн отлетел кусок плитки – это отрывалась от стены кованая решетка (надежнее некуда). Он же парень и старше меня! Он сильнее раза в два, и вот, пожалуйста. Моя бы не смогла, а Фантомас…

Я развернула Тварь к мелководью, выскочила и побежала за Фантомасом. Как же его удержать?! Осколки плитки летели в меня, Большая Тварь радостно терзала решетку (кованую, надежнее некуда). Я могла только спровоцировать драку или позволить ему уйти… А во дворе санатория небось еще уйма народу! Полночь – детское время для отдыхающих.

И я вцепилась в ногу Большой Твари. Получила когтем по морде, и ноздри резанул запах собственной крови. Только Твари все равно: своя кровь или чужая, человека или зверя… А Большой Твари – и подавно.

Это все я подумала, уже теряя контроль. И дальше могла только смотреть, немного чувствовать боль и глупо болеть за свою. Твари дрались у раскуроченного окна, и Большая побеждала. Она могла бы порвать мелкую в лоскуты, но через треснутое стекло уже тянуло мясом: кто-то из людей стоял совсем близко к окнам, и Большая Тварь спешила туда. Моя тоже слышала запах и не хотела отдавать добычу. Она сражалась, как будто мясо для нее важнее жизни, и, между нами, оно и было так. В конце концов моя с визгом полетела в бассейн, вся изодранная, глотнула водички и вернула мне контроль.

Покусы болели чудовищно: это не ожог и не колючая проволока, это зубы оборотня – штука посерьезнее. Решетка шваркнула, звякнуло стекло, меня обдало ветром с улицы – держи Фантомаса! Раненая Тварь еле выбралась из бассейна, но на запах побежала, как же, как же! Только запах мяса все удалялся, ясно: человек увидел Большую Тварь и теперь пытается убежать… Не успеет же!

Мы вместе выскочили через разбитое окно, оказались на улице, мокрые и раненые. Запах удалялся и бледнел, и только это позволяло мне держать Тварь в руках. Впереди мелькали стоп-сигналы машины и хвост Большой Твари. Не догонит? Про решетки я тоже думала, что ей слабо, так что побежала как миленькая.

Раны не затягивались. Зубы равного – страшная вещь, я подозревала, что и к утру покусы болеть не перестанут. Была бы человеком – другое дело. Когда человека кусает оборотень, слабенькое до поры тело быстро восстанавливается, как будто наслаждаясь обретенной силой. Человек становится зверем. Но в бою равных таких чудес не бывает.

Запах мяса в машине приближался, и Тварь бесстрашно неслась за мелькающими стоп-сигналами и хвостом врага. Мы выскочили из ворот санатория на шоссе и бежали долго-долго, я только молилась, чтобы на обочине нам не попался какой-нибудь гибэдэдэшник… А глупая Тварь у Фантомаса. Моей раньше в голову не приходило гоняться за машинами. Она предпочитала пеших – меньше возни. А Юрка, похоже, не ищет легких путей.

Утро застало нас в Андреевке, в километре от дома. Я помнила ночь урывками, похоже, так увлеклась погоней за машинами, что периодически отключалась. Фантомас (в чистом, слава богу!) еще бежал по инерции несколько метров, но быстро сообразил, что ног осталось две, затормозил и оглянулся на меня:

– Ого! Кого-то успела сожрать?

Раны мои не затянулись и болели теперь с новой силой. Я уселась на обочине и отмахнулась:

– Моя кровь. Все нормально прошло, ты злой и красивый.

– Я? Погоди, это я тебя так?

– Твоя Тварь сильнее – парень же. Так что фиг я тебя удержу, сам-сам…

– Прости…

– Забудь. Давай лучше решим: идти домой или до Тулы добираться? Мать небось там с ума сошла.

В кармане запищал мобильник: мать, кто же еще?!

– Домой, – успел шепнуть Фантомас. – Хватит с твоей матери.

Апрель, 1 мая

Весь март и весь апрель я только и делала, что читала, зубрила и пыталась научить Фантомаса хоть как-то контролировать себя. Учился он по-прежнему неважно: покусы Большой Твари на мне, конечно, впечатлили его, но всего-то недели на две, пока не зажили. Я пыталась взывать к его совести, но это бесполезно.

Сашка опять присоединился к нашим занятиям и опять все испортил еще больше. Сперва они вдвоем прогуляли один урок, потом другой, а потом, перед апрельским полнолунием, Фантомас прибежал один и потребовал научить его управлять Большой Тварью вотпрямщас. «А то мы с матерью на дачу едем».

Нормально? У них на даче дома-то нету, маленький хозблок, наполовину заваленный огородным барахлом. Вторую занимает столик и двухъярусная кровать, где они с матерью и спят. То есть с ночевкой к ним не напроситься – некуда. Я, конечно, высказала Фантомасу все, что о нем думаю, и, конечно, сделала с ним парочку упражнений из НЛП (больше он не выдержал), но знала, что все зря. Вся извелась в ту ночь, свою Тварь еле держала. Даже хотела быстренько сбегать к ним на дачу, оборотню десять километров – не крюк, но все обошлось.

Фантомас и тетя Марина вернулись в целости. Юрка похвастался, что убежал в лес задолго до полуночи, а когда очнулся – еще долго не мог выбраться, вот какой хитрый. Еще сказал, что себя не помнил и что лажа весь этот мой гипноз, а раз так – то и пробовать не стоит. Легкомысленное существо, хоть и везунчик. Я уже не могла на него злиться. Сказала себе, что раз уж я его сделала таким, мне за ним и следить.

Мать со мной не разговаривала. Даже тетке, кажется, не звонила, чтобы не нарваться на меня. То ли еще сердилась за наш побег из санатория, то ли так ультимативно давала понять: «Поступай в мореходку или я обижусь». Я уже не возражала. Училась как ошпаренная, чтобы в мае сдать экзамены за два года сразу. Кто сказал: «Невозможно пройти год за два месяца?» Звериное здоровье и привычка жить и учиться на сто первой границе человеческих возможностей не оставили меня и в этот раз. Уже к первому мая я была готова к экзаменам и за восьмой, и за девятый и не сомневалась, что все пройдет хорошо. Сашка и Фантомас ко мне почти не заходили, боялись, что за книги посажу, – детский сад! Я спокойно училась и только ближе к полнолунию вспомнила о Большой Твари.

Фантомас пришел ко мне сам. Сказал: «Все-таки я без тебя не могу, – и тут же добавил: – Не в этом смысле». Как будто я могла подумать о чем-то, кроме Тварей.

– Я все придумал: мы отпросимся в лес на шашлыки. Типа, с ребятами. Ночами уже тепло, зайдем подальше в лес, ты говорила, там есть горелая поляна, где им перебивает нюх…

Идея мне понравилась, да и лучшей у меня не было. Я только волновалась, как-то мне справиться с Большой Тварью.

– Загрызть ты меня хочешь, Фантомас. Забыл, что в прошлый раз было?

– Я ж извинился… В конце концов это ты меня таким сделала, я не виноват…

– Не виноват, не виноват. Ты хоть бы попытался как-то себя контролировать. Сожрешь меня, кто за тобой следить будет?

– Я пытаюсь, у меня не выходит ни черта!

– Знаю, как ты пытаешься!

Он еще что-то возражал, но я давно махнула на него рукой. Обидно просто, что человек ничего не хочет с собой поделать, все валит на тебя. Терпи, Ира, покусы, если сама виновата.

Как мы Фантомаса отпрашивали – целый спектакль. Тетя Марина, оказывается, хотела увезти его на дачу на все майские. Типа, одной там ей делать нечего, а для Юрки полно «мужской работы». Мы со своим ночным шашлыком в ее планы не входили. Она даже хотела сперва напроситься с нами для контроля. Пришлось врать, что соберется большая компания придурковатых подростков: мы, Сашка, Виталик, еще полдвора… Тогда она и потребовала притащить эти самые еще полдвора или хотя бы Сашку. Показать, что мы не одни в лес ночью собрались.

Фантомас сел на ступеньку между нашими этажами, сказал: «Замолчи, я думаю», – хоть я и молчала. Задачка и правда была та еще: сказать Сашке, чтобы помог отпрашиваться в лес, и его же в лес не взять. Что ему-то соврать такое-этакое, чтобы и отпросил нас, и не обиделся?

– Может, правду скажем?

– Не поверит.

– Я ж тебе поверил.

– Ты за мной год следил. Хватило же терпения! А позаниматься…

– Все-все, не начинай! Что делать-то?

Я предложила глупость, но лучше не придумала: сказать, что мы идем в лес без него. У нас есть секрет, который мы ему, конечно, откроем, но после того, как побываем ночью в лесу, только пусть нас отпросит. Интриги, секреты, Сашка проникнется. А к утру что-нибудь придумаем.

Как мы это все втирали Сашке, как уговаривали нас отпросить – тихий ужас. Он обижался, как девчонка, что мы хотим уйти без него, пришлось его чуточку погипнозить, чтобы согласился. Зверь. Знаю. Жалею, что не заставила его все забыть сразу после того, как он отпросил нас у тети Марины. Отпросил, как же. Против троих она уже не могла возразить.

Мне и отпрашиваться не пришлось, тетка только сто раз переспросила, правда ли я на всю ночь и не захочу ли вдруг вернуться? Я сумела ее убедить, и она, похоже, обрадовалась, что ей самой не надо никуда сбегать из дома.

Вечером мы трое демонстративно вышли во двор, с рюкзаками и мангалом, чтобы Фантомасова мать видела нас из окна. Вместе свернули за угол. Сашка независимо бросил: «Пока» (по-моему, надулся) – и пошел куда-то в сторону Андреевки. А мы с Фантомасом – в лес. Я даже взяла мясо для шашлыков: сто лет не выбиралась, да и Твари могут отвлечься. Сейчас потихоньку дойдем до горелой поляны, поставим мангальчик…

Фантомас радостно пинал камушки, и никакое полнолуние не портило ему настроения. А меня терзал какой-то странный червячок: то ли звериное чутье, то ли что-то вроде нашептывало: что-то пойдет не так. Хотя что может «так» пойти у двух оборотней? Ну покусает меня опять Фантомас, ну так уже не впервой. Но червячок не унимался.

Уже стемнело, когда мы наконец добрались до горелой поляны. Я достала фонарик. Фантомас фыркнул:

– У тебя что, нет ночного зрения?

– Пока нет. Подожди часик.

– А у меня есть! – И гордо шагнул в лужу.

Я отправила его за хворостом (конечно, фонарь не дала, надо ж повредничать), поставила мангал, насыпала угли. Не люблю этот странный химический запах готовых углей, а хворост замаскирует. Достала складные стульчики (шашлык так шашлык, ужинать надо с комфортом), даже хлеба нарезала. А червячок не унимался. Плеснула себе кофе из термоса, «сладкая бурда», Фантомас не будет. Я слышала, как трещат в лесу ветки, как Юрка ругается, спотыкаясь (тоже мне «ночное зрение»). А червячок точил, и даже кофе не успокаивал меня.

За хворостом Фантомас ходил, наверное, полчаса. Я уже плюнула, разожгла угли как есть, насадила мясо на шампуры, что же мне, всю ночь его дожидаться?! Он обиделся, конечно, поворчал насчет шашлыка и женских рук. Я сказала, пусть занимается мясом сам, и уселась отдыхать с очередной чашкой кофе. А червячок… Ну вы поняли.

Юрка уплетал за обе щеки и болтал почему-то о даче и как его мать достала там эксплуатировать. Радовался, что получил отсрочку от дачных работ. Я почти не слушала и не чувствовала вкуса шашлыка, только поглядывала на часы, и червячок вгрызался сильнее с каждым щелчком секундной стрелки. Фантомас, дубина стоеросовая, даже не чувствовал, что уже без трех минут. Лопал шашлык, смеялся и даже не слышал, как совсем рядом под чьими-то ногами хрустят сухие ветки.

Очень вовремя! Я вскочила и побежала навстречу этому камикадзе: пара минут мне на уговоры, минута ему на убежать, пока мы будем оборачиваться. Хорошо, что мы на горелой поляне, Твари не услышат запаха и не погонятся за ним.

– Ир, ты куда? – крикнул Фантомас мне в спину, а на меня из-за деревьев вышел Сашка.

– Шашлычки, значит, жарите? Секрет, значит? Важное дело? – Он прошел к костру мимо меня, встал напротив мангала и осуждающе уставился на Фантомаса.

Юрка аж подавился:

– Я тебе все объясню…

Одна минута.

– Саня, беги! Мы объясним тебе потом, а сейчас беги!

– Чего это я побегу?! – Он уселся на мой стул, взял себе шампур с мангала…

Пятьдесят секунд. Фантомас глянул на часы и тоже запсиховал:

– Санек, правда… Времени нет, давай бегом отсюда…

Сорок секунд. Подступила знакомая ломота в костях и даже в животе, где костей-то нет. Юрка пока не почувствовал. Он шагнул к Саньку, протянул руку, чтобы поднять его со стула, но резко упал на колени и скорчился на земле.

– Фантомас, ты че?

Двадцать секунд. Мне самой уже стало нехорошо. А Фантомаса плющило и колбасило: он извивался у Сашки в ногах, а этот балбес, вместо того чтобы бежать, еще и тормошил приятеля.

– Фантомас! Але! Вы тут что такое приняли без меня?

Десять секунд. Глупый, глупый Сашка, решил, что мы наркоманы. А Фантомас уже становился на четыре ноги, морда его вытянулась в волчью, и глянцевые ноздри с мой человеческий кулак шумно вдохнули запах мяса.

– Юрка, не смей!

2 мая

Тварь взвизгнула, празднуя свое появление, а Большая Тварь повела себя странно. Вместо того чтобы вцепиться Сашке в горло, она каталась по земле у его ног и отчего-то становилась меньше.

– Юрка, что с тобой, Юрка!

Глупое-глупое мясо! Оно прыгало вокруг этого в шерсти, махало руками и как будто не видело меня. Я даже не спешила нападать: так неинтересно исподтишка, пусть хоть глянет на меня, пусть добавит в кровь еще адреналину. Я терпеливо выжидала несколько долгих секунд, пока этот в шерсти сам не стал мясным и не поднялся на две ноги. Вот так удача!

– Ирка! – Слово меня парализовало. Как в прошлый раз, дома. Чертов шаман, убежал тогда, но нет! Сейчас же их двое!

– Ирка! – Они швырялись в меня головешками из мангала, и на какие-то секунды мясной запах оставлял мои ноздри.

– Ирка! Ирка! – Парализующее заклинание они выкрикивали наперебой, и я не могла даже двинуться с места. Столько мяса, а я тут…

Тот, что крупнее, сорвался и побежал, увлекая за собой мелкого. Я наконец смогла шевельнуться и рванула за ними, но получила в ноздри залп горячих углей.

Тварь взвизгнула и заездила мордой по земле, охлаждая обожженный нос. Хорошо. Здесь, на горелой поляне, да еще с обожженной мордой, она не учует мальчишек. Они успеют убежать далеко. Жаль, Фантомас фонарика не захватил, заблудятся ведь. Хотя наверняка фонарик есть у Сашки, как-то он нас нашел.

Носопырку жгло не по-детски. Похоже, парни запульнули мне уголек прямо в ноздрю. Тело, наше общее с Тварью, отказывалось переживать о чем-то другом, кроме как о боли. Почему, например, Фантомас стал Фантомасом, когда его позвали по имени? А на меня это подействовало как парализующее заклинание, и то ненадолго. Почему я три года сражалась за человеческий облик, а этот балбес, который и книжку-то прочитать ленится, стал человеком от одного слова? И слово-то дурацкое: «Юр-ка». Мысли текли ровно, не трогая эмоций, и даже привычная обида урода на мир вела себя тихо, уж очень ожог болел. Тварь нашла лужу и плюхнулась мордой туда, как свинья, – прохладно.

Надеюсь, этим двоим хватит ума не возвращаться за мной до рассвета. Не удивлюсь, если они уже дома у кого-нибудь, чаи гоняют. Наплели родителям, что замерзли и вернулись, оставив компанию дожаривать шашлыки. Фантомас, наверное, рассказывает Сашке, как дошел до жизни такой. Тот слушает с открытым ртом и верит, как не верить, когда сам все прекрасно видел. Еще они обсуждают меня, обязательно обсуждают: почему это у Юрки получилось, а у меня нет, меня ведь тоже звали. Еще издеваются небось: «Вот она нас мучила своей психологией, а много ей та психология дала?!» Вот так и живи, Тварь. Так и живи, урод: рви себе жилы, учись-старайся на сто первой границе человеческих возможностей, все равно у тебя ничего не выйдет. У Юрки вышло, а у тебя – фигушки. И неизвестно почему. И ни за что, а просто так.

Тварь заплакала вместе со мной, и я сразу ожила: ну-ка выпусти когти! Давай сама вспори себе брюхо, ну хоть царапни – все сразу будет кончено, мы освободимся. Не так, так этак, какая тебе разница?! Ты хочешь, я знаю, давай! Но Тварь неуклюже встала и пошла доедать сырые шашлыки. Сознательно причинять себе боль – это все-таки человеческое.

Домой я пришла рано, все еще в слезах и обвешанная рюкзаками (мальчишки бросили свои в лесу). Тетка уже суетилась на кухне и, увидев меня, некстати начала свой спектакль:

– Опять с мальчиками поссорилась? Серьезно?

Я не могла больше терпеть ее вранья. Я сказала:

– Серьезнее некуда. Они освободили Фантомаса. Фантомаса, понимаешь? Лоха, которому книжку-то лень прочитать…

– От чего освободили? Что ты говоришь?

– А у меня не получилось! У меня!..

– Не истери, бешеная! Говори толком, что случилось? Милицию звать?

И я рассказала ей толком. Про Тварь, Фантомаса, про то, как мы пытались меня выручить, а вместо этого получили Большую Тварь. Как Фантомас меня покусал и как потом освободился, а я не смогла.

Тетка сперва пыталась юлить, отмахиваться: «Это ты такой рассказ написала?» или «Тебе приснилось, да?», но в конце концов раскололась.

– Я знаю, Ир. Я тебе больше скажу, мы все такие же. Я, Машка, дядя Леша. Мать твоя – нет, а тебе вот передалось…

Я так обалдела, что даже не поняла:

– Кто? Какие?!

– Оборотни, как ты. Ничего, живем, как видишь. И насчет мяса не есть – ты правильно делаешь: нам осталось всего года по два… Маше чуть больше, у нее поздно открылось…

– Ты издеваешься?!

– Нет.

Еще зимой я бы обрадовалась, что не одна такая. Повисла бы у тетки на шее и все простила от радости, что нашла своих. Найти своих – мечта любого урода. Пусть даже эти свои так долго притворялись чужими, черт с ними, я бы поняла, мы, уроды, пугливые. Но именно теперь, после этой жуткой ночи, после этой кошмарной весны, простить я уже не могла.

– А чего ж вы молчали-то?! Почему врали, почему делали вид, что все в порядке?!

Я поймала себя на том, что впервые реву при тетке, и от ужаса разревелась еще сильнее. Теткино вранье, которое давило на меня годами, оказалось еще страшнее, чем я думала.

– Как вы могли молчать?!

– Думали, у тебя это пройдет. Такое бывает иногда, психологический феномен, Машка помнит, как называется. Если проблему игнорировать, ее не станет.

– Вы не проблему, вы меня игнорировали!

– Ты обидчивая, как все подростки. У тебя это правда могло само пройти. Но если, ты говоришь, до сих пор…

– До сих пор! И у Фантомаса получилось стать человеком, а у меня…

– Дурочка! – Тетка села на диван рядом со мной. Она излучала такое благодушие, как будто не обманывала меня столько времени. – Дурочка, он же свеженький, вчера обращенный! Конечно, ему было легко освободиться! А ты родилась такая, да не ты первая. Бабка твоя такая была, я вот, Машка…

Бабка, значит. Никогда ее не знала: она умерла раньше, чем я родилась. Что ж, спасибо ей за щедрое наследство.

– Что же мне теперь, всю жизнь?..

– Почему всю? Простые методы на тебя не действуют, это да, но освободиться, говорят, и нам можно. Постись, девять лет – не такой уж срок. Я видела, ты гипнозом увлекаешься, рану себе нанести не пробовала?

– Нет. То есть пробовала, не смогла…

– Еще получится. Не так, так этак, жизнь длинная. – Она говорила так, что поверить ей не получалось. Говорила, будто сама не верила.

– А бабушка? Она освободилась перед тем, как?..

– Мы не говорили об этом… – Тетка перехватила мой взгляд и поспешила объяснить: – Из-за твоей матери! Она-то нормальная, мы и не хотели ее пугать. Но, думаю, освободилась, иначе бы дольше прожила. Мы ведь крепкие.

Крепкие – это точно. Я три года билась, пытаясь освободиться, и все – головой об стену. Напрасно все.

– Почему ты молчала?!

– Я же говорю…

Больше я не захотела ее слушать, ушла в комнату, где еще спала Машка. Сестренка моя, значит, тоже – того. Может, потому и пошла на психфак, чтобы лучше справляться с Тварью. И тоже молчала! И дядька молчал, а я-то думала, он единственный, кто относится ко мне по-человечески! Он и еще Машкин терьер. Теперь я знаю, почему в полнолуние его оставляют соседке вместе с ключами. И почему он не боится меня: привык, бедолага, в семье-то оборотней…

Я села на свой диван и сидела уже не помню сколько. Ложь оказалась еще больше и страшнее, чем я думала. Она накрыла меня с головой и оглушила так, что ничего на свете больше не хотелось и ни во что больше не верилось.

30 мая

Экзамены я сдала и за восьмой, и за девятый, так что теперь еду в мореходку. Тетка предлагала мне остаться, но я решила, что больше не хочу с ней жить. После того дня я неделю с ней не разговаривала. Невыносимо было думать и представлять, что такой же урод, как я, держал меня за чужую и врал, врал…

Машка и дядя Леша, узнав, что можно больше не притворяться, стали наперебой со мной обсуждать всякие хитрости управления Тварью. Машке плохо давался гипноз (тоже мне психолог), мы с ней даже успевали позаниматься в промежутках между экзаменами. Дядя Леша научил, как затормозить Тварь при виде мяса: элементарно задержать дыхание и сунуть под нос что-то вонючее, лужу бензина там или хоть клопа. Тварь на секунду дезориентируется, тут-то ее и гони в противоположном направлении. Я догадывалась об этом способе и даже пыталась его применить, но что-то у меня не пошло. Надо будет еще попробовать.

Сашка нас простил и больше не задавал глупых вопросов, по крайней мере мне. Как тут не простить и что тут непонятного, когда он все видел сам? Не сомневаюсь, что Фантомас дорассказал ему все детали. Мы почти не общались с того дня, но я их часто видела с мячом в хоккейной коробке, когда шла гулять с Машкиной собакой. В мореходку Юрка тоже со мной не едет. Сказал, что на даче полно работы. Так пока он ее переделает, все экзамены пройдут! Подозреваю, что он просто раздумал поступать в мореходку, а может, и раньше не хотел…

А я – еду.

Может быть, там, на тренажерах училища, пригодится мое звериное здоровье, моя сила и привычка впахивать на сто первой границе человеческих возможностей. Может быть, там найдутся стометровые палубы, на которых я обгоню всех мальчишек. Может быть, в море меня наконец оставит привычная обида урода на мир. Он ведь такой большой, и наверняка в нем приготовлено место и для таких, как я. Какой-нибудь остров Оборотней, нужно только его найти, там, в море… Может быть, соскучившись по дому, я все-таки прощу тетку, мать и себя немножко. Может быть, не видя берегов, я перестану считать границы человеческих возможностей и тогда наконец освобожусь.

Ночные гости

2 августа (осталось 2738 дней)

– Что бы это могло быть?

Пятна Роршаха плыли перед глазами. Я задержала дыхание. Чтобы подавить реакцию, надо подавить реакцию. Хочешь сдержать слезы – задержи дыхание. Хочешь сдержать страх – задержи дыхание. Хочешь сдержать гнев, и особенно гнев соседа, – задержи его дыхание. Когда организму нечем дышать, ему не до глупостей. Просто? А я уже лет пять учусь сдерживать слезы, и гнев, и страх. Я могу отжаться триста двадцать семь раз. Я могу отлупить любого парня. Я могу хоть сейчас выпрыгнуть в закрытое окно и удрать отсюда. Но я бессильна против общества, где тебя лечат картинками от выдуманной болезни, пока твоих друзей убивают.

В больницу меня привезли часа три назад, ревущую, как раненый зверь. Сорвалась. Распустилась. Знала, что нельзя, знала, чем это грозит, и все равно не могла успокоиться ни по дороге, ни в палате. Да я к тому моменту столько успела накосячить, что было уже все равно. Когда медсестре надоело слушать мои рыдания, она позвала на помощь врача, и тот разрешил мне зайти к психологу. Я не хотела, но меня не спрашивали. «Можно» на больничном языке значит «иди немедленно».

– На что это похоже? – не отставала психологичка. Молодая, лет на десять старше меня. И глупая, если сразу лезет с Роршахом. Насмотрелась американских фильмов. Она сидела напротив меня, но чуть правее, и старательно прятала глаза. По инструкции.

Слезы отступали. На груди у психологички болтался амулет – пентакль отца. Ох уж эти любители эзотерики! Я смотрела-смотрела, и меня пробрало на ржач.

– Летучая мышь, люди, люди, шкура животного, бабочка, шкура, люди, животные, люди, паук![2] – Я это выпалила скороговоркой и отложила таблицу обратно в стопку. Тест окончен.

Психологичка покачала головой:

– Ну что ты ершишься, Ира? Я просто хочу с тобой познакомиться.

«Когда хотят познакомиться – приносят Кеттела[3]», – чуть не ляпнула я.

– Ира, четырнадцать лет. Меланхолик по Павлову; пики профиля по Леонгарду на шестой и седьмой шкалах; невротизация по Sc-типу[4]. Формально меня к вам отправили с подозрением на D-расстройство, но это чушь: сплю и ем хорошо.

Психологичка наконец подняла глаза. Ах, какое у нее было лицо! Ради таких лиц стоит учиться. Я быстро скорчила ей рожу и разгрызла пополам деревянный карандаш.

Все. На ближайшие несколько секунд она моя. Я уже забыла, как называется этот фокус. Сперва показала психологичке, какая я умница, а через пару секунд изобразила полную дебилку. Люди не привыкли к таким быстрым превращениям, вот и психологичка зависла на несколько секунд. Это легкий транс. Человеку в таком состоянии уже можно сказать:

– Верните меня в лагерь. Звоните: восемь, тринадцать шестьдесят один…

Она сняла трубку и даже набрала номер! Но, услышав первый гудок, нажала на рычаги и осуждающе глянула на меня:

– Прости, что тебя недооценивала.

– Я привыкла.

– Вот как? – Киношные психологи вместо этого говорят: «Хочешь поговорить об этом?» Психологичка еще надеялась провести сессию и цеплялась из последних сил.

– Мне правда нужно в лагерь. Я здорова как зверь, и нет у меня никакой депрессии. Мы с вами только теряем время.

Психологичка закивала, мол: конечно-конечно, знаю я вас, дурных подростков.

– Хочешь секрет? – Взрослые так говорят, когда хотят навешать тебе на уши очередной лапши. – То, что пишут в карточке, не всегда соответствует действительности. Я прекрасно вижу, что D-расстройства у тебя нет. Его написали, чтобы скрыть настоящую проблему. Ты ведь еще учиться собираешься, да? И зачем биографию портить…

Я поверила ей на какую-то секунду! Стыдно: большая девочка, а покупаюсь на такие простенькие фокусы. Но на одну секунду мне показалось, что она действительно про меня знает. Перед глазами промелькнул мой ночной кошмар: врачи, ученые толпятся вокруг меня, одетой в смирительную рубашку, заголовки газет: «Ликантропия в двадцать первом веке. Миф или реальность?»

Я стала корчить рожи, чтобы она не увидела моей настоящей мимики. Когда меня пугают или злят, я всегда корчу рожи. Это уже привычка. Лучше показаться дурочкой, чем показать эмоции. Расширенные с перепугу зрачки пришлось спрятать, натянув веки ко лбу и закатив глаза вниз. Капельки пота закроет челка…

Нормально. Все сопротивляются, когда их пугают. Важно, чтобы психологичка не поняла, насколько сильно я реагирую. Так она еще может принять мои выкрутасы за обычные подростковые капризы.

– Вот ты, Ира, все про себя знаешь… – невозмутимо продолжала психологичка. – Ты владеешь собой…

Господи, конечно, владею! Если бы не владела, это было бы опасно для жизни. Причем для жизни окружающих. По психологии и гипнозу я прочла все, до чего смогла дотянуться, а остальное хочу прочитать. Только все равно не поняла, откуда берутся вот такие психологички.

– …ты такие фамилии называешь, и вообще.

– Да это мои дружбаны с района! – не знаю, зачем сказала.

– А тест Роршаха поможет нам с тобой…

– А почему Роршах-шморшах?! Мюррея[5] хочу, по-взрослому! – Я щелкнула пальцем по таблице, и она спланировала на пол. Психологи обожают эти игры в капризных подростков. Так они чувствуют себя отважными укротителями в клетке с тигром. Людям льстит, когда им дают возможность показать свои сильные стороны.

– Ты и Мюррея знаешь? – психологичка расцвела. Только что не добавила: «Возьми конфетку».

– Правда, принесите Мюррея! Я вам сказочку расскажу…

Психологичка с сожалением заглянула в ящик стола:

– Я не приготовила Мюррея. Но если хочешь, я принесу. Начнем с шестнадцатой таблицы?

– Фу, нарушение инструкции!

Она засмеялась, и я вместе с ней. Пусть думает, что со мной можно ладить. Сейчас мне нужно только, чтобы она отстала, хотя бы на несколько минут. Я должна подготовиться. Я должна прийти в себя, умыться, наконец. А то сижу тут, красавица, с красными глазами и распухшим носом. Я должна эвакуировать всех из лагеря, пока не наступила ночь. И психологичка мне в этом поможет.

30 июля (остался 2741 день)

Холодно. Тучи. Дурацкая программка на телефоне показывает лето и плюс семнадцать, а у меня зуб на зуб не попадает. Я иду вдоль серых домов по серому городу, и колесики чемодана дребезжат за мной по тротуару.

Из общежития меня выгнали сегодня утром: экзамены я сдала, впереди остаток лета, гуляй до осени! Тетка с матерью подсуетились и уже в обед прислали с проводником путевку в лагерь. Ясно: не хотят меня видеть дома. Вместе с путевкой мне выдали ключи от питерской квартиры какого-то неизвестного родственника: «Он сейчас на даче. Поживешь до послезавтра, польешь цветы и поедешь в свой лагерь». Хорошо придумали.

Дома, в Москве, я не была с самого июня, когда уехала сюда, в Питер, поступать в училище. И, похоже, еще долго не появлюсь, ведь после лагеря сразу начнется учеба… Ну и пусть! Не хотят меня видеть – и не надо.

Город завывал ветром. Вместе с путевкой и ключами мать прислала серебряные сережки. Очень смешно! Смешнее будет только лицо хирурга, если мне и вправду вздумается проколоть уши. Любая рана затягивается на мне меньше чем за минуту. Я уже представила, как сижу такая в кресле, а тетка в смешной хирургической робе щелкает пистолетом над моим ухом: раз – готово. Второе раз – готово.

– Ну вот, а ты боялась. Можешь идти. Не забывай дезинфицировать…

– А второе? – спрошу я, сделав невинные глаза.

– Что «второе»?

– Ухо вы мне не прокололи!

Для порядка она все-таки взглянет на мои уши – и обалдеет! Вроде колола, а тут чисто, ни раночки. Но, конечно, проколет еще раз – мало ли, решит, что задумалась и забыла. Я тогда сделаю невинные глаза и скажу:

– А второе?

Интересно, надолго ее хватит? И куда будут деваться сережки из хирургической стали: растворяться или вылетать как пули? Мне ведь и правда нельзя носить серебро. Помереть не помру, но чесаться буду аж до крови.

За спиной у меня ровно шумел мотор. По дороге, прижавшись к тротуару, ползла черная иномарка, чуть ли не задевая меня зеркалом. Тонирована она была наглухо: даже лобовое стекло блестело мраморной чернотой. Интересно, водитель хоть что-нибудь видит?

Иномарка явно ехала за мной. Ну-ну. Другая бы на моем месте завопила и побежала бы в обратном направлении, как учили на ОБЖ. Хотя нет: не набегаешься на каждый такой гроб на колесиках. Если бы мне за каждый по рублю давали…

Я скорчила рожу черному стеклу, полюбовалась отражением и нагло встала спиной к машине, потому что уже пришла. Вот он, нужный подъезд. Спиной я чувствовала, как машина остановилась. Бр-р-р! Вот как, скажите мне, как живут на земле миллиарды девчонок, не наделенных звериной силой? Как они не падают в обморок при виде таких вот машин, нагло ползущих за тобой вдоль тротуара? Странно, что еще никто не высунулся из тонированного окна и не крикнул какую-нибудь гадость. Как живые люди это терпят, не имея возможности дать по зубам?

«А кто-то мечтает стать человеком», – шепнул мне мерзкий внутренний голос.

Задумавшись, я набрала на домофоне номер квартиры и слушала, как он тренькает, пока не вспомнила, что дома никого нет. Плохая примета – звонить в пустую квартиру. Открыла замок магниткой, зашла в подъезд. И горло сжал спазм.

Ноздри заполнил кислый запах остывшей крови. Коленки сами согнулись как для прыжка, пальцы свело и скрючило в кулаки. Меня затрясло. Ненавижу! Тонированные машины. Мать. Сережки. Этот город. Ненавижу! Я врезала по деревянным перилам, и трещина с ноготь толщиной побежала вверх. Руки тряслись. Из меня рвалась странная тяжелая ярость. Ненавижу! Сто сорок три на девятьсот шестьдесят шесть!

…Сто тридцать восемь тысяч, сто тридцать восемь. Я задержала дыхание и с размаху вцепилась в перила, чтобы ногти поотлетали во все стороны. Расту.

Расту, черт бы меня побрал! За минувшую весну я стала в разы сильнее: в общаге развлекалась, сгибая и разгибая прутья железной кровати. Я стала лучше слышать, видеть и чувствовать запахи. А самое паршивое, что Тварь приходит теперь не на одну ночь в месяц, а на две-три, пока луна более или менее полная. Мать с теткой еще не знают, иначе фиг бы отправили меня в этот лагерь.

А я, наверное, хочу. Надо же научиться жить в волчьей шкуре, независимо от того, куда эту шкуру забросит жизнь. Ведь это со мной надолго или навсегда. Минимум еще на две тысячи семьсот сорок один день, если буду хорошо себя вести и никого не убью. Так что надо-надо.

В глазах потихоньку прояснялось. Чтобы отвлечься, я разглядывала зеленые стены, слоеную дыру в краске, выдававшую, что раньше подъезд был голубым, а еще раньше – розовым. Нарисованную маркером лошадку и надпись «Вася – лошара».

Не замечала прежде за собой таких приступов. Какие еще сюрпризы таит взросление? Надеюсь, у меня хотя бы не будет усов, как у тетки.

Выдох-вдох – и нос опять наполнился запахом ледяной крови. Меня трясло от него, хотелось бросаться на стены и все ломать.

Сверху послышались шаги, по лестнице спускалась женщина. Она была в черной куртке с капюшоном, надвинутым по самый нос. Ненавижу! Я шагнула навстречу и наклонилась близко, пытаясь разглядеть ее закрытое лицо. Прячет. Совесть не чиста! И, кстати, я не слышала, как щелкнул замок и хлопнула дверь. Она не выходила из квартиры! Она стояла все это время на лестнице этажом выше, она… Что ей от меня надо?! Руки сами потянулись схватить ее и… Удержалась.

Женщина быстро проскочила мимо меня, буркнув «здравствуйте», и запах ледяной крови буквально забился мне в глотку. Я хотела опять задержать дыхание, но закашлялась. Это жуткий тяжелый запах – как в магазине мясном, и нормальных-то людей от него тошнит…

Она выбежала из подъезда, и меня сразу отпустило. Мусор она, что ли, выносить понесла с таким запахом? Люди так не пахнут. Так пахнет лежалое мертвое мясо. Падаль.

Снаружи хлопнула дверца машины, завелся мотор, и невидимый водитель газанул с места. Так вот за кем приезжал гроб на колесиках!

Я закашлялась. Голова странно побаливала. Обычно я здоровее всех, а тут… Быстро, будто гнались, я взбежала на этаж по лестнице, ковырнула ключом старый замок: здравствуй, пустая квартира неизвестного родственника!

* * *

Ремонта здесь не было давно: ободранные обои выдавали три археологических слоя. Паркет без лака и провода, провода везде! Я втянула за собой чемодан, захлопнула дверь. Испугалась своего отражения в зеркале – бывает в темной прихожей. Здравствуй, пустая хата! У меня есть почти двое суток покоя и свободы от людей – это ли не здорово?!

Квартирка мне понравилась: угрюмая, но уютная. Стол, стул, диван и книги-книги-книги – может, ну его, этот лагерь? На подоконнике притаился полузасохший цветок (это его-то полить надо?) Я отдернула штору, чтобы дотянуться до лейки с зелеными водорослями, и увидела кое-что еще. Вся стена вдоль окна была усеяна мелкими дырочками с дюбелями. Свой!

Я стояла и лыбилась как ненормальная, глядя на эти дырочки по периметру окна. Неизвестный родственник, хозяин квартиры – свой. Хотя чему удивляться! Да у меня вся семейка уроды, кроме матери. Она еще надеется, что у меня это пройдет, поэтому в разговоре избегает звериных тем и дарит серебряные сережки. Отрицание – защитный механизм. Глупо – но кто я, чтобы критиковать чужие защитные механизмы? А дядька – свой, и это здорово. Все уроды вроде меня жутко радуются, когда находят своих.

Я заглянула в лунный календарь на телефоне. Сегодня он обещал спокойную ночь, тяжелая будет только завтра. Но как-то я последние месяцы не доверяю календарю.

Напевая про себя: «Дядька свой, дядька свой», я пошла искать инструменты. На дырочки по периметру окна, которые выдали дядьку, крепятся саморезами скобы. А на скобы – цепь. Я натягиваю зигзагами, чтобы Тварь ночью не сиганула в окно.

Наугад я открыла шкафчик в прихожей и получила на голову рулетку и катушку скотча. Вот и инструментики нашлись! Спасибо, что не топор. Покопавшись, я отыскала в шкафу шуруповерт и взялась за работу. Скобы и цепь я припасла заранее. У меня в рюкзаке всегда есть скобы и цепь. И добрый килограмм саморезов с дюбелями.

Неизвестный родственник такой же урод, как и я. Жаль, что мы не знакомы. Я гадала, какой он, а сама крепила скобы. Краем глаза я поглядывала на корешки книг: «Мифические чудовища», «Оборотни», куча всего по психологии и про волков. Добрая половина литературы – в точности как у меня, будто из дома не уезжала. «Чудовищ» я тут же сковырнула с полки и бросила на диван: полистаю, если уснуть не удастся. И тут зазвонил телефон. Городской. Где-то в углу, в книжных завалах пищала невидимая трубка.

Пока я думала, удобно ли отвечать, находясь в чужой квартире, пока эту трубку искала, сработал автоответчик. Длинный сигнал противно пискнул, и хрипловатый мужской голос заговорил:

– Александр Сергеевич, здравствуй. Посмотри вечерние новости, думаю, тебе будет интересно.

Так я узнала, что неизвестного родственника зовут как Пушкина. И еще, что в квартире где-то есть телевизор.

Телик отыскался в шкафу, за закрытой дверцей. Дядька, наверное, специально спрятал, чтобы не разбить в тяжелые ночи. Пульт лежал там же. Я включила.

Сперва показывали всякие мировые катаклизмы: где война, где наводнение. Когда дошли до России, я уже успела натянуть цепь и поглядывала на часы: скоро стемнеет, а у меня еще на кухне окно…

В Ленинградской области пропадают люди, – сообщила гладкая дикторша со скорбным лицом. – За последние две недели в Колпино сотрудниками ОВД принято уже пятое заявление о пропаже человека. Трое из пяти несовершеннолетние. Тело одного из пропавших без видимых повреждений было найдено вчера. Следствие отрабатывает разные версии, в том числе версию о маньяке. Сотрудники ОВД просят местных жителей соблюдать осторожность.

Сообщение прервалось орущей рекламой. Я плюхнулась на облезлый диван перед теликом и соображала, что это было. Почему этот выпуск должен заинтересовать моего неизвестного родственника? Маньяк в области, люди пропадают.

То, что пропавшие – дело дядькиных лап, я, конечно, не думала. Если бы они встретили дядьку или меня в тяжелую ночь, они бы не нашлись без видимых повреждений. Тварь не ведает пощады. Тварь жрет. Жрет все живое, пока оно не остынет или не кончится. Я видела в зеркале свои клыки в тяжелую ночь: без значительных повреждений не вырвешься. А вырвешься – сам будешь не рад. Я не знаю, что хуже: быстро умереть или стать таким же, как я. Как мы.

…Может, у неизвестного родственника просто дача в тех местах и его так предупреждали?

Я выключила телик и отправилась на кухню: чем лезть в чужие дела, лучше поспешить обезопасить все окна, чтобы Тварь не разбила. И провода в прихожей надо подобрать. Тварь не боится ударов током, но мне неохота заматывать изолентой все, что она может порвать. Покончив с кухонным окном, я нашла стяжки и скотч и битый час приклеивала пучки проводов к стареньким обоям, выкладывая полосками скотча свое имя. Я научилась находить позитив в своих подготовках к визиту Твари, даже напевала под треск ленты скотча.

* * *

Темнота застала меня на диване с книжкой. Я включила ночник, еще раз глянула в телефон: спокойная ночь сегодня, расслабься. Расслабься-то расслабься, а все равно тревожно, как будто кто-то стоит за дверью или выскочит сейчас из-за угла.

Вдох, раз-два-три-четыре-пять, выдох. Дыхательные упражнения – одно из лучших изобретений человечества. Я уже почти успокоилась, когда услышала за дверью шаги.

В многоквартирном доме глупо бояться таких вещей – мало ли кто бежит по лестнице по своим делам! Но тут было другое. Я кожей чувствовала: что-то не то. Еще не поняла сама, что, и потихоньку на цыпочках выскочила в коридор. Свет не включила, и так вижу. Тонкая дверь, набитая опилками (странно: у таких, как мы с дядькой, обычно хорошие двери). Куча обуви на полу: споткнешься, нашумишь – с лестницы услышат. Замочная скважина, здоровенная, просматривается насквозь. И сейчас она не пропускает лучик электрического света. Либо темно в подъезде, либо… Я потянула носом и напрягла слух.

За входной дверью кто-то стоял.

В оглушительной тишине на лестничной клетке за тоненькой дверью чуть слышно притопнул ботинок. Взвизгнула плащовка на куртке, и кто-то ногтем поковырял замок с той стороны.

В коридор тут же просочился запах стылого мяса – мусоропровод они, что ли, не чистят?! К горлу подступил ком, а руки сами собой сжались в кулаки.

Я вцепилась в дверную ручку и замерла, напрягая слух. Кто пришел? Почему не звонит? И почему меня опять трясет от ярости? Что-то новенькое. Валерьянки, что ли, попить?

Вдох-выдох, и меня опять оглушил этот чудовищный запах. Падаль. Стылое мясо. Чего пришло? Что тебе надо? Шпионишь?!

Она стояла за тонюсенькой дверью, набитой опилками. Женщина, с которой я столкнулась внизу несколько часов назад. Не звонила, не подавала признаков жизни. Я втянула носом мерзкий запах и сильно нажала на ручку двери. Господи, что ж я делаю?! Если она не звонит, значит, не хочет показываться. Точно шпионит! Триста шестьдесят пять на двести сорок восемь!

…Девятьсот тысяч пятьсот двадцать. Задержала дыхание. Разжала пальцы. Тетка за дверью шваркнула ногой, отшатнулась и убежала в ночь, шумно топая по лестнице.

Я уселась на пол в прихожей, пытаясь осознать, что это было. Коммивояжер? Свидетели Иеговы? Эти позвонили бы только так. Кто-то из соседей заметил движуху в окне и подошел выяснить, в чем дело? А что: если в квартире шумят, а хозяин на даче, любая бдительная соседка послушает под дверью пару минут, да и побежит вызывать полицию. Ох, кто-то сегодня дождется гостей! К этому я была не готова.

Спрашивать у матери дядькин телефон – верный способ нарваться на новые неприятности. Я перерыла квартиру и нашла договор на сим-карту с номером. Надеюсь, дядька ею пользуется. И не так уж и поздно еще…

– Александр Сергеевич?

– На связи! – голос неожиданно молодой, я думала, дядьке лет сорок.

– Это Ира. Я…

– Здоро́во! Как живешь?

– Не очень. Я, кажется, жду гостей. Какая-то женщина сперва подслушивала под дверью, а потом убежала. Похоже, это соседка решила, что к вам залезли воры.

– Давно?

– Около часа назад.

– Опа! Так, никому не открывай. Если кто еще придет – сматывайся в окно.

– Вы шутите?

– Надеюсь, что шучу. Что за город, на сутки ребенка оставить нельзя! Ты там сильно шумела?

– Шуруповертом. И телик смотрела еще.

– Может, и правда соседи… Кто-нибудь звонил?

Я рассказала ему про странное сообщение и новости по телевизору.

– Колпино, значит. – Кажется, он успокоился. – Тогда в окно можешь не прыгать. Но все равно никому не открывай, поняла? А я навещу тебя в лагере.

– Буду рада, но…

– Вот и договорились! Плюнь по ветру и скажи: «Все щенки, а я волчица».

Я подумала, что в последний раз вот так просто говорила о Твари только с Машкой, сестрой. С дядькой было легко болтать, почти как с ней. Может быть, даже легче.

– Обязательно.

– Я тебе позвоню, если не возражаешь.

Я не возражала.

31 июля (осталось 2740 дней)

День я провела на диване с книжкой. Даже в магазин не выходила (у дядьки нашлась прекрасная холостяцкая коллекция китайской лапши, я грызла прямо так, запивая сладким чаем). Каждый час включала телик, чтобы посмотреть новости. Со вчерашнего дня в области пропали еще двое. На этот раз в поселке Тельмана. За дядьку было тревожно, но я думаю, он знает, что делает, если у него дача в тех местах и он не спешит домой.

Спохватилась я, уже когда за окном стемнело. Быстро проверила цепи на окнах, провода в коридоре, заперла телик в шкаф. Тварь взяла моду появляться не ровно в полночь, а как только взойдет луна. Я не знала, сколько у меня времени, и металась от окна к окну как ненормальная. Никогда не привыкну, никогда!

Серое питерское небо опускалось все ниже. Я встала у кухонного окна и теребила в пальцах кончик натянутой цепи. Цепь позвякивала, напоминая, что никто не свободен, даже подросток один в пустой хате. И тут мне стало плохо.

Во дворе под окнами разом вспыхнули фонари. Пальцы свело до трясучки. Цепь нагрелась в руках. Я чуть шевельнула плечом, и треньк! – звякнуло о батарею вылетевшее звено. В ноздри просочился запах теплого человеческого мяса: Тварь уже близко.

Я задержала дыхание и вцепилась в подоконник. Сто пятьдесят два на триста сорок!

…Пятьдесят одна тысяча шестьсот восемьдесят. Дешевый пластик хрустнул, вонзился в пальцы острыми углами, и мне даже полегчало на какой-то момент от этой маленькой боли. Выдох. Из-за черных облаков за окном выглядывает полная луна.

У меня заломило суставы, кости, ярость застучала в висках. Осколки пластикового подоконника я нарочно зажала в кулаках, чтобы режущая боль помогла хоть как-то сохранить ясную голову. Задержала дыхание. Сейчас пальцы станут негибкими и выпустят пластиковые осколки. Ярость накатит с новой силой, а вдох заставят сделать упрямые рефлексы – как они меня бесят! Я потеряю контроль и кого-нибудь убью. Тогда все скажут, что Ирка Варшавская – Тварь и ее надо сдать в поликлинику для опытов.

Тварь и есть. Так получилось. Ни за что, ни почему, а так, потому что так. Кому-то достаются от бабушки красивые глаза, а кому-то – звериная шкура. Я не виновата, бабушка не виновата, да никто, блин, не виноват, просто так получилось. Я чуть с ума не сошла, когда осознала это. Ни за что, а просто так. Ни почему, а по законам бессердечной генетики. Она никого ни за что не наказывает, никому ни о чем не напоминает. Она просто есть, и у нее свои законы. У меня до сих пор крышу сносит, когда я об этом думаю. Тогда я задерживаю дыхание и умножаю в уме трехзначные числа. Потому что надо с этим жить, другого-то нет.

Луна, торчавшая перед глазами огромным бельмом, резко ушла вверх. По носу ударила пыльная батарея, и визгливый волчий вой вырвался из меня. Привет, Тварь. Привет.

* * *

Тварь чихнула от пыли и встала передними лапами на подоконник, как собака в ожидании хозяина. Господи, чем я думала, когда устроилась ждать ее у окна?! Да еще цепь порвала… Увидит жертву – сиганет в закрытое окно, и я не удержу… Во дворе на лавочке, как назло, нарисовалась компания с гитарой. Только что их не было! Через двойной стеклопакет Тварь прекрасно слышала запах теплого мяса.

Желудок стиснуло ледяной рукой, луна расплылась перед глазами. На лапу капнуло теплое – слюна! Моя собственная и чужая, звериная. Голод и ярость – вот все чувства Твари. Я не должна быть такой. Я никогда не стану такой. Есть Тварь, есть я. Сейчас у нас общее тело, но к утру это пройдет, я знаю… Двести пятьдесят шесть на пятьсот семьдесят два!

…Сто сорок шесть тысяч четыреста тридцать два. Спазм скрутил мой желудок, и новый приступ ярости ударил по вискам. Слюни заливали подоконник. Компания на лавочке заняла все внимание Твари. Задние лапы ее напряглись для прыжка…

В последний момент я успела развернуть лапу и заставила Тварь прыгнуть не в окно, а назад, в глубину кухни. Мы больно влетели мордой в шкафчик, внутри его загромыхали кастрюли – так, что Тварь вздрогнула, и мне сразу полегчало. Мы больше не видели жертвы, и ярость отступила. У меня было несколько секунд, пока Тварь не опомнится и снова не побежит к окну. Я должна ее удержать. Пусть эти с гитарой уйдут. Пусть не дразнят мою Тварь.

Ноздри защекотал тоненький запах перца. Я быстро нашла ящик со специями, выдернула его, сунула морду в стопку вскрытых бумажных упаковок и сделала вдох.

– А-а-а! – Крупинки перца забились в ноздри и достали до самых мозгов. Брызнули слезы, а глаза, кажется, выскочили к потолку. Тварь взвизгнула, шваркнула по ящику лапой, и пачки специй разлетелись по кухне, распыляя вокруг содержимое. Ноздри жгло, и точно попало в глаза. Тварь визжала и валялась по полу, лапой пытаясь выковырять из носа перец. Мне казалось, что нос и глаза облили кислотой изнутри. При каждом вдохе жжение усиливалось.

Хорошо. Очень хорошо. Такой ингаляции мне хватит на полчасика спокойной ночи, а потом можно и повторить. Когда ноздри забиты перцем, Тварь не услышит запаха мяса и никого не сожрет.

Терпеть это было адским испытанием. Перец буквально выедал всю морду изнутри. Тварь верещала так, что уши закладывало. Но вот в чем штука: лапами и холкой я чувствовала все вибрации за стеной.

Кто-то из соседей ходил по комнате туда-сюда, и Тварь знала это даже с выжженными ноздрями. Пока боль была сильнее голода, но скоро она пройдет. Скоро пройдет, кажется, я уже уговаривала себя.

За окном громко распевала компания с гитарой. Тварь обернулась на шум, но я быстро перевела взгляд на разбросанные пакетики с перцем. Твари они не понравились, и она, ворча, попятилась в коридор.

Кто-то гулко поднимался по лестнице. Нас разделяла тоненькая дверь, я человеком-то легко бы ее разбила, а сейчас… Тварь подкралась и сунула нос в замочную скважину. Сквознячок. Запахов пока не слышно, весь нос забило перцем. Зато слышны шаги.

Я поймала себя на том, что по-кошачьи пытаюсь поддеть когтями угол двери, глядя при этом в замочную скважину – типа, это не я. Попятилась. С трудом, но попятилась: Тварь манили шаги на лестнице, и она не хотела уходить. Так задом мы зашли в комнату, где под окном распевала компания…

Через пару секунд мы уже стояли у окна и поливали слюнями подоконник. Я пыталась зажмуриться, но Тварь уже просачивалась между зигзагами цепи к стеклу. Все-таки дядька крупнее меня и зазоры оставляет больше.

Я нарочно заскользила задними лапами по подоконнику, но сделала только хуже: Тварь оттолкнулась и прыгнула.

От удара лба хрустнул стеклопакет, мелкий осколок царапнул по носу, как будто вспоров блокаду запахов. Трава, дерево, земля. Мясо. Мы тяжело приземлились на асфальт, и ноги сами понесли в глубину двора, где бился теплый сладкий запах.

Компания с гитарой так и сидела на скамейке, почти под самыми окнами. И пахла. Я уже ничего не соображала. Тварь чуяла мясо и несла меня как миленькую. На бегу я только вертела башкой в надежде, что попадется под нос что-нибудь вонючее, что на секунду отвлечет Тварь, и уж тогда я не растеряюсь. Как утопающий колотит руками по воде, вот на что это было похоже. Так он только скорее нахлебается, скорее утонет. Если я сейчас кого-нибудь убью, я останусь Тварью еще на три тысячи двести восемьдесят семь дней. Это очень долго, это девять лет – больше половины моей жизни.

Я глядела в упор на темноволосого парня с гитарой. Точнее, на его шею. Точнее, на толстенную голубую вену, и это была уже не я.

Они меня не видели. Они распевали что-то громкое и неумолимо приближались: три, два, один… В последний момент я сумела выпрямить передние лапы, и мы шмякнулись мордой об землю, как будто поклоны бьем. Это была всего секунда, и она-то меня и спасла. В этот самый момент, когда Тварь уже упала, но еще не успела вскочить, в ноздри просочился новый запах.

Падаль. Холодное мясо. Мои волчьи негибкие пальцы дрогнули, будто сжимаясь в кулаки. Ненавижу! Тварь вскочила на лапы. До компании с гитарой оставался один короткий прыжок, но запах падали тянул обратно к дому. Мы вместе развернулись и побежали туда. Ненавижу!

Нас обеих разрывала тупая ярость. Мы проскочили дом и побежали дальше по улице за тонкой ниточкой отвратного запаха. Иногда он пропадал. Тогда Тварь поднимала нос по ветру и, расслышав мясо, отвлекалась. Мне приходилось вертеть головой, чтобы снова поймать тонкий запах врага. Я не сомневалась, что это враг. Ничто другое не способно отвлечь зверя от еды и так выбесить человека. Только враг. Только опасность. Она пахнет падалью, эта опасность, и я ее найду, чтобы уничтожить.

Запах не приближался ни на шаг. Похоже, тот, кто его издает, тоже бежал в ту сторону. Я прибавила ходу и скоро выскочила на пустую дорогу. В редких домах светились окошки, фонари освещали черный от луж асфальт (поливалка проехала). Я неслась, срывая когти, не знаю за кем, но я его убью. Тварь не ест падали. Тварь с ней воюет. Звучит странно – но мне ли рассуждать о странных вещах? Надо завтра у дядьки спросить, он такой же, как я, наверняка знает, за кем мы гонимся. Передвигается оно быстро. Я никогда не слышала, чтобы волки так реагировали на падаль. Это был особый случай, очень особый. Еще бы, ведь оно может передвигаться! Мертвое мясо, которое может передвигаться. Никогда не думала, что у оборотней есть естественные враги, кроме нас самих. Но запах не мог врать. Запахи не врут.

Интересно, оно тоже меня слышит? И поэтому удирает? Должны же враги чувствовать друг друга издалека? Природа мало кому отсыпает заметные преимущества.

Запах не приближался. Мы бежали в одну сторону с одной скоростью. Я выскочила на шоссе, еще немного – и город останется за спиной. Впереди чернели верхушки сосен. Наверняка оно там, в леске. Или дальше?

Я мчалась, как за сосиской на удочке, пугая своим видом редкие проезжающие машины. Тварь почти не реагировала на них, а если косилась, я тут же поворачивала голову в нужную сторону. Запах не приближался. Я бежала далеко за город за невидимым врагом, пока девчачьи ладони не воткнулись в наждачный асфальт.

Доброе утро, Ира. Как домой добираться будешь? Восход в пять тридцать две, значит, скоро пойдут автобусы.

31 июля (день)

Я все успела. Поймала загородный автобус, пролезла под турникетом, не попавшись сонным пассажирам, и долетела с ветерком. Приехала, сложила в чемодан все, что успела разбросать за пару дней, одолжила книжку, сгрызла сырым еще один пакетик лапши. Держись, лагерь, я иду! В метро успела немного поспать, а вынырнув на улицу, вспомнила об одном деле.

Телефон почти разрядился, много не поболтаешь. Ничего, я быстренько.

– Александр Сергеевич?

– Не называй меня так.

– Кто пахнет падалью?

– Где ты почувствовала запах?! В лагере?

– Я еще не в лагере. Телефон садится.

– А… А когда поедешь-то?

– Уже на автовокзале. Кто это?

– В лагере точно не… Да! Ира, слышишь меня? Услышишь этот запах – беги в обратную сторону! Будет нелегко, но ты беги. Никакого героизма, поняла? А я навещу тебя в лагере.

– Кто это? Телефон садится!

– Ты умная девочка, в книжке прочтешь. Небось утащила почитать что-нибудь?

– «Мифических чудовищ». Это что, секрет?

– Синюю? Не потеряй, это моя любимая. И береги себя там, эй! Я обязательно к тебе приеду! Все. Плюнь по ветру и скажи: «Все щенки, а я волчица». А я буду через пару дней…

Телефон пискнул и отрубился. Впереди уже виднелись голубые крыши остановок автовокзала.

* * *

Добралась. Сунула трубку в карман, посторонилась, пропуская целую банду ребят с чемоданами на колесиках. И конечно плюнула. И конечно в кого-то попала. В джинсовую спину впечатался белый плевок. Хозяин куртки обернулся. Очки, усы. Сам плюгавенький, ниже меня. У таких всегда вздорный характер.

– Ты в лагерь?

– Туда.

– Номер группы, фамилия?

Я сказала. У Плюгавенького воинственно зашевелились усы и в глазах мелькнуло раздражение:

– Так это из-за тебя мы автобус держим, Ира Варшавская, королева автовокзала! Беги давай, а то пешком пойдешь! – Он вцепился в мой рукав и поволок к автобусу.

Мой чемодан торопливо стучал колесиками, задевая всех по ногам. Кто-то ругался в спину, а этот Плюгавенький волок меня к автобусу и ворчал:

– Вот не могут вовремя прийти! Сидела бы дома, раз не можешь найти автобус на автовокзале! Хоть бы родителей проводить попросила!

Плюгавенький смахивал на таракана. Мелкий, с рыжими усами… Я мысленно примеряла на него хитиновый панцирь, и меня пробирало на ржач. Плюгавенького это бесило:

– Чего улыбаешься? Смех без причины признак сама знаешь чего. Или не знаешь? – К его усам прилипла большая крошка. Ну как тут не улыбаться?

– Вот отправлю тебя сейчас домой!

– Хорошо бы…

– Да?! – Он даже притормозил и зло зыркнул на меня. По лицу было видно, что он просчитывает последствия и что последствия для него печальны. Бросить меня тут на вокзале он не имеет права. Родителей моих поблизости нет… В конце концов Плюгавенький нашелся:

– Одно нарушение – и поедешь домой. – Он подтолкнул меня в автобус и вошел следом. – Нашлась! – бросил он водителю. – Едем уже.

Я едва успела плюхнуться на свободное место рядом с долговязой конопатой девчонкой, как автобус тронулся. Плюгавенький сидел рядом с водителем и что-то раздраженно ему доказывал. На спине его гордо пузырился мой плевок.

Долговязая девчонка молча разглядывала меня. Я успела достать «Мифических чудовищ», закинуть на полку чемодан и даже открыть книгу.

– Это тебя ждали?

Я кивнула.

– Я Оля.

– А я нет.

Оля сделала такие глаза, что пришлось срочно брать себя в руки:

– Прости. Этот рыжий меня довел.

– Витька? Да, он противный. – Оля перешла на шепот: – Говорят, в прошлом году его мальчишки отлупили – так он всех достал. Шрам над бровью видела?

– Не приглядывалась.

А Олю тянуло на поболтать:

– Увлекаешься мифами? Домовые, водяные…

– Леших забыла. Как думаешь, в лагере есть?

– Всякое слышала.

С Олей болталось удивительно легко. Давно, очень давно я так не сидела с ровесницей и не трещала о всякой ерунде. Оля ездила в этот лагерь не первый год и с удовольствием делилась со мной местными сплетнями и подробностями биографий воспитателей. У Плюгавенького, оказалось, еще с позапрошлого года есть кличка Таракан – из-за усов и маленького роста. Я тихо порадовалась остроумию ровесников. А в двух шагах от лагеря есть река, куда здорово убегать по ночам.

– Только ты одна не ходи, – предупредила Оля. – А то всякое может случиться.

– Лагерные страшилки? – Я даже обрадовалась. – Давай выкладывай!

– Страшилка не страшилка, а девочки со второй смены Вконтакте писали.

– Так что за место-то?

– На берегу. Там высокий каменистый берег, вроде как скала…

– А в скале пещера…

– Зря смеешься. О пещере действительно пишут, но я не припоминаю, чтобы там такая была. Просто участок отвесного берега, где люди сходят с ума.

– О, это мне подходит! Покажешь?

– Конечно, покажу, самой любопытно, я еще не видела. Пишут, что во вторую смену у лагеря бродил маньяк. И недели две назад там пропала девочка из поселка…

– А потом ее нашли в том месте! Какие же они одинаковые – эти лагерные страшилки!

– Говорят, он засыпал ее глыбами сухой земли, и она, еще живая, там пролежала несколько дней. Тот, кто ее нашел, утверждал, что слышит ее крики. Уже потом, когда тело увезли, он стоял на том месте и говорил, что слышит, как она кричит. И еще искал выход. Якобы из пещеры. Стоял на берегу, такой простор на все четыре стороны, а он в двух метрах бродил – выход искал.

– Нашел?

Оля пожала плечами:

– Говорю ж, свихнулся, его прямо оттуда и увезли. И потом еще многие пишут, что на том месте слышны крики.

– Ты слышала?

– Нет, я же во второй смене не была. А те, кто был, пишут, что слышали.

– И ты поверила! Почему я об этом не знаю? Только Вконтактике было, и нигде в «Новостях»?

– Ой, а кто эти новости делает? Если бы они рассказывали о каждом маньяке, в городе не осталось бы ни души. Все разбежались бы в ужасе, в тайгу, на необитаемый остров…

– В море, в тундру…

– Да куда угодно! Маньяков много. Знаешь, сколько ежегодно пропадает людей, что о каждом в новостях говорить?

Вообще-то она была права.

– Ладно, вместе проверим. Говоришь, сама еще не видела то место?

– Не-а. А если брехня, так и напишем, пускай все знают.

Тут я с ней согласилась.

Автобус ехал вдоль подлеска и редких бревенчатых домиков. Я уставилась в окно, увидела указатель «Тельмана», и до меня, наконец дошло.

Поселок из «Новостей»! Это здесь пропадают люди! С чего я взяла, что у дядьки дача здесь?! Он за меня беспокоился! «Я приеду к тебе в лагерь», «Я приеду к тебе в лагерь»… До лагеря, правда, еще ехать и ехать, но этот убийца из «Новостей» тоже не стоит на месте, а потихоньку уходит из Ленинградской области. Сперва Колпино, потом Тельмана… Про лагерного маньяка я ничего не слышала, так что он не в счет. Проверим, потом будем думать. Интересно, дядька знает или только догадывается? Думаю, точно не знает, иначе бы не велел ехать. Поэтому переспрашивал: «В лагере запах, в лагере?» Просто я отвыкла бояться за себя, вот и не поняла сразу. Как только приедем, побегу заряжать телефон.

* * *

Все болтали, Таракан шикал, иногда угрожая отправить домой пешком. Сзади меня больно дернули за волосы. Здравствуй, детский лагерь! Я обернулась.

Пацан. Рыжий. Мелкий не по возрасту, прямо Таракан в детстве.

– Чего тебе? – спрашиваю. Парень противно захихикал и уже откровенно потянулся дернуть меня за волосы. Я перехватила его руку, вывернула кисть, сильно нажав на костяшку безымянного пальца.

– А! Че делаешь?!

– Ну ты же, наверное, думал: «А что она сделает?» – вот тебе и ответ. Еще одно движение в мою сторону – поколочу при всех. Понял?

– Ой, видали мы таких!

– Мое дело – предупредить. – Я отвернулась, уже зная, что будет дальше. Чем мельче парень, тем больше его самолюбие – доказано давно и не мной. Ему не хотелось быть битым при всех, но показывать, что он струсил, не хотелось еще больше.

– Да кому ты нужна, страшная!

– А ты мелкий.

– Да я тебе сейчас…

– Попробуй, Мелкий!

Он вцепился в мои волосы, как детеныш макаки. И тут же получил костяшками по тыльной стороне ладони.

– Я в третьем классе так дралась. Потерпи, Мелкий, приедем скоро.

Он еще что-то бубнил соседу, потирая ушибленную руку, а Таракан делал вид, что ничего не замечает. Точно болел за своего!

От этой короткой стычки у меня даже поднялось настроение. Если ты затеваешь перепалку в автобусе, значит, ты еще жива. Это ли не здорово! Оля смотрела на меня странно, с опасением:

– У тебя дурацкая улыбка.

– Ага!

* * *

В лагере нас загнали в низенький, одноэтажный корпус велели распаковываться и не шуметь, потому что у Таракана много важной бумажной работы. Девчачий воспитатель Наташа оказалась вроде нормальной. Она встретила нас у корпуса, быстренько со всеми перезнакомилась и, пока мы разбирали чемоданы, сидела с нами и болтала. Я даже мысленно позлорадствовала: как там Мелкий под руководством шибко занятого Таракана?

Кроме нас с Олей в палате было еще шесть девочек, и я заставила себя всех выучить, чтобы не путаться потом. У меня жуткая память на лица, мне надо сто раз посмотреть, чтобы запомнить. Рыжая – Ленка, ее видно за километр, а слышно за два, такую ни с кем не спутаешь. Высокая – Катя. Очень высокая, выше меня. Ее я тоже запомнила без проблем. Еще четыре были самыми обычными, глазу не за что зацепиться. Все русые, светлоглазые, среднего роста… Я запомнила их в том порядке, в каком стояли их кровати: Маша, Юля, у двери – Танька и под лампочкой – Милена. Знаю, что глупо. А как еще выжить интроверту-кинестетику?

Мы с Олей быстро кидали шмотки в шкаф, Наташа сидела на тумбочке и вещала про лагерь:

– А еще у нас из интересного есть кружок «Умелые руки», сохранился еще с советских времен. Знаете, что это такое?

– Тоска! – вздохнула Ленка. – А купаться когда пойдем? Такая речка за территорией!

– Завтра, – пообещала Наташа. – И да, на всякий случай: за территорию мы выходим только с воспитателем. Тем более купаться. Река сильная: занесет тебя – и поминай как звали.

Я невольно заулыбалась: все воспитатели и учителя считают, что если тебя как следует напугать, то ты будешь паинькой и будешь их слушаться. А если нет – значит, плохо пугали.

– Ничего смешного, Ира! Буквально неделю назад из реки выловили девочку. Не нашу. Аж из деревни течение принесло.

– Живую? – глупо спросила Милена.

– Какой там! Я не пугаю, я говорю как есть…

Так все взрослые говорят, когда хотят напугать. Но этому я поверила, потому что слышала в «Новостях». Странно, что администрация лагеря еще не подняла всех на уши, если в округе и правда пропадают люди. Наверное, считает, что деревня – это слишком далеко.

Наташа еще рассказывала девчонкам страшилки, когда я отпросилась побродить. На завтрак мы опоздали, до обеда было еще далеко, и меня отпустили с напутствием: «За территорию ни шагу».

Лагерь жил своей жизнью. Мальчишки и девчонки носились по территории на великах, мяч то и дело вылетал с футбольного поля кому-нибудь в голову. Тут и там визжали, болтали, жили.

Я брела наугад, пока не наткнулась на потрепанный сарай. Что он здесь делает, я сообразила не сразу, лишь когда обошла и увидела нарядный корпус с надписью «Кружок умелые руки». Сарай, похоже, был подсобкой для инструментов, материала и прочего барахла. Даже грубое человеческое ухо уловило: внутри сарая кто-то всхлипывает.

В темноту едва проникал лучик света из маленького окна под потолком. Очень маленького. Я бы не пролезла, если что. Нервная стала последние сутки: оказавшись в замкнутом пространстве, сразу оглядываюсь, как оттуда быстро смотаться, если будет нужно.

Сараюха была заставлена стеллажами с барахлом, между ними только и оставался узкий полуметровый проход. И вот в этом проходе я чуть не наступила на девчонку. Она сидела прямо на полу, уткнувшись носом в колени, и, кажется, ревела.

– Извини. Что случилось?

– Шла б ты отсюда!

Я не обиделась. Даже присела, чтобы поближе разглядеть, кто там такой дерзкий. В полумраке было кое-как видно тонкое детское лицо и черные волосы. Моложе меня года на два. Правда, плачет.

– Ты что? Обидел кто?

Она кивнула и разревелась еще больше. От ее всхлипываний звонко дребезжали металлические листы на полках.

– Да погоди ты! Скажи толком! А лучше покажи.

Девчонка покачала головой:

– Меня ищут! Не выдавай!

– Была охота! – Я кое-как раздвинула барахло и присела рядом с девчонкой. Она сидела, согнувшись в три погибели, ее острое плечо впивалось мне в бок. Худющая.

– Ты когда ела в последний раз?

– Недавно. – Она отмахнулась. – Ты не думай, я от природы такая.

– Угу.

– Мать говорит: «В чем душа держится». Когда поговорить решает.

– Так ты от нее здесь прячешься? Или ты из лагеря?

– Не… Не важно!

Не важно так не важно. Я вот с матерью не ссорилась. Трудно поссориться, когда тебя вообще не хотят видеть.

– И куда ты пойдешь?

– Я домой не вернусь. Останусь здесь.

– Нашла место! Как тебя зовут?

– А… Анька! Слушай, иди, куда шла!

– Не обижайся. Я просто хочу понять. Давно прячешься-то?

– Угу.

– И сказали: «Найду – убью»? Моя тетка все время так говорит.

– А знаешь, я совсем не боюсь умирать. Страшнее быть уродом.

Она сказала это так обыденно, что я поверила. Всех нас угрожают убить время от времени, но Анька говорила серьезно, вот что. Значит, дома у нее совсем плохо. А это «быть уродом», о нем просто так не вспоминают.

Про уродов я понимала. Урод – это про меня. Я урод со стажем. Настоящий. И как-то люди это чувствуют – сторонятся меня. Не говоря уж о собаках. Наташа уже спрашивала, не видал ли кто собаку сторожа. Стыдно, но причина во мне. Думаю, псина уже далеко и вряд ли вернется, пока в лагере есть я. Из всех на свете собак меня выносит только терьер моей сестры. Остальные разбегаются, едва унюхав. Честно говоря, я даже подзабыла, как они выглядят. А люди не такие. Люди рациональны, вот и пытаются придумать, почему их от меня так воротит. Кому внешность не нравится, кому голос, кому якобы я чем-то не угодила… Хотя называется это вполне по-звериному: «бойкот неуспешных особей». Если животное в стаде чем-то не похоже на других, прочие сторонятся его, вдруг заразное! Люди умом понимают, что нет, но звериное в них сильнее…

– И друзей у тебя нет.

Анька всхлипнула в знак согласия.

– Погоди, ну если дома так плохо, есть же полиция-шмалиция, опека. – При слове «опека» Анька взвыла так, что я не рискнула развивать тему. – В конце концов, если тебе нельзя домой, так пойдем к нам!

– Прогонят. Я же не из лагеря.

Снаружи послышались шаги и девчоночий хохот.

– И где ее носит? – бодро спросила Олька. – Сама просила показать то место, а теперь куда-то провалилась.

– Потом будет ворчать, что ее не взяли. – поддакивала Милена. Через тонкую стенку сараюхи их было отлично слышно. Анька приложила палец к губам и замахала второй рукой, типа: «Вали отсюда». Я осторожно высунулась в окошко, дождалась, пока они пройдут, и потихоньку выбралась наружу.

На улице вовсю светило солнце и горланили птички. Я побежала догонять девчонок, а за спиной в темном сарае еще всхлипывала Анька.

* * *

Оля потихоньку вела нас к реке, смотреть то место. Может быть, все это не более чем свежая лагерная страшилка, но проверить стоило, особенно в свете последних событий. Я полагалась на звериное чутье. Думала: увижу – сразу пойму, что это такое.

Мы преодолели решетчатый забор (Оля показала дырку без двух прутьев) и короткой дорогой через жиденький лесок спустились к реке. Узкая речушка с неизвестным названием, таких полно в области. Высоченный отвесный берег. Сорвешься – костей не соберешь.

Оля вообразила себя горной козой и скакала впереди вверх по отвесному склону. Мы еле поспевали. Песок под ногами уползал вниз (все-таки Оля полегче меня), и я неловко буксовала. Из песка тут и там торчали стебли травы и сухие ветки. Непонятно как ориентируясь, Оля довела нас до середины склона и показала пальцем:

– Вон то место, где серая глина. Как видите, никакой пещеры нет.

«То место» было в трех шагах наискосок от нас. Лично я ничего не чувствовала. Сделала эти три шага, встала на кусок сухой глины. Если здесь маньяк кого-то убил, то он еще и акробат. На отвесном берегу я едва находила куда поставить ноги. Миленка вскарабкалась ко мне, и мы стояли, балансируя, как два канатоходца. Оля осталась на месте и кричала:

– Ну как?

– Честно? Брехня это все. – Я стояла и смотрела на реку. Я тянула носом воздух и напрягала слух – и ничего такого не замечала. Кроме тонкого запаха падали, доносившегося издалека.

– И ничего не ерунда, – обиделась Оля. – Просто ты циник, вот и все.

Тут я с ней согласилась, и мы побежали назад в лагерь, чтобы Наташа не успела заметить наше отсутствие.

После обеда я прошла на кухню и выпросила там целый кулек котлет и хлеба. Сказала, что видела пропавшую собаку сторожа на территории, в подлеске, и пойду приманивать. Уже потом сообразила, что врать нужно дальновиднее: сколько еще Анька пропрячется в том сарае, пока я ее уговорю выйти к людям, неизвестно, что ж, всякий раз про собаку выдумывать? Я, конечно, могу ее заставить или просто вытащить за руку, но ей и так досталось от жизни.

Анька сидела в том же сарае, в той же позе. Не ревела – уже хорошо. На кулек с котлетами не набросилась, спокойно взяла, сказала «спасибо» и «потом поем». Депресняк. Так я и думала.

– Если ты не будешь есть, ослабнешь совсем.

– Правда, сейчас не хочется.

– Знаю. Надо.

– Потом.

– Слушай, я знаю, одной трудно. Но в конце концов окажется, что ты не одна. И всегда была не одна, просто не замечала. У меня так было, я знаю.

Анька странно посмотрела на меня и спросила:

– Зачем ты это делаешь?

– Не люблю, когда люди по сараям прячутся. Мне это слишком хорошо знакомо.

– Иди. Нас с улицы слышно. Засекут меня.

– Как хочешь. Дозреешь выйти – я в третьем корпусе.

* * *

Календарь обещал тяжелую ночь, да я и без него знала. За полчаса до отбоя я стала нервно перетряхивать шкаф и поглядывать на соседок затравленными глазами. Любопытная Ленка первая заглотила наживку:

– Ты куда это намылилась?

– Ой! – Я задержала дыхание и ущипнула себя хорошенечко, с ногтями. Глаза от этого становятся круглыми и трогательными, как у лани.

– Встретила кого? – подхватила Оля. – Когда успела…

– Встретила-встретила! – завизжала Ленка. – По глазам вижу!

Я шумно выдохнула и, напустив на себя обреченный вид, пробубнила:

– Так… Из школы.

Все. У каждой девчонки найдется какой-нибудь Так-Из-Школы, который, может, знать о ней не знает, но оказаться с ним в одном лагере все равно здорово. В этот момент, наверное, каждая представила себя на моем месте, и началось:

– Возьми мою майку.

– Ты что, в джинсах собралась?

– Придешь – расскажешь?

– Не бойся, мы тебя прикроем!

Собственно, ради последнего я все и затеяла. Мне надо было, чтобы кто-нибудь меня прикрыл. Доверять малознакомым людям неумно, только если это не девчонки, которые тебя понимают. Я радостно соглашалась со всем, позволила напялить на себя все, что напялили, включая серебряную цепочку, и даже накрасилась кое-как под руководством Кати. Сегодня я встречу Тварь при полном параде.

1 августа (осталось 2739 дней)

В лагере пахло падалью. Запах шел снаружи, из-за забора, где река, насыпь и до ближайшей деревни километров двадцать. Где-то на том безлюдном отрезке находился его источник.

Люди не слышат этого запаха, иначе разбегались бы сразу. Тот, кто его издает, сам может убить. Точно может: мертвое мясо, которое передвигается с большой скоростью – такой коктейль не предвещает ничего хорошего.

Тварь вздыбила шерсть на холке и рысью побежала к забору. Прочь из лагеря с его запахами теплого живого мяса, такого притягательного для нее, что у меня одни проблемы. Она выбрала падаль, врага, а не еду, и я бежала вместе с ней. Мы редко что-то делаем вместе. Звериная часть моей души несговорчива и опасна, но сейчас мы действовали сообща.

Мы перемахнули забор, приземлились на вонючий куст земляники и побежали дальше. Запах падали трепетал в воздухе как приманка. Так пахнет смерть. Всегда неприятно, но что-то заставляет нас бежать навстречу, забыв обо всем. Глупость. Ярость. Гравитация.

Лес затих, я слышала только шум листьев на ветру и шорох сухих веток под собственными лапами. Ни птицы, ни зверька – все разбежались от меня. От нас. Впереди за лесом бежала река, и в морду мне уже дул влажный ветер. Говорят, любую нежить можно утопить в проточной воде. Типа, крещение, святой обряд. Я не очень-то верю, потому что первыми на ум приходят русалки, которых не утопишь.

От этих мыслей к горлу подступила тошнота. Противно было думать о них: куски падали, которые по недоразумению топчут землю.

Лес кончился. Мы вышли на песчаную насыпь и спустились к реке. Тварь у меня тоже воду не любит, но в этот раз бежала по бережку, иногда касаясь лапами воды, и ничего не замечала, кроме запаха впереди. Так пахнет ее враг. Так пахнет мой враг, и это то немногое, что у нас есть общего. Кроме тела, конечно.

Мы прошли уже километра три, когда я заметила, что запах отдаляется. Я думала, они идут к лагерю, но похоже, что деревня оказалась ближе. Ближе. Нежить редко задерживается в одном месте дольше, чем на одну ночь. Потому что после той ночи люди уже будут знать и будут напуганы… Хотя, говорят, они уважают адреналин. Наркотик. Тогда тем более скоро придут в лагерь.

Запах удалялся быстрее. Тварь пустилась галопом, но мы не поспевали. Кажется, они быстрее меня. Или торопятся: летом светает рано, а никакая нежить не терпит дневного света. Уже часа в четыре они попрячутся, как крысы по своим норам. А я опять стану собой и уже не смогу бегать так быстро. Они торопятся. Они чуют добычу.

Я прибавила ходу. Мы мчались за убегающим запахом смерти. У нее были свои дела. Ближайшую деревню я днем видела на карте: пятьсот человек. Этих меньше, намного меньше, но это слабое утешение. Надо бежать.

Я понятия не имела, что буду делать, если догоню. Бежала – и все. Попробую, наверное, задержать до рассвета, я-то не обожгусь, а вот нежить солнышка не любит… Если позволит мне дожить до рассвета.

Темнота стояла густая, как в последние часы перед утром. Луна скрылась в этой темноте, и нам с Тварью было неуютно. Зверю луна помогает. Других дураков нет. Мало времени. Надо спешить.

Река серебрилась в темноте, Тварь мчалась по берегу, не разбирая дороги. Мы вымокли все до брюха, когда запах смерти сузился в тонкий ручеек, ниточку, волосок. Через минуту с той стороны потянуло адреналином. Этот запах ни один зверь не пропустит.

Даже в темноте я далеко видела берег, насыпь и степь впереди, а деревня все не показывалась. Я втянула носом пьянящий адреналин и поняла, что опоздала.

Мы еще пробежали несколько минут – за адреналином нельзя не бежать. Деревня все не показывалась. Навстречу нам потянулся запах крови, и я уже силой развернула Тварь в сторону лагеря. Поздно.

1 августа (день)

В лагерь я бежала еще быстрее и, кажется, с визгом, слабо соображая, что меня могут услышать. Враг близко, враг рядом, и он убивает. А я тут, и даже не знаю, кто это.

Человеческое тело вернулось ко мне уже под окнами корпуса. Я вцепилась в подоконник, перелезла и плюхнулась на кровать с оглушительным скрипом.

– Ну и видик! – сонная Оля села на кровати и уставилась на меня. – Купались, что ли? Или дрались?

Я не поняла, о чем она, мою голову еще занимало другое. А Оля подошла ко мне на цыпочках и села рядом:

– Туфли быстро мой, пока Катька не проснулась. Каблук цел? – Она сама стащила с меня туфли вот с таким слоем глины и принялась руками ее сколупывать, бросая прямо на пол.

Ошметки глины и песка под моей кроватью быстро вернули меня в мир людей. Туфли, вот проблема у человека! Я всегда была жутко рада, что оборачиваюсь вместе с одеждой, а не оголяюсь, как колдун-перевертыш. Хоть этой проблемы у меня нет. А Олю волнуют туфли.

– Погоди ты! Наташа спалит! – Я сбегала за шваброй. Затерла. Той же тряпкой вытерла Катькины туфли.

– Мне бы твои заботы, Оля.

– Так расскажи о своих-то! А то явилась под утро, грязная. По лесу гуляли?

– По берегу. Ты права, ночью там действительно не по себе.

– Вот! А ты мне не верила! Слышали что?

– Из «Новостей» узнаешь.

– Да ну тебя, Ирка! Тебя всей палатой собирали, а ты рассказывать не хочешь. Я понимаю – личное, все такое, но врать-то зачем? При чем тут новости?

Да уж. Я успела забыть, как уходила вечером и что выдумывала. Врать Оле совсем не хотелось. В такой ситуации не врут, а орут: «Беги!» – отвесив пинка для доходчивости. Только вряд ли она меня послушает.

– Тут такое дело…

– Ну не томи! – Оля забралась на мою кровать с ногами – слушать устроилась. Девчонки, сонные, потихоньку поднимали головы над подушками. Что ж, я стала переодеваться и выдумывать на ходу красивую полуправду.

– …А его бабушка – настоящая ведьма: привороты-отвороты, заговоры…

– Ух ты! А ты не боишься, что он и тебя…

– Исключено. Так вот, она с самого начала не хотела его пускать в этот лагерь. Видела в «Новостях», что в области люди пропадают, и сразу сказала, что дело нечисто.

– Ой, я тоже такое слышала. А кто там, Ир?

– Не знаю. И он не знает. Только это точно не человек, не маньяк или вроде того. Оно опаснее и выходит только ночью. Мы ночью сегодня далеко забрели и слышали из деревни крики.

– Врешь!

– Посмотрим «Новости» после обеда. Спорим, скажут, что опять кого-то убили.

Девчонки притихли, только недоверчивая Ленка быстро сообразила, что к чему:

– А что же он у тебя сам-то отсюда не бежит?

– Завтра же вечером и уедет. Я попозже, но тоже долго не задержусь.

– Обидно, наверное, да? Только встретились, а тут…

– О чем ты говоришь, тут спасаться надо!

– Ой, не верю я во всю эту хиромантию.

– «Новости» посмотрим – поверишь.

Они спорили до самого завтрака и еще в столовке. Я время от времени вставляла реплики про выдуманную бабушку моего выдуманного парня и надеялась, что не зря, что хоть одна из них в конце концов испугается и позвонит родителям, чтобы ее забрали. Нет пророка в своем отечестве: если бы я, Ирка, рассказала им все, как было сегодня ночью, фиг бы меня кто послушал. Совсем другое дело – выдуманная бабушка выдуманного парня.

* * *

После завтрака я позвонила дядьке:

– Они рядом с лагерем, сегодня в деревне кого-то убили, а я даже не знаю, кто они!

– Значит, юго-восток! – непонятно ответил дядька. – Я думал, они пойдут в другую сторону… И далеко ушли! Так, я вечером выезжаю, но меня могут задержать. Белые ночи закончились, сама понимаешь.

– Кто?!

– Страница триста сорок семь. А лучше всего, если ты сама смотаешься оттуда потихоньку и прихватишь с собой весь лагерь и всех окрестных жителей… Ох, занесло же тебя на мою голову!

Внятного ответа я и не ждала. С досады шваркнула трубку на пол, чтобы аккумулятор вылетел. Трудно сказать, что ли?! Конечно, сразу полезла в книгу.

Один человек пустил переночевать усталого путника. А утром хозяина и всю семью нашли убитыми. Их тела были желтыми, как будто обескровленными. На шее была лишь одна маленькая ранка, которая вскоре исчезла, будто сама собой. Тела нашел зашедший сосед, и он рассказал, что слышал о таких людях, как ночной гость. Они давно умерли, но не пожелали расставаться с жизнью и, чтобы продлить свои дни, пьют кровь других людей. Чужая кровь позволяет им согреваться, ходить и долго жить. Не выносят они лишь солнечного света. Днем они спят в своих гробах или укромных темных местах, а ночью выходят на промысел. Они ведут кочевой образ жизни, но некоторые остаются на одном месте годами, и тогда люди поднимают панику.

Я много раз слышала что-то подобное, да все, наверное, слышали. Я читала про этих существ и, честно говоря, не верила в них, пока не столкнулась сама. Смешно. Смешно мне в такое не верить. Если есть я, значит, есть и они, это же очевидно.

В некоторых источниках их разделяют на «пастухов» и «кочевников». «Пастухи», как правило, одиночки, они годами живут на одном месте, убивая немного, нечасто и, в основном, стариков и детей. «Кочевники» же, напротив, путешествуют семьями (хотя одиночки бывают и среди них), они не боятся быть замеченными, потому что не остаются на одном месте дольше одной ночи. Их легко вычислить: если в одном городе или поселке за одну ночь произошло несколько убийств, значит, там побывали «кочевники».

Честно, еще неделю назад я думала, что все это сказки. Но этот запах, и «Новости», и дядька, и книжка эта… Теперь ясно, почему дядька говорил про белые ночи. Падаль боится света. И в белые ночи, небось, сидит паинькой и не высовывается (если, конечно, не улетает на юг, как птицы, ха-ха). Солнышка, такого как днем, белой ночью, конечно, нет, но если дядька сказал… А вот когда белые ночи кончаются, падаль вылезает, злющая и голодная. Больше всего людей пропадает в летние месяцы. От этих мыслей меня затошнило, и показалось, что опять где-то рядом запахло падалью. Или не показалось? Из открытого окна дул свежий ветер. И в этом ветре была еле уловимая нотка стылого мяса. Я стащила у Оли из пакета соленый сухарик и стала читать дальше.

Никто не может объяснить природу вражды между вампирами и оборотнями. Возможно, речь идет об элементарной пищевой конкуренции, но есть и другая гипотеза. В Средние века, пору расцвета вампиров, люди нередко обращались за помощью к колдунам, среди которых были и оборотни. С тех пор началась многовековая вражда: некоторые оборотни защищали людей от вампиров, а те искали возможность им отомстить.

Гипотеза мне понравилась. Выходит, я не просто урод, а урод из уродов! Никогда не защищала людей, кроме как от себя, но то, что меня воротит от этого запаха нежити, то, что моя Тварь отворачивается от еды, чтобы преследовать врага, – это о чем-нибудь да говорит…

Поговаривают еще, что оборотни не выносят самого запаха вампира, буквально звереют от него. Вампир пахнет холодным мясом, неуловимо для человеческого носа, но неприятно для оборотня. Впрочем, сытый вампир не пахнет. Он уже согрелся чужой кровью, и запах имеет почти неотличимый от человеческого.

Это кто ж проболтался-то, а? Или, может, сам автор из наших? Начитался глупых мифов и решил внести ясность… А запах не отставал.

Я убрала книжку, закрыла окно и стала думать, как быть дальше.

* * *

Утро пролетело, еще несколько часов – и ночь. Ночью они придут. Оголодавшие, теперь я это точно знаю по запаху. Не успели выскочить из города до начала сезона, да так и застряли на все белые ночи. А теперь идут сюда, голодные. Они уже в деревне, значит, сегодня ночью ждем гостей. Непонятно только, почему вчерашняя Падаль шла от лагеря, а не к нему. Неважно. Сегодня я должна эвакуировать всех из лагеря – но как? Что я скажу? «Здрасьте, тут вампиры водятся, поэтому лагерь надо закрыть»? Две тысячи человек!

После обеда я собрала девчонок, и мы попросились к Наташе посмотреть телик. Набились всей палатой в тесную Наташину комнатушку, перегороженную шкафом так, что нам восьмерым было не протолкнуться. Сама Наташа куда-то ушла с напутствием: «Тронете компьютер – убью». И хорошо, а то бы она тут не поместилась.

Девчонки расселись, кто на кровати, кто на полу, и наперебой щелкали пультом. Все вроде знали, зачем пришли, а между делом сами собой посмотрелись мультики и какой-то сериал. Порой люди меня бесят. Я полчаса терпела, потом рявкнула на них, отобрала пульт и включила «Новости».

В Ленинградской области опять пропадают люди. На этот раз…

– Ирка, ты зазналась, что ли?

– Слушай! Потом опять скажешь, что я выдумываю!

…человек найден мертвым в собственном доме. На теле нет видимых повреждений. Причина смерти не установлена. Сотрудники ОВД убедительно просят местных жителей соблюдать осторожность и не открывать дверь незнакомым. Напомним, что это не первая трагедия в поселке за последние две недели. Так, на днях здесь погибли и пропали еще несколько человек, тела некоторых до сих пор не найдены. «Что творится в поселке?» – на этот вопрос ищут ответ оперативники, но пока они не желают давать комментарии прессе. Некоторые местные жители уже покидают дома и уезжают. Комментировать происходящее они тоже отказываются.

В кадре появилась бойкая бабуля, увешанная узлами и чемоданами. Журналист по ту сторону камеры протянул к ней микрофон, но не тут-то было. Бабуля плюнула в камеру, выругалась и утопала, потрясая гигантским цветастым узлом за спиной. Девчонки смотрели, но недолго.

– Без видимых повреждений – это как?

– Газ это, – буркнула Ленка и отобрала у меня пульт. – У них же в деревнях удобства каменного века. Или от печки угорели – обычное дело.

– Ой, да много ты понимаешь, городская нашлась!

– Вы еще подеритесь!

– А люди разбегаются тоже от угара?

– Ты об этой бабке? Да она небось из ума выжила давно, вот и чудит!

В общем, я оттуда ушла. Еще с утра девчонки верили мне, а как увидели в «Новостях» – так и все. Вытеснение и отрицание – защитные механизмы психики, век бы их не знать.

Я думала о другом: две недели – что-то не сходится. Я думала, Падаль идет к нам из Колпино, не оставаясь больше одной ночи на одном месте («кочевники», ага). А в «Новостях» речь шла о соседнем поселке, где уже две недели подряд пропадают люди. Выходит, не «кочевники» или не только они? Значит, есть и другие, совсем рядом, да те, из Колпино, тоже идут сюда… А может, и не идут. Может, я почуяла местных, а дядька говорит о других, которые и правда идут в другую сторону… Белые ночи закончились, прямо сезонная эпидемия. Больше всего людей пропадает в летние месяцы…

* * *

Предупреждать людей об опасности – дело нелегкое и неблагодарное, если ты четырнадцатилетняя девочка, а не вооруженный психопат. Ну не солидно ты выглядишь, что ни говори – хоть про Падаль, хоть про террористов-смертников. Нет, и все. Ты подросток – тебе не верят. Вот дядьку покрепче они бы послушали.

Тогда я полезла в Интернет искать дядьку покрепче. Ок, Гугл, кто в лагере замдиректора по безопасности? Гугл радостно выдал мне фамилию Таракана. Да еще фотку добавил, шутник. Нет, этот лагерь обречен! Я вспомнила все ругательства, какие знала, сочинила парочку новых и пошла обрабатывать Таракана.

Он сидел на скамейке у корпуса и с умным видом долбился в «тетрис» на телефоне. Я прикусила язык, чтобы зрачки расширились, от этого лицо становится детским и трогательным.

– Виктор Палыч! – Прозвучало как «Ваше величество», обращенное к таракану. Он даже сам опешил:

– Аэ?

(Закрой рот, ворона влетит.)

– Виктор Палыч, мы тут с девочками новости смотрели…

– А чего не сериал? – Это он так поддел, типа. Остроумным показаться хочет. Ладно, пусть тараканообразное почувствует себя умнее, мне не жалко.

– Ой, я так люблю сериалы! Про всякое непознанное! Но вам, наверное, не интересно. Вы же такой умный! – Лучший гипноз для тараканообразных – грубая лесть, чем топорней, тем лучше. Нормальный человек пальцем у виска покрутит, а этому в самый раз.

– Ну почему? – приободрился Таракан. – Я тоже люблю, только про бандитов.

– Сильные мужчины любят брутальные сериалы.

– Точно. Так что не так в «Новостях»?

– Не знаю, говорить ли… Вам, наверное, покажется глупым…

– Отчего же, я с удовольствием тебя выслушаю! На то я и педагог. А что Наташа…

– Ой, она ничего не понимает! Тут по-настоящему серьезное дело!

Таракан довольно хмыкнул – стрела попала в цель. И я взяла быка за рога:

– В «Новостях» говорили, что в соседнем поселке пропадают люди. Совсем рядом, понимаете? И те, кого находят… В общем, по ним непонятно, как они умерли. Ни воды в легких, ни повреждений на теле…

– Угар, – подсказал Таракан.

– Вот и Ленка так говорит. Только их на улице находили.

При слове «Ленка» у Таракана сползла улыбка. Пришлось быстренько исправляться:

– А правда, что вы замдиректора по безопасности?

– Угу. Ты чего-то боишься?

– Конечно, боюсь! Соседний поселок же совсем рядом! Опасность близко… Я смотрела сериал о непознанном, и там рассказывали про такие случаи. Как люди пропадали на ровном месте и их не находили. А про тех, кого находили, никто не мог сказать, как они умерли…

Таракан улыбался от уха до уха. Наверное, он чувствовал себя очень умным.

– Ира, ты, наверное, веришь в привидений?

– Не знаю. Но я думаю, что недалеко от лагеря творятся вещи, о которых людям лучше не знать. Я думаю, что лагерь в опасности. Я думаю, что всех надо срочно эвакуировать домой. – Установка дана, сворачиваемся, гипнотизеры. – Но ведь с вами нам нечего бояться, правда? Вам ничего не стоит спасти лагерь от кого угодно, ведь замами по безопасности не назначают просто так! А вы где служили? У вас, наверное, и награды есть?

Таракан молча улыбался. Он был еще в трансе.

* * *

Из лагеря я бежала, как будто за мной гнались. Самые укромные темные места – это на кладбище. Даже если Падаль идет из Колпино, мне не давала покоя та девочка, убитая на берегу. И за последние дни успело пропасть несколько человек. Они тоже теперь Падаль или нет? Бегом я проскочила подлесок: боялась, что кто-нибудь успеет меня заметить. Выскочила за территорию, на берег и уже там достала телефон.

Карта утверждала, что до кладбища добрый десяток километров, если напрямик (по дороге больше). Я решила не тратить время на поиски дороги и попутки, побежала так вдоль берега, радуясь всему хорошему, что есть во мне от зверя. Выносливости, например. И скорости. И вообще жить здорово, только понимаешь это в тех случаях, когда приходится бежать на кладбище по солнцепеку.

Через десять минут меня можно было выжимать: солнце жарило, будто специально целясь в меня. А еще через двадцать – передо мной встал лес, а карта утверждала, что он и есть кладбище. Я поверила, свернула, немного поплутала среди деревьев и действительно вышла к решетчатому забору, за которым виднелись кресты. Там я привалилась к калитке перевести дух и сообразить, что именно здесь ищу.

В «Чудовищах» много писалось о том, как распознать могилу вампира. Ни один из этих способов мне не подходил. Через такую могилу, например, не может переступить белая лошадь – а где я ее возьму? Полагаться на свое чутье тоже неумно: служебная собака чует запах до метра под землей, могилы гораздо глубже. Единственная моя приличная догадка – что могилы, если они здесь, должны быть свежими, иначе бы люди начали пропадать гораздо раньше, а не только этим летом.

Кладбище стояло на солнечной полянке, окруженной высокими темными соснами. Птицы молчали, даже кузнечики не стрекотали в траве, кладбище – оно и есть кладбище: тишина. Посетителей не было видно, все-таки середина рабочего дня, только у церквушки впереди стояла припаркованная машина.

Я быстро шла между могил и смотрела на даты: давно, давно, давно… текущий год. Новый памятник принадлежал девчонке – моей ровеснице. Фотка была сбита. На плите остался кругляш от клея, свежая могила, а памятник уже испорчен. Услужливая фантазия тут же показала на черном камне мое собственное лицо. Так четко, что я отшатнулась и целую секунду вглядывалась в камень, пока не поняла, что это просто отражение. Денек-то солнечный! Могила принадлежала Алле Перовской, всего на год моложе меня…

– Я знал, что ты ненормальная, – голос доносился как из-под земли. Я, пока оборачивалась, успела догадаться, кто это, и собрать лицо в кучу. Мелкий это. На велике, здоровенном, Мелкий едва до педалей доставал. Здрасьте.

– А тебе велик вели́к.

– Что?

– Скороговорка. Велик вели́к, велик вели́к… – Я думала, он мне врежет. Тогда мы наконец выясним отношения, и я получу возможность спокойно заниматься своими делами, а не тратить время на глупые разборки. Но Мелкий только хлопал глазами.

– Только не ври, что приехал навестить бабушку. – Тогда бы он ко мне не подошел.

– Не твое дело!

– Так и шел бы по своим делам.

– Не твое дело, куда мне идти!

– Ясно. Тяжелый случай. – Я быстро оглядела могилу, не зная, что конкретно высматриваю, и увидела. Земля. На всех могильных холмиках растут цветы или хоть сорняки какие, а здесь была только земля. Взрыхленная, как будто семена посеяны и вот-вот взойдут или придет кто-нибудь с рассадой… Может, так и есть? Могила-то свежая.

– Ты не зазнавайся!

– Ты еще здесь? – Я пошла дальше вдоль могил, искать свежие памятники. Мелкий сзади схватил меня за шкирку и дернул. Пришлось немного сдавить ему пальцы.

– А-а!

Я не владею никакими борцовскими приемами (а надо бы!), но тупой звериной силой могу так сдавить кисть, что захрустит. А если еще и вывернуть…

Мелкий присел на корточки, беззвучно ругаясь, но руку я не отпускала. Развернулась к нему лицом, чтобы видеть бесстыжие глаза (а видела только бесстыжую макушку). Левая рука у него была свободна, он мог десять раз мне врезать, но был слишком занят своими переживаниями.

– Мне телефон достать, чтобы ты отвалил? Сейчас засниму наш жесткий махач, покажу всем заинтересованным. И будешь ты не просто Мелкий, а Мелкий-Которого-Побила-Девчонка.

Идея мне понравилась, и телефон я достала. Мелкий потянулся отобрать, но я просто подняла руку повыше (второй не отпуская вывернутую кисть Мелкого).

– Ты труп!

– Баюс-баюс! – Я щелкнула фотиком и сунула телефон в карман. – Просто не попадайся мне на глаза, а попался – не отсвечивай.

Я отпустила его – и зря: этот ненормальный сразу полез махаться. Пришлось повторить урок. Мелкий выл, но не сдавался и крыл меня последними словами. Чего хотел? Да кто их, мелких, разберет?! Нет страшнее зверя, чем парень с больным самолюбием.

– Мне некогда, вообще-то.

– Так пусти!

Отпустила и пошла дальше. Мелкий плелся следом.

– Ты в курсе, – говорю, – что мертвые не любят, когда их тревожат? А мы по твоей милости устроили безобразную драку на кладбище. И нам теперь будет а-та-та.

– Я в эти сказки не верю.

– Ну, это еще никого не спасало.

Я увидела сразу три могилы с одной последней датой. Свежие, этого года. И похоронены все молодые. Но могилы были заросшие. Мелкий их тоже увидел.

– Свежие. С того случая, должно быть.

Я помалкивала, пускай рассказывает сам.

– Ты что, не питерская? Недавно было, в июле. В «Новостях» показывали. Компания из деревни поехала ночью купаться. Берег отвесный обвалился, их и засыпало. Всех четверых. Но это официальная версия… – Он сделал паузу, ожидая расспросов, но я была невозмутима. Такого начнешь расспрашивать – специально запрется либо соврет.

– Только нашли их, наверное, через неделю после того случая.

– А четвертый где?

– Ее отдельно нашли на откосе и тоже засыпанную. На солнцепеке под глыбами сухой земли и камнями. А на теле – ни следа разложения. В жару-то! У этих есть, а у той четвертой нет. Хочешь, покажу?

– Алла?

– Откуда знаешь?

– Видела. А говорили – маньяк…

– Слушай больше! Ни следа разложения, говорю!

– Сам сказал – камнями с землей засыпало. Под землей холодно. Может, та еще в тенечке лежала. Принцип погреба знаешь?

– Не поняла, что ли? – Он повернулся и пошел с великом в поводу. Думает, я сейчас побегу за ним, наивный. Интересно, зачем он вообще здесь оказался?

Я пошла дальше вдоль могил, высматривая свежие. Четыре или один? Одна? Да еще из города идут после белых ночей. И этих непонятно кто покусал. Тот первый вампир ушел или нет? Я мысленно прикидывала, сколько их всего, и у меня пальцы сводило от этих мыслей.

Обратно я опять бежала. Вечер близился неумолимо, а я так и не придумала, что мне делать. Мелкий знает – хорошо, но ему точно не хватит харизмы убедить весь лагерь сегодня же уехать домой. Оставался один Таракан, хоть и глупо на него надеяться.

Мелкий нагнал меня почти у самого лагеря и поехал рядом на своем велике:

– Дай сюда телефон.

– Обойдешься, гопник мелкий. Что же ты до сих пор в лагере, если здесь так опасно?

– Тебя забыл спросить!

– А на кладбище что забыл?

– Не твое дело.

Я достала телефон и при нем стерла компроматную фотку. Мелкий оценил и снизошел:

– Ладно, смотри. – Он кивнул на багажник велосипеда, и я некрасиво заржала на всю округу. Из багажника торчала обструганная палочка – осиновая, надо полагать. Популярный миф, его даже глупые мальчишки знают. Якобы дети Иуды (эту падаль и так называют) не переносят ни вида, ни запаха осины. На осине Иуда повесился, и все такое…

– Чего ржешь? Я тебе нормально сказал, а ты… – Мелкий пнул меня под коленку и укатил на своем велике. Тяжелый случай. Может, он их и в могилы втыкал, эти колышки? Скорее всего, так оно и было, пока я не видела.

– Беги, глупый! – крикнула я ему вслед, не надеясь на успех. – Палочки тебя не спасут!

Мелкий показал из-за спины неприличный жест и еще усерднее закрутил педали.

* * *

В лагере я первым делом побежала в сарай к Аньке, но ее там не было. На полу под нижней полкой валялся смятый кулек с нетронутыми котлетами и хлебом. Я даже обрадовалась: ушла, молодец. Вопрос только, куда. Может, все-таки домой вернулась?

Вечер подступал, и в лагере было подозрительно безлюдно. Мелкота не носилась по территории, обливая встречных водой из брызгалок, на спортплощадке тут и там валялись брошенные снаряды. Только у главного корпуса была какая-то движуха: пестрая толпа детей и воспитателей топталась у входа. Кажется, они были с чемоданами.

Прямо надо мной кашлянул матюгальник на столбе, и знакомый голос загремел:

– Внимание, лагерь, всем собраться у главного корпуса с вещами, срочная эвакуация. Повторяю: всем собраться у главного корпуса с вещами, это не учебная тревога!

Таракан! Тараканчик, спаситель наш! Дошло, наконец! Улыбаясь как больная, я помчалась к своему корпусу за чемоданом. Навстречу мне уже бежала Наташа, размахивая моей ветровкой, как флагом, и делая жесты в сторону главного корпуса. Ясно, мой чемодан уже там. Бегу, Наташа, бегу! Обожаю людей!

Я оказалась у главного корпуса за несколько секунд, Наташа отстала. Таракан из матюгальника еще вопил про эвакуацию охрипшим голосом, ох, не второй раз он это повторяет за сегодняшний вечер. Я высмотрела свою группу, подбежала, и на меня тут же насела радостная Оля:

– Видала, что творится? – по обе стороны от нее стояло два чемодана на колесиках: ее и мой. Я кивнула:

– Спасибо, что собрала. Пожар или террористы? – Было интересно, что придумал Таракан, чтобы нас всех спасти. Оля устало кивнула на главный корпус и покрутила у виска:

– Ни то и ни другое. Третий час со шмотками бегаем туда-сюда, хоть бы кто объяснил, зачем.

– Да крыша поехала у нашего Таракана! – Милена стояла рядом и с удовольствием подержала разговор. – Я такая устроилась на кровати, вай-фай поймала, ВКонтактике сижу, вы все где-то ходите… Влетает этот, без стука, без «здрасьте», отбирает у меня телефон, швыряет в окно, собирает с кроватей шмотки – тоже в окно. И орет как ненормальный: «Беги домой!»

«Пешком?» – спрашиваю. Он замер у окна: в руках ворох шмоток, рот открыт – красавец! Как заорет: «Водители, не разбредаться!» – и сам в открытое окно сиганул. Ну а минут через сорок уже догадался объявить по громкой связи, чтобы все выходили.

– Псих! И ничего не сказал, почему?

Милена мотнула головой и кивнула в сторону главного корпуса. Из открытого окна на нас смотрел начальник лагеря, запыхавшийся и красный от злости.

– Михалыч! – рявкнул он в толпу и замахал руками, показывая невидимому Михалычу, как он нужен и что будет, если он не придет сейчас же. Одновременно начальник поймал наши взгляды и рявкнул:

– Все по корпусам! Учебная тревога!

– Опять! – буркнула Наташа, а девчонки спокойно пошли в сторону корпусов. Через толпу к дверям уже продирался мужичок в оранжевой спецовке, и я слышала, как директор ему жалуется:

– Заперся в радиоузле и никого не пускает. Совсем сбрендил, охранничек!

– Так что случилось-то? – Михалыч задрал голову и кричал в окно, откуда выглядывал начальник. Наверное, весь лагерь обернулся и напряг слух, так сразу стало тихо.

– А ничего! – рявкнул начальник, обводя взглядом толпу. – Ничего не случилось, все расходимся!

Мы с девчонками торопливо потупились и сделали вид, что уже уходим. А начальник все ворчал:

– Спрашиваю: «Бомба?» – «Нет». – «Пожар?» – «Нет». – «А что?!» – «Иногда происходят необъяснимые вещи, о которых людям лучше не знать». Вот я ему сейчас устрою необъяснимое. Ты только дверь отопри, он там забаррикадировался, похоже.

Михалыч уже хлопнул дверью главного корпуса и шумно топал по лестнице. Весь лагерь так и стоял, ошарашенно глядя на красное лицо начальника в окне. А из рупора на всю округу разливался охрипший голос Таракана:

– Всем собраться у главного корпуса! Это не учебная тревога!

– Точно все сбрендили! – буркнула Оля и потянула меня прочь. – Пошли. До ночи бегать будем, похоже. Пока они там договорятся.

Я взяла у нее свой чемодан, плюнула под ноги и побрела со всеми к нашему корпусу. Урок жизни гипнотизеру-недоучке: давай конкретные установки, иначе получится балаган. Выставишь дураком ближнего своего, пусть он даже тараканообразный. И ничего не получится. …А с бомбой хорошая идея, между прочим. Если не попадаться. И звонить надо прямехонько начальнику в кабинет, потому что Таракана уже никто не послушает. Из-за меня. Эх, не уволили бы его! Хотя в начале смены это нелегко, так что, может, еще и обойдется.

2 августа (осталось 2738 дней)

В лесу было холоднее и темнее, чем в лагере. Я жутко замерзла. Забыла уже, когда в последний раз мерзла вот так, по-настоящему. На улице лето, а я сейчас околею здесь в лесу. Это был странный холод. Обычно я мерзну меньше большинства людей, а так, как теперь, я вообще ни разу в жизни не мерзла. Это был особенный холод. Настоящий холод, опасный даже для зверя. Я переминалась с лапы на лапу, дышала на подушечки, но только еще больше мерзла.

В свежем вечернем воздухе колом стоял запах падали. От него сносило крышу, хотелось рвать и убивать, но я буквально примерзла к земле. Стояла и слушала запахи.

Лагерь еще не спал. В корпусах топали, даже прыгали, вибрируя мясом. По дорожкам, шурша пластиковыми пакетами, сновали технички. Они в любую погоду пахнут одинаково: прелой листвой и потом, даже когда зима. В другой ситуации я бы уже не смогла удерживать Тварь на месте: рванула бы через лес на теплые запахи – и прости-прощай. Падаль сдерживала меня. Запах врага приковал Тварь к месту, не давая напасть на людей.

Я рано запаниковала. Падаль была еще не в лагере. Запах шел сильный, волной, но угасал вместе с ветром. Значит, издалека. Значит, они еще за территорией. Скорее всего, бредут по берегу, тому самому, где часто случаются обвалы.

Вот есть же среди них такие хитрые, кто заваливает своих жертв камнями и песком. И не прикопаешься! В большом городе каждый год пропадают тысячи человек. Еще столько же странно погибают. А потом их находят без видимых повреждений. Чаще не находят. Кто-то, конечно, подозревает мистику, но большинство стараются об этом не думать. Если об этом думать – с ума сойти можно. Как тот мужик, который, стоя на берегу, искал выход из пещеры.

Тварь вздыбила шерсть на холке и помчалась через лес на запах падали.

Лапы по-прежнему мерзли. Я думаю, это от страха. Тварь храбрее меня – мозгов-то нет. Она мчится на врага, не реагируя даже на ассорти мясных запахов из лагеря. А девочка знает, что такое, когда ты одна против всех. В открытой схватке я долго не продержусь. Но я могу задержать их, увести от лагеря. Надеюсь, они так же меня ненавидят, чтобы пойти за мной, забыв о еде. Летом короткие ночи, мне надо продержаться всего-то часов пять – и снова рассвет. О том, что будет завтра, я старалась не думать.

Я могла бы легко перемахнуть забор, но по человеческой привычке пролезла через дыру с выломанными прутьями и кубарем слетела вниз по склону прямо к берегу. Запах стал резче.

Я еще не видела их, но знала, что вот-вот увижу, и побежала вдоль реки навстречу. Галька под лапами была еще теплой, денек-то какой жаркий был! В голове маячила строчка из лунного календаря в телефоне: «Восход солнца в 5:36». Сейчас, наверное, уже полночь, продержаться всего ничего. Река ярко рябила в темноте серебристыми волнами, запах падали становился все резче. Холкой и лапами я почувствовала новые вибрации.

Они уже были рядом. В сотне метров от меня. Они шли мне навстречу, и мое ночное зрение уже позволяло разглядеть темные силуэты на берегу. Они носят одежду как обычные люди. Из-за боязни света предпочитают закрывать голову и лицо. На меня шла эта армия в черных одеждах, из-под которых не видно лиц. Заметили.

Черная туча, пахнущая падалью, шла мне навстречу и ускоряла шаг. Тварь взвыла от этого зрелища и кинулась на врага. Песок и галька шумно разлетались из-под лап и плюхались в воду, тоненько перестукиваясь, как сотня механически часов, отсчитывая последнюю минуту. Твари было не страшно, и она несла меня вперед, загребая когтями мелкую гальку. Они тоже прибавили шагу.

Они двигались с легким шорохом, и парализующий холод исходил от них вместе с тяжелым запахом падали. Еще они не дышали. С людьми не замечаешь, как они дышат, потому что привыкла. А тут было заметно и странно, будто на тебя двигается шуршащая пустота. К тому же они не отражались в реке. Я думала, это миф: световые лучи рады любому препятствию, дышит оно там или нет, а они не отражались.

Три. Два. Один. Я влетела им под ноги. Мелкая, на четырех ногах, они казались выше меня раза в три. Одного-двух я сбила с ног и, не сбавляя ходу, помчалась сквозь строй. За спиной случилась короткая свалка: те, кто упал, вставали, хватаясь за других. Остальные шарахались от меня по инерции, кто-то больно ударил ногой в брюхо.

Тварь взвизгнула, цапнула зубами воздух и присела для прыжка. Враги стояли плотным кольцом, и надо было прорываться. Близко они выглядели таким же черным пятном. Это из-за капюшонов. Лица тонули в темноте, казалось, что меня окружают фигуры с пустыми безликими капюшонами вместо голов. Запах падали шибал в нос так, что глаза слезились. Я уже ничего не соображала от этого запаха. Прыгнула наугад. Вцепилась во что-то холодное зубами, но оно выскользнуло, и я больно шмякнулась на гальку. Надо бежать. Надо их уводить.

Тварь яростно рвалась в бой. Мне стоило усилий развернуться и тащить ее вверх по склону, медленно, чтобы эти успели сообразить и погнаться за мной. Несколько длинных шагов я протащила Тварь вверх по песку прежде, чем обернуться.

Двое лениво поднимались за мной. Остальные остались внизу. Черной шевелящейся тучей они по-прежнему шли в сторону лагеря. Не так уж их и много, мне по запаху казалось, что больше. Штук десять, да двое идут за мной… Тварь прыгнула.

Мы влетели сверху прямо в центр и приземлились на мягкие холодные тряпки. Что-то вцепилось мне в лапу, но я ее выдернула и принялась нарезать круги вокруг армии, будто загоняю овец. Мне надо было, чтобы они повернули. Один потянулся меня схватить. Я отпрянула, и он шагнул ко мне. Я сделала несколько ленивых шагов в сторону, увлекая его за собой. Потом села на хвост и завыла.

Да, блеф. Вряд ли поблизости найдется второй такой же урод, как я, иначе бы эти побоялись ходить здесь так в открытую. Падаль синхронно замерла и насторожилась. Верят! Я взвыла еще раз, будто мне и правда есть кого позвать на помощь, и уже быстро рванула вверх по склону. Теперь они меня не пощадят.

Падаль потянулась за мной. Плавно и быстро, будто скользят, они настигали меня. В один момент я чуть забуксовала на песке, и надо мной взметнулось что-то черное и молниеносно ударило.

Я отлетела на несколько шагов ниже по склону, но быстро вскочила и драпанула в лес. Лес большой. Территория лагеря – так, подлесок. Основной же лес тянется на много километров до самого кладбища. Вот там и погоняемся до утра. Я взвыла, чтобы Падаль не расслаблялась, и прыгнула в кусты.

* * *

Они не отставали. Запах наглухо забил мне ноздри, я ничего другого не чувствовала. Только стылая кровь и ярость. Большого труда стоило удерживать Тварь, чтобы она бежала от врага, а не на него. Мне самой было уже все равно. Холод сковывал лапы, казалось, что при каждом движении внутри меня ломаются миллиарды мелких ледышек. Хотелось выть, и я выла в голос, зная, что это заставляет Падаль идти за мной.

Они шли. Черным пятном, ломая ветки и мелко шурша прошлогодними осенними листьями. Будто миллион мышей бегут строем – такой был звук их шагов. Один меня почти настиг и бросился, но меня спасла подвернувшаяся ему под ноги ветка. Я бежала напролом, дальше в лес, потихоньку забирая в сторону кладбища, иначе они поймут мою хитрость. Мне казалось, прошло уже двадцать часов, а небо чернело ночью. Я устала бежать.

* * *

Они перехитрили меня. Я бежала, почти не оглядываясь, иначе меня бы схватили. Я не видела, сколько их за мной гонится. Мы бежали очень тесно, и запах падали так забил мои ноздри, что я не слышала, сколько их. А когда мы выскочили на поляну всего в паре километров от кладбища, я обернулась и увидела.

Из тех, что гнались за мной, осталась ровно половина. Где остальные и куда они направляются, я знала и взвыла от ужаса и обиды. Потом развернулась и побежала к лагерю.

Петляя как заяц, я почти оторвалась от Падали и бежала, в надежде срезать путь. В голове стучало: успеть, успеть, а я уже знала, что не успею. Я бежала тысячу часов, и только запах падали, плотно стоящий в носу, говорил мне, что еще не поздно. У самого лагеря запах стал крепче. Они уже здесь.

* * *

Я совсем выдохлась. Перепрыгнула забор и несколько бесценных секунд стояла, прислонившись к решетке, пытаясь отдышаться. Они здесь. В лагере. Ветер доносил до меня запах падали сразу с трех сторон, значит, часть их еще за территорией. Но часть – здесь. Я потянула носом, но не услышала ни адреналина, ни крови. Пока еще не поздно. В горле будто застрял кусок наждачной бумаги. Так бывает, когда долго не можешь отдышаться. Я бежала в сторону корпусов и уже заранее боялась. Боец из меня аховый, когда одна против десятка. Надо всех будить. Если лагерь будет на ногах, Падаль не посмеет. Я так думала.

Больше всего боялась не удержать Тварь, но я уже лет пять этого боюсь, так что не считается. Сейчас, дорогая, ты увидишь большущий прилавок с аккуратно уложенным мясом, но ты держись. Надо.

Я выбежала к корпусам, с разбегу прыгнула в первое же открытое окно и завыла.

Запах теплого мяса оглушил меня еще на первом же вдохе. Сразу я почувствовала прилив новых сил и так хорошо знакомый восторг, после которого я обычно отключаюсь и побеждает Тварь. Я еще выла, а слюна уже заливала чьи-то простыни, и передняя лапа сама собой поднялась для удара. Двести тридцать четыре на четыреста девяносто два!..

Что было дальше, я плохо помню. Кричали. Много, со всех сторон. Я захлебывалась слюной и, кажется, вслух орала себе, что люди людей не едят.

* * *

Очнулась я на задворках столовой. Валялась в грязи, уткнувшись мордой в бачки с отходами, – наверное, успела в последний момент отбежать сюда, чтобы не слышать мясного запаха. В корпусе, где я была только что, горел свет. Маленькие фигурки людей суетились, бегали туда-сюда. Хорошо.

Не дав себе опомниться, я рванула к следующему корпусу. Прыгнула в окно, взвыла и опять захлебнулась слюной. Вспыхнул электрический свет, и он-то меня и спас: ослепил на пару секунд. Мне хватило, чтобы развернуть Тварь обратно на улицу.

У меня кружилась голова. Звериная эйфория нагнетала, вокруг пахло адреналином, от этого мне становилось плохо. Третьего раза могу не выдержать, отключусь. Адреналин просачивался в ноздри, даже перебивая запах падали. От этого сносило крышу. Я взвыла и побежала вдоль корпусов, голося на весь лагерь. Так было проще.

В окнах веером загорался свет. В свете мелькали фигурки. Тварь тянула меня туда, к людям, но я просто поворачивала морду на запах падали и бежала дальше за этим запахом, не забывая выть.

Уже через минуту из корпусов начали выходить сонные воспитатели, один даже был вооружен, он-то и погнался за мной. Я не видела, что такое у него в руках, но запах оружейного масла говорил сам за себя.

Лагерь проснулся. На улицу, галдя, выбегали ребята, воспитатели пытались загнать их обратно, этот с оружием гнался за мной – но куда ему! Хотя бежала я не быстро. Запах теплого мяса прокрадывался в ноздри, перебивая падаль. Это могло значить только одно: они уходили! Я шумно втянула воздух, чуть не захлебнулась слюной от теплого запаха и увидела, что на небе появилась ярко-розовая полоса.

Грохнул выстрел. Тварь вздрогнула, скакнула за сарай и только там почувствовала режущую боль в лопатке. Это стало последней каплей.

Я взвыла в голос, растянулась на траве и разревелась как девчонка. Потому что больно, потому что устала. Потому что неизвестно, что будет завтра, но точно, что ничего хорошего.

* * *

Когда ко мне подбежали, на мне уже не было шерсти. Слабое человеческое тело ныло от боли и усталости. Я растянулась на земле и от души ревела, зажимая рукой маленькую красную лунку от пневматики. Сейчас она затянется без следа, но легче мне не станет.

Вокруг меня уже собралось человек пять. Позорище-то какое! Этот, который в меня стрелял, вцепился в мое запястье, пытаясь отнять ладонь от раны. И вопил в самое ухо:

– Она укусила тебя?! Куда побежала?!

– Бешеная-бешеная, – рассуждали между собой две воспитательницы. – Лес же рядом, а там зверь. Покусает собаку больная лисица – и готово. Деревенские-то прививок не делают, им хоть кол на голове…

– Куда побежала, спрашиваю?!

Я махнула рукой себе за спину, чтобы этот с пневматикой отвязался. Он вскочил и удрал бегом. На его место тут же кто-то присел и принялся талдычить мне про изолятор и уколы. Я плохо слушала. Я ревела и орала в голос, что в лагере опасно, что надо уезжать, а остаться могут только чокнутые самоубийцы, которым не страшна никакая Падаль. Плохо помню. Вокруг меня быстро собралась куча народу, несмотря на ранний час, и я им все орала про опасность. Теоретически у таких, как я, не должно быть истерик – но кто проверял все эти дурацкие теории?

2 августа (утро)

От порции валерьянки в изоляторе мне как будто полегчало. Я сидела на кушетке и смотрела в окно, пока медсестра пыталась найти мою исчезнувшую царапину. Врать, что никто меня не кусал, было поздно: на футболке осталась дыра как от хорошего клыка, да еще и с пятнами крови. Эх, опасно мне попадаться врачам!

– Ничего не понимаю! – Медсестра задрала мне майку на голову, но это не помогло. – Она тебя укусила?

– Да, вот. – Я надавила пальцем на лопатку, чтобы след остался. – Синяк, наверное, будет.

– А кровь?

– Так стреляли-то в собаку! Ее и кровь.

– А… Ну радуйся тогда, укола не будет. Майку выкини. И не реви так больше, весь лагерь на уши подняла.

– В лагере правда опасно. – Вот этого говорить мне совсем не стоило. Во-первых, медсестра не поняла. А во-вторых, я опять разревелась, сама от себя не ждала. Если долго отжимать пружину, она в конце концов выстрелит. Тебе в лоб.

Медсестра сразу проснулась и развила бурную деятельность вокруг моего ревущего организма.

– Так, на-ка градусник. И дай сюда свой живот… Когда ела в последний раз?

Она меня теребила по-всякому: пальпация, температура, кардиограмма. А я все ревела. Знала, что нельзя, но как только я об этом вспоминала, реветь хотелось еще больше.

– Ты так обезвоживание заработаешь! Домой, что ли, хочется?

Домой хотелось. Но было нельзя.

Потом она достала тонометр, и я равнодушно подумала, что дела мои совсем плохи. С моей альтернативной физиологией врачам лучше не попадаться, да и повода обычно нет. На мне же все заживает, как на собаке. Температуру сестра уже намеряла звериную – тридцать восемь, но, похоже, не поверила электронному градуснику. А тонометр – это серьезно. В прошлый раз мне пришлось его разбить, как бы случайно, иначе меня бы взяли не в училище, а в больницу. Тетка потом орала полвечера, пока дядька ей не напомнил, сколько тонометров и градусников перебила она сама.

– Черт-те что! Не реви, не слышно! – Медсестра уже давила на грушу, а мне было все равно.

Она померила мне давление раза три. Потом вскочила и убежала, но ненадолго, только за подмогой. Явился врач, сонный и злой, велел звонить моим и в больницу. Этого делать было нельзя, потому что нельзя совсем. Если меня заберут, то лагерь останется один на один с Падалью. От ужаса я разревелась еще больше.

– Телефон говори.

Я назвала правильный. Только первые цифры – четыреста девяносто пять вместо нужных. Плавали – знаем: это несуществующий номер. Пускай дозваниваются хоть до утра. Мне нужно быть здесь. И успокоиться, в конце концов, нужно, но тогда это казалось невыполнимым.

– Ложись, не сиди! – Медсестра силой уложила меня на кушетку и сунула под ноги валик. – Потерпи, скоро поедешь.

Я даже не спрашивала куда. Сама виновата, сама попалась. Я просто устала. Меня охватила такая апатия, что буквально не поднимались руки хоть что-то сделать для своего спасения. Тонометр тюкнуть, например… Нет, у меня нормальное давление для молодого зверя. А людей с таким госпитализируют. Подростков с таким давлением госпитализируют быстро и крестясь, как бы чего не вышло. Я лежала, ревела и смотрела в окно.

Светало. По лагерю бродили технички в оранжевых жилетах и носились воспитатели с палками и поводком. Меня ищут. Собаку бешеную.

В кабинет постучали, и вошла Оля, волоча за ручку мой чемодан:

– Ты здесь? Что случилось? Наташа велела мне отвезти твои шмотки в изолятор. Заболела? А плачешь чего? – она сыпала вопросами, не давая вставить ни слова.

Медсестра открыла было рот, чтобы ее выставить, но тут под окнами зашумел мотор. Приехали!

– Идемте скорее. Ты идти-то можешь? – Медсестра встала и засуетилась, вокруг меня. Я поспешно поднялась и пошла на выход. Оля с медсестрой – следом.

– Ой, а куда ее?

– В больницу в город.

– А что?

– Ничего страшного, но лучше перебдеть. – Она повернулась ко мне: – Твои родители трубку не берут. Они сами не уехали?

– Ой, точно! – Я сделала вид, что только что вспомнила.

Медсестра покачала головой. Мы вышли во двор, где уже стояла машина «Скорой». Оля шла вприпрыжку, громыхая колесами моего чемодана, и пыталась вытрясти из медсестры подробности:

– Ее собака покусала, да? Бешеная? Девочки говорили…

– Не болтай глупостей! Температура у нее, ясно? И давление. А у нас все койки заняты. Ничего себе смена начинается…

Я понимала, что она врет, но мне было все равно, я еще ревела. Оля тоже это поняла, потому что странно притихла и только молча косилась то на меня, то на медсестру. Мне было все равно. Только когда за мной закрылась дверца «Скорой», я поняла, как влипла.

* * *

Из машины я позвонила дядьке и рассказала ему о том, что было ночью.

Он слушал внимательно, а ответил неоригинально:

– Очень хорошо, лежи в больнице и не высовывайся. Я уже почти в лагере, все-таки задержали меня ночью. Это ты там завывала?

– Я.

– Молодец! А теперь до ночи надо всех оттуда убрать. Есть идеи?

Идей не было. И машина уносила меня от лагеря все дальше и дальше.

2 августа (день)

Шестнадцатая таблица – чистый лист. Считается, что, глядя на него, испытуемый сразу расскажет все, в чем не признавался даже себе. Пусть так, мне не жалко. Психологичка все равно толком не вспомнит, а вспомнит – не поверит. Я все правильно рассчитала: такие дурочки не включают диктофон. Надеются на свою память и навыки стенографии, полученные у бабушки. Хорошо еще, что эта согласилась работать в одну сессию. Другой бы мурыжил меня три дня.

– Душно у вас. – Я скорчила капризную мину. – Пойдемте в холл, там цветочки.

– Там днем и ночью полно народу. Они будут тебе мешать.

– Ерунда. Обожаю людей!

Мы обе улыбнулись, я встала первой, и Психологичка, как миленькая, пошла за мной, роняя на ходу таблицы.

По холлу и правда бегала парочка первоклашек. Они нам не помешают. Психологичка сама повела меня к единственному столику, ей же надо где-то разложить свои бумажки. Там был удобный диванчик и куча цветов. И еще телефон.

Психологичка уселась, нацелившись ручкой в блокнот, и делала терпеливое и выжидательное лицо. По морщинкам у глаз я видела, как она изо всех сил старается не засмеяться. Мы хорошо повеселились, составляя рассказы по жутковатым картинкам Мюррея. Это важно, чтобы втереться в доверие. Психологичка сейчас, наверное, ужасно горда собой: чокнутый подросток, которого час назад не могла успокоить вся больница, у нее хохочет как миленький.

Настало время чистого листа. Я подстроилась к Психологичкиной позе, еле поймала и успокоила ее дыхание (хватит ржать!), поехали, психологи-недоучки. И помним про конкретную установку.

– В одной деревне, недалеко от детского лагеря, жила-была девочка с мамой, папой и жирным котом. – Я развела руками, показывая жирного кота, и выбила блокнот из Психологичкиных рук. Он удачно кувырнулся за спинку дивана.

– Ой…

– Ничего, продолжай. Потом достанем.

– Однажды, холодной летней ночью, она пошла купаться с друзьями на речку. Мама говорила: «Не ходи, сегодня холодно».

– Скажи: в лагере заложена бомба! – шутил папа.

Мама сказала, но девочка все равно не послушалась и пошла.

Ночью у реки и правда было холодно. Ребята по-быстрому окунулись и засобирались по домам, но тут к ним подошел кто-то в черной одежде. Его лицо было закрыто капюшоном, а фигура худая, будто внутри одежды вовсе ничего нет. Он подошел к компании и взял за плечо одного из ребят… Дальше девочка не помнит.

Когда она открыла глаза, вокруг было темно и тесно. Руками она нащупала обивку гроба и ужасно испугалась, что ее похоронили заживо. Она стала биться и кричать, и крышка сдвинулась под ее напором. Девочка теперь была очень сильной. За несколько минут она выбралась из могилы, хоть это и считается невозможным, если ты обычный человек. Она увидела ночное кладбище и собственный памятник с неудачной прошлогодней фотографией. С досады она выломала фотку и пошла домой. Ее терзал странный голод.

По дороге ей попался навстречу один прохожий. Девочка поравнялась с ним и неожиданно для себя вцепилась ему в горло. Ей сразу стало легко и хорошо, хотелось жить и любоваться луной. Она побежала к своему дому, заглянула в окно… Родители уже спали. На столе стоял ее портрет в черной рамочке, а жирный кот, который умывался на подоконнике, при виде девочки зашипел и драпанул прочь. Девочка поняла, что домой ей нельзя.

Остаток ночи она гуляла по лесу и слушала шум деревьев. Только под утро, когда выглянул первый солнечный луч, ей стало неуютно и захотелось спрятаться в какое-нибудь темное место. Она вернулась к своей могиле и там проспала весь день.

Ночью она проснулась. Голода уже не было, это была очень худенькая девочка, и убитого прошлой ночью прохожего ей хватило надолго. Но ей было тоскливо. Она поняла, кем она стала и что ей больше нельзя видеть свою семью и своих друзей. Она выбралась из могилы и побрела в сторону детского лагеря, который находился неподалеку. Всю ночь она бродила под окнами корпусов, прислушиваясь к дыханию ребят, и думала, что уже никогда не сможет играть со сверстниками, как раньше. Рассвет застал ее в лагере, и она спряталась в сарайчик рядом с кружком «Умелые руки», там было достаточно темно для нее.

Она сидела и слушала, как вокруг играют дети. Они резвились и вопили. Скажи: «В лагере заложена бомба», – не было бы такого шума, как тогда. А девочке было грустно одной в сарае.

Так теперь проходила ее жизнь. Ночью она гуляла и представляла себе, что все у нее, как раньше: вот родная деревня, вот дом, вот лагерь… А днем она пряталась в том сарае, чтобы послушать, как вокруг играют дети. Ей было тоскливо, что она не может быть с ними. Она пыталась найти своих друзей, которые были с ней тогда на реке, но от друзей остались только могилы, засаженные цветами. Так бывает, вампирами становятся не все…

А в это время в лагере отдыхала другая девочка. Она тоже была не такой, как все, но и не такой, как первая. Когда всходила полная луна, та, вторая девочка, превращалась в волка и тоже шла убивать. Ее никто не кусал и не хоронил заживо, она родилась такой и уже, наверное, привыкла, что у нее нет друзей. Люди сторонятся таких, как она. И еще она терпеть не могла таких, как первая. У вампиров и оборотней старая вражда.

Девочка-оборотень вошла в сарай и увидела девочку-вампира. Она не поняла, кто перед ней: клыки у вампира отрастают только ночью, а пахнет сытый вампир почти как человек. Девочка-оборотень пожалела девочку-вампира, она прекрасно знала, что такое быть одной и не иметь друзей. Они поболтали. Нельзя сказать, что подружились, но для врагов неплохо поладили.

Но однажды девочка-оборотень догадалась, кого она навещает в сарае. Догадалась по тому, что ее новая знакомая не хочет выходить на свет, не ест человеческую пищу, и еще по свежей могиле на соседнем кладбище. Девочка-оборотень не знала, как ей поступить, ведь это был ее враг…

Психологичка дозрела. Этот взгляд, обращенный «в себя», и расслабленная поза… Дозрела наконец-то, я уж боялась, что не получится. Потихоньку, не делая резких движений, я сняла трубку городского телефона, набрала номер и быстро подсунула Психологичке трубку.

– Скажи: «В лагере заложена бомба».

– В лагере заложена бомба! – повторила Психологичка, все так же глядя внутрь себя. Голос у нее в тот момент был совершенно другой, не такой, как час назад. Так бывает под гипнозом.

* * *

Я положила трубку и отдернула руку, будто обожглась.

– …А потом из города пришли другие вампиры, их было много, они были злые и голодные. Девочка-вампир сама боялась, как-то они ее примут, а девочке-оборотню было уже не до нее, нужно было спасаться и спасать остальных. Между вампирами и оборотнями началась война, где погибла куча народу с обеих сторон. И девочки больше никогда не встретились.

Я пнула подставку с цветочными горшками, и она противно шваркнула по полу. Психологичка глянула на меня как ни в чем не бывало:

– А ты умеешь сочинять!

– Но это ведь тест на творческие способности, верно?

– Да! – Мы обе рассмеялись. – А как ты думаешь, Ира, о чем думали герои, что они чувствовали?

Она мурыжила меня еще долго, тест мы провели до конца. Я пересказала ей четыре самых популярных сюжета по последним таблицам, и, конечно, она это заметила, но мне было все равно. Я про себя считала, сколько времени нужно, чтобы эвакуировать всех из лагеря. Сейчас, положим, начальник вызывает МЧС, поднимает на ноги воспитателей и водителей автобусов. Воспитатели обзванивают родителей и сообщают каждому: ребенок едет домой, встречайте. Занятие нудное: в группе тридцать человек, по паре минут на каждого – минимум час.

Проверить, есть бомба или детки балуются (хе-хе), может только сапер с собакой. Тем более мы звоним в детский лагерь. Без вариантов: сперва всех эвакуируют, а уж потом будут думать, куда их девать и что делать дальше. А вот звоночек наш вполне могут засечь! Психологичку должно спасти то, что она не помнит, как мы звонили, и то, что я между делом уболтала ее перебраться из кабинета в общий холл. Больница большая, со всеми пациентами человек пятьсот, поди найди, кто звонил!

– Ира, ты меня слышишь?

– Ага… – Я рассматривала фигуру под фонарем с последней таблицы, и тут запищал телефон. Эсэмэска от дядьки: «Я в лагере. Всех эвакуируют в ближайший поселок. Там полно пустых домов».

Я перечитала ее три раза. После третьего хотелось биться головой об стол. Таркан, Таракан, Тараканище! Нет, от выдуманной бомбы он, конечно, всех спас. Но Падали что лагерь, что поселок – все рядом. Я-то надеялась, что всех повезут домой или хоть в город в ближайшую гостиницу! А поселок что: хрупкие деревянные домики – не спрячешься! Кое-как я отвертелась от Психологички и рванула к себе. Надеюсь, она ничего не заподозрила. Сматываться надо тихо.

Соседка мирно сидела на кровати и листала моих «Чудовищ»:

– Ну и страсти ты читаешь!

– Дай. Плохо будешь спать. – Я отобрала книгу и сунула ее за пояс. Мой чемодан сиротливо валялся под кроватью. Тащить его с собой было слишком даже для меня. Придется возвращаться за ним… Сюда?! Ни за что! Оставлю на память персоналу клиники. Пусть пока думают, что я где-то поблизости, просто вышла ненадолго.

Я открыла окно. Решетки были крепенькие, местами погнутые.

– Ты куда?

– Тихо! Скоро вернусь. – Я кивнула на чемодан и потянула на себя железный прут.

Он оторвался громко, со звоном, так что я полетела с подоконника на пол.

– Я врача позову!

– Только попробуй! – я пригрозила ей прутом и выскользнула в дыру. По коридору, цокая каблуками, уже бежала на шум медсестра. Осторожничать было некогда. Я сиганула из окна на козырек подъезда и удачно приземлилась на мягкий мох. Сколько его растет на этих козырьках, будто специально для таких, как я.

– Это что такое?! Охрана! – Медсестра высунулась в окно прямо надо мной, а по двору в мою сторону уже спешил пузатый охранник. Я спрыгнула и побежала.

Решетчатый забор я перелезла в два счета, хотя последний раз это делала, наверное, в младших классах. Охранник далеко оббегал этот забор, чтобы пройти через калитку, и это дало мне фору. Я свернула в какой-то двор, пробежала насквозь и выскочила на дорогу.

2 августа (вечер)

Обочину размыло дождем так, что ноги увязали. Мышцы уже горели от долгой пробежки. Нельзя так со мной! Звери тоже люди. Из-за пасмурной погоды казалось, что уже темнеет, а может, так оно и было. Я сверилась с программкой в телефоне: восход луны в двадцать два тридцать четыре. Да только что мне сегодня от той луны! А когда просыпается Падаль, я не знаю.

Лес я увидела издалека, и сразу пахнуло холодом. Я здорово вымокла и замерзла, пока бежала, но этот холод был особенный. Он шел снизу, будто из-под самой земли, так что пятки примерзали и внутри становилось прохладно.

Я шла по скосу вдоль обочины, чтобы не попадаться на глаза водителям – мало ли кто там едет. Трава была по колено, и мои больничные треники быстро вымокли. При каждом шаге они шумно хлестали по ногам, как мокрые тряпки.

Тихо. В таких местах всегда тихо. Неужели люди не замечают простых вещей?! Если не бегут, услышав тишину, значит, не замечают. Даже птицы не поют. Меня они никогда не боялись. С юга поднялся ветер и донес до меня запах костра. Сбывались худшие мои опасения. Дядька не соврал. Две тысячи человек в шаге от смерти сидят и жгут костерчик на сырых ветках вместо того, чтобы бежать. И я побежала.

* * *

В лесу было почти сухо: тяжелые еловые лапы надежно закрывали землю от дождя. Со стороны поселка тянуло дымком, и уже были слышны голоса ребят и взрослых.

* * *

К поселку я вышла только в сумерках. Дядька задолбал эсэмэсками: «Не приходи сюда, я сам» и «Зачем сбежала?». Я помалкивала. Дурацкая идея с бомбой была моя, так что мне все и расхлебывать.

Холодно. Я примчалась в больничных шмотках: майке и трениках, вся вымокла, и меня трясло.

На улицах было тихо. Собак я уже тысячу лет не слышала и привыкла, дело было в другом. Тихо было без людей. Сюда эвакуировали две тысячи человек из лагеря, но они тут ни при чем. Люди не чувствуют таких вещей, а мне было ясно: в поселке осталось очень мало жителей.

Каждый дом темнел пустыми окнами. В огородах еще торчала ботва, не битая сорняком, на одном крыльце стояла пара сапог, а я знала, что хозяева уже далеко. Люди покинули насиженные места.

С южной стороны раздавались голоса и смех, я пошла туда. Шла и слушала радостный галдеж и тишину запустения. Люди не поймут.

* * *

Администрация лагеря не достучалась в опустевшие дома. Все расставили палатки на пустыре – похоже, бывшем школьном стадионе. Тут и там жгли костры, галдели, что-то жарили. Огонь поглощал дневной свет, и мне казалось, что уже совсем темно.

– Ирка! Ты же в больнице должна быть! – Ко мне подскочила Оля и, радостно треща, повисла на руке. – А тут такое, ты представляешь! Нас с обеда выдернули, говорят, в лагере бомба. Наташа валерьянку пьет, Таракан орет, как обычно. Начальник воет, что автобусов на всех не хватает, мелочь увезли по домам, а нас везти некому, прикинь? Мы пешком по шоссе, с палатками…

– Местечко вы, конечно, нашли аховое.

– Ой, не говори! В домах никого нет. Ни умыться, ни соли попросить. Куда все делись-то, вроде был жилой поселок?

Я рассердилась тогда, хотя чего сердиться! Оля не виновата, что не понимает простых вещей. Плохо, что начальник (или кто там это местечко нашел) – сам как Оля.

– Ты извини, я тут…

– Ага! Вот у того дома деревянную кабинку видишь?

Ну как на такую сердиться?!

* * *

Поселок опустел за одни сутки. До местных быстро дошло, что здесь оставаться нельзя. А вот Таракан… Ведь говорила же я ему, и по-русски, и по-эриксоновски[6], а он…

Таракан стоял в шаге от меня. Я сразу нырнула за палатку. На всякий случай, вдруг он помнит, что меня здесь быть не должно. Но, похоже, ему было не до меня. Размахивая руками, он громко доказывал двум высоким старикам:

– У меня тысяча человек, не считая персонала! Куда я, по-вашему, их должен деть? Я все понимаю: дети шумят, нарушают спокойствие…

– Не в этом дело, – высокий старик в кепке говорил, понизив голос. – Вы обратили внимание, что в поселке никого нет?

– Тем лучше! Мы ведь никому не мешаем, пересидим и уйдем. Поймите, у меня в лагере саперы.

– Не в этом дело, – старик в кепке, похоже, устал это повторять. – В поселке опасно. И вы, как ответственное лицо, должны…

– Ничего я не должен! Куда я их дену? Что здесь опасного?

– Это государственная тайна, – ловко ввернул второй старик.

«Государственная тайна» на Таракана подействовала, он даже руки опустил, перестав жестикулировать. И сбавил тон:

– Сперва бомба, теперь вы… Что же это творится-то?

– Это тоже государственная тайна. Но поверьте, находиться здесь опасно.

Старики были крепкие, с хорошей осанкой, я бы легко приняла их за военных. Вот только оружейным маслом от них не пахло. Я этого нанюхалась в училище, ни с чем теперь не спутаю. В приемной комиссии два преподавателя всегда с собой оружие носили. Наверное, так им было спокойнее.

Таракан повертел головой, будто кого-то искал, и спросил:

– Куда же мне их сейчас?

– Дальше по шоссе автобусная остановка. Любой автобус довезет вас до города. Придется, конечно, разделиться, но они часто ходят. Только не медлите.

Таракан кивнул, буркнул под нос «Есть!» и убежал, семеня короткими тощими ножками. Старик в кепке шагнул ко мне:

– Ты, говорят, в детстве хорошо яблоки воровала на соседской даче.

Начало беседы было неожиданным. Старик в кепке вытащил у меня из-за пояса «Чудовищ» и вытер рукавом:

– Спасибо, что сохранила.

Ясно. Здравствуй, неизвестный родственник. А я думала – он молодой…

– Александр Сергеевич!

– Не называй меня так. – Он обнял меня без всяких «как ты выросла», кивнул на своего приятеля: – Это Палыч. Мой лучший друг. Ирина, нам нужен бензин.

Я уже привыкла к его манере говорить все и сразу, так что на этот раз не растерялась:

– Пойду поищу. Вы здесь будете?

– Я с тобой. Палыч проследит, чтобы все ушли. Давай бегом, темнеет уже.

* * *

Я перелезла через забор и открыла для дядьки калитку. Всегда было интересно: как так эти калитки запирают изнутри, уходя, – тоже через забор лазают?

Пустой дом чернел в темноте как огромный могильный холм. По двору валялся разбросанный садовый инвентарь, у летнего душа стояли резиновые тапочки. И никого.

– Сарай подергай!

Я подошла к двери сарая и увидела большой висячий замок. Дядька подобрал с земли железку (кочерга, что ли?) и, ворча: «Сейчас мы с тобой, Ирина, мародерить будем», легко сорвал дужки. Дверь распахнулась прямо мне по лбу, дядька зажег фонарь.

Сарай оказался гаражом: дощатым, покореженным, зато с бездонной в темноте ремонтной ямой и кучей важного мужского барахла, раскиданного по полу и развешанного по стенам. Я узнала только трос и пластиковые бутылки с маслом. Машины, конечно, не было.

– Канистра!

Она стояла прямо у входа и не сразу попалась на глаза. Я схватила двумя руками здоровенную темно-зеленую канистру и вытащила наружу. Крышку можно было не отвинчивать, запах такой, что не ошибешься – бензин.

– Вот и отлично. Стой тут, я еще кое-что поищу. – Дядька нырнул в сарай, светя фонарем, и гремел там железом, пока я стояла на шухере. Хотя какой тут шухер, когда все местные уехали? Надеюсь, Таракан серьезно воспринял дядьку с Палычем и все сделает как надо.

– Лови! – Из гаража в меня прилетело несколько длинных колышков и старый ватник.

– Факелы будем делать?

– Не только. На вот! – Он кинул в меня длиннющим тряпочным ремнем, вроде собачьего поводка, только метров на пять. – Перевяжи как рюкзак.

Я стала связывать канистру. Ремень соскальзывал, приходилось перевязывать. Дядька копался в гараже и посмеивался через плечо:

– Ничего, матрос, научишься морским узлам!

Узлы мне в училище даже успел показать один парень, но я ничего толком не запомнила. В конце концов дядька вышел и перевязал канистру сам:

– Научишься.

Получился отличный булькающий рюкзак. Дядька надел его, набил карманы железками и, кажется, патронами, а мне выдал колышки и ветошь.

* * *

Пустырь потихоньку пустел. Вереница ребят и воспитателей с гомоном уходила в противоположную от кладбища сторону. Палыч стоял, сунув руки в карманы, и смотрел на лес. Из леса чуть слышно тянуло падалью.

– Пошли, – дядька подтолкнул меня в спину. Я шагнула в размытую дождем грязь, хлюпнув больничной резиновой тапочкой, и поняла, что больше не могу. Устала. Промокла до нитки. Даже у костров не успела подсохнуть.

Старики пошли вперед, я плелась у них за спиной, еле передвигая ноги. Штанины болтались мокрыми тряпками, шлепая меня по ногам. Ни человек, ни зверь не выдержит, если его шлепать по ногам мокрыми тряпками. Я присела подвернуть штанину и подумала, что уже не встану. Мышцы болели, и ныла спина, хотелось растянуться прямо здесь и уснуть.

– Ирина!

– Иду.

Надо идти. Ох, и паршивый из меня сейчас боец, но перед дядькой было неудобно. Да еще этот Палыч. Чего его дядька сюда потащил?

Я кое-как встала и побрела, ругаясь про себя на каждом шаге. А этим было нормально. Шли себе, болтали.

– Твоя бабка, сестра моя, не хотела меня видеть, я и уехал. Только в этом году твоя мать меня отыскала, сказала, что ты есть и что тебе в училище нужно. Слышишь?

– Ага. Прости, что не прыгаю от радости. Устала.

Дядька (то есть, оказывается, дед? Здрасьте!) покачал головой, но хоть замолчал на какое-то время.

3 августа (осталось 2737 дней)

Если тебе нужно пройти сквозь ад, проходи не останавливаясь.

Уинстон Черчилль

В лесу я совсем расклеилась. Хотелось упасть под дерево и уснуть. Только запах падали крепко удерживал за ноздри. Как мне тогда не хватало моей тепленькой волчьей шкуры! Последняя тяжелая ночь в этом месяце была вчера.

Люди неловки, хрупки и почти не чувствуют запахов, это убийственно. Два чертовых километра мы шли по лесу, и я не могла сказать, удаляется запах, приближается или стоит на месте. Он просто был ровным удушающим полотном, и меня от него трясло. Меня вообще трясло. В опустевшей голове не было ничего, ни мыслей, ни даже страхов. Если меня сейчас убьют – хоть высплюсь. За спиной хрустнула ветка.

* * *

Я развернулась, готовая ко всему.

– Стойте! Я с вами пойду. – Среди черных стволов заблестел луч фонарика. Я еще пару секунд не могла уразуметь, что те, кого мы ищем, не предупреждают о своем появлении, да еще так громко. Деды развернулись и сделали несколько шагов навстречу лучу. Из леса выскочил Мелкий:

– Здрасьте. Можно я с вами?

Меня он сперва ошарашил, и дедов, кажется, тоже. Они стояли истуканами, пока я трясла Мелкого за шкирку и орала:

– Ты что, дурной, не знаешь, куда мы идем?! Жить надоело?! Чего ты вообще сбежал?!

– Не знает, – оборвал дед, и мне стало стыдно: правда же, не знает. – Долго за нами шел?

– Не очень. Но тут обратно уже нельзя, потому что…

– Да уж не пустим мы тебя обратно, – включился Палыч. – Хитрец-мертвец. И что с тобой делать?

– Пристрелить, чтобы не мучился, – говорю. Вечно этому Мелкому до всего есть дело!

– Если придется – пристрелим, – заявил дед. – Но, надеюсь, не придется. Ирина, нужно тебе его проводить.

– Еще чего! – буркнул Мелкий, но быстро осекся и пустился в объяснения: – Я не знаю, где все, я отстал…

– Не важно. Она доведет тебя до любого безопасного места, подальше отсюда. Здесь тебе нельзя.

– Ей, значит, можно…

– Разговорчики! Сейчас ты пойдешь с Ириной… – Дед не договорил. Палыч взял его за плечо и поднял вверх указательный палец.

Я прислушалась. Запах стылого мяса заметно усилился, я даже забыла про свою усталость.

Дед отвесил Мелкому затрещину и шепнул: «Пошли». А сам присел под деревце, взял у меня колышки, старый ватник и стал скручивать факелы, как гигантские ватные палочки… Мелкий направил на него фонарь, но дед спешно замахал рукой: мол, выключи. Фонарь погас.

У Палыча бегали глаза. Я прислушивалась. Где-то в лесу осенние листья зашуршали под чьими-то шустрыми лапками, как будто мыши бегут нам навстречу. Только в этом лесу мышей нет.

– Факелы зажжем в последний момент, надо беречь огонь. Ирина, ты прикрываешь тылы. И помни: только огнем, больше их ничем не проймешь. И береги себя. Мы не из тех, кого они оставляют в живых. Тебя тоже касается, – он обратился к Мелкому. – Иначе уже мы не сможем оставить тебя в живых.

– Кого ловим-то? – уточнил Мелкий.

– Не спутаешь.

Дед раздал нам факелы, взял канистру (он уже успел приделать к ней паяльную лампу, неужели получится огнемет?):

– Пошли.

* * *

Идти молча Мелкий не мог. Шел, наступая мне на пятки, и бубнил в ухо:

– Когда мимо леса шли, я видел, как сюда уходит девчонка. Одна! А это оказалась ты…

– Я точно не одна уходила.

– Я пошел за ней, хотел вернуть и…

– … и вышел на нас. Ясно. Ты вообще понимаешь, что здесь происходит?

– Я ж не тупой. Сперва в «Новостях» показывали, что люди пропадают. Потом весь поселок за одни сутки раз – и уехал. Нельзя здесь оставаться – это ясно.

– Тихо! – цыкнул дед и встал.

Я прислушалась. Шаги шуршали далеко в лесу. В тот раз звук раздавался с другой стороны. Запах падали подступил к горлу: кажется, они совсем близко.

– Окружают, – прошептал дед. – Ты знаешь, сколько их, Ира?

– На местном кладбище – один. Одна. Еще с десяток пришлых встречала на берегу, где прячутся днем – не знаю.

– Ничего не знаешь! С одной могла бы и справиться!

Это было слишком. Я бежала сюда через весь город пешком, потому что в трениках нет карманов для мелочи. Я битых два часа пудрила мозги Психологичке ради одной-единственной фразы, которая помогла эвакуировать ребят из лагеря. Я две ночи волком выла, пытаясь всех спасти, а этот приехал на готовенькое и – «с одной могла бы и справиться»! Кстати, не он ли так настойчиво требовал, чтобы я бежала отсюда?

– Пока ты в потолок плевал у себя на дачке? Могла бы, наверное.

– Ты что такое говоришь?! – он рявкнул в полный голос, взвился как мальчишка, я думала, он меня ударит. Палыч быстро встал между нами и, обхватив деда за плечи, забормотал:

– Она не со зла, она подросток, будь умнее… А ты, – он повернулся ко мне, – если не умеешь себя вести, не лезь во взрослые дела!

Не знаю, что звучало глупее: то, что я не умею себя вести, или «взрослые дела», которые сами ко мне полезли. Да век бы их не знать! Меня в этот лагерь швырнули, как щенка в прорубь, и теперь из меня делают виноватую?

Мелкий ошарашенно смотрел спектакль, но меня он не смущал:

– А кто мне сюда путевку устроил? Уж не ты ли, милый дедушка, которого я вижу первый раз за четырнадцать лет?..

– Ирина! – Они рявкнули на меня оба. Это был уже запрещенный прием – двойная атака. Кулаки сами сжались так, что ладоням стало больно от ногтей, я развернулась и пошла прочь. А что делать? Поколотить этих двоих мне слабо. А жаль. Бесят! Отдельно бесит то, что за мной побежал только Мелкий.

Я шла по лесу напролом, наконец-то забыв о боли в мышцах. Слезы душили меня. Я задержала дыхание и стала считать: семьсот сорок пять на триста двадцать девять. Чтобы успокоиться, я всегда считаю. Мозги на место встают.

– Ты чего, Ирка, стой! – Мелкий догнал и вцепился мне в плечо. – Нельзя уходить! Нельзя разделяться! – Он тряс меня и тянул обратно – но куда ему, человеку!

– Двести сорок пять, сто пять.

* * *

Черный лес расплывался перед глазами. Какие же они дурные, а! Взрослые деды, а я себя чувствовала, как будто опять пререкаюсь с Мелким. Я, конечно, тоже молодец. Иногда лучше жевать, чем говорить. Пожевать бы чего, забыла, когда в последний раз ела. Шестьсот пятьдесят три на девятьсот пять.

– Ирка, послушай, надо идти! Нам двоим без твоих дедов точно крышка! Нельзя разделяться, я видел в кино. Эти двое тоже хороши, чем думают…

…Пятьсот девяносто, девятьсот шестьдесят пять. За спиной послышался треск сучьев, как будто кто-то огромный бежит по лесу, сметая все и ломая ветки. Запах стылого мяса сильнее ударил в ноздри, и меня охватил новый приступ ярости. Я развернулась и побежала. Мелкий мчался за мной.

* * *

Дед и Палыч дрались, ломая сучья. Огнемет валялся на земле. Они катались и шипели, как два школьника на переменке. В голове у меня не укладывалось, что это два пенсионера, которые… Вот дурные-то, а!

Я оторвала болтавшуюся мокрую штанину ниже колена и от души стала колотить дерущийся ком, приговаривая: «Задержи дыхание, задержи дыхание!» – без меня, что ли, не знают? Они меня так взбесили своей глупостью, что я сама не сразу поняла, в чем тут дело. Просто действовала, как привыкла: злишься – задержи дыхание и умножай, умножай! Сто пять на четыреста девяносто три!

…Пятьдесят одна тысяча, семьсот шестьдесят пять. Мелкий с разгону ввинтился в драку и здорово помог: дед и Палыч не ожидали такого и замерли.

У меня тряслись руки. Дед выдернул у меня тряпку, вскочил на ноги и прижал ее к лицу. Палыч поднимался с земли, отряхиваясь:

– Мы ж не на пожаре!

Все правильно. Запах падали сносит зверю крышу.

– Это из-за запаха мы перессорились.

– Остывайте скорее.

Я оторвала вторую штанину и стала искать, чем бы натереть повонючее. Иногда так трудно найти клопа в лесу!

Дед подобрал кусок сосновой лапы, завернул в тряпку, приложил к лицу. Он сделал несколько глубоких вдохов и пожаловался:

– Не перебивает. У тебя, Ирка, духов нет ли? А то мы так друг друга убьем.

– У меня карманов нет. Скажите честно, вы их раньше встречали? Ведете себя как…

– Тихо! – Дед дал мне нюхнуть свою тряпку с тонким запахом хвои. Не перебивает. Падаль сочилась сквозь мокрую ткань, сквозь сосну и сводила с ума. Убивать хотелось от этого запаха.

– Не в этом дело, Ирина. Их много.

«Много – это сколько?» – хотела я спросить и не стала. Присела под дерево, завернула в оторванную штанину хвою и комочек смолы. Не перебивает.

Еще с полминуты я молча приходила в себя и слушала тяжелое дыхание: дед и Палыч пыхтели, восстанавливая душевное равновесие. Мелкий стоял, потирая ушибленный нос.

В глубине леса опять зашуршали прошлогодние листья. На этот раз сразу с разных сторон.

– Окружают, – буркнул Палыч. – Прорываться надо. Пойдем дальше навстречу. В поселке все равно никого нет, так что…

– А лагерь не ушел, – весело сообщил Мелкий. – Таракан отвел всех метров на триста. На бывшее колхозное поле – и все. Сказал: «Здесь не прикопаются».

Первым порывом было схватить его за шкирку и шмякнуть о дерево. Вот что он раньше молчал?! Вместо этого я зарылась носом в тряпку, да еще и задержала дыхание.

– Ах ты ж!.. – Дед вскочил, бросился на Мелкого, схватил за плечи и стал трясти: – Что ж ты раньше молчал?! Беги к ним, живо! Говори, что хочешь. Но что б ни одной живой души в радиусе десяти километров не было! Иначе…

– Тихо! – одернул его Палыч. – Нельзя его отпускать. Да и кто его послушает-то?

Дед опустил руки и сел на корточки:

– Правда, черт. И ведь они уже идут… Надо разделяться!

– Нельзя разделяться! – вякнул Мелкий и получил от деда подзатыльник. Мне тоже захотелось его пнуть, и я пнула. Мелкий дал сдачи, и я пнула его еще раз. Он потянул меня за волосы – запрещенный прием, и я вцепилась в него уже по-взрослому. Давно не дралась с таким удовольствием!

Мелкий был предсказуемо вертляв, и забороть его удалось не с первого раза. Когда он уже извивался в захвате и по-борцовски стучал меня по плечу, Палыч нас разнял:

– Нашли время, дети. Парень прав, разделяться нельзя. Они уже близко к поселку. Будем прорываться обратно. Все.

* * *

Дед чиркнул зажигалкой, и в его руке тут же вспыхнул факел:

– Ирка!

– Я взяла.

Под огнем затрещала низкая ветка сосны, пришлось опустить факел еще ниже. Лес ожил. Черные стволы заблестели корой, зашуршали со всех сторон листья под чьими-то мелкими ногами. Дед зажег еще один факел и крикнул Мелкому:

– Лезь на дерево!

Дед громко крикнул. Он уже не боялся, что нас услышат. Мелкий что-то бубнил в ответ, но, получив пинка, полез на ближайшую сосну.

– Стойте здесь, – велел нам дед, а сам побежал.

Я чуть не рванула за ним, Палыч удержал. Его факел потрескивал почти у меня перед лицом, кажется, я спалила себе брови. Но запах падали не перебить паленым волосом.

Я прислонилась к стволу спиной и смотрела в ту сторону, куда ушел дед. Через минуту там взметнулось пламя. Языки его были высотой в половину дерева. Кто-то закричал.

– Будь здесь, – строго велел мне Палыч и побежал туда.

Огонь перекинулся на нижние ветки, почти не тронутые дождем. Хвоя вспыхнула, осветив лес желтым пламенем. Тогда я увидела.

* * *

В десяти шагах от меня по земле катался комок пламени и орал. Кажется, дед уронил канистру, потому что пламя разбегалось по земле во все стороны, пытаясь ухватить толстые стволы сосен. Треск стоял такой, что я не могла расслышать, где огонь, а где шаги.

Палыч выводил из огня деда, оба прижимали к лицу мокрые тряпки. Канистры у них не было. Палыч крикнул: «Бегите вперед!» – и на голову мне свалился Мелкий. Он схватил меня за руку и потащил прочь от огня. За спиной трещало. И я не знала: дед ли это с Палычем бегут за нами, или так трещит огонь.

– Не спеши так, мы окружены! – Я только выдернула руку, и Мелкий тут же скрылся в дыму. Я – за ним.

Деревья вокруг быстро обволакивал черный дым. Падали он был только на руку. Ее не отравишь угарным газом, она боится только огня. Зато в дыму ее не видно.

– Мелкий, подожди! – Я втянула носом воздух, но только поперхнулась запахом гари. Он же не мог убежать далеко, я быстрее!

Я вытянула вперед свободную руку и бежала, пока не наткнулась на что-то мягкое. Оно развернулось и с силой вцепилось мне в шею. Я успела подумать, что Мелкий бы так не смог.

* * *

Я видела ее глаза. Ничего не красные, враки. Зеленые, человеческие, только чуть мутноватые, как у туши на мясном рынке. Падаль крепко держала меня за горло, даже не боясь факела в моей руке. Она была ниже меня на голову и младше на год.

– Ты ведь жалела меня?

Я кивнула. Алла сдавила мне горло, так что говорить я не могла. Дышать – тоже не очень. Ну и хватка! Что делает с Падалью кровь человеческая. Зверем я бы, может, и справилась с ней, я старше и опытнее, но теперь… Она держала меня за горло на вытянутой руке, а я только хватала ртом воздух.

Нос щекотали запахи гари и падали, но тот последний исходил не от Аллы. Сытый вампир не пахнет. Небось, полдороги за нами шла. Возможно, это ее видел Мелкий, но сбился с пути и выскочил на нас. Везунчик! Везунчик, как все дураки. Ее пальцы сжимались сильнее, и у меня перед глазами расплывалось ее детское лицо, наполовину прикрытое серым капюшоном толстовки.

– А не надо было жалеть! На что мне твоя жалость? Мне очень повезло, я встретила своих, как и ты! Я теперь совершенно никого не боюсь. И где же твой дедушка, старый пес? Что ж он тебя раньше-то не хотел видеть?

Точно за нами шла! Падаль! Я ударила. Слабо. Плохо жить в человеческой шкуре. Алла чуть отклонилась от огня и усилила хватку.

– Скажи, Ирочка, если вампир на оборотня нападет, кто кого заборет?

Дура малолетняя! Я вцепилась в ее руку и попыталась отодрать, но та как будто вросла в мое горло. Теоретически, такие, как я, Падали в пищу не годятся. Мы, типа, звери, а им подавай людей. Я тоже падали не ем. Две недели – куда ни шло, если хранится правильно, а некоторым, говорят, за тысячу лет перевалило. Фу! …И уж, конечно, вампир не станет оборотнем, если укусить, потому что зверь должен быть как минимум жив. Жив…

Перед глазами поплыл лес, освещенный оранжевым пламенем, белый дым и лицо, спрятанное внутри черного капюшона. Я не могла дышать. Я подумала, что расскажи я Психологичке такой финал, она бы поставила меня на учет и выписала гору таблеток. Когда теряешь сознание, в голову приходят самые дурацкие мысли.

Очнулась я от боли в ребрах и воплей Мелкого. Он лупил меня ногами по бокам и орал: «Вставай!» Я открыла глаза. Мелкий прыгал вокруг меня, размахивая двумя факелами, а за спиной его катался огненный шар и выл так, что у меня желудок сжимался.

– Вставай! – Мелкий опять пнул меня под ребра, на этот раз ощутимо. Я вскочила и дала ему затрещину:

– Спасибо, что спас.

– Пожалуйста. Бежим! – Он сунул мне факел и побежал вперед.

Огненный шар на земле взвыл еще раз и затих. Пламя с него перекинулось на низкую ветку сосны, и та весело заполыхала. Алла, точнее, то, что от нее осталось, лежала, скрючившись в позе боксера, подобрав кулаки к лицу, будто закрывается от удара. Наверное, это ужасно, но мне стало легче от этого зрелища.

– Ирка! – Мелкий кричал откуда-то издалека. Я побежала на голос. За спиной трещал огонь. Я кашляла и просила про себя, чтобы Мелкий не молчал, иначе я его не найду. Попросить вслух у меня уже не хватало дыхания. Мокрую тряпку я где-то потеряла. Надо бы остановиться и оторвать от штанов новую, но я боялась.

* * *

Ноздри буквально забило запахом гари. Я плохо видела и совсем не чувствовала запахов. И не соображала ни черта. Бежала на голос Мелкого, пока с разгону не покатилась в канаву и опять не наткнулась на мягкое.

– Мелкий? – Я ткнулась лицом в серые тряпки, они шевельнулись и отпихнули меня с такой силищей, что я отлетела на пару шагов, и только тогда увидела.

Падаль. На земле, лицом вниз. Она странно шевелилась, не поворачиваясь ко мне лицом. А рук у нее было явно больше, чем положено.

– Мелкий! – с размаху я двинула факелом, и серый засаленный капюшон радостно занялся.

Мелкий был здесь. Он трепыхался под этой горящей тушей, я боялась, что огонь перекинется на него, а все равно не могла остановиться, лупила и лупила факелом грязноватые серые одежды.

Падаль взвыла и, наконец, показала свое лицо. В ободке огня было не понять, кто там: мужчина или женщина, молодой или старый, но он хотя бы оторвался от Мелкого. И тогда я врезала сильнее и еще добавила с ноги, чтобы этот в огне откатился подальше.

Он рухнул в двух шагах от Мелкого, он катался и выл. А Мелкий так и остался лежать.

– Живой? – Я подхватила его на плечо и потащила прочь.

Легкий, как щенок.

– Добей, Ирка! – Живой! – Ты сильная, я-то знаю. Добей, пока я тебя не убил!

Мелкий, тяжело дыша, болтался у меня за спиной. А я ни черта не соображала, только радовалась: живой!

– Когда успел-то?

– Он прямо на меня выскочил! Добей меня и беги!. А не то я сейчас…

– Не льсти себе.

Мелкий глупил. Оборачиваться он будет долго, несколько суток, с жуткими болями. Если будет, конечно. В разных мифах по-разному описывают, как это происходит. В некоторых случаях не происходит вообще. И уж точно никто не вскакивает сразу и не бросается на людей. Разве только в кино.

– Мелкий, а ты крещеный?

– Не знаю… Сказано тебе: добей!

– Дед добьет. Если увидит.

За спиной еще выла горящая Падаль. Я поудобнее взвалила Мелкого на плечи и побежала.

* * *

За спиной хрустели ветки и трещал огонь. Я думала: как с одной канистры так поджечь лес, чтобы в дыму не было видно собственных ног? Еще я думала о Мелком. Он был легкий, как будто пустой внутри, и совсем ничем не пах, но это скорее оттого, что у меня ноздри забиты гарью.

Сзади грохнуло. Канистру, что ли, разорвало? Или мне не показалось, и дед в чужом гараже в самом деле нашел патроны и теперь бросает в огонь? Ветки затрещали за спиной быстрее и громче. Может, эти у леса наконец поймут, что здесь опасно, и свалят подальше?

С этими мыслями я выскочила к самому палаточному городку.

* * *

Никто не спал. У костров сидели ребята и таращились на дым из леса. Взрослые сновали туда-сюда, прижимая к уху телефоны. Я выловила Наташу и свалила к ее ногам Мелкого.

– Вы откуда?! Что с ним?!

– Большая потеря крови и угарный газ. «Скорую» зови и постарайся, чтобы все поскорее отсюда убрались.

– Что значит «убрались», вы где были? Ты вообще здесь откуда?!

Я отмахнулась и рванула обратно в лес.

3 августа, утро (какая разница, сколько там осталось?)

К рассвету над нами уже тарахтели пожарные вертолеты. Тут и там у подлеска лежали скрюченные бугорки падали. Надеюсь, это последние, но надо будет здесь еще подежурить пару ночей…

– Ирка, уходим! Засекут с вертолета, доложат куда надо, не отбрехаемся потом! – Палыча здорово обожгло: то, что когда-то было бородой, свернулось в светлые выжженные крупинки на подбородке. И руки он прятал под курткой.

Мы с дедом переглянулись и побежали прятаться в поселок.

Дым валил из леса. Лагерь давно ушел, иначе бы угорел. Ведь они сидели близко, у самого подлеска. Чуть раньше «Скорая» забрала Мелкого, и я не знала, как к этому относиться. Я сделала то, что не стыдно записать в дневнике, а как там дальше будет, мне неведомо. В конце концов, он меня спас.

Мы укрылись в пустом доме. Дед с Палычем запретили мне разводить огонь. Я включила электрический чайник, сделала старикам чаю, а себе сладкой бурды: полкружки молока, полкружки сахара, пол-ложки кофе. Хотела еще заварить лапши из пакетиков, но дед с Палычем не стали ждать кипятка и грызли лапшу так. Мародерить было противно, но есть хотелось. Надеюсь, мы хотя бы избавили поселок от Падали, а то совсем некрасиво получится.

– Где твой приятель-то?

– В больнице. Угорел.

Дед кивнул и покосился на ожоги Палыча. Он, оказывается, человек, этот Палыч. А я бы и не подумала! Он храбрый и не угорел в лесу. Может, того? Не всегда был человеком? Ужасно хотелось спросить, но я постеснялась. Для зверя это слишком интимный вопрос. Человеку от рождения было бы все равно, но Палыч слишком хорош для человека. С дедом дружит опять же. Давно, дед ему доверяет… А мне до человека еще две тысячи семьсот тридцать семь дней, но я не хочу больше думать об этом.

– Надо еще раз ночью выйти, посмотреть, все ли.

– Сходим. Но я думаю, что все.

Я смотрела в окно на дымящий лес и «вертушку» над ним и молилась, чтобы все.

– Дед, а та, что в городе к тебе приходила… Она ведь тоже так пахла, дед.

– И ты молчала?

Палыч поперхнулся сухой лапшой. На его обожженные руки было страшно смотреть, и я полезла искать, где здесь аптечка.

– Разберемся, – буркнул дед. – Хотя не удивлюсь, если она уже среди этих. – Он кивнул за окно на горящий лес. – Они после белых ночей вразнос идут. Не все, а те, кто из города вырваться не успел и застрял на полтора месяца. Вылезают злющие, голодные. А мы вроде как сдерживающий фактор. Или ты думаешь, я на даче правда в потолок плевал?

Ничего я не думала. Я устала. Похоже, сегодня я так и не узнаю, кто приходил к деду в ту ночь. Как не узнаю, увидят ли родители Аллы то, что от нее осталось, живы ли они вообще, или она их убила первыми, как часто бывает в кино? Что теперь будет с Мелким, я старалась не думать: не знаю, что может быть хуже для человека, чем стать Падалью. Если он крещеный, то вроде не должен, – но кто их проверял, мифы эти дурацкие?!

Вампиры с оборотнями воюют не одну сотню лет. И до сих пор мы друг друга не перебили – значит, нас много. Я вот раньше думала, что одна такая, а потом оказалось, что со мной тетка, дядька, сестра. Дед вон у меня нашелся. Бабушка, говорят, тоже такая была. Нас много – значит, много и Падали. И та, что мы уничтожили сегодня, не последняя.