Когда неведомый злой гений пытается исследовать структуру Сумрака научными методами, когда в тюрьмах заключенные-Иные творят беспредел, когда старые и новые друзья просят о помощи – очень трудно оставаться в стороне. Но как разорваться, как все успеть, особенно если главный виновник недавних событий все еще на свободе, если Дозоры ищут его совсем не там, а ты практически лишен Силы?
Деревенский участковый милиционер и руководитель районного отделения Ночного Дозора снова встретятся, чтобы решить проблему раз и навсегда.
V 1.0 by prussol
Моей супруге Дине с благодарностью за терпение и поддержку
Мне надоели мертвые лошади.
Первую, низкорослую и крепенькую степную кобылку, отдал мне нойон[1] Икирит – на рассвете того дня, когда я покинул дом. Он чувствовал себя настолько виноватым, что готов был отдать и больше. Глупец! Его вина была лишь в том, что он, как и подобает мужчине, хотел сына. Все остальное – исключительно моя спесь, мои гордыня и любопытство, приведшие к тому, что теперь я сам себе напоминаю трусливую утку, мечущуюся в высокой траве посреди болота. Мечущуюся и не ведающую, с какой стороны зайдет охотник, откуда раздастся звон тетивы…
Несмотря на то что нойон искренне верил в свои слова, когда говорил, что кобылка вынослива и прослужит мне долго, ее я загнал еще до того, как солнце поднялось над степью на длину ладони. Понукаемая уже не столько плетью, сколько заклинаниями, она еще какое-то время послушно перебирала ногами, хотя я перестал ощущать биение ее сердца за десяток ли[2] до того места, где она все же рухнула замертво.
Однако свое предназначение она выполнила: во-первых, на рассвете в степи нашлось бы немало свидетелей, как какой-то безумец галопом мчится в ту сторону, куда уходит на ночлег солнце, – в сторону монгольских озер и торговых путей; во-вторых, кобылка всего лишь тысячи шагов не дотянула до лагеря, охраняемого татарскими воинами. Что за люди были в лагере, везли ли они шелка и чай в Персию, или возвращались со специями и коврами обратно – мне было безразлично. Отведя глаза дозорным, я выбрал двух стройных коней ахалтекинской породы и скрылся, так и не будучи замеченным.
Отсюда мой путь резко повернул на север. Пусть все думают, что безумный Бохоли-Хара[3] пустился просить защиты в Самарканде или Бухаре. Пусть думают так и ищут меня на Закате. Или не ищут, если враг мой решит, что себе дороже связываться с самаркандскими магами, что гнев и нанесенная ему обида не стоят тех мук и времени, каких потребуют поиски несчастного сбежавшего шамана.
Украв ахалтекинцев, я намеренно более не пользовался сильной магией, чтобы не оставить следов в колючем степном Сумраке, следов, которые без труда прочтет и распутает мой враг. Этих сильных жеребцов я щадил, не стимулируя их заклинаниями, не загоняя бешеной скачкой, – пускал то резвой рысью, то шагом, на ходу пересаживался с одного на другого или вел в поводу, если очередной подъем на холм оказывался слишком крутым. Все это дало мне возможность продвинуться на несколько тысяч ли; каменистая равнина сменилась сперва степными ковылями, а затем сочной травой предгорий. И все же что-то я делал не так. Наверное, ничего удивительного: с лошадьми я умел обращаться едва-едва. Оседлать и проскакать короткое расстояние не составляет труда любому, кто прожил в степи хотя бы год. Но длинные переходы – совсем другое дело. Когда Отец Небо награждает тебя шаманским даром, многие бытовые проблемы остаются в твоем прошлом. Теперь уже другие люди следят за тем, чтобы ты был сыт и доволен, и если род, в котором ты живешь в сей момент, решил перекочевать на новое место, то единственная твоя забота – подсказать наилучшее время для перехода и направление, в котором на пути не возникнет трудностей. О твоем комфорте позаботятся, и ты даже не заметишь, кто и когда поменял лошадей, запряженных в твою повозку, почему эти лошади так свежи и как именно слуги ухаживают за уставшими.
Возможно, я неправильно напоил ахалтекинцев во время короткой передышки. Возможно, они были слишком привередливы – привыкли к хорошему корму, а я мог предложить им лишь степную траву. А может, и у них был свой предел жизненных сил. Так или иначе, они почти одновременно захрипели и принялись спотыкаться. Я спешился, взял под уздцы и, щурясь под косыми закатными лучами, попытался их «отшагать». Когда понял, что это не помогает, заставил лечь, сам устроился между ними и согревался их угасающим теплом большую часть студеной степной ночи.
Для путешествия по горной тропе я воспользовался клячей встретившегося бедняка. Впрочем, не таким уж бедняком он был, каким хотел казаться: поверх нижних халатов из тонкой шерсти был надет пусть и оборванный и грязный, но довольно теплый войлочный, а в потрепанной седельной сумке оказалось еды и воды на пару дней. Все это говорило об определенном достатке «бродяги», так что я не испытал угрызений совести. В конце концов, я же оставил ему и провизию, и одежду, а до ближайшего селения он как-нибудь и пешком дошагает.
Под седло на потник бывший хозяин клячи предусмотрительно кинул шкуру, и к концу дня я не раз успел мысленно возблагодарить его за эту предусмотрительность. Животное подо мной было старым и очень осторожным, по ведущей вверх тропинке ступало медленно и никак не соглашалось поторопиться, поэтому ночевать пришлось на голом склоне, кутаясь в шкуру и ежась под порывами холодного ветра.
Перевал я преодолел только через два дня. К исходу этого срока пожилой тихоход уже настолько взбесил меня, что я без какой-либо жалости прирезал его. Живот мой давно уже мечтал о бараньей похлебке, но сейчас вполне подошла и жаренная на костре жесткая конина. Запихивая приготовленное впрок мясо в сумку, я шепотом ругался: разве стоило загонять двух прекрасных ахалтекинцев, неутомимых и стремительных, словно два водопада, чтобы позднее растерять добытое с их помощью преимущество? Если раньше мне казалось, что я здорово оторвался от возможной погони, то теперь, после столь затянувшегося перехода, я уже ни в чем не был уверен. Моему врагу незачем скрываться, он может купить столько лошадей, сколько понадобится, и всякий раз они будут свежи и накормлены. Мне же приходилось держаться в стороне от селений и не выбирать скакунов из хорошего табуна, а довольствоваться тем, что попадется под руку.
Следующий конь оказался немногим лучше утолившей мой голод клячи. Порядком нервничая из-за очередного досадного промедления, я даже плетью не смог заставить его перейти на рысь, и взбодрился конь лишь после того, как я стал всаживать в его круп кончик ножа.
С трудом, но он таки дотащил мое закаменевшее от верховой езды тело до Большой Воды – верховьев реки, которую кеты называют Хук, а эвенки – Ионесси[4].
Глядя на то, как раздуваются бока жадно пьющего коня, я с тоской рассудил, что долго он не протянет. Мухи облепили его окровавленный круп, задние ноги подрагивали от напряжения и боли, а подпруга, которую я не догадался ослабить на водопое, жестоко врезалась в живот. Махнув рукой, я отвязал от седла сумку и пошел прочь, а уже через несколько мгновений услышал позади себя громкий всплеск: изможденный конь не удержался и свалился в воду. Судя по тому, что никаких звуков до моего уха больше не донеслось, выбраться обратно он даже не попытался.
Мне снова повезло: через полдня пути вниз по течению я наткнулся на лагерь хакасского тайджи[5], сплавлявшегося со своей многочисленной свитой ко Дворцу Ли Лина[6] и сделавшего остановку на берегу для охоты и отдыха. Личный шаман тайджи встретил меня формулой «татай» – магическим заклинанием от нечисти, но этим и ограничился, не распознав во мне Иного и не сочтя опасным для своего господина. Его уровень я оценил как пятый-шестой, и, стало быть, ничего удивительного в том, что один шаман не почуял другого – даже если бы я не закрывался, ему попросту не хватило бы Силы, чтобы оценить мою категорию. Вернее, отсутствие таковой.
Тайджи радушно принял путника, пригласил к огню, накормил, расспросил о том о сем и любезно согласился перевезти меня на другой берег, взяв в качестве платы рассказы о тех местах, в которых он никогда не бывал, а я прожил существенную часть своей долгой жизни. Он обладал острым умом и хорошей памятью, был любознательным и вежливым – и вполне заслуживал того, чтобы я запомнил его имя. В разговоре с ним я нашел еще одно подтверждение собственным надеждам: если ни меня, ни тайджи не обманули, то Тохтамыш[7] по-прежнему правил Тайбугинским юртом.
А где Тохтамыш – там наверняка и Моргон, старик, ушедший от берегов Байкала с войском хана в Чинги-Туру[8] много зим назад. Когда-то Моргон считался самым сильным шаманом. Когда-то – пока не появился я, Бохоли-Хара. Я испытывал к старику глубокое уважение, поэтому не опозорил, не изгнал, не насмеялся, не победил в честном бою – дал спокойно и добровольно уйти, освободив территорию молодому и сильному. С тех пор Моргон считался моим должником, и я был уверен, что он не откажет Бохоли-Хара в убежище, когда я доберусь до тех краев.
И снова были лошади. Лошади умирали подо мной и возле меня. Путь казался бесконечным, и пройденному расстоянию была лишь одна мера – порода и масть животных, каждое из которых помогло мне преодолеть очередной этап – и пало.
Силой мне все же пришлось воспользоваться: не той, что позволяет развести огонь на привале, и не той, что помогает пройти незамеченным мимо кочевья, – все эти действия не требуют от шамана глубокого погружения в колючий степной Сумрак. Когда на моем пути в леса и болота Самоедья возникло глубокое ущелье с отвесными склонами, я был вынужден задействовать свой старый амулет, который планировал оставить неприкосновенным до лучших времен. Но я был настолько измотан дорогой и сопутствующими ей лишениями, что предпочел не искать обходные тропы, а оборотиться гагарой и в два счета перелететь на ту сторону.
То ли это явилось роковой ошибкой, то ли дальнейшее было случайностью – но ближайшей же ночью меня попытались убить три батыра-невидимки.
Нет нужды подробно описывать схватку во мраке сибирской ночи под потоками ливня. У Высших шаманов есть способы узреть невидимое, но случившееся меня изрядно напугало. Хохоча от страха, словно безумец, я размазал нападавших по валунам, будто целебный бараний жир по коже больного, но в итоге умудрился не задать им главного вопроса: кто натравил на меня эту незримую свору? Кто отдал приказ уничтожить бедного Бохоли-Хару? Тот ли, о ком я постоянно думаю?
Батыры-невидимки нередко становились разбойниками, когда не могли найти другого применения своим способностям. А что еще им оставалось делать, если в тот момент их жизни, когда Отец Небо отворачивал свой лик от благополучия призрачных сынов степей, их услуги не требовались ни одному хану, тайджи или нойону? Все, что они умели, – сражаться, оставаясь неразличимыми для человеческого глаза и сумеречного взгляда большинства Иных. Перерезать в одиночку отдыхающий отряд, пусть даже он состоял из трех десятков опытных бойцов, или проникнуть в логово неприятеля и выкрасть полководца – такое не каждый день может понадобиться. Вот и шли воины, не привыкшие к открытому, честному бою, грабить караваны и обирать несчастных путников.
Сейчас в роли несчастного путника оказался я, но было ли целью невидимок ограбление? Или враг мой, учуяв колебания Силы, вызванные моим безрассудным обращением гагарой, подослал их для расправы?
Меня обуял ужас, а паника заставила бежать, не дожидаясь рассвета и не тратя времени на поиски новой лошади. Я петлял, будто трусливый заяц, и скакал по крутым склонам, будто горный козел. Я метался, словно глупая болотная утка, и трепетал, словно выкинутая на берег рыба. Я бежал весь остаток ночи и целый день без остановки.
Наконец я рухнул и зарыдал. Я был так жалок и противен самому себе, что предпочел забыться тяжелым, болезненным сном, лишь бы не пытаться уговорить себя успокоиться.
Пробуждение пришло на закате. Я лежал на голой земле, неловко подвернув руку; в правую половину лица впивались стебельки сухой травы и мелкие камешки, левую щеку царапал шершавый ветер равнин. Не открывая глаз, я с ненавистью прошипел:
– Кассссскет!..
Поздно было бежать и бояться. Во сне пришло понимание: мой враг близко. Нет, он не выследил меня, ему это совершенно не требовалось. Каскет с самого начала ни на миг не терял меня из виду. Ему было интересно наблюдать за мной и моими злоключениями, он безжалостно разглядывал меня, будто букашку, ползущую по соломинке над пропастью. А теперь ему надоело гадать, сколько я протяну и как далеко продвинусь, и он решил меня прихлопнуть, раздавить, словно вонючего клопа.
Собравшись с духом, я поднялся и мысленно воззвал к Отцу Небо с просьбой дать мне силы достойно прожить оставшиеся мгновения.
Затем огляделся.
Каменистая равнина, которую я по привычке счел степью, казалась почти безжизненной, лишь кое-где торчали пучки травы и тщедушный низкорослый кустарник. В десятке ли в сторону Заката виднелись богатые шапки лиственных деревьев – похоже, там была река. За рекой – пологие холмы, сплошь покрытые кедрачом. Сам же я находился у подножия почти отвесного утеса, вздымающегося к небесам так нахально, что даже запрокинутой головы было недостаточно, чтобы дотянуться взглядом до вершины. Примерно на середине стены было несколько уступов, на которых, казалось, прямо из скал росли высокие сосны.
Я вздохнул: преодолев невероятное расстояние, я далеко углубился в земли самоедов. Если сравнивать с общей длиной пройденного пути, до Тайбугинского юрта оставалось рукой подать. Вряд ли меня теперь пустят дальше, но попытаться стоило. Иначе какой же я Бохоли-Хара, какой же я Черный Шаман?!
К многочисленным пряжкам на поясе моего халата крепилось несколько небольших кожаных кисетов. Из первого я достал красную рыбью кость, прошедшую через пасть, желудок и кишечник медведя и убившую его. Костью я очертил круг, размером достаточный для того, чтобы я остался внутри, даже если упаду. Тонкое острие не оставляло на твердой почве следа, но, едва я замкнул круг, сухая трава, песчаная пыль и мелкие камешки почернели, словно по земле прошлась не кроваво-красная игла, а уголь. Из второго кисета я вынул перо, невесомое для рук, но неподъемное для ветра, – оно принадлежало гагаре с черным горлом, десять раз влетевшей в юрту камлающего шамана через вход и девять раз вылетевшей сквозь дымовое отверстие. Его я положил на южную часть окружности, и оно осталось лежать на линии, будто придавленное тяжелым камнем. Из третьего я извлек засушенного головастика, успевшего наполовину стать лягушкой, и пристроил его на северной части окружности. Затем я плюнул на линию, ограждающую меня с Восхода, и запалил пучок трав, оставив его со стороны Заката.
Наконец из безразмерной сумки, в которой при желании я мог бы унести не только еду и воду, но и целую юрту, я достал бубен с колотушкой. Ладонь прошлась по туго натянутой коже, проявляя потускневший рисунок, и внезапно мне почудилась насмешка: кожа была лошадиной! Я всегда знал об этом, поскольку сам изготовил бубен много-много весен назад, но теперь… Всю дорогу мне приходилось терпеть мертвых лошадей, они даже во сне стали мне сниться – и вот теперь я надеюсь на останки еще одной! Но эта – точно последняя. Либо она меня вывезет туда, куда не смогли доставить все предыдущие, либо…
Закрыв глаза, я ударил колотушкой. Родился звук, отдающийся в зубах и ребрах.
Когда Небесный Отец одаривал первых шаманов способностями ходить по слоям и совершать множество действий, недоступных обычным людям, он позаботился о том, чтобы мы не переусердствовали: всякий раз, отправляясь даже на самое близкое первое небо, мы должны исполнять ритуалы. Иногда очень длительные ритуалы, иногда болезненные и даже опасные. Я знал, что Моргон, например, использует для входа в Сумрак ядовитые грибы: дай малюсенький кусочек такого гриба большинству шаманов – умрут в мучениях, а уж об обычных людях и говорить нечего. Кто-то курил дурманящие травы, кто-то пил отвар с каплей гадючьей слюны, кто-то шептался с духами огня, опаливая брови и ресницы языками костра. Я слышал, что у персов, у русичей, у римлян и на самурайских островах есть чароплеты, которые могут совсем без усилий поднять с земли свою тень и перейти на первое небо. Слышал, но сам таких не встречал. К счастью, мой способ поднять тень был хоть и долгим, но самым безопасным. Мне не требовалось есть и нюхать яды, обжигаться огнем и проливать собственную кровь – моим стременем был звук.
Когда рокочущий ритм отделился от бубна и стал жить сам по себе, я открыл глаза. Я был уже на первом небе, но следовало поторапливаться. Ноги притопывали без моего желания, горло самопроизвольно издавало протяжные заунывные полукрики-полустоны, зато руки теперь были свободны. Приблизившись к центру круга, я наклонился и, уткнув указательный палец в сухую пыль, произвел им несколько быстрых вращательных движений, будто размешивал муку в чашке козьего молока. Повинуясь движению пальца, песчинки взмыли в воздух и закружились, образуя крохотную воронку. Продолжая подвывать и приплясывать, я сорвал несколько посеревших, мертвых на первом небе травинок, добавил к ним пару валявшихся под ногами хрупких сосновых иголок, размял в ладони и кинул получившуюся труху в воронку рукотворного вихря. Раздалось потрескивание, какое обычно возникало, когда я разворачивал медвежью шкуру, чтобы достать баранью лопатку для предсказаний; внутри растущего конуса замелькали синие искры. Я зачерпнул горсть мелких камешков и аккуратно высыпал их туда же. Камешки не упали на землю – вихорек впитал их в свое тельце, закружил злорадно и многообещающе.
Я выпрямился и соединил ладони в знаке спокойного ожидания. Осмотрелся. В настоящем мире багровые лучи садящегося солнца превращали подхваченные вихрем песчинки и камни в беспорядочно мелькающие, сверкающие гранаты и рубины; на фоне черных теней, протянувшихся от утеса, это выглядело зловеще и завораживающе. Снова прикрыв глаза, я резко развел руки, и следом за ними раздвинулась, раздалась вширь воронка, мигом поднявшись гораздо выше моего роста. Теперь смерч вращался ровно по границе очерченной мною окружности, конус воронки шуршал и потрескивал, вбирая в себя все то, что мог подхватить с земли снаружи. Я же, стоя внутри круга, не ощущал ни дуновения.
Зато довольно скоро я ощутил присутствие своего врага. Руки вновь подхватили бубен и колотушку, и ритм, ни на мгновение не прерывавшийся, пока я создавал смерч, ускорился.
– Кассскет!.. – прошипел я сквозь сжатые зубы, увидев, как он появился из-за скалы и неторопливо двинулся в сторону круга.
Смертоносная воронка взвыла и зарокотала. Вращающиеся камешки потянули к себе гигантские валуны, а добавленная мною сухая хвоя – часть сосен с уступов утеса. Порожденное моим даром чудовище пожирало пространство и в настоящем мире, и в сумеречном, смерч безудержно рос, и его расширяющаяся граница двинулась навстречу моему врагу примерно с той же скоростью, с какой он шел в мою сторону. Я запел древнюю песню на языке, который умер задолго до того, как я родился. Притопывающие ступни едва успевали попадать в ритм, изрыгаемый уже не бубном даже, а будто бы самим Сумраком.
Каскет остановился. Сквозь ураганные завихрения, вращающие, пережевывающие и дробящие камень и вековые стволы деревьев, я едва различал фигуру своего врага. Солнце светило ему в спину, и золотые нити, вплетенные в узор шелкового халата, мерцающим в закатных лучах контуром обрисовывали его силуэт. Полы халата трепетали в ногах, изредка взмывая до пояса; длинные волосы разметались. Что видел он в сердцевине воронки, когда вглядывался сквозь хаос и росчерки голубых искр? Пытающуюся сопротивляться наивную жертву или достойного соперника? Дрожащую согбенную тень или источник угрозы?
Пляши, Бохоли-Хара, хорошо пляши! Сильнее сгибай спину, бей в бубен и топчи, топчи каменное крошево у себя под ногами! Пляши, Черный Шаман, потому что только в этой пляске сейчас твое спасение.
Каскет сделал один неуверенный шаг и вновь замер. Мое сердце ликовало – враг засомневался! Конечно, это далеко не победа, но смутить такого врага, хоть на несколько ударов сердца сбить с него спесь – дорогого стоит.
Рассудок Каскета холоден – он понимает, что проще всего подождать. Воронка, сдирающая земной покров и шутя носящая по кругу сотни неподъемных валунов, требует усилий, на которые отважится не каждый Высший шаман. Но силы мои не беспредельны. Если враг мой решит подождать до той поры, когда солнце окончательно спрячется за холмы, смерч пойдет на убыль, а сам я окажусь перед ним измотанным и беззащитным. Каскет терпелив, он умеет ждать – он играл со мною много-много дней, пока я спасался бегством. Но теперь, когда он уже показался мне, гордость не позволит ему отступить, повременить, отложить схватку.
Зачем-то он взглянул на потемневшее небо, словно вознес короткую молитву Небесному Отцу, а затем с усилием двинулся сквозь клокочущее тело созданного мною чудовища.
Песок, несущийся быстрее стрелы, тут же содрал с него одежду и плоть, мгновенно отполировал скелет до сияющей белизны – но он шел, и плоть наросла заново. Разбитые в щепу деревья сотней копий пронзили его тело в сотне мест – но он шел, и сквозные раны затягивались на глазах. Лавина камней размозжила ему голову и раздробила кости – но он шел, и шел, и шел… Голубые искры, собравшись в единое целое, устремились к нему ослепительной молнией. Каскет выставил вперед руки и попытался противопоставить ей поток чистой Силы – ему это почти удалось, и часть грозовой стрелы завязла в потоке, лишь самый кончик ее смог продавить преграду и обуглить левую ладонь мага. Он заорал от боли и досады – впервые с того момента, как вступил в тело воронки. Но теперь он стоял уже на самой границе очерченного мною круга и, недолго думая, сплел из пальцев здоровой руки незнакомый мне знак. Согбенное в пляске тело шамана внутри круга полыхнуло зеленым пламенем и осыпалось горсткой пепла…
Смерч замер на миг, и в последних лучах солнца можно было разглядеть отдельные детали, составляющие застывшую воронку. Затем вся эта громада обрушилась вниз, окружив Каскета идеально круглым валом высотой в три человеческих роста. Однако рокочущий ритм не смолк, и это заставило врага моего завертеться на месте в поиске источника. Моя уловка удалась: все это время он сражался с воронкой, тратил силы, прорываясь внутрь – а испепелил всего лишь моего двойника, точную, но поддельную копию Черного Шамана. Сам же я с того момента, как убедился, что Каскет нырнул в ловушку, плясал высоко на уступе, сумеречным зрением наблюдая сверху за происходящим. Сейчас скалу подо мной сотряс вопль ярости – и тогда я ударил в последний раз.
Сумрак не любит звук, не доверяет ему. Потому-то даже обычные слова слышатся в Сумраке то глухо, то протяжно, то невнятно и непонятно – но никогда так, как в настоящем мире. Ритм – мой ключ, он поднимает мою тень и провожает меня на первое небо. Благодаря ритму Сумрак становится податливым и позволяет мне многое – исцелять больных, насылать мор, видеть благоприятный исход, творить чудовище смерча… или создавать людей, которых не отличить от настоящих. Ритм может быть самым разным, иногда Сумрак берется «подпевать», подрагивает в такт, рождает в глубине своей невиданные переливы Силы. Иногда звук не нравится ему настолько, что он спешит выдавить его источник в реальный мир, но все же «соглашается» помочь в том, что требует от него Бохоли-Хара. Подобрал я и такой ритм, который заставлял Сумрак дрожать и корчиться, будто от боли, а вместе с ним дрожало и корчилось все живое, что попадало во власть звуков моего бубна.
Услада для изможденного страхом сердца – в третий раз за день услышать вопль ненавистного врага! Невидимая, но ощутимая волна, рожденная колотушкой и натянутой на обечайку кожей мертвой лошади, устремилась вниз, накрыла и закружила воющего мага. Безумие охватило Каскета, судорожно сведенными пальцами он попытался заткнуть уши, затем принялся рвать на себе волосы, из глаз его хлынули кровавые слезы. Ничего не видя, он с разбега врезался в стену, образованную валунами и обломками деревьев, попробовал вскарабкаться на вершину вала, свалился обратно, в панике поднялся на второе небо – но там ловушка была монолитной, словно гладкие стенки глубокого колодца. Подняться на третье ему уже не хватило сил – Каскета корежило, скручивало, выворачивало…
А потом я почувствовал на своем плече твердую руку.
– Довольно, Бохоли-Хара! – насмешливо произнес у меня над ухом враг мой. – Остановись и утри пот.
Я замер, холодея под его взглядом, сверлящим мой затылок, будто костяной наконечник копья.
Он выпустил мое плечо, обошел и встал рядом, так же, как и я, глядя с уступа вниз – туда, где двойник Каскета безумствовал внутри очерченного мною круга.
– Ты многое умеешь, Черный Шаман, – уважительно качнул головой он, признавая мою силу, но то была похвала победителя побежденному, что он и не замедлил подтвердить: – Я бы пожелал тебе благоденствия – ведь так положено приветствовать достойных сынов Отца Небо, да вот боюсь, что дни твои благие сочтены. – Он вздохнул и развел руками, заставив зашелестеть широкие рукава черного шелкового халата. – Мне даже жаль, что Тьма потеряет столь хитрого и умелого последователя. Ведь я предупреждал тебя? Я говорил тебе, Бохоли-Хара, что не желаю, чтобы у нойона Икирита был наследник? Я дал тебе понять, что решать, кому сотворить ребенка, а кого оставить бездетным, должны только боги… и я. Ты ослушался меня, создал для него сына… А теперь я победил тебя в честном бою. Признаешь ли ты это?
– Признаю… – хотел сказать я, но горло будто окаменело. – Пощади! – хотел сказать я, но воздух застыл в груди моей.
Каскет всплеснул руками, перед моими глазами мелькнул золотой узор на черном рукаве – скелет распластанной ящерицы в окружении солнца, месяца и звезд.
– Да что ж он никак не сдохнет-то, бедняга?! – негромко воскликнул враг мой и одним движением заставил своего потерявшего рассудок двойника скрутиться сочащимся слизью жгутом, пыхнуть паром и исчезнуть. Он помолчал, а потом заметил: – Если ты ждешь, что смерть твоя будет столь же быстрой, как его, то даже не надейся. Впрочем, я даже дам тебе шанс, Бохоли-Хара. Выживешь – честь тебе и хвала. Ведь ты любишь плясать, Черный Шаман? Любишь бить колотушкой в бубен? Пляши, Черный Шаман! Топчи эту скалу, топчи ее тысячу лет, топчи, пока не сотрется либо она, либо твои ноги. Сотрешь скалу – твоя взяла! Пойдешь, куда захочешь, я не трону. Пляши, Бохоли-Хара, бей колотушкой в бубен, топчи камень…
Едва я осознал, какое наказание мне уготовано, я взвыл и попытался убить себя, бросившись со скалы вниз, – но я был во власти ненавистного врага моего.
Рука моя подняла колотушку, а пятки сами собой начали притопывать по камню…
По сведениям Гидрометцентра СССР, в соседней Томской области, в трехстах километрах от Академгородка, царило неправдоподобно жаркое, какое-то черноморское лето.
Аристарху, щурящемуся от колючей, буквально ледяной мороси, в это не верилось. Днем бледные, разбавленные солнечные лучи, продравшись сквозь плотные слои туч, кое-как соскребали со стен и стекол тусклый налет, а вечерами на улицы выбрасывался по-настоящему зимний ветер. В панике шарахался он по подворотням, стараясь найти к утру подходящее убежище, но добивался исключительно того, что дождевые брызги летели как угодно, только не сверху вниз. В непрозрачных из-за мелкой ряби лужах на черном асфальте мокли несвоевременно опавшие листья; нагрянувшая посреди августа глубокая осень сосредоточенно ковырялась в грязи, заливая фундамент для неумолимо наступающих заморозков.
Старенький болоньевый плащ и так-то не согревал, не для того был предназначен, а теперь, промокнув насквозь, напоминал омерзительно холодную лягушачью кожу, от которой хотелось немедленно избавиться. В разношенных туфлях хлюпало. Проведя дома ревизию обуви с целью подобрать более или менее приличную демисезонную пару, Аристарх обнаружил, что самыми целыми выглядят только одни его ботинки – лыжные. Так внезапно он оказался перед выбором, на что потратить оставшуюся до зарплаты трешку – на зонт или на резиновые сапоги.
Ссутулившись, он размеренно шагал по тротуару, щурясь от дождевых капель и света ярких фонарей, множащих свои отражения в лужах и темных окнах закрытых учреждений. Одной рукой он придерживал поднятый до подбородка ворот плаща, другой время от времени отирал мокрый лоб, брови, глаза.
Не было ни малейшей нужды тащиться в столь поздний час и в такую мерзкую погоду в институт, но и оставаться в «малосемейке» он не мог физически. Там, по соседству, за тонкими стенами шкворчало и переругивалось, оглушало рыбными и табачными запахами, пищало младенческим писком и грохотало репродукторным басом, жизнерадостно хлопало дверьми и сводило с ума нескончаемой гороховой дробью шагов по лестнице. Когда-то подобная коммунальная среда казалась обязательной, само собою разумеющейся, он весело и с удовольствием барахтался в ее гвалте и толчее, отчетливо понимая, что однажды выгребет к надежному берегу, где будет отдельная благоустроенная квартира, где гипотетическая жена будет единственной хозяйкой на кухне, где детские голоса в комнатах будут принадлежать не чужим сопливым, нахальным и некрасивым отпрыскам, а его собственным любимым детям…
Лет через десять после переезда в строящийся Академгородок атмосфера перестала радовать Аристарха.
В то десятилетие один за другим открывались институты, в городок ученых под Новосибирском ринулись таланты и оригинальные умы, новые направления сулили долгожданную научную свободу и невиданный размах, тут и там случались прорывы, несовместимые темы объединялись и привозили на общих закорках очередное открытие. Воодушевление, подъем, крики «Эврика!» и «Можно – все!» – все это было рядом, близко-близко, вокруг и около. Вот только самого Аристарха, так или иначе вовлеченного во всеобщее ликование, гвалт с толчеей начали утомлять.
Он научился абстрагироваться, преуспел в том, чем и отличается настоящий ученый от обычного, среднестатистического человека, – стал рассеянным и, казалось, не замечал ничего вокруг: ни бытовых неудобств, ни скучной монотонной работы, ни радости более удачливых коллег. Он настроился на результат. Он знал, он искренне верил, что однажды его время придет, что праздник на его улице вновь расцветит окружающий мир красками, звуками, а там и вкус к жизни вернется…
Проходя, он неприязненно покосился на стоящее особняком длинное двухэтажное здание. Вряд ли нынешняя столовая Института гидродинамики была виновата хоть в чем-то, однако пять лет назад, в 1968 году, на исходе того самого десятилетия надежд, научного поиска и энтузиазма, именно в этом здании произошел надлом, оголивший нервы Аристарха. Сейчас – столовая, а тогда здесь располагалось кафе «Под интегралом», любимейшее место прогрессивно настроенной молодежи, литературный и дискуссионный клуб, настоящее «государство в государстве». Нельзя сказать, что Аристарху были так уж интересны щекотливые темы и студенческие споры, однако посещения кафе создавали ощущение причастности, вовлеченности в кипучее движение юных гениев. Здесь он ненадолго просыпался и заново заражался жаждой открытий, именно здесь приглядывался к лаборанткам и младшим научным сотрудникам женского пола на предмет гипотетической спутницы жизни…
А потом ему тут же доходчиво объяснили, что его поезд ушел, что заниматься поиском и самореализацией ему следует в каком-нибудь другом месте, более соответствующем его возрасту и статусу.
Про возраст он даже не сразу понял и по пути домой глупо улыбался эдакой нелепице. Разве не считается он молодым, трудолюбивым и перспективным сотрудником? Разве не находится в самом начале пути, очередными вехами которого станут научные открытия, отдельная квартира и красавица-жена с любимыми детьми?
В какой-то момент улыбка сползла с его лица. Ему – сорок семь. Молодым и перспективным (особенно на фоне некоторых профессоров, настоящих корифеев с поистине академическими бородами) он считается в своем институте, да и то лишь потому, что до сей поры ничего не совершил, не добился, не достиг. Он кропотливо выполнял работу, методично получал необходимые данные, терпеливо ставил скучные эксперименты – он медленно, но верно шел к результату. Справедливости ради стоило отметить, что находились и такие, которые двигались к цели куда медленнее Аристарха, а то и вовсе забрасывали «неподходящую» тему, уходили из научных лабораторий на производство или принимались обучать первокурсников давно известным премудростям. Но были и другие: защитившие докторскую диссертацию, опубликовавшие несколько серьезных статей, получившие некий ощутимый результат своих исследований – все они мгновенно переводились в разряд маститых, опытных ученых, вне зависимости от того, насколько раньше или позже родились.
Теперь Аристарх стал еще на пять лет старше и все еще не мог похвастаться весомыми достижениями – так стоило ли винить в собственной несостоятельности бывшее кафе, где его однажды, будто щенка, ткнули мордочкой в очевидное? Смешно, право.
Иногда ему остро хотелось… ну, не то чтобы сбежать – нет, всего лишь что-то изменить в своей жизни: переехать, бросить лазерные анализаторы и заняться чем-то совершенно иным, начать заново на новом месте, там, где его никто не знает… А в следующую минуту он понимал, что времени на то, чтобы начинать что-либо заново, у него нет. Продолжать – да, закончить – да, а заняться чем-то с нуля, да так, чтобы успеть все запланированное, – весьма сомнительно.
* * *
Ливень припустил так нещадно, что Аристарх предпочел заскочить в будку уличного телефона-автомата. Здесь было так же холодно, как и снаружи, но хотя бы ледяные брызги не секли лицо. Он рассеянно провел растопыренной пятерней по голове, ото лба к затылку. Такой приглаживающий жест остался с той поры, когда новоиспеченный начальник лаборатории Аристарх Филиппович Гранин еще обладал роскошной и зачастую всклокоченной шевелюрой. Сейчас большая часть волос выпала; от макушки вниз, во все стороны, расползлась обширная лысина – а привычное задумчивое движение сохранилось.
До проходной института оставалось каких-то сто метров, и, наверное, глупо было прятаться от дождя, когда и так уже промок до нитки, но Аристарх продолжал терпеливо ждать. Водя пальцем по стеклу, с наружной стороны которого извивались частые стремительные струйки, он думал о том, что «переждать» стало его жизненным кредо. Переждать неудачи, переждать застой в делах и мыслях, переждать трудный период, переждать бытовые неудобства, переждать одиночество, переждать непогоду…
В соседней телефонной будке, стоявшей «спина к спине» с той, в которой прятался Аристарх, оглушительно хлопнула дверь. Гранин не видел вошедшего, зато через несколько секунд невольно услышал громкие торопливые слова звонящего мужчины:
– Это я. Я только что с дежурства. Мне нужны уточнения. Аесарон действительно перебрасывает нас в Томскую область? Да… Я понимаю, что это временно, но нас тут всего двое! Если наше отделение снимут – Академгородок останется без присмотра! Как? И Светлых тоже?! По личной просьбе Сибиряка? Да что ж у них там намечается-то?[9] Загарино – это вообще что? Райцентр? Нет? Село-ооо?.. Вообще ничего не понимаю… Но мое дело – предупредить. Мы уедем – здесь вообще никого не останется. Да. Да! Хорошо, понял, сейчас же выезжаю.
Дверь соседней будки вновь жахнула, искрящиеся под фонарями рябые лужи пересекла бесформенная тень. Вот, пожалуйста! У кого-то жизнь кипит, кого-то перебрасывают в Томск, где сейчас черноморское лето, где намечается что-то грандиозное… Но в одном невидимый мужчина был не прав: когда все уедут – здесь останется он, Аристарх. Впрочем, это, наверное, равносильно тому, что никого не останется.
Криво усмехнувшись, он вышел из будки и продолжил путь в институт. Ничего, ничего. Скоро, буквально через пару месяцев, в журнале «Автометрия» выйдет его статья об обобщенном анализе измерений, производимых при помощи голографического интерферометра. Статья хорошая, добротная, и пусть касается тематики лаборатории Гранина лишь косвенно, зато эта публикация напомнит о существовании в мире науки ее автора. Не все же ему по капельке результаты собирать! Пора и более крупные плоды пожинать. Хоть какие-то.
– Доброй ночки, Аристарх Филиппович! – расплылся в улыбке пожилой вахтер, дежуривший на проходной. – Никак снова до утра?
Рассеянно кивнув, Гранин проскользнул мимо. Вахтер спрятал улыбку, хлебнул из чашки крепкого чаю, качнул головой и философски цыкнул зубом: чудаки эти ученые! Конечно, он уже привык к тому, что регулярно посреди ночи сюда, в Институт автоматики и электрометрии, прибегали эти взбалмошные гении – глаза горят, вихры встопорщены, из-под плащей частенько полосатые пижамы выглядывают. Ясное дело – мысль в голову пришла, терпеть мочи нет, мчатся проверять идею, делать свои открытия. Привык-то – это одно, но вот понять их вахтер, как ни старался, не мог. Нет у них никакой повышенной ночной ставки, за переработку никто не доплатит – так какой смысл выскакивать из теплой постели, шкандыбать в дождь и снег и ломать голову в те часы, когда нормальным людям спать положено? Разве сбежит куда-нибудь открытие? Нет, не понять этих чудаков. Вахтер снова отхлебнул из чашки и сделал радио погромче – филармонический оркестр играл произведения современных советских композиторов.
Гранин меж тем, скривившись, вышагивал по коридору в сторону своего кабинета. Он никак не мог сообразить, что именно только что вызвало раздражение… Ах да! С ним поздоровался старик-вахтер! И, разумеется, вежливо назвал по имени-отчеству, а Аристарх этого не любил. Разве полагается заведующему лабораторией иметь такое аристократическое, дворянское имя-отчество? Седобородому профессору, члену-корреспонденту Академии наук и уж тем более академику – да, идеально бы подошло. «Аристарх Филиппович» – замечательно звучит, когда ты увешан всевозможными регалиями. А лабораторному начальнику, серой ученой мышке, вполне было бы достаточно «товарища Гранина». Хуже «Аристарха Филипповича» был только «Ристаша» – так до сих пор звала его мама, когда он звонил ей по выходным.
В кабинете в любую погоду, в любое время года было душно, сухо и пыльно. Маленький канцелярский столик, словно распорка, был втиснут между двумя гигантскими, под потолок, шкафами. На полках шкафов сверху донизу громоздились пухлые коричневые папки – перевязанные тесемками и пронумерованные отчеты лаборатории, скопившиеся невесть за сколько лет. Полагалось регулярно сдавать их в архив, но Аристарх подозревал, что в архиве они будут еще менее востребованы, чем здесь. Тут, в кабинете, они хотя бы создавали видимую весомость проделанной работы. Весомость, кстати, не только фигуральную – у любого вошедшего создавалось впечатление, что у шкафов под тяжестью отчетов «подгибаются коленки». Выдерни канцелярский столик – и две громады накренятся, ринутся навстречу друг другу, с оглушительным треском столкнутся деревянными макушками, и посыплется из них, и повалится, и рухнет все, над чем трудилась лаборатория Гранина… Как жаль, что о себе он не мог сказать того же: если убрать, выдернуть из этого кабинета самого Аристарха – вряд ли где-то что-то рухнет и развалится.
Скомкав мокрый плащ и бросив его на стул, Аристарх переоделся в чуть помятый белый халат и снял трубку с телефонного аппарата.
– Техотдел? Это Гранин. Подключите девятую лабораторию. Да, полную нагрузку. Вероятно, до утра. Да. Спасибо.
Атмосфера лаборатории нравилась Аристарху куда больше духоты кабинета. Только здесь можно было встретить столь вдохновенный, целесообразный, упорядоченный бардак: слегка прикрытые чертежами мотки проводов на верстаках, линзы, клеммы, разнокалиберные детали, тестеры, отвертки, тяжелые аккумуляторные батареи под столами и – самое главное! – экспериментальные стенды с собранными схемами.
Правило номер один лаборатории Гранина гласило: хочешь, чтобы вышло хорошо, – сделай сам. Такой порядок вызывал недоумение и даже неприязнь у любого нового сотрудника. Кому же хочется собственноручно паять и вытачивать, полировать линзы и перематывать медную проволоку катушек, если в институте для этой цели существует целый технический отдел? Разве это дело, когда научный работник не расчетами занимается, а с паяльником возится? Однако рано или поздно приходило понимание, что ни один токарь, пусть даже заоблачной квалификации, не сможет без подробного чертежа выточить невиданную финтифлюшку в точности так, как это придумалось ученому. И уж тем более на токаря в процессе работы никогда не снизойдет озарение, что бороздку у финтифлюшки лучше сделать не так, а эдак.
Правило номер два касалось собранных схем: в лаборатории Гранина к ним было принято относиться как к живым людям. Каждая новая схема обладала своим характером – одна шла по жизни беспомощным неудачником, другой требовались внимание и ласковое слово, третья стремилась без каких-либо оснований сразу подсунуть искомый результат, четвертая начинала капризничать и хандрить, и тогда с ней лучше было не спорить, а попросту оставить в покое на денек-другой – успокоится и, даже не потребовав изменения параметров, заработает как надо.
На стенде, к которому сейчас направлялся Аристарх, была собрана схема, в чем-то похожая на него самого. Это была схема-работяга, она не чуралась скучной монотонной работы, была согласна раз за разом проводить абсолютно одинаковые измерения, и о ее способности трудиться днем и ночью можно было складывать легенды.
Аристарх отпер массивную металлическую дверь собственным ключом, щелкнул выключателем, затем перевел в рабочее положение рубильник, отвечающий за питание аппаратуры. Качнулись стрелки гальванометров, горбатыми изгибами откликнулись зеленые змейки осциллографов, от стендов донеслось тихое гудение конденсаторов.
Лаборатория специализировалась на дистанционной диагностике состояний объемных сред и процессов. Или проще – занималась поисками бесконтактных методов измерения скорости и плотности потоков жидкостей и газов. И именно лаборатории Гранина выпала честь заниматься разработкой лазерных анемометров и интерферометров нового поколения.
– Вечер добрый, старина! Давно не виделись… – усмехнувшись, поздоровался Гранин со стендом и перещелкнул несколько тумблеров, задавая диапазон токов накачки.
Пока конденсаторы жадно копили заряд, Аристарх сверился со своими записями в пухлой тетради и подкатил к стенду один из резервуаров. Их – гигантских емкостей на подставках с колесиками – было в лаборатории несколько: с обычной дистиллированной водой и с солевыми растворами разной концентрации. Через систему шлангов, насадок и насосов каждый резервуар мог быть подключен к стеклянной трубке, расположенной в месте фокусировки лазерных лучей. Жидкость под давлением подавалась в трубку, безостановочно циркулировала в соответствии с заданными параметрами, лучи оценивали скорость и плотность потока, показания передавались на процессор электронно-вычислительной машины, а откуда информация уходила на самописцы. Эти показания сравнивались с данными расходометра и кучей других изначально известных величин, высчитывалась погрешность, производилась калибровка – и так бесчисленное количество раз, пока результат не бывал доведен до полного соответствия. Затем менялись условия – давление, температура, концентрация, – и все сначала: жидкость из резервуара текла по трубке, лазер замерял скорость и плотность, процессор обрабатывал, самописцы стрекотали, Аристарх записывал в пухлую тетрадь очередной результат и производил необходимую калибровку схемы. Экспериментальный стенд медленно, но верно учился точности измерений.
Фактически уже и в текущем виде схема была готова для изготовления экспериментального образца, прототипа. Где-нибудь на производстве подобные приборы давным-давно уже ждут специалисты. Казалось бы, передавай в техотдел параметры – и вперед, внедряй опытную партию! Регулировка мощности, тонкие настройки, комплект сменных оптических фильтров – все это могло быть доработано на местах, с учетом специфики производства и местных условий. По сути, как руководитель он мог бы ускорить процесс калибровки, а то и вовсе досрочно отрапортовать о готовности прототипа. Но как ученый, как перфекционист и как человек, чьим жизненным кредо стало ожидание, он не мог оставить без внимания проблему, которая не имела непосредственного отношения к лазерным анализаторам, но могла быть решена при их помощи. И имя этой проблемы – турбулентность.
Гладкая стеклянная трубка, равномерно подаваемая жидкость, идеальные лабораторные условия. Но даже в данных условиях, стоило лишь изменить некоторые параметры – например, температуру, – поток возле стенок трубки начинал завихряться, двигаться бесконтрольно, и эти возмущения сказывались на результатах диагностики объемной среды, будь то жидкость или газ. Как рождается турбулентность? Как она развивается? Начальную стадию отчасти описывали уравнения Ландау, но эти уравнения невозможно было применить к процессу в целом.
Сейчас у Гранина в распоряжении находилась схема-работяга, которая уже умела поэтапно, по крупицам отслеживать все изменения, происходящие в потоке. Если стенд будет сдан – позволят ли Гранину-ученому заниматься темой, которая не была изначально внесена в утвержденный руководством института и техсоветом научный план? Не передадут ли его наработки смежникам? Не лишат ли шанса проявить себя?
Вот по этой самой причине Аристарх предпочитал не спать ночами, именно поэтому приходил в институт в то время, когда другие сотрудники отдыхали. Если у него получится на основе данных, непрерывно получаемых от собранного на стенде экспериментального лабораторного образца, математически рассчитать процесс развития турбулентности, то и способ обуздать ее обязательно найдется. А это уже тянуло на открытие!
Вот только пока, к сожалению, он не сильно продвинулся.
На сегодняшнюю ночь он запланировал наблюдения за поведением потока в условиях воздействия мощного электромагнитного поля. Генератор, собственноручно собранный им и укрытый до поры до времени под одним из верстаков, был извлечен на свет, сориентирован относительно стеклянной трубки и подключен к сети. Аристарх вписал в книжечку краткую информацию об исходных настройках и провел первый замер. Затем – сдвинув на миллиметр регулировочный лимб, второй. Затем третий, четвертый, десятый… Турбулентность издевательски хихикала где-то поблизости, но не желала показываться. Гранин постепенно увеличивал напряжение, менял нагрузку и, словно четки, перещелкивал оптические фильтры, пропускающие сквозь себя лазерный луч. После сотого замера казалось, что уже сам воздух наэлектризовался до предела, однако стрекочущие самописцы по-прежнему не выдавали ничего нового. И не понять: то ли сегодняшние исходные параметры слишком идеальны для возникновения турбулентности, то ли электромагнит препятствует этому.
В очередной раз проведя по мокрой от пота лысине расчесывающе-приглаживающим движением, Аристарх длинно выдохнул. Он готов был закончить на сегодня, чтобы хоть немного вздремнуть перед началом рабочего дня, как вдруг ему почудилось слабое движение. Нет, в лабораторию никто не проник, никто не наблюдал тайком за его экспериментами – просто от стеклянной трубки с циркулирующим внутри солевым раствором вдруг пошел пар. Тонкие полупрозрачные струйки пошевеливались, будто живые, изгибались, создавая иллюзию движения, завязывались узелками, чтобы уже через пару секунд развеяться, растаять. Откуда пар?! Температурный режим соблюден, ни электромагнитное поле, ни лазерный луч не должны были нагреть стекло до такой степени, чтобы случайно осевшая на трубке атмосферная влага начала интенсивно испаряться с поверхности! Да и сколько ее – атмосферной влаги?! Неужели нарушена герметичность?
Недоумевая, Аристарх обошел стенд и приблизился к резервуару с противоположной стороны. Он едва успел протянуть руку к трубке, чтобы на ощупь определить ее нагрев, – и тут же произошло сразу несколько мелких событий.
Во-первых, мигнул свет. Перепады напряжения случались крайне редко, и на этот случай бытовая сеть была отделена от промышленной. Даже если в электрическом щитке выбьет все пробки и целый этаж института погрузится во мрак, на ходе экспериментов это никак не должно отразиться – это аксиома.
Во-вторых, нежданно-негаданно зазвонил телефон.
В-третьих, стеклянная трубка, в которую упирался ставший переливчато-розовым из-за клубящегося пара лазерный луч, внезапно сухо крякнула и покрылась мелкой сеткой трещин.
А потом раздался взрыв.
Гранин отшатнулся, в тот же миг его подбросило и швырнуло назад. Изгибая шею, отворачивая лицо от летящих осколков, Аристарх увидел стремительно надвигающуюся стену лаборатории. Ни сгруппироваться, ни смягчить удар руками он уже не успевал – так и летел беспомощным кулем в собственную сгущающуюся на стене тень. Время будто замедлило свой бег, и казалось, что сердце отстучало с десяток тактов, прежде чем ученый осознал происходящее.
«Ну, вот и все, – пронеслось в голове. – Сейчас меня не станет».
Хруст шейных позвонков, алая кровь на белом халате – все это так ярко представилось сжавшемуся от ужаса Аристарху, что на краткую долю бесконечной секунды он поверил, будто все это уже случилось, и сам он наблюдает за собой со стороны. А в следующую долю пришли досада и злость: а как же отдельная квартира и красавица-жена?! А как же всеобщее признание?!
Пляшущая на стене тень, вот эти бесформенные очертания барахтающейся в полете фигуры, на которые Гранин уставился расширившимися зрачками, должны стать последним, что суждено было ему увидеть в жизни. Однако с каждой краткой долей бесконечной секунды тень менялась, приобретала объем и густоту, словно огромная капля жирной нефти, словно накачанный податливым мраком упругий воздушный шар. О такую тень невозможно разбиться насмерть – в ней можно завязнуть, как в дегте, или отскочить от нее, словно от каучуковой автомобильной камеры, или…
Не произошло ни того, ни другого, ни третьего.
Аристарх рухнул и проехался по полу, раздирая халат, а вслед за ним предплечье и локоть. Еще несколько мгновений он лежал неподвижно, пытаясь унять колотящееся сердце. Почему он не врезался в стену? Почему не свернул себе шею? Почему пол под щекой такой шершавый, будто не из плиток выложен, а из грубой щебенки?
Затем ему стало холодно – так холодно, словно вместе с ужасом из него постепенно выходило все нутряное тепло. «Коченею я, что ли? – подумал он, делая попытку приподняться. – Точно! Все-таки расшибся, а труп мой коченеет! Сейчас душа подымется над телом, и ты, Ристаша, увидишь себя изломанного, искромсанного и мертвого…»
Размышляя над тем, может ли душе быть больно и холодно, он поочередно подтянул под себя колени, утвердился на четвереньках и огляделся.
Он был не в лаборатории. В какой-то момент ему показалось, что и не в институте, но мрачное каменное помещение очертаниями своими повторяло институтский коридор и ряд лабораторий в нем. Внутренние стены-перегородки отсутствовали, вместо них в воздухе трепыхалось нечто, похожее на марлевые занавески. Видимо, сквозь одну из них Аристарх пролетел головой вперед – и оказался на полу коридора, за пределами лаборатории.
Мысль о загробном мире ученый Гранин отмел сразу же. Разумеется, это не Рай, не Ад и не Чистилище. Это… это некое пространство, в которое он переместился вследствие эксперимента, пошедшего не так, как полагалось. Мощный генератор электромагнитного поля, самый современный полупроводниковый лазер, высокое напряжение – все это в комплексе дало вот такой эффект, который наверняка можно объяснить с точки зрения физики.
Здесь было очень сумрачно и холодно; на каменной кладке наружных стен и шершавом полу, будто в сыром и затхлом подземелье, рос мох, синеватый, едва заметно шевелящийся – от сквозняка, не иначе. Еще здесь было невероятно трудно дышать – наверное, концентрация кислорода в этом мире была пониженной. А может, и впрямь похожее изнутри на институт помещение находилось под землей, в гигантском запертом подвале, без доступа свежего воздуха.
Поднявшись, Аристарх сделал шаг, другой. Видимо, взрыв и падение не прошли для него бесследно – голова кружилась, ноги едва держали, да еще мороз пробирал до костей, что делало этот мрачный мир окончательно неприветливым. Сюда бы попасть, будучи подготовленным морально и физически, вооруженным с научной точки зрения… Но для начала нужно как-то попасть обратно.
Его внимание привлек неяркий свет внутри лаборатории. Вернее, свет-то скорее всего был ярким, но «марлевая» стена делала его приглушенным: у мамы дома стоял торшер с тканевым абажуром – так вот он тоже окрашивал спальню в тусклые голубовато-стальные цвета, переиначивая разноцветье предметов на собственный манер. Аристарх пригляделся внимательнее – и не поверил глазам. Да что же это за карикатура такая?! Может, никакое тут не параллельное пространство, а всего лишь последствия удара головой, сильное сотрясение мозга, вызывающее галлюцинации?
Вместо экспериментального стенда внутри стоял массивный обеденный стол, будто перенесенный сюда из какой-нибудь корчмы семнадцатого века. Грубо отесанные и плохо подогнанные доски, потрескавшиеся и исцарапанные, были завалены пружинами, коваными шестеренками, графитовыми стержнями и прочим барахлом. Впрочем, не так уж завалены – в их расположении наблюдалась некая система, упорядоченность, будто неведомый чудак пытался воспроизвести экспериментальную схему, знакомую Аристарху до мелочей, при помощи подручных средств. На дальнем конце стола, там, где должна была находиться лазерная установка, стоял аппарат, больше всего напоминающий газовую горелку, а точнее – диковинный автоген. Расходящиеся под углом тонкие струи белого пламени с серой сердцевинкой упирались в полупрозрачный тюль, сквозь который Аристарха вышвырнуло из помещения во время аварии. Резервуар с раствором превратился в нелепую кадушку, в каких на селе обычно солят огурцы или квасят капусту. Вокруг стола, на почерневших от старости деревянных лавках, стояли приспособления не менее удивительные, чем газовый резак: Гранин узнал морской секстан и большой настольный барометр в корпусе, отлитом то ли из бронзы, то ли вообще не пойми из чего. Еще там были песочные часы и старинные хронометры с блестящими полукруглыми крышками, транспортиры и штангенциркули, несколько дисков Фарадея и примитивных вольтовых столбов. На месте генератора электромагнитного поля красовался резонансный трансформатор Тесла; «привязанные» к его верхнему отводу, по потолку неспешно и беззвучно гуляли ветвистые молнии разрядов.
Всему этому великолепию место было в музее… или в кабинете изобретателя конца восемнадцатого – начала девятнадцатого века. Неужели Гранина зашвырнуло в прошлое?
Что-то еще было внутри лаборатории… какой-то неравномерный пунктир, висящий над полом. Осколки стеклянной трубки, застывшие в полете? Гранин доплелся до «марлевой» стены и остановился в сомнениях. Что – вот прямо так и шагать сквозь нее? Или лучше обойти, добраться до двери? Да есть ли в этом мире двери?!
Аристарх привычным безотчетным движением потянулся к лысине и вдруг замер – с его локтя обильно текло. Грязно-серые (не красные!!!), крупные, вязкие капли образовали небольшую лужицу возле его ног. Над лужицей, будто марево, дрожало и клубилось нечто, состоящее из отдельных полупрозрачных темных и светлых струй. К этим струйкам и сгусткам тянулись заросли мха со стен, ползли по шершавой щебенке пола – и отшатывались, обугливались, умирали…
Гранина замутило – от боли, от слабости, от нехватки воздуха, от нереальности происходящего, от вида своей почти черной крови. Рана возле локтя была длинной и глубокой – не только кожа, но и мягкие ткани разошлись, распоротые чем-то острым. Непроизвольно он схватился за разрез здоровой рукой, сжал рану. Ему необходим доктор, ему необходимо выбраться в свой родной мир!
Теряя остатки сил, Аристарх испуганно завертелся на месте. Что делать, куда бежать?!
– Эй! – закричал он, приходя в ужас от того, как звучит его голос в студеном каменном коридоре этой пародии на институт. – Кто-нибудь!
Ему показалось, что в дальнем конце коридора кто-то есть: человек, скрытый в сером мраке, выставил на свет плечо и колено – да так и замер. Наблюдает? Прячется?
– Эй! – снова крикнул Гранин, рванулся в ту сторону и…
И вывалился в ярко освещенный коридор родного института.
За стеной, ставшей вновь твердой и непрозрачной, что-то звенело, грохотало и рушилось. Плечо и колено сдвинулись с места и превратились в бегущего навстречу Гранину вахтера.
– Аристарх Филиппович, с подстанции звонили, там перепады напряжения… Ой! А что с вами?
– Со мной… – Гранин, еще не пришедший в себя после мгновенного перемещения в реальный мир, тупо смотрел на подбегающего вахтера. – Мне помощь нужна!
Приподняв руку, он продемонстрировал разорванный и окровавленный рукав халата. Хотел попросить хотя бы временно перетянуть плечо жгутом, чтобы рана не кровоточила настолько сильно, и вдруг понял, что между пальцев уже не течет, да и локоть уже не болит. Осторожно, не делая резких движений, он отнял ладонь от раны и обомлел: вместо уродливо рассеченных мышц – тонкая розовая полоска зажившей кожи.
– Это где ж вы так перепачкались? – с интересом разглядывая липкую и красную руку Гранина, спросил вахтер и цыкнул зубом. – И халат порвали… Банку с краской, что ли, неудачно открыли? – За стеной в последний раз что-то грохнуло, и вахтер вновь навострил уши: – А там-то что творится? Аристарх Филиппович, упало ведь что-то, а?
Гранин молча прошел мимо него и, приоткрыв дверь, заглянул в лабораторию. Там творился кошмар.
Ближайшие к стенду верстаки разметало, будто кто-то швырнул гранату. Осколки стекла устилали пол за стендом, из лопнувшего резервуара толчками выливалась жидкость, натужно гудели насосы, искрил генератор, пахло оплавившейся изоляцией, химическим каким-то смрадом, дымом… Протянув руку, Аристарх дернул рубильник, обесточивая все приборы, всю лабораторную аппаратуру.
– Никак, авария? – благоговейно выдохнул вахтер, через плечо ученого заглядывая внутрь. – Ох, мамоньки, что ж теперь будет-то?
Гранин взял себя в руки.
– Ничего не будет, милейший. Я разберусь. Возвращайтесь на свое рабочее место.
– А как же помощь? Вы же сами сказали, Аристарх Филиппович, что помощь требуется!
– Я передумал. Сам справлюсь. Ступайте, говорят вам!
Обиженно поджав губы, старик удалился.
Только затворив дверь, Аристарх позволил себе расслабиться. Пара фраз, сказанных вахтеру, далась ему так тяжело, что над верхней губой предательски выступила испарина. Прислонившись спиною к косяку, он пару минут дышал открытым ртом, а потом, поняв, что не может унять дрожь в коленях, медленно, «по стеночке» съехал на пол.
Тряслись пальцы, кожа на щеках и темени словно окаменела, сердце бухало громко и раздельно. Голова болела невыносимо – видимо, и последствия удара сказывались, и полный разброд в мыслях. Что произошло? Что случилось? Действительно ли он побывал в каком-то ином мире? Или увиденное – плод воображения, бред травмированного мозга? Но если Аристарх бредил – как он оказался снаружи? Упал, ударился головой о стену, поднялся и, не осознавая себя, вышел из лаборатории? А там, в коридоре, ему полегчало и… Кровь! Разорванный и окровавленный халат! Издалека кровь можно принять за краску, но сам-то Аристарх прекрасно понимал, чем испачканы его пальцы! Откуда же она так обильно текла? Из раны на предплечье, которая сама собою превратилась в тонкий шрам. Или не сама собою? Может, подобная регенерация – одно из свойств того пространства, в котором он оказался?
Значит, все-таки оказался. Значит, все-таки
Гранин попытался восстановить в памяти все, что увидел. Чудные, а вернее – неуместные здесь и сейчас приборы и устройства. Почему, по какой логике стоящие на полках осциллографы в том пространстве превратились в барометры, а электрические тестеры – в песочные часы? Или два мира абсолютно разделены и вовсе даже не повторяют друг друга с карикатурными искажениями? Ничто ни во что не трансформируется, просто здесь одна лаборатория, там – совершенно другая, и не стоит искать соответствия между здешней лазерной установкой и тамошним автогеном? И каменное здание в той реальности не имеет никакого отношения к Институту автоматики и электрометрии, просто так совпало, что Гранин переместился в похожее помещение, также связанное с научными изысканиями?
Но пунктир зависших над полом осколков! Но плечо и колено вахтера, застывшего, завязшего в мрачном, сером тумане в конце коридора! Ударная волна, которая выпихнула Аристарха из лаборатории и вообще из реальности, исчезнувшая, замершая в другом мире и возобновившаяся, едва он вернулся обратно!
Все это указывало на то, что Аристарх наблюдал за искаженным, но родным миром из некоего параллельного пространства, в котором он провел несколько секунд, тогда как в привычной реальности время либо совсем остановилось, либо минуты растянулись на часы.
И самый главный вопрос: что же вызвало перемещение? Взрыв? Или он – только побочный эффект процесса, запущенного совместной работой нескольких мощных агрегатов? А что могло взорваться в лаборатории, да еще так, что верстаки разметало в стороны?
Гранин посмотрел на часы – половина шестого. Через два часа начнут подходить на работу сотрудники. За это время необходимо обнаружить причину взрыва и попытаться хоть отчасти устранить его последствия.
Застонав, он поднялся и, пошатываясь, поплелся в сторону стенда. Под подошвами хлюпала жидкость из лопнувшего резервуара, хрустели осколки стекла. От генератора электромагнитного поля до сих пор шел дымок – что-то там внутри закоротило, сгорело, и с этим тоже предстояло разобраться. Вот где бы только сил найти на все это?
Впрочем, важно одно… Аристарх даже замер, словно с размаху натолкнулся на эту мысль, и она его ощутимо так стукнула по лбу. Да, действительно, сейчас важным было только одно: Гранину невероятно хотелось вновь попасть в тот мир! Уже не в качестве жертвы аварии во время опытов, разумеется, а в качестве исследователя и потребителя. Если та реальность позволяет проходить сквозь стены и заживлять раны… Это какие же горизонты открываются! Он рассмеялся – слабенько, почти беззвучно, но в его состоянии даже это можно было расценивать подвигом. Турбулентность! Забавно, право слово! Да кому нужна турбулентность, если тут такое сокровище?! Диагностика жидкостей и газов – мелкая, местечковая проблема по сравнению с глобальными перспективами, которые сулил иной мир. Да, ради этого придется потрудиться. Методично, кропотливо и настойчиво. Может быть, куда больше, чем при тестировании анализаторов, но оно того стоило. Нужно воспроизвести всю последовательность действий, которые привели к открытию двери в чужую реальность, нужно вычислить все параметры, необходимые для перемещения, нужно добиться устойчивости процесса, и тогда… О, тогда – здравствуй, Академия наук! Здравствуйте, седобородые профессора, закосневшие в своем фундаментализме! Не хотите ли познакомиться с другими физическими законами – законами, открытыми Граниным? Здравствуйте, сотрудники государственной безопасности! Не хотите ли воспользоваться нереальными возможностями, которые вам предлагает прибор Гранина? А вы, медики-травматологи? Может, довольно уже зашивать и бинтовать? Две минуты в пространстве Гранина – и жертва автокатастрофы как новенькая!
К приходу сотрудников ему удалось навести хоть какое-то подобие порядка. Впрочем, никто из них так и не попал на рабочее место, поскольку Аристарх очень удачно занял всех другими, не лабораторными делами. Двух лаборантов он отправил в свой кабинет – якобы пришла пора сдавать отчеты в архив, а для этого папки из двух высоченных шкафов требовалось сгруппировать, составить общий список, каждый отчет снабдить пояснительной запиской, перенести всю эту груду в полуподвал и уже там, в архиве, проследить, чтобы каждая папка была внесена в ведомость. Двух научных сотрудников он снарядил в экспериментальный цех с длинным перечнем деталей, которые необходимо изготовить. Еще одного отправил догуливать отпуск, порекомендовав отдохнуть в Томской области, где сейчас царило черноморское лето. Впрочем, «Прогноз погоды» и там уже обещал со дня на день резкое похолодание и первые ночные заморозки.
Освободив себе таким образом рабочее пространство, следующие трое суток Аристарх вкалывал как проклятый. Домой не уходил совсем, ночевал здесь же, в лаборатории. Спать удавалось урывками, по два-три часа, в закутке за ширмочкой, на жесткой банкетке. Питался… ну, вроде чем-то питался. Во всяком случае, изредка осознавал себя идущим в институтскую столовую или уже оттуда.
Это был не исследовательский азарт – это была одержимость. Однажды добившись успеха, пусть даже случайно, трудно бывает остановиться, пока не добьешься повторения. Какой-нибудь химик, готовясь впервые смешать новые реагенты, теряется в догадках: а что из этого получится? У Аристарха была ситуация противоположная: он знал конечный результат, и теперь ему всего-навсего требовалось подобрать верные компоненты. Всего-навсего…
Он разобрал генератор, дабы выяснить, что именно сгорело, и из этого сделать вывод, на что конкретно пришлась наибольшая нагрузка во время опытов. Он позвонил на подстанцию и узнал, какого рода случились перепады в промышленной сети аккурат в тот момент, когда он экспериментировал с частотами лазерной установки и увеличивал мощность электромагнитного поля. После этого ему потребовалось собрать схему, которая воспроизводила бы подобный скачок напряжения. Затем…
Затем – бесконечная череда попыток.
Черт бы побрал стеклянную трубку, которая в тот раз нагрелась и треснула, а теперь никак не хотела менять температуру! Черт бы побрал предохранители, которые горели прежде, чем он успевал повысить нагрузку! «Я смогу! – решительно говорил он сам себе. – У меня получится!» Несмотря на все трудности, невзирая на усталость, он испытывал такой же подъем, как в былые времена, как пятнадцать лет назад, в момент основания Наукограда под Новосибирском.
На четвертые сутки его куда-то вызвали. Он был настолько изможден, что даже не нашел в себе сил переспросить, куда и зачем, просто послушно обесточил аппаратуру и поплелся вслед за человеком, которого прислали в лабораторию.
– Аристарх Филиппович, да ты здоров ли? – спросила неясная, размытая фигура сопровождающего и вдруг трансформировалась во вполне определенного, знакомого Гранину члена профкома института. – Ты когда спал в последний раз, друг сердечный?
Аристарх простодушно пожал плечами. Когда-то спал, это он точно помнил.
– Ну-ка! – Энергичный член профсоюза взялся за его локоть крепкой рукой. – Пойдем-ка, я тебя кофием по-быстренькому напою.
– Ждут же, – равнодушно напомнил Аристарх, хотя понятия не имел, кто ждет и почему.
– Подождут! – отрезал сопровождающий и потащил Гранина куда-то в сторону.
Кофе он действительно организовал очень быстро – буквально через пару минут Аристарх сидел в удобном кресле и, обжигаясь, прихлебывал напиток невиданной густоты и крепости. В голове потихоньку прояснялось, перед глазами перестали мельтешить лазерные лучи, стеклянные трубки, шкала лимба и прочие элементы экспериментального стенда. Мысленно он, конечно, продолжал быть там, в лаборатории, но и связь с реальностью вновь начал ощущать.
– Вот теперь пора! – придирчиво оглядев Гранина, произнес член профкома одобрительно. – А то ведь так и свалился бы под стол, не дав ответа…
Поскольку собрание проходило в малом актовом зале, Аристарх не смог с ходу оценить, что это за мероприятие. Длинный президиумный стол стащили со сцены вниз, за ним разместилась целая прорва народу. Здесь присутствовал руководитель тематической группы лазерных допплеровских измерительных систем, которому непосредственно подчинялась лаборатория Гранина, – но это была не летучка. Здесь находились секретарь партийного комитета института и его заместитель – но это явно было не заседание парткома. Здесь сидели представители технического отдела, начальники других лабораторий и научных подразделений – но это был не техсовет, на котором обычно утверждали годовой план. И что же это за совещание? И что в данном случае требуется от Гранина? Ах, да! Он должен дать какой-то ответ.
– Здравствуйте, Аристарх Филиппович! – дружелюбно улыбнулся заместитель секретаря парткома. – Простите, что отвлекли от насущного, но у нас с товарищами назрел ряд вопросов.
Вот как! Не один вопрос, а целый ряд! И вообще – похоже, это совещание-заседание собрано исключительно ради него, Гранина.
– Чем обязан? – с достоинством осведомился Аристарх, лихорадочно соображая, связано это как-то с его поисками прохода в иную реальность, или он попросту забыл сдать отчет, статью, нарушил какие-то сроки…
– Кто начнет, товарищи? – все так же улыбаясь, обратился заместитель секретаря к присутствующим; народ хмыкал, отводил глаза или, наоборот, с неподдельным интересом таращился на Аристарха. – Ну, что же вы? Ну, хорошо, тогда начну я. Итак, товарищ Гранин, в адрес парткома и вашего непосредственного руководителя поступило несколько докладных записок. Все они… хм… довольно странные, и будь это всего один сигнал – мы бы не стали созывать эдакую коллегию, а попросту проверили бы на месте, как обстоят дела. Но записок много, и все они разноплановые и… хм… ну, да, я уже говорил – странные.
Гранин начинал злиться. Зачем впустую тратить столько времени? Есть вопросы – задавайте! Вместе с тем он был немного напуган подобным вступлением. Что же это за докладные-то, да еще и во множественном числе?
– Аристарх Филиппович, вы только не подумайте ничего такого! – прижал руки к груди заместитель секретаря. – Мы все осведомлены о ваших заслугах, о вашем безупречном стаже, о безукоризненной работе лаборатории под вашим руководством… Прошу понять нас правильно: мы всего лишь проясняем ситуацию.
– Проясняйте! – нетерпеливо потребовал Гранин, чем вызвал добродушные смешки.
– Отлично! Вы можете вкратце обрисовать присутствующим, чем конкретно занимается ваша лаборатория в настоящий момент?
Гранин обвел взглядом сидящих за столом. Да, здесь собрались те, кто поймет суть, даже если ее обрисовать вкратце. Тот же секретарь парткома – в прошлом очень толковый инженер.
– Моя лаборатория в настоящий момент, – медленно, раздельно, контролируя каждое слово, начал отвечать Аристарх, – занимается тестированием схемы лазерного анализатора объемных сред и процессов.
– Замечательно! – искренне обрадовался заместитель секретаря и умолк, внимательно глядя на Гранина.
Пауза затянулась.
– Вы ждете конкретики? – догадался наконец Аристарх.
– Если вас не затруднит, Аристарх Филиппович! – ободряюще кивнул непосредственный руководитель Гранина.
Аристарх пожал плечами:
– Мы проводим калибровку измерителя. Это долгий и трудоемкий, но слишком однообразный процесс. Вряд ли вас заинтересуют подробности такого рода. Но если необходимо, я могу припомнить, на какое количество делений шкалы лимба нам удается продвинуться в течение рабочего дня при определенных режимах работы агрегата.
За столом вновь заулыбались, однако заместитель секретаря шутку не оценил.
– То есть, уважаемый Аристарх Филиппович, вы хотите сказать, что испытания проходят в штатном режиме, без каких-либо… хм… эксцессов?
Мысли Гранина заметались. Что он имеет в виду? Что он может знать о проходе в иное пространство? Как следует ответить, чтобы уйти от этой темы?
– Не припомню, – хрипнул Аристарх и закашлялся; кто-то сердобольный протянул ему стакан воды, он машинально отпил пару глотков.
– Значит, в штатном режиме… – задумчиво проговорил заместитель секретаря и пошуршал стопочкой бумаги, выискивая нужный лист. – А вот по данным технического отдела нашего института, потребление энергии девятой лабораторией за последнюю неделю серьезно увеличилось. Как вы можете это объяснить?
– Я иногда остаюсь работать ночами, – развел руками Аристарх; поскольку было похоже, что речь пойдет об экономии, он быстро потерял интерес к вопросам «коллегии».
– Да, мы наслышаны об этом, – кивнул заместитель. – Я не могу сказать, что партком против подобных инициатив… Это похвально, что столь заслуженный сотрудник использует свое свободное время на благо советской науки… Хотя режиму дня надо бы тоже внимание-то уделять…
Гранин поморщился. Ради этого его оторвали от дела?! Ради того, чтобы ему, взрослому человеку, объяснять, в котором часу следует спать ложиться?! Там, в лаборатории, он, быть может, именно в этот момент нащупал бы искомое!..
Бубнящий заместитель секретаря поймал взгляд Аристарха и даже вздрогнул от удивления, но быстро справился с собой, заговорил тверже и по существу:
– С ночными сменами понятно. Однако, если верить следующей докладной, со вторника перерасход энергии по вашей лаборатории происходит и в дневное время. Вы можете как-то это объяснить?
– Со вторника? – переспросил Гранин. – А сегодня какой день недели?
Рядом, разряжая обстановку, от души рассмеялся приведший сюда Аристарха член профсоюза.
– Заработался ты, Аристарх Филиппович! – громко и радостно провозгласил он. – Вы бы видели, товарищи, в каком состоянии я его сегодня застал в лаборатории! Сомнамбула! Лунатик! Глаза ничего не видят, но руки – руки-то все делают как надо!
Заместитель секретаря неодобрительно на него покосился и продолжил:
– Сегодня пятница, товарищ Гранин. Далее: во вторник же, по данным склада, вы принесли для утилизации несколько разбитых приборов. Список, если необходимо, я могу продемонстрировать. Вы по-прежнему утверждаете, что никаких эксцессов в лаборатории не случилось?
Аристарх вновь пожал плечами. Кажется, действие кофе кончалось, а исследовательский зуд, наоборот, возобновился – ему очень хотелось поскорее покинуть актовый зал, чтобы кое-что проверить. Ему вдруг показалось, что он пропустил двадцать восьмое деление шкалы. Методичность методичностью, но он действительно очень устал, так что мог случайно прокрутить диск сразу на два деления вместо одного. Однако он понимал, что, не получив ответы, его отсюда не отпустят.
– Я ленив, простите. И педантичен. Если какой-либо аппарат выходит из строя – я не бегу тут же на склад, особенно если в этот момент увлечен экспериментом. Чаще всего в лаборатории можно найти запасной прибор, а с вышедшим из строя заняться на досуге. Зачем утилизировать имущество, когда его можно починить?
– Вы хотите сказать, что все эти осциллографы, тестеры и вольтметры разбились не во вторник, а скопились в лаборатории за некий продолжительный срок?
– Именно.
Заместитель секретаря и кое-кто из присутствующих опустили глаза. Они не верили Аристарху и даже в какой-то степени стыдились его вранья. Что же они знают?
– А генератор, который сгорел? – все еще не глядя ему в лицо, сердито спросил кто-то из техотдела. – Генератор – это вам не финтифлюшка, это дорогостоящее оборудование! Лично мне вообще непонятно, для чего вы его использовали. Разве он необходим для калибровки? Или вы им пользовались для каких-то других… может быть, личных целей?
Ага, значит, им известно про генератор…
– Это дорогостоящее оборудование, – закипая, начал Аристарх, – я собрал в свободное время собственными руками из подручных материалов, которые в избытке нашлись в отделе. На балансе нашей лаборатории генератор не числится! Упреждая ваш возможный вопрос, сразу отвечу: он легко разбирается, и все подручные материалы возвращаются на свои места. По сути, выгорел один-единственный блок… Копеечный блок, прошу заметить!
– Аристарх Филиппович! – повысил голос заместитель секретаря, от дружелюбия которого не осталось и следа. – Хочу напомнить вам, что партия является контролирующим органом как на производстве, так и в процессе испытания различных приборов. Копеечный блок или не копеечный, а разбазаривать государственное имущество без серьезной необходимости…
– Не нервничайте так, Ким Эрастович! – неожиданно вступил в разговор руководитель тематической группы и непосредственный начальник Гранина, и Аристарх наконец узнал, как зовут безымянного доселе заместителя секретаря парткома. – Девятая экспериментальная лаборатория для того и существует, чтобы тестировать аппаратуру в самых разных, подчас экстремальных режимах. Мы же с вами не хотим, чтобы однажды где-нибудь на производстве разработанный нами прибор вышел из строя просто потому, что мы чего-то не учли, не проверили, не предусмотрели? В девятой лаборатории предохранители, конденсаторы, лампы, реле и целые блоки горели, горят и будут гореть! Только так мы можем выдать результат, которого ждет от нас партия, – методом проб и ошибок, намеренно рискуя и добиваясь оптимальных показателей опытным путем.
Аристарх, почувствовав себя под защитой, начал отключаться. Где-то гудели голоса, а он был уже не здесь, он буквально видел перед собой строчки из записной книжки: вот он зафиксировал данные по двадцать седьмому делению… а вот двадцать девятое. Скорее, скорее надо вернуться на рабочее место и проверить, есть ли запись по двадцать восьмому!
– Аристарх Филиппович! – Заместителю секретаря пришлось постучать карандашом по стакану, чтобы обратить на себя внимание руководителя лаборатории. – Потерпите, у нас осталось не так много вопросов. Значит, тестирование всегда шло и идет в штатном режиме? Но разве штатный режим не предполагает, что за калибровкой должен наблюдать лаборант? Разве это не обязанность научных сотрудников – расшифровывать данные с самописцев? Вот ваши работники сетуют, что вы работаете в одиночестве, а их услали из лаборатории…
– Так уж и услал! – нашел в себе силы отреагировать смертельно уставший, засыпающий Гранин. – Я им поручил заниматься другими, не менее важными делами.
– И все это тоже случилось во вторник… – недоверчиво мурлыкнул Ким Эрастович. – Вы не находите это подозрительным, товарищи? Перерасход электроэнергии, выведенные из строя приборы, использование мощного генератора, который, по заявлению представителя техотдела, не требуется для производимых товарищем Граниным исследований… В конце концов – отрыв от масс, от коллектива!
– А в чем конкретно вы подозреваете моего сотрудника? – вскинулся руководитель тематической группы. – Вы можете точнее сформулировать и озвучить свои претензии? Со своей работой Гранин справляется…
– Это просто совпадение! – с трудом произнес Аристарх, обдумав наконец фразу про отрыв от коллектива… и еще про что-то. Язык у него ощутимо заплетался, глаза слипались.
– Да вы поглядите! – простер к нему руку Ким Эрастович. – Как он может справляться с работой, если спит на ходу?! Может, у проблемы ноги растут именно отсюда? Как вы давеча сказали? Сомнамбула? Лунатик? Может, и перерасход энергии – разгильдяйство? И разбитые приборы – халатность? Может, и сотрудников он услал, чтобы они не видели его в таком состоянии? А что вы скажете на это? – Заместитель секретаря парткома снова покопался в ворохе бумажек и вытянул одну. – По словам вахтера Мурзина Эс Пэ, ветерана войны и героя труда, в ночь с понедельника на вторник он встретил товарища Гранина в коридоре института на первом этаже. Сейчас… вот: «Вид гражданин Аристарх Филиппович имел непотребный, за дверью лаборатории слышался шум и грохот…»
– Ему показалось! – почти беззвучно выдавил Аристарх, вспоминая, какое деление он только что имел в виду.
– Показалось? Значит, в ту ночь никаких эксцессов не произошло, эксперимент шел в штатном режиме… Так?
– Так.
– Тогда почему вы, – торжествуя, расплылся в улыбке Ким Эрастович, – почему вы во время эксперимента находились вне лаборатории?! Разве не предписано инструкцией не оставлять без присмотра столь сложное оборудование?! И не нужно рассказывать мне сказки: товарищ Мурзин прекрасно видел, как вы обесточили аппаратуру – вы сделали это уже после того, как он застукал вас праздношатающимся по коридору! После того, как, по его словам, в лаборатории раздался шум и грохот! Что вы на это скажете?!
Неизвестно, что сказал бы на это Аристарх, но в этот момент сбоку от сцены, в кулисах, зазвонил настенный телефонный аппарат, и Гранина будто подбросило: вот оно! Вот то самое недостающее звено! В ту ночь, непосредственно перед взрывом, в лаборатории зазвонил телефон! Возможно, звуковые колебания и спровоцировали… Это требовало немедленной проверки!
Ни слова не говоря, он сорвался с места и выбежал из актового зала.
– Аристарх Филиппович! Товарищ Гранин! – угрожающе крикнул вдогонку Ким Эрастович и, не дождавшись ответа, театральным жестом простер руку – дескать, вы это видели?
– Ким, он же ученый, – примиряющим тоном, мягко сказал член профсоюза. – У него такое в голове, что нам с тобою и не снилось!
Заместитель секретаря побагровел.
Ведунья Танечка, приходящий сотрудник районного Ночного Дозора, только-только закончила уборку в кабинете. Собственно, уборки той – переломить пару специальных амулетов, и вот уже бумажки с отчетами легли на угол стола ровной стопочкой, пыль исчезла словно по волшебству (хотя почему – словно? именно по волшебству и исчезла!), полы засверкали чистотой.
Довольная собой и чуть-чуть уставшая (ох уж эти заботы по хозяйству!) Танечка плюхнулась на широкий кожаный диван, закинула ногу на ногу и совершенно случайно замечталась.
Ночное дежурство прошло без приключений. Исполняя в отсутствие Евгения обязанности старшего в районном отделении, она всякий раз побаивалась: вдруг что-нибудь случится? Что она, канцелярская мышка, сможет сделать, если произойдет что-то по-настоящему серьезное? В лучшем случае – позвонить в область, позвать кого-нибудь на подмогу. Но райцентр был городком спокойным, да и в окрестных селах особо не шалили, так что в эти несколько дней и ночей собственные опасения были самым серьезным, с чем Танюше пришлось справляться. Один раз заглянул на регистрацию Светлый, не состоящий в Дозоре и приехавший в командировку по работе – обычной, человеческой. Пару-тройку раз звонил Сашка Богданов из родного областного отдела – неофициально, не за рапортами, а просто так, узнать, все ли у нее в порядке. Разумеется, делился новостями, да только было тех новостей… Все руководство, все самые умелые маги находились сейчас в Загарино и окрестностях, вели поиск Иных, пропавших без вести после первых атак Ворожея-Неваляшки, опрашивали бывших членов секретной общины, пытались разобраться с мотивами и нынешним местонахождением виновника всех бед – основателя магического совхоза, Хозяина, предположительно – сына Первого Шамана Дога. Богданов мог рассказать Танюше только то, что ему самому стало известно с чужих слов, а испорченный телефон у Иных подчас был куда более затейливым, нежели у сплетников из числа людей, и зачастую самые простенькие факты, передаваемые из уст в уста, обрастали чудовищно неправдоподобными подробностями.
К слову, одним из первых слухов такого рода стал душераздирающий рассказ о том, как Евгений Угорь пал смертью храбрых в бою с Ворожеем, и якобы куча народу видела, как глава Томского областного Ночного Дозора Сибиряк, не скрывая слез, не стесняясь рыданий, лично нес его тело на руках через весь лагерь объединенных отрядов Темных и Светлых. Но в тот момент Танюша уже знала, что Женя жив. Как, откуда знала – непонятно, потому что вроде бы даже не пыталась выяснить это через Сумрак. Просто внутри поселилась уверенность, что с руководителем районного отделения все в относительном порядке, и скоро жизнь станет прежней: она будет приезжать сюда из Томска два-три раза в неделю, ругаться на него за то, что безвылазно торчит в кабинете (когда не патрулирует, разумеется), составлять за него отчеты о проделанной работе, привозить ему книжки с легендами и мифами… Ох, поскорее бы.
Однако сейчас у Тани был другой повод помечтать. А тут еще и Муслим Магомаев из приемника принялся торжественно и проникновенно рассказывать под музыку:
Это было во все времена,
Очень близкие или далекие,
Когда ты оставалась одна,
Одинокая, одинокая…
На первом же припеве Танечка пригорюнилась – вот она, бабья доля! Даже если ты умеешь плести чары и заглядывать в Сумрак – от одиночества не застрахована ни одна волшебница, ни одна ведунья.
А на втором припеве дверь в кабинет стремительно распахнулась, и на пороге появился Угорь.
– Физкульт-привет работникам сумеречного труда! – улыбнулся он.
Танечке показалось, что улыбка вышла вымученной, но в первый момент она не стала ничего анализировать – подхватилась с места, с воплем восторга кинулась Евгению на шею.
– Угореооочек! Как я рада тебя видеть! Ты почему так похудел? Ты отчего такой смурной? Ой, что было-то, что там было, а? Вы же победили? А его поймали, да? А наши – все целы?
Дав вволю пощебетать и повисеть на нем девушке, от избытка чувств даже не слушавшей его ответы, Угорь мягко отстранил Татьяну и огляделся.
– Я смотрю, у тебя тут образцовый порядок, – с улыбкой констатировал он очевидное. – Чаем-то напоишь своим фирменным?
– И напою, и накормлю! – засуетилась Танечка, захлопотала и вдруг остановилась. – Жень, – внимательно наконец посмотрев на него, встревоженно произнесла она, – тебе бы лечь. Ну-ка, давай-ка на диван! Тебе помочь?
– Что за глупости?! – возмутился сконфуженный Евгений. – Присесть – присяду, а лежать сейчас некогда. Чаю попью – и займусь текущими делами…
– Ну, какие дела, Жень? Все тихо и спокойно, райцентр в твое отсутствие враги не захватили. А даже если б и так – ты же едва на ногах держишься! Ты вот для чего сюда приперся, а? – Танечка уперла руки в бока; сейчас, когда волна неконтролируемой радости схлынула, она вновь превратилась в прежнюю Танечку – деловую, строгую и воинственную, какой ей всегда хотелось выглядеть на работе. – Так, быстро: ноги в руки – и на выход! Сегодня у тебя отсыпной, завтра – выходной, я так решила. Угорь, да ты слышишь ли меня?!
– Слышу, слышу… – уныло откликнулся Евгений. – Поспать – это да, это неплохо было бы.
– И не только поспать! Полечить бы тебя… – Танюша оглядела кабинет, словно искала, что могло бы ей пригодиться в процессе лечения дозорного. – Так, все, пошли.
– Куда? – удивился Угорь.
– Домой тебя провожу. Ляжешь, а я поколдую немножко.
– Колдовать сейчас нельзя! – запротестовал Евгений. – Сейчас в Сумраке черт-те что творится!
– Знаю, сообщили, уведомили в первый же день, как только Ворожей «воды в движение привел». Ну, это не помеха. Это ведь вы, маги, напрямую с Сумраком работаете. А у нас на любой случай – амулетик, заранее заряженный, травка сушеная, настоечки разные…
– У меня дома травок и настоечек нет, – на всякий случай предупредил Евгений.
– Вот дурной! Пошли уже, у меня все с собой.
Дозорный с подозрением осмотрел ведунью, которая даже дамскую сумочку не стала забирать из кабинета, и мысленно пожал плечами: с собой – так с собой, а где именно – не его дело. Впрочем, едва выведя под ручку на крылечко, она прислонила Евгения к стеночке и со словами «Стой смирно, я сейчас!» ненадолго вернулась в кабинет. Стоять в сонной неподвижности и ничего не делать неожиданно оказалось занятием приятным. Городок (а точнее, его центральная часть) располагался на возвышенности, и отсюда дозорному были видны не только дома на окраине, но и поросшие кедрачом холмы вдалеке. Неяркое сентябрьское солнце пробивалось различимыми отвесными столбами света сквозь облачную хмарь, подкрашивало контуры крыш, обрисовывало тут и там силуэты случайно избранных деревьев, оглаживало лица прохожих, растворялось в глянцевом блеске луж и капотов работяг-грузовиков, ползущих по объездной трассе. Неуловимые пылинки-паутинки танцевали в этих световых полосах, подталкиваемые прохладным ветерком. Скребли тротуар подсушенными коготками съежившиеся разноцветные листья кленов…
Только сейчас Евгений осознал, как он устал и соскучился.
Сюда его подвезли на машине знакомые оперативники из Новосибирска, возвращавшиеся домой аккурат мимо райцентра. Поскольку свою – вернее, служебную – «Волгу» Угорь «утопил» в Сумраке неподалеку от Загарино, попутка оказалась весьма кстати. В дороге дозорные, включая Евгения, все еще находились под впечатлением от недавних событий, живо обменивались историями, информацией, результатами поисков пропавших сотрудников, всевозможными слухами и планами на будущее. Угорь не только не отставал от них в активности – наоборот, он находился в центре внимания, как Иной, довольно близко видевший Ворожея и Хозяина в орлином облике, с одной стороны, и хорошо знакомый с Сибиряком, Аесароном и Денисовым – с другой. Пока обсуждались вопросы, пока рассудок все еще был настроен на их решение, а тело – на действия, об усталости не думалось. Некогда сейчас уставать, дел невпроворот! Но стоило переступить порог собственного кабинета, стоило услышать Танюшин щебет и подумать: «Я дома!» – все. Будто выключатель сработал. Даже добраться отсюда до съемной квартирки сейчас казалось огромной проблемой. Может, стоит вернуться на старенький кожаный диван, такой удобный и такой близкий… И как же хорошо, что сегодня отсыпной, а завтра – выходной! На самом деле Сибиряк приказал отдыхать три дня, но Угорь считал, что управится и за полтора. Конечно, в Сумраке сейчас такой ураган, такой водоворот, что местные Темные не осмелятся сунуть туда даже кончик носа, поэтому пакостей в ближайшие несколько суток от них можно не ждать. Но все же. Да и Танечка – не железная. Она и так несколько дней и ночей дежурила в полном одиночестве, без поддержки и подстраховки.
А еще дозорный, подставив лицо тусклому, ласковому полуденному солнышку, размышлял о том, что он действительно рад возвращению в этот, по сути, чужой для него город. За неполный год он изучил тут каждую улочку, каждую подворотню. Ему нравилось здание вокзала, он полюбил резные ставенки в окнах деревянных домов на окраине, привык к скромной архитектуре в центральной части, он всерьез тосковал по запахам яблок и поздних осенних цветов, доносящимся со стороны рынка. Он соскучился по гвалту мальчишек, гоняющих в пыли мяч, и разноцветным бантам в косичках девчонок, прыгающих через скакалку… Может, кто-то резонно возразил бы ему, что подобного добра в любом городке хватает. Ну да, верно. Вот только о других городках он давно уже не тосковал, а в этот его тянуло.
Танюша, вернувшись из кабинета и заперев его на обычный замок в реальном мире, уверенными и не терпящими возражений движениями «повесила» правую руку Евгения себе на плечи, сама же левой рукой, просунув ее под курткой, крепко обняла его за пояс. Теперь, по мнению ведуньи, они напоминали парочку, прогуливающуюся после киносеанса, – местные влюбленные именно так и ходили, полуобнявшись. Единственным отличием было то, что гулять они предпочитали в сумерках, скромно уходя подальше от широких улиц и фонарей, но у Евгения с Татьяной выбора не было. К тому же объятиями назвать это можно было лишь с большой натяжкой – Танюша поддерживала дозорного, а он опирался на нее, будто раненый на медсестру, но если не приглядываться…
– Вот оно когда все проявляется! – недовольно бубнила ведунья, стараясь попадать в такт неловким от усталости шагам оперативника. – Раньше попросить прохожего помочь – ничего не стоило! Ну, стало плохо человеку – кто же откажется поддержать, довести до дома?! Ни один сознательный гражданин не откажется! А теперь…
Угорь и сам уже задумывался об этом. В случаях крайней необходимости, когда иных вариантов не было, он без раздумий мог воспользоваться случайно подвернувшимся человеком – что-то принести, куда-то отвезти, рассказать о чем-то и так далее и тому подобное. При этом он не испытывал никаких угрызений совести – он же не для себя, не просто так, не попусту воздействует! Но вот возникли непредвиденные обстоятельства, нет сейчас возможности произвести вмешательства самого мелкого уровня для служебной надобности – и все, и потерялся Иной. Даже поймать на улице попутку и попросить подбросить – как-то совестно. Это словно расписаться в собственном бессилии. Одно дело – бессилие Иного: сейчас все в такой ситуации варятся, всем прогулки в Сумраке на ближайшее время заказаны. Другое дело – оказаться слабее обычных людей. Что-то унизительное было в этом.
– Скорее бы уже все «воды» пришли в норму! – продолжала выказывать недовольство ведунья. – Мне кажется, еще пару недель – и мы все с ума дружно посходим.
Евгений хмыкнул. Танечка встрепенулась, вывернула шею, заглянула ему в глаза:
– Что, скажешь – не так?
– Ты не застала, наверное. Одиннадцать лет назад случился Великий Холод. Тоже, кстати, осень стояла…
– Что за Великий Холод? – с подозрением спросила ведунья, которая считала, что раз уж она инициирована в середине шестидесятых и работает в областном отделении – значит, знает все-все на свете, а если вдруг о чем-то не слышала, то следует искать подвох.
– Карибский кризис помнишь? Ну, вот. А ему предшествовала крупная провокация обоих Дозоров одним безумцем[10]. Причем провокация такая… в международном масштабе. Угроза ядерной войны – это только одна сторона того кризиса. Поначалу мы куда больше опасались, что начнется глобальная битва в Сумраке – между Темными и Светлыми. Настолько глобальная, что… – Он жестом попросил Таню притормозить, постоять минутку, отдышаться. – В общем, тогда вынуждена была вмешаться Инквизиция и наложить запрет на использование магии на территории всей Евразии – от Владивостока до мыса Рока. – Танюша по-прежнему смотрела недоверчиво, и Угорь ввернул для убедительности: – Да ты у Сибиряка спроси при случае, он тебе подробнее расскажет, поскольку летал в Москву по этому поводу, был практически участником тех событий…
Ведунья подумала-подумала – и кивнула, соглашаясь.
– И что – совсем-совсем нельзя было магией пользоваться?
– Ну, те магические процессы, которые были запущены до наступления Великого Холода, продолжали действовать. А вот новые заклинания творить не получалось. Ощущение было такое, словно руки за спиной наручниками сковали… И так – целый месяц!
– Ужас какой! – искренне прониклась Танечка.
Они поковыляли дальше. После продолжительного молчания ведунья наконец не вытерпела:
– Угоречек, а ты сколько лет в Дозоре?
– Шесть, – усмехнулся Евгений, уже предвидя, каким будет следующий вопрос любопытной сотрудницы.
– Значит, в шестьдесят втором ты… Жень, а и правда – чем ты занимался, когда не состоял в Дозоре?
– Разным! – ответил он, стараясь, чтобы прозвучало весело и беззаботно.
– Ты ведь понимаешь, – насупилась Танечка, – что после такого ответа я просто обязана буду заглянуть в наш архив, как только вернусь в Томск!
– Та-аня, – укоризненно протянул Угорь. – Неужели ты до сих пор этого не сделала?
– Издеваешься, да?! – возмутилась девушка, поправляя на своих плечах неожиданно тяжелую руку оперативника, и многообещающе покивала: – Ла-адно…
Евгений улыбался. Ему нравилась Танюша – особа романтичная, впечатлительная и любопытная. Славная, симпатичная девчонка! Ее внезапный интерес и угроза – все это выглядело забавно и даже комично – в хорошем смысле этого слова. Что же касается архива… Ну, какую-то информацию она там непременно выудит. Да только вряд ли ее допуска хватит, чтобы узнать действительно все.
Про Сибиряка и его поездку в Москву во времена Большого Холода он ляпнул наобум: просто предположил, что фигура такого калибра не могла оставаться в стороне от событий. А сам Угорь был… далеко он был в тот момент и не без оснований сомневался, что информация о его тогдашнем местонахождении содержится не то что в областном архиве Дозора, но даже и в центральном.
Квартира, которую занимал Евгений, располагалась в здании бывшей школы. Когда-то это длинное одноэтажное здание с высоким каменным цоколем и деревянными стенами было поделено на три класса, учительскую и вытянутый общий коридор. Впоследствии, когда в центре городка отстроили двухэтажную кирпичную восьмилетку со столовой и спортзалом, старую школу было решено переделать под служебное жилье для приезжих специалистов. Классы полностью изолировали друг от друга, в коридоре поставили перегородки, и для каждой из четырех получившихся квартир сделали отдельный вход со двора. Евгения поселили в самой крайней, самой маленькой каморке – бывшей учительской. Здесь была всего одна комната и закуток за печкой-голландкой, который Угорь использовал как кухоньку. Правда, в печи не готовил – попросту не умел. Зато на колченогом столике, доставшемся от прежних постояльцев, стояла электроплитка с двумя спиралями. Очень удобно: на одной он обычно варил себе яйца или макароны, на второй кипятил чайник.
Комната напоминала жилище аскета; собственно, Угорь таковым и являлся. Пара скрипучих стульев, шкаф для одежды и белья, книжная полка и топчан – по мнению Евгения, этого было более чем достаточно для сна и отдыха. Все остальное время он проводил либо на рабочем месте, либо в патруле.
Вновь прислонив руководителя районного отделения Ночного Дозора к стеночке, Танюша скинула туфли и по-хозяйски затопотала босыми пятками по крашеным лиственничным половицам – туда-сюда, туда-сюда. За полторы минуты она успела обнаружить, что, кроме заварки и пшеничной крупы «Артек» с изюмом, в закромах Евгения ничего нет, что сложенных возле голландки дров хватит на одну закладку, что за водой придется сходить, а топчан необходимо передвинуть ближе к округлому боку печки.
– Зачем топить? – раздеваясь, вяло интересовался Угорь. – Тепло же! Кто ж в сентябре избу протапливает?
Танюша и с перестановкой справилась сама, и за водой сходить ему не дала. И пусть чувствовал он себя крайне неловко, сопротивляться сил не оставалось, дремотное состояние все сильнее захватывало его. Опустившись же на топчан, он и вовсе сразу же отключился. Сквозь сон до него едва-едва доносился приглушенный скрип дверных петель, лязг ведерных ручек, шипение воды в чайнике и треск сухих поленьев. В этой квартирке никогда не пахло домом и уютом, а тут вдруг – запахло.
В какой-то момент он понял, что Танечка стягивает с него рубашку, и даже попытался помочь ей в этом, поскольку в комнате становилось жарко. Ведунья непринужденно, будто тюк с тряпьем, перевернула его на живот, снова застучала по полу босыми пятками, а потом он почувствовал на спине что-то горячее, почти раскаленное.
– Ай, – равнодушно пробормотал он и поежился.
– Не трепыхайся! – приказала Таня. – Терпи! Иначе толку не будет.
Он и терпел. Усталость и боль в натруженных мышцах улетучивались, словно Танюша пользовалась магией. Горячее, по ощущениям, время от времени перемещалось, менялось местами, словно кто-то переступал лапками по его голой спине. Почему-то вспомнилось, как прошлой зимой участковый Денисов мазал Евгения зеленкой, обрабатывая раны, полученные в схватке с оборотнем-гепардом. Что-то такое говорил тогда Федор Кузьмич, в чем-то упрекал дозорного… дескать, не дело это, когда даже спину помазать некому… и какая-то неправильность была в том, что происходило сейчас, какое-то несоответствие тому, что подразумевал пожилой милиционер.
Будто иллюстрируя отголосок ускользающей мысли, раздался вежливый стук в дверь, и после Танечкиного «Да-да, входите!» в комнату шагнула Вера.
* * *
Вера потеряла Женю больше недели назад. Он и раньше, бывало, исчезал на день-два, никогда и никаких подробностей ей не сообщал, но по его же обмолвкам она делала для себя выводы, что ее таинственный молодой человек ездит в срочные местные командировки. Возможно, с внезапными проверками (это если она склонялась к версии, что он работает ревизором), а возможно, с куда более секретными заданиями (если ей вновь начинало казаться, что Евгений как-то связан со структурами госбезопасности).
Два дня – это предел. Обычно после этого он вновь появлялся в универсаме возле пожарной части – в светлом тонком пальто и клетчатом шотландском шарфе, или в тенниске и легких брючках, или в обычной брезентовой куртке и резиновых ботах – в зависимости от погоды и времени года. Он улыбался ей и заказывал очередной скромный ужин, состоящий из пирожков и стакана соку, и по его улыбке Вера догадывалась: все хорошо, он справился со всеми своими секретными заданиями, он победил всех вражеских шпионов или нечистых на руку директоров, он снова здесь, и сейчас, после работы, она пойдет с ним гулять по вечерним улочкам городка.
Два дня она не волновалась. К вечеру третьего забеспокоилась, вечером четвертого вышла на прогулку сама – прошлась по тем местам, где они ходили вдвоем. Нет, не встретила. Она успела передумать кучу разных нелепых мыслей – начиная с того, что она, мол, Жене больше не нужна, и заканчивая твердой уверенностью, что он может лежать где-то раненый. И хорошо, если только ранен! И хорошо, если ранен где-то здесь, в райцентре, а не за тридевять земель, в дремучей тайге, посреди дороги из одного глухого селения в другое.
Вера понятия не имела, куда ей обращаться за помощью в поисках. Она не знала ни места его работы, ни места его жительства. Не слышала от него о проживающих здесь родственниках, не общалась ни с одним из его знакомых, кроме… кроме… Да, точно, как-то по весне им с Евгением встретилась по пути очень интересная собой девушка, которую он назвал своей сотрудницей… Как же ее звали? Мариночка? Леночка?
– Вер, тебя там какая-то Таня спрашивает! – окликнула ее Светка из молочного отдела, и Вера бросилась к телефону, как к спасению, забыв рассчитать покупателя.
Что скажет ей интересная собой сотрудница Танечка? Чем обрадует? Чем ошарашит? Где он, что с ним?
– Вера, здравствуйте! – бойко заговорили в трубке. – Вы меня, наверное, не помните…
– Я помню вас, Таня! – оборвала девушку Вера, задыхаясь от нетерпения и страха. – Он жив?
– О господи… – опешила Женина сотрудница на том конце провода и трижды символически поплевала, и вышло это настолько смешно и искренне, что Вера мгновенно сообразила, что самая главная опасность миновала. – Жив, конечно, кто ж ему даст помереть-то? Со здоровьем, правда, пока не очень, но мы это быстренько поправим, не волнуйтесь. – Тон ее стал совсем деловым: – Вера, я хотела вас попросить. У Евгения дома наверняка шаром покати. Даже если что-то и было до отъезда – испортилось без холодильника-то. Вы не могли бы принести продуктов каких-нибудь…
– Каких? – с готовностью спросила ее Вера, пытаясь унять нервную дрожь.
– Ну, суп сварить чтобы. И второе. И к чаю чего-нибудь. Это не слишком вас затруднит?
– Нет, что вы?! А куда это все принести?
Танюша диктовала адрес, а Вера уже мысленно составляла список вкусного и полезного. Закончив разговор, она побежала к заведующей – отпрашиваться. Даже придумывать ничего не пришлось – дорогой ей человек болен, ему нужен уход. Она, правда, не спросила, чем и насколько серьезно болен Женя. Может, ему куриный бульон сейчас нужнее, чем наваристые щи, но это ничего, она постарается учесть все варианты и принести как можно больше, чтобы он ни в чем не нуждался.
Случайно или намеренно, но Таня выбрала самую подходящую кандидатуру для поручения. Продавец в большом универсаме – кто еще мог бы лучше справиться с покупкой продуктов? Однако Вера надеялась, что совсем не это повлияло на Танечкино решение позвонить ей на работу. Воодушевленная, она летела к дому Евгения, не замечая оттягивающих руки авосек. Прилетела.
В полумраке сеней, перехватив тяжеленные сумки одной рукой, другой помогла себе снять туфельки и негромко постучала. Ей приглушенно ответили, и Вера отворила дверь в комнату.
Конечно, она догадывалась, что может застать дома у Евгения кого-то из его родственников или коллег по работе – ту же сотрудницу Таню. Но она и представить себе не могла, в каком неловком, чудовищном положении окажется.
До пояса раздетый Женя лежал на топчане, Танечка – растрепанная, взопревшая и тяжело дышащая – встретила Веру в одной нижней рубашке. Кремовый шелк комбинации не просвечивал, но так плотно облегал фигуру, что из-под него проступали кружевные очертания тугого лифчика, а длина ее не скрывала ни коленей, ни крепких, загорелых, молодых бедер. Сердце Веры рухнуло куда-то вниз.
– Проходи, проходи, – возбужденно затараторила Таня и сдунула со лба влажный завиток волос. – Мы тут… вот…
Мучительно, накатом покраснев, Вера сунула ей в руки авоськи и захлопнула за собою дверь. Господи, стыд-то какой! Зачем она ей позвонила? Зачем предложила прийти? Может, продукты – это только повод, а на самом деле Женина сотрудница хотела продемонстрировать, каковы на самом деле ее отношения с начальником? Чтобы юная провинциальная продавщица не питала никаких иллюзий на сей счет?
Из-за двери послышался голос Евгения, и Вера, подхватив туфли, стремглав выскочила из сеней.
* * *
– Вот я сейчас не поняла, – с изумлением глядя на захлопнувшуюся дверь, сказала Танюша.
– Вера! – попытался привстать Угорь. – Вера, постой!
– Лежать! – сердито прикрикнула ведунья и потащила сумки в закуток за голландкой. – Ох уж мне эти ранимые комсомолки! Не разберутся, не сообразят – а уже выводы делают.
– Ты почему нагишом?! – с отчаянием воскликнул Угорь.
Округлив глаза, Таня возмущенно фыркнула.
– Ты обалдел, что ли, Жень?! Тут сейчас градусов пятьдесят, я и так насквозь мокрая! Магией-то камушки, которые у тебя на спине, сейчас не раскалишь, не нагреешь, вот и приходится старым дедовским способом, в печке… – Она тараторила с вызовом, но Угорь улавливал в ее голосе смущенные, виноватые нотки. Впрочем, что это меняло? Вера подумала о них невесть что, обиделась, сбежала… Танечка снизила тон, сказала примирительно: – Ты не беспокойся, я позвоню ей и все объясню.
– Нет, мне надо самому!
– Тебя она сейчас и слушать не станет, она уже все себе придумала.
– Какой кошмар…
– Видали и кошмарнее! Лежи и не трепыхайся.
Угорь лежал и страдал. Страдал оттого, что оказался в нелепейшей ситуации, оттого, что достаточно узнал Веру, чтобы понимать, какие мысли и чувства кипят сейчас у нее внутри. И так-то все нескладно, а тут еще и Танечка в нижнем белье у него дома! И как назло – Сумрак бурлит! И не послать вдогонку снимающее обиду и тревогу заклинание, и не произвести минимальное воздействие, вселяющее уверенность. Положа руку на сердце, Евгений не был уверен, что использовал бы возможность произвести воздействие на Веру. Но когда у тебя даже возможности нет – это чересчур!
– Когда ты меня вылечишь? – строго спросил он у Танечки.
– Я вообще-то только начала! – обиженно отрезала ведунья.
Зашуршали невидимые Евгению бумажные пакетики и кулечки, поплыл по комнате запах сушеных трав, а потом и аромат какого-то травяного напитка – горький и пряный.
Весь следующий час ведунья разминала его усталые мышцы, втирала в кожу неведомые снадобья, окуривала густым и влажным, словно в русской бане, дымом, затем переместила его в сидячее положение, укрыла плечи толстым одеялом и заставила выпить не меньше литра горького отвара. После этого Угорь уснул, и на сей раз это было не беспамятство ослабшего, обессиленного больного, а вполне нормальный сон идущего на поправку человека.
Он проснулся ближе к вечеру, когда на половицы уже легли ромбовидные желтые заплатки заглянувшего в окно закатного солнца. Жар от голландки развеялся, комната была проветрена и прибрана после Танечкиных процедур, на электрической плитке дребезжала крышкой пятилитровая кастрюля.
– Там ффи, – проследив за взглядом Евгения, прокомментировала ведунья. – На неделю фватит. И фтобы ел, понял? Я не для крафоты их фварила.
Говорила она невнятно, поскольку как раз в этот момент закалывала волосы в пучок, подняв над головой обе руки, а шпильки держала в зубах. Она уже привела себя в порядок, была одета, как и положено в доме у одинокого мужчины, но Евгений вновь покраснел, вспомнив недавнюю ситуацию – высоко оголенные загорелые бедра Тани, ее обтягивающую розовую комбинацию и растерянный взгляд Веры.
– Налить щей, что ли, пока я тут? – поинтересовалась ведунья. – Или сам справишься?
– А… ты куда?
– Вот балбес! На работу, куда же еще?! Отдежурю – утром загляну. Не безобразничай тут без меня! Чтоб никаких подвигов, ясно? Сидишь, лежишь, питаешься и отдыхаешь. Даже на двор – только по нужде, прогулки тебе сейчас ни к чему.
– Танюш… – негромко позвал он.
– Ммм?
– Спасибо тебе!
– Ой, брось! – бойко отмахнулась она. – Не все же мне бумажки с места на место перекладывать? Даром целительства я, может, и не обладаю, но кой-чего умею же! И мне практика, и тебе польза. Так что нечего тут спасибкать. Впрочем… – Она остановилась уже в дверях, обернулась, задумчиво нахмурилась. – Если все же надумаешь отблагодарить – а ты ведь надумаешь, я тебя знаю! – так вот: чтобы твои порывы не оказались напрасными, я тебя кое о чем попрошу. Не сейчас, конечно, а как на ноги встанешь.
– Что случилось?
– Да ничего не случилось, Жень, не бери в голову. Просто дело такое… деликатное. Сама я не справлюсь, а чужому такое не поручишь…
– Таня, – обеспокоенно привстал Угорь, – ну-ка, давай-ка рассказывай!
Ползли по половицам солнечные ромбы, кипели на плитке щи, жужжала вяло сражающаяся с оконным стеклом муха, покоем веяло отовсюду, и чувствовал себя Евгений так, словно целый месяц отдыхал в Пицунде. Вернее, организм себя так ощущал. Даже занимаясь магическим восстановлением после разного рода травм, полученных в схватках с нарушителями еще в будущность оперативником областного отдела, Евгению ни разу не удалось довести свое тело до такого идеального состояния. Хоть в пляс, хоть в бой! Вот только плясать нынче не хотелось совершенно, а боем не решить размолвку с Верой.
– Жень, поверь, ничего серьезного и срочного! Я бы, может, и сама справилась, да не знаю, с какого боку подступиться. Я же на сыщицу не училась!
– Так. – Угорь хлопнул себя ладонями по коленям. – Ты давай-ка не стой в дверях-то, сядь и подробненько мне расскажи. С самого начала. А до дежурства времени достаточно.
Таня действительно вернулась в комнату, тихая и медлительная от задумчивости, покусывающая нижнюю губу и немножко растерянная. Но садиться не стала – прошла для чего-то к голландке, прижала ладони к шершавой беленой поверхности, будто бок у печки все еще был теплым, а ей непременно хотелось согреться. Так она и начала свой рассказ, стоя спиной к Евгению.
– Со мной тут совершенно случайно познакомился один парень… ну, еще до всей этой истории с Неваляшкой. Он не Иной, обычный человек.
– Здесь познакомился, в райцентре?
– Нет, в Томске. Он меня после работы встречал, до дома провожал…
– Подкарауливал, что ли? – спросил Угорь, мысленно перебирая имена ребят из областного отдела в Томске, которые могли бы взять на себя охрану ведуньи.
– Ну, почему сразу подкарауливал? – То ли Евгению показалось, то ли Танюша и впрямь была смущена. – Просто встречал.
– Что значит – просто? Нет, Танечка, раз он за тобою следил, раз он преследовал…
– Жень, ты издеваешься сейчас? Никого он не преследовал! Мы с ним в разные места ходили… Вместе, понимаешь? Ну, чего ты молчишь?
– Пытаюсь сообразить, какие у тебя с ним могут быть дела.
– Ну, какие дела, Женька?! – с отчаяньем воскликнула девушка. – Любовь у нас с ним!
Угорь изумился, но счел, что благоразумнее будет промолчать. Ну, любовь. Ну, всякое в жизни случается.
– Угоречек, ты вот сейчас совсем-совсем не смотри на меня, ладно? – взмолилась Танюша, нервно косясь на сидящего на топчане Евгения. – Я и так, наверное, ярче пионерского знамени, а тут еще и ты с немым укором…
– Я не с укором, – попытался оправдаться дозорный, – я просто не ожидал…
Девушка наконец отняла ладони от голландки, развернулась всем корпусом, всплеснула руками от досады, затараторила с горечью:
– Не ожидал он! Ну конечно, кому в голову придет, что молодым симпатичным ведуньям тоже бывает одиноко, что мы – такие же бабы, ничем не лучше и не хуже! Думаешь, мне не хочется семью завести? Да даже если и не семью – не сутками же на работе пропадать! Это ты готов не есть, не спать, с утра до ночи в кабинете сидеть да улицы патрулировать. Да и то – в кино-то с Верой захаживаешь, правда? И мне хочется… ну, чтобы и в кино не одной пойти, и по парку вдвоем прогуляться, и чтобы дома меня кто-нибудь из этих моих командировок ждал… А я ведь влюбчивая, Жень! В самом деле влюбчивая. Знаешь, как это трудно – в строгости себя держать, когда душа другого требует? Я вон даже в тебя успела влюбиться…
– Когда это? – вытаращил глаза руководитель районного отделения.
– Ой, да давно уже, – нетерпеливо отмахнулась Таня. – Ты и этого, чудак, не заметил. Ну и прошло само собою. Но не век же мне ждать да наблюдать, покуда все само собой проходить мимо меня будет?! Природа – она такая, она женского счастья требует!
Евгений призадумался. В женском счастье он абсолютно ничего не понимал. То есть, когда тебя тянет к человеку, когда ты уже влюбился, – тут все ясно. А вот так, чтоб сидеть и страдать о ком-то гипотетическом, пока еще неизвестном, но непременно прекрасном, и называть это дело ожиданием женского счастья… Нет, не понять ему этого.
– А тебя не смущает, что он – обычный человек?
– Смущает, – с готовностью согласилась Танечка. – Точнее, меня раньше это ужжжасно смущало. А потом поглядела – ты с Верой; туземец этот, друг твой Денисов, тоже с обычной женщиной живет; Крюков с Катериной. – Она в задумчивости потеребила рукав, затем решительно одернула и едва слышно произнесла: – Я тоже хочу.
– Слу-ууушай, – протянул Евгений; он и сам не помнил, у кого подцепил манеру растягивать это слово, но уже не раз замечал, как употребляет его. – Ну, если тебе мой совет нужен…
– Нет-нет-нет! – горячо заговорила Таня, мотая головой. – Я же понимаю – одинокий мужчина в таких делах плохой советчик. Ты уж прости, но если ты целый год с Верой не можешь разобраться – где уж тебе меня поучать? Ой… Это ничего ведь, что я опять про тебя с Верой, да еще и в таком ракурсе?
Евгений сник. Лихо она его на место поставила! Якобы оговорилась. Якобы случайно у нее, болтушки эдакой, вырвалось. А на самом деле?
А на самом деле Танечке было больно и стыдно – она ведь только что перед ним наизнанку выворачивалась, о самом сокровенном рассказывала в запале. Во влюбчивости своей призналась, в несуразном для девушки ее возраста и внешности одиночестве, в недавно возникшем чувстве к молодому мужчине. Теперь раскаивается, глупая. Хотя понятно: такое с мамой принято обсуждать или лучшей подружке на ухо шептать, но, видно, не было у ведуньи возможности выговориться кому-то по-настоящему близкому, не нашлось более подходящей кандидатуры, вот и доверилась Евгению. А сейчас вдруг опомнилась и, без сомнения, корит себя, и злится, и неловкость испытывает, оттого и укорот ему устроила, оттого и дерзила – сбежать надумала, вот и подыскала повод повздорить. А сбежать ей очень хочется, потому что невмоготу перед ним стоять еще более обнаженной, чем днем, и щеки распунцовелись дальше некуда, и слезы стыда вот-вот из глаз брызнут.
Покивав собственным мыслям, Угорь едва не потянулся в Сумрак, намереваясь «погладить» ауру девушки, успокоить ее, заставить сердечко стучать чуть медленнее и тише, выкинуть из мыслей никчемное смущение. Едва не потянулся – но вовремя опомнился: нельзя пока в Сумрак, не был еще снят запрет. Как можно станет – Сибиряк оповестит.
– Ты чего? – Таня, терпеливо дожидавшаяся его реакции на свою бестактность, в итоге не выдержала. – Обидела я тебя, да? Вот я дрянь такая! Ну, прости, Угоречек, прости дуру! Все, я убежала с глаз долой…
– Сто-ять! – по-военному скомандовал Евгений, и Танюша послушалась, вновь остановилась на пороге.
Все необходимое Угорь выяснил буквально за три минуты – где и при каких обстоятельствах познакомились, сколько раз встречались, куда ходили. Со стороны выглядело если и не идеально, то вполне добропорядочно. Очаровательный и обходительный молодой человек не позволял себе ничего лишнего, однако… Однако было в нем что-то, что беспокоило Танюшу, какое-то несоответствие внешнего внутреннему. Посмотреть сквозь Сумрак она сперва постеснялась: неловко это как-то – прощупывать ауру обычного человека, который к тебе так замечательно относится. Тут Евгений ведунью прекрасно понимал, поскольку сам крайне трепетно относился к этому вопросу в отношениях с Верой.
В общем, все бы ничего, но в последнем телефонном разговоре, когда Танечка сообщила примерную дату своего возвращения в Томск, молодой человек пригласил ее в гости – знакомить с мамой. А знакомство с родителями – это шаг куда более ответственный, нежели спектакль в областном театре; здесь уже хочется понимать, действительно ли это тот самый мужчина, с мамой которого тебе придется в будущем общаться. Отказаться от похода в гости, повременить, отложить на неопределенный срок? Но не обидит ли это парня, который так мило ухаживал и искренне радовался ее скорому возвращению? Мало того что просто расстроится, так еще и (вот ужас!) может подумать, что Таня – легкомысленная особа, которой развлечений вполне достаточно и которой чужды серьезные отношения. Но и принять приглашение – значит дать повод думать, что ты готова перевести отношения на какой-то новый уровень.
Ситуация усугублялась тем, что именно сейчас воспользоваться возможностями Иной Танюша не могла. Впрочем, как и Евгений. Оставалось надеяться, что через пару дней бурление Сумрака утихнет, и тогда оперативник, обладающий в подобных делах куда большим опытом, сможет разобраться, что же так царапает ведунью, что же ее настораживает в своем новом знакомом.
На том и порешили. Клятвенно пообещав Тане никому не рассказывать о ее просьбе, Угорь наконец позволил сотруднице Ночного Дозора отправиться на службу.
Вечерело. Послонявшись по комнате, но так и не найдя себе занятия, Евгений окончательно затосковал. Дурацкий день. Долгая дорога, возвращение, постыдная, унизительная немощь, непонятные восстановительные процедуры в исполнении ведуньи, появление Веры в самый неподходящий момент, все эти разговоры с Танечкой об ожидании счастья и проблемах одиночества…
Дозорный уже и не помнил, когда в последний раз оказывался настолько не у дел, всегда находились хоть какие-то занятия. Сейчас они стали бы действенным средством, чтобы отключиться от переживаний и перевести мысли в рабочий режим, однако заняться было попросту нечем. Даже книжку не почитаешь, поскольку настенная полочка абсолютно пуста, если не считать букетика пластмассовых ландышей и фарфоровой собачки, оставшихся от предыдущих постояльцев. А ведь впереди ночь! Мало того что ночами Евгений привык бодрствовать, так еще и выспался сегодня днем с запасом! В патруль ему нельзя, даже просто гулять Танюша покамест запретила. Эдак и свихнуться недолго, особенно если постоянно думать о ситуации с Верой.
Казалось бы – чего тут думать?! Подойти, поговорить, объясниться. Жаль, Евгений не может пригласить Веру домой, чтобы познакомить с родителями, как тот неведомый молодой человек в Томске. Наверное, для девушки такое приглашение значило бы гораздо больше многих слов, которые могут быть сказаны.
Завтра, все завтра…
Но как быть с днем сегодняшним?
Совсем скоро начнут возвращаться из окрестностей Загарино остальные участники противостояния – Химригон, Остыган Сулемхай, Качашкин со своей гвардией и все прочие местные Иные. Быть может, уже завтра руководство Дозоров оповестит о том, что Сумрак успокоился, и это будет означать, что от Темных снова можно ждать неприятностей. Пожалуй, на радостях те могут разойтись не на шутку. И как же ему в такой ситуации выкроить время для поездки в Томск, как помочь Тане? Нет уж, если ехать – то только сейчас! Все, что необходимо для проверки, она ему уже сообщила. Он может вылететь ночным рейсом в область, утром быстренько выяснить интересующее и к вечеру вернуться. У него – законный выходной, так что это исключительно его дело, как сей выходной провести. Ну и что, что Танечка велела ему сидеть дома и набираться сил? Он прекрасно себя чувствует, он отдохнул, он отоспался – так почему бы ему не провести коротенькое расследование? Тем более что объект – даже не Иной.
* * *
Дворник был огромен и обладал довольно примечательными, почти негритянскими губами, сейчас сурово поджатыми. Угорь, широко раскрыв глаза, изумленно и беззастенчиво пялился на него, пока рассвет, сторожко оглядываясь и замирая на каждом шагу, входил во двор. Мужчина вроде едва-едва пошевеливал плечами, но амплитуду и ускорение своей метле придавал такие, что невольно вспоминались русские богатыри, мечами, палицами, а то и простыми оглоблями обращавшие толпы врагов в бегство. Густой россыпью взметающаяся в воздух после каждого замаха листва лишь усугубляла ассоциацию. Евгений даже переменил положение, сел на лавочке полубоком, чтобы удобнее было любоваться.
Дворник наконец тоже приметил его, буквально на долю секунды замедлил движение, а затем продолжил уборку подъездной дорожки как ни в чем не бывало. Медленно, но верно он приближался к детской площадке, на которой расположился Угорь.
Небо светлело, поднималось выше крыш новых многоэтажек. Тонкой работы серебристый иней, покрывающий остатки травы, бледнел и «потел», обращаясь невесомыми облачками пара и подвижными капельками, шустро скользящими вниз по стеблям, будто спешащими спрятаться в невидимые норки. Тишина могла бы звенеть в прозрачном сентябрьском воздухе, если бы не шипела и не шуршала, подчиняясь ритму, заданному метлой.
Наконец дорожка вдоль дома была выметена, дворник поравнялся с лавочкой, остановился напротив, положил обе ладони на верхушку толстого черенка и принялся недовольно разглядывать Евгения. Вывернутые негритянские губы были по-прежнему строго поджаты, кустистые брови сдвинулись к переносице. Теперь возникла совсем другая ассоциация – он словно явился из тех времен, когда дворник по праву считался старшим в доме и во дворе, следил не только за чистотой, но и за порядком и безопасностью, разбирался с непрошеными гостями и бродягами, а при случае, не дожидаясь городового, сам мог запросто скрутить воришку или хулигана. Дворников слушались, дворников уважали и побаивались. Вот и сейчас Угорь на мгновение ощутил себя нарушителем, вторгшимся на подведомственную такому хранителю порядка территорию. Оробеть, может, и не оробел, но дальнейшее развитие ситуации предсказать бы уже не рискнул.
– Здравствуйте! – вежливо проговорил дозорный, с интересом ожидая реакции.
Дворник, однако, еще некоторое время молчал, сверля Евгения недобрым взглядом. Затем пробасил:
– А чего это вы, гражданин, к примеру сказать, никуда не идете? Ежели подустали да отдохнуть присели – так ведь уже передохнули, наверное, а? Немножко посидеть – оно, к слову упомянуть, не возбраняется. Или ждете кого?
Угорь, невольно перенимая деревенскую манеру собеседника, задумчиво нахмурился, посмотрел куда-то вдаль, словно прислушиваясь к доносящемуся оттуда ответу, пошевелил беззвучно губами, затем с медлительной доверчивостью произнес:
– Тут ведь как? Сразу-то и не скажешь. С одной стороны, как говорится, жду. А ведь с другой стороны, ежельше разобраться, то, может быть, и дождался уже. Может быть, фигурально выражаясь, вы – как раз тот, кто мне нужен.
– Это как так? – вздернул кустистые брови дворник. – Как можно ждать, сам не знаю кого? Это вы меня, гражданин, к слову сказать, в заблуждение хотите ввесть! А ну-ка документики-то покажите свои!
– Всему свое время, уважаемый. Документики я вам покажу всенепременно, потому как человек вы такой, что я и сам испытываю внутреннюю потребность вам их предъявить. Но тут ведь как? Вдруг вы откажетесь оказать содействие? Тогда, ежельше разобраться, документы я должен показать не вам, а тому, кто содействие оказать не поленится и не побоится. Согласны?
Даже если дворник был не согласен со сказанным, высказать это он не рискнул. Слово «содействие» – оно такое, обязывающее. Мало ли что за тип сидит в засаде, мало ли кого он караулит? Вот так поднимешь шум раньше времени – а потом себе дороже выйдет. Поэтому сначала лучше вникнуть в суть, а потом уже принимать меры.
– Ну? – требовательно прогудел могучий дворник.
– Хорошо ли вы знакомы с жителями этого дома? – деловым тоном осведомился Угорь.
– Десять лет тут обретаюсь. К примеру сказать, ежели кто-то новый въехал, так похуже знаю. А ежели, к слову упомянуть, давненько проживають – так получше.
– Стало быть, вы можете быть мне полезны, – после паузы, с нарочитым сомнением оглядев фигуру собеседника, протянул Евгений. – Кооперативный гараж неподалеку знаете?
– На Энгельса? – пошевелив бровями, уточнил дворник.
– Ага, на Энгельса, за пятым домом. Наверное, слыхали, какие люди в том доме проживают? – Угорь воздел глаза в небесную высь и многозначительно присвистнул. – Недавно одна семья, фигурально выражаясь, съехала на новое место жительства, освободив в том числе и гараж в кооперативе. В управление тут же поступило несколько заявок, как говорится, от претендентов. Тут ведь как? Благосостояние советских граждан растет, автомобилей с каждым годом выпускается все больше, это мы понимаем. Но ведь к таким людям, – Евгений снова воздел очи, – абы кого не присоседишь, верно? Понимаете меня, уважаемый? Вот и поручено мне разобраться, что это за претенденты такие. Вдруг они, теоретически выражаясь, скандальные или неблагонадежные? – Угорь ткнул пальцем в метлу, на которую по-прежнему опирался собеседник. – Вдруг мусорить станут? Вот я и хожу, выясняю, разбираюсь. Вчера на Шоссейной улице дежурил, справки наводил, нынче вот тут сижу.
Дворник поразмыслил над сказанным, разнял чрезмерно выпуклые губы:
– И кто же из наших, к примеру сказать, в тот гараж навострился?
Угорь, сохраняя деловитость и вместе с тем оставаясь подстроенным под деревенскую размеренность богатыря, неспешно залез во внутренний карман пиджака, вынул аккуратно сложенный шуршащий листок, сделал вид, что сверяется с записями.
– Жильцы шестьдесят седьмой квартиры, Серпинские Захар и Наталья. Судя по годам рождения – скорее всего мать и сын, а не супруги.
Дворник хмыкнул и нахмурился.
– Что это вы примолкли, уважаемый? – участливо спросил оперативник. – Неужели все-таки неблагонадежные жильцы?
Мужчина повздыхал, покряхтел, затем сделал пару шагов и присел на ту же лавочку, на которой располагался дозорный.
– Это они, значится, машину приобресть надумали… Ну, что же, дело это, к примеру сказать, правильное. Особливо ежели благосостояние, как вы, гражданин, подметили, у советских людей растет.
– Что же вас смущает?
Дворник снова хмыкнул, провел шершавой ладонью-лопатой по лбу, встряхнулся.
– Я, к слову упомянуть, об жильцах никогда ничего плохого, окромя хорошего, не говорил. И теперь говорить не стану.
Теперь уже хмыкнул Евгений, убрал сложенный листок с именами в карман, поднялся и, добавив в голос металла, произнес в пространство:
– Значит, плохое за ними имеется. Ну, мне этого вполне достаточно, чтобы оформить отказ. А остальным пускай занимаются компетентные органы. Большое спасибо за информацию и, как говорится, за содействие!
– Нет, гражданин, вы погодьте, погодьте! – забеспокоился дворник, поднимаясь вслед за дозорным. – Я же вам ничего и не сказал, а выходит так, что я Серпинским сделал, натурально сказать, пакость! Вы так не надо, гражданин, вы сплеча-то не рубите! Я, к слову упомянуть, человек простой, необразованный! Мало ли что мне они не по ндраву, так ведь обшчественный порядок не нарушають, за мусор исправно оплачивають, на собрания в ЖЭК ходють…
«Ишь ты! – с усмешкой подумал Евгений. – Совестливый какой богатырь попался!» Собственно, на то и был расчет.
– Ну, тогда рассказывайте, а мы уж разберемся.
– Да так-то, что называется, ерунда. Ежели подумать, кто я такой? Ежели вдруг кто не хочет со мною здоровкаться – так закона такого нет, чтобы с дворниками непременно надо было здоровкаться. А что свысока глядят, а то и вовсе нос воротют – так работа у меня, к примеру сказать, не шибко чистая. И отворачиваться от того, кто мусор собирает да снег с грязюкой чистит, приличным людям, к слову упомянуть, не возбраняется. Но ежели ты чуть что бежишь к этому дворнику за помощью – так будь добр хотя бы отблагодарить! – Мужчина раздосадованно цыкнул зубом, покачал головой. – Я ведь, к примеру сказать, жильцам завсегда бесплатно помогаю – кому дверь вскрыть, как ключи потеряли, кому шкаф старый разобрать да на помойку вынести, как своих мужиков в дому нетути. Ну, так они – жильцы, стало быть, – и относятся ко мне соответствующе. Егор Палыч то, Егор Палыч се, вот те к праздничку рюмочку беленькой, вот те яблочек с собственной дачи, а иногда ведь и рублик в карман сунут – из уважения и благодарности. А вот, к слову упомянуть, кто и не улыбнется тебе ни разу, и уважения никогда не проявит – те мне, стало быть, не по ндраву.
В надвигающемся утре смущенное басовитое гудение дворника напоминало то ли прибывающий пароход, то ли церковное песнопение – громко, мощно и с редкими-редкими сменами тональности. Как бы Серпинские в окошко его жалобы не услышали!
– Поконкретнее, пожалуйста! – вполголоса, тоном не то сплетника, не то шпиона попросил Угорь.
Дворник пуще прежнего выпятил негритянские губы, сжал черенок метлы так, что побелели костяшки.
– Да вот надысь – замок дверной у них сломался! Ведь ежели ты мужик с руками – так возьми да замени! Нет, к слову упомянуть, зовут Егор Палыча. Егор Палыч, опять же, никогда не отказывает. Что же? Поменял замок, а они бы хоть спасибо мне, я уж молчу про, к примеру сказать, рубль за труды.
– Да уж, вредная какая семейка! – признал Евгений. – А что не оплатили вам работу – так, может, трудная финансовая ситуация у них?
– Какое там! – с досадой повел могучим плечом дворник. – Вы бы видели, гражданин, их квартиру. Я, пока замок-то вставлял, покосился влево-вправо – и в кухне тиривизер, и в зале. А уж музыки в дому – я и в «Культтоварах» столько не встречал! И для пластинок музыка, и для катушек с пленкой, как у маво внука, и радиола, и приемник с ручкой, чтобы с собою в дорогу брать… В калидоре на вешалке два фотоаппарата «Зенит» висят – эвона, два! Одеваются оба красиво, у Натальи-то Викторовны штук пять осенних польт, то и дело меняить. Теперича вон машиной надумали обзавестись… За гараж заплатить – нет финансовых ситуаций, а рубль за замок – есть ситуация?!
В общем-то Евгению уже и этой информации было вполне достаточно. Как бы замечательно ни ухаживал за Танечкой Захар Серпинский, а невежливый, напыщенный, неблагодарный по отношению к другим скупердяй – явно ей, Светлой, не пара. Впрочем, обиженный на жильцов шестьдесят седьмой квартиры Егор Палыч мог кое-что и преувеличить. Случается такое, что простым людям слишком активно не нравится интеллигенция, особенно заметно обеспеченная по сравнению с ними. Интересно, где же работают Серпинские, раз могут позволить себе всякую «музыку», как выразился дворник? Ладно, про кооперативный гараж и машину Евгений сочинил на ходу, а вот его собеседник не был похож на того, кто так же с ходу сочинил бы про телевизоры и радиолы. Зажиточность, конечно, не порок. Но и не повод воротить нос от простого люда.
Да и довольствуется ли ведунья столь краткой и поверхностной характеристикой семьи – вредные и прижимистые? Вряд ли она именно это имела в виду, когда говорила о несоответствии внешнего внутреннему. Такие досадные мелочи она и сама бы обнаружила, да и разобралась бы с ними без труда, без привлечения посторонних. Видимо, было что-то еще, и значит, нужно проверить детальнее.
Легко сказать – проверить. Рисковать и соваться в бурлящий Сумрак, чтобы оттуда прочитать ауру Захара, страшновато. Евгению хватило нескольких секунд в тот момент, когда Ворожей-Неваляшка «приводил воды в движение» с целью «ополоснуть всю Землю»: именно такими словами в легенде-пророчестве обозначались его действия, направленные на восстановление энергетической целостности слоев Сумрака. На деле же Неваляшка не просто заставил энергию перетекать с более насыщенных слоев на те, где образовались прорехи-аномалии, но и запустил по всей планете нечто вроде сумеречного торнадо – опять же с целью перераспределения неравномерно накопленной Силы. Ведь где-то на планете – посреди пустынь и морей, например, – магическая энергия практически не тратится, поскольку не так уж много на свете Иных-отшельников и Иных-путешественников. А где-то – в крупных городах с мощными отделениями Дозоров или там, где совсем недавно проходили масштабные столкновения, – Сила расходовалась в гигантских количествах. Как выяснилось, ее источник не то чтобы не бесконечен, но может локально «пересыхать» в тех местах, где спрос на магию значительно превышает возможности самовосстановления запасов, где скорость потребления гораздо выше скорости циркуляции Силы по любому из слоев. Вот Ворожей и «взболтал» Сумрак в месте повышенного риска, а заодно решил аналогичным образом «встряхнуть» и всю Землю. Ну, решил – это весьма условно. Вряд ли Неваляшка обладал собственной волей. Скорее он исполнял волю Сумрака, его породившего.
С порождением тоже момент довольно занятный. Ни Химригон, проживший на свете более четырехсот лет, ни Сибиряк, которому за пятьсот перевалило, никогда с подобным не сталкивались. Редко-редко Сумрак для реализации какой-либо цели воплощал в реальном мире некую сущность – к примеру, Дежурного по апрелю или то же Зеркало. Носителем воли Сумрака в таком случае становился Иной, обладающий набором подходящих качеств – скажем, неинициированный Иной без очевидной склонности к Свету и Тьме или Иной-пророк, являющийся проводником сформировавшегося в Сумраке знания о вероятностях. Но еще никогда доселе в роли носителя воли не выступал обычный человек. До сего момента было принято считать, что Сумрак вообще не может взаимодействовать с обычными людьми. Вернее, взаимодействие получалось анизотропным: человеческие эмоции стекают на первый слой, таким образом люди волей-неволей оказывают влияние на определенные процессы, проходящие за пределами реального мира. Да вот хотя бы взять синий мох – паразита, который обитает на первом слое и питается эмоциями, а люди об этом ни сном ни духом. Сильнее переживает человек – гуще разрастается мох. Чем не влияние, пусть и неосознанное? Обратного взаимодействия не случалось – Сумрак не мог вернуть людям их эмоции или наградить новыми. Не мог он оказать и более серьезного воздействия. До последних дней казалось, что для него людей как отдельных субъектов вообще не существует. Только Иные, будто посредники, могли, черпая энергию Сумрака, оперировать человеческими эмоциями, внушая радость или страх, желание или апатию. Могли подчинять, проклинать, избавлять от проклятий, уничтожать и спасать от смерти.
И вдруг главным героем развернувшейся драмы Сумрак назначает обычного человека – мальчишку без какого бы то ни было потенциала. В том, что Ванька, ставший носителем воли Сумрака, никогда не имел способностей, руководство Дозоров убеждал еще самарский маг Максим Максимович, давний знакомый Ванькиной семьи. В этом же все убедились, когда сущность Ворожея, осуществив свое предназначение, покинула тело парнишки. Конечно, обследование пока было поверхностным. Во-первых, Ваньку пришлось практически вытаскивать с того света – благо, цыганка Лиля, Светлая целительница невероятной силы, оказалась рядом в нужный момент. Во-вторых, к тому времени энергия Сумрака уже вовсю бурлила, вышвыривая в реальный мир тех смельчаков, которые попытались хотя бы заглянуть на ближайшие слои. И судя по всему, оказаться вышвырнутым посчастливилось не каждому: некоторые Иные, находившиеся поблизости от эпицентра противостояния возле села Загарино, бесследно исчезли. Хорошо бы, если бы просто сбежали, напуганные беспощадным Неваляшкой. Хуже, если не сумели выбраться из «водоворота» и развоплотились где-нибудь на глубинных слоях. В такой ситуации детально обследовать Ваньку не решился бы ни Сибиряк, ни Аесарон. Но Угорь не сомневался, что однажды до этого дело все же дойдет – Дозоры не выпустят студента из цепких лап, пока не разберутся, чем же он так приглянулся Сумраку. Или наоборот – чем не угодил. Ведь для Иного более или менее высокого ранга не составляет труда превратить человека в камень, животное или монстра, но никогда еще насыщенное энергией многослойное пространство не занималось этим лично. И если такое свойство у Сумрака все-таки имеется – о нем неплохо было бы узнать поточнее. На будущее. На всякий пожарный.
Более того: судя по последнему разговору, Сибиряк всерьез вознамерился провести масштабные научные исследования. По непонятному стечению обстоятельств, настоящих ученых среди Иных было исчезающе мало, но для определенных целей можно было привлечь и волонтеров из числа обычных людей. Чем отличается организм Иного от человеческого организма? Какой орган отвечает за наличие способностей? Где именно аккумулируется энергия для их реализации? Или способности – в неких свойствах психики? Было несказанно странным узнать, что никто, по сути, за тысячелетнюю историю сосуществования бок о бок людей и Иных не разобрался в этом вопросе. Или же многие пытались, но ответа не существует?
Что же тогда нащупал Хозяин общины в Загарино? По какому принципу создавалась симфония, сводящая с ума исключительно Иных?
Ох, много всего предстояло выяснить главе Ночного Дозора Томской области при помощи ученых и медиков… Угорь искренне надеялся, что не все из выясненного в процессе подобных исследований осядет в секретных архивах, не на все результаты наложит свой гриф Инквизиция. Интересно же! По сути, Иные сейчас находились на том же этапе познания своего окружающего мира, что и люди в дремучие Средние века: солнце восходит, светит, греет и закатывается за горизонт, и это само собой разумеется, и этим можно пользоваться, но почему это происходит, что являет собой этот процесс – таким вопросом задавались лишь единицы. Вечно растрепанный и рассеянный Сибиряк, похожий на студента-физика, как нельзя лучше подходил на роль дотошного зануды, которому непременно нужно докопаться до истины. И Евгений испытывал настоящий трепет, когда задумывался, у каких истоков он сейчас стоит наряду с Иными-современниками, какие грандиозные открытия все затеянное может сулить. Ведь первыми разгадать тайны Сумрака, вывести физические законы, по которым он существует и делится энергией с магами, – это все равно что первыми вывести на орбиту Земли искусственный спутник, первыми запустить человека в космос!
Воодушевленный такими мыслями, Евгений неторопливо направился к подъезду. Дело нужно закончить, а Угорь не мог считать его завершенным до тех пор, пока не взглянет на Серпинского, пленившего сердце доверчивой и романтичной ведуньи.
Дом был совсем новым по меркам Томска, в нем даже имелся лифт. Евгений не то чтобы побаивался этих механизмов, еще недавно бывших диковинкой для типовых зданий, но обычно предпочитал проглядывать вероятности, прежде чем войти внутрь: не перетрется ли трос подъемника, не застрянет ли кабина между этажами. Сейчас такой возможности у него не было, так что, вздохнув, он был вынужден положиться на волю случая. Едва лифт тронулся, оперативник почувствовал в груди слабое жжение, и даже не сразу сообразил, что оно – внешнее: в нагрудном кармане пиджака лежал один из охранных амулетов. Напрасно Танечка считала, что маги работают с Силой исключительно напрямую – служебных побрякушек в арсенале сотрудников Дозора тоже было достаточно, вот только подходили они для куда более радикальных мер, нежели лечение-восстановление. Вынув прозрачный стеклянный цилиндр, уже успевший прилично нагреться, Угорь напрягся. Амулет был предназначен для нейтрализации повышенного внимания со стороны Темных. То есть, скажем, признать в Евгении Светлого мага благодаря этому цилиндру мог бы только Темный более высокого ранга, а уж определить уровень и цели дозорного амулет скорее всего помешал бы даже Высшему. Сейчас кто-то настойчиво пытался прощупать ауру оперативника, влезть к нему в голову – и прикладывал при этом такие усилия, что раскаленное стекло, вбирающее всю направленную на хозяина энергию, грозило вот-вот треснуть.
Что же? Значит, кто-то спокойно рассматривает его через Сумрак? Значит, уже можно? А если можно уже не только рассматривать?!
Отшвырнув отработавший амулет, Угорь достал из кармана другой, универсальный для защиты от практически любой магической агрессии. Универсальный – значит не слишком мощный, но пару секунд он поможет выгадать. Лифт как раз подъехал к нужному этажу, еще миг – и автоматические створки начнут раздвигаться. Что там, за ними? Кто ждет Евгения на лестничной клетке? Скользнуть в Сумрак – и закрутиться в бурлящем «водовороте» Силы? Или остаться в реальном мире, понадеявшись на надежность амулета?
Времени на размышления не оставалось, и Угорь поднял с пола свою тень.
Последнее, что он увидел, – летящий ему в лицо файербол.
– Техотдел? Это Гранин. Подключите девятую лабораторию. Почему не можете? Вы, вероятно, не расслышали – это Аристарх Филиппович Гранин, заве… Чье распоряжение?! Экая нелепица… Подключите под мою ответственность, я завтра со всем разберусь… Да почему не можете-то?! Вы мне срываете важнейший опыт! Да плевал я на новые инструкции! Что? И на подпись под инструкцией тоже плевал! Я ведь доложу куда следует, милейший! Как ваша фамилия?
Аристарх шваркнул трубку на рычаги аппарата. Гнев переполнял его, но он попытался успокоиться, отдышаться и сообразить, как ему быть дальше.
Не далее как сегодня утром в институтском коридоре он совершенно случайно столкнулся с научным куратором редакции журнала «Автометрия» и шутки ради поинтересовался, все ли в порядке с рукописью статьи, которая была одобрена к публикации в пятом номере – то есть должна была выйти в ближайшие дни. Куратор мялся, отводил глаза и нес какую-то чепуху о преимуществах ионных газовых лазеров перед гелий-неоновыми. Что это значит, он, собравшись с духом, пояснил минуты через три. Статью Гранина завернули, вместо нее было решено опубликовать другую, об исследовании вибрационных характеристик. Аристарх натуральным образом застыл с раскрытым ртом: текст его статьи являл собой обобщенный анализ всех измерений, проводимых при помощи голографического интерферометра. Добротный анализ. Теперь же место этой работы заняла почеркушка новосибирских коллег всего об одном виде измерений – Гранин понимал, о каком тексте идет речь, поскольку ознакомился с ним еще в марте.
– А вам известно, что эта статья вторична? – наконец смог он выдавить из себя, все еще надеясь, что происходящее – неумный розыгрыш.
Куратор развел руками:
– Видимо, на данном этапе…
– А вам известно, – закипая, перешел в наступление Аристарх, – что авторы статьи ссылаются на старую информацию, взятую из переводных материалов? Вам известно, что наши исследования уже серьезно опередили и превзошли результаты иностранных коллег, на которые ссылаются в статье?
Куратор поджал губы и попытался протиснуться мимо. Вдруг испугавшись, Аристарх сбавил обороты и ухватил его за локоть:
– Пожалуйста! Мне очень нужна эта публикация!
– У вас финансовые затруднения? – по-своему поняв жалобный тон ученого, с толикой презрения кинул через плечо куратор. – Обратитесь в кассу взаимопомощи.
Объяснять, что не в гонораре за статью дело, Гранин не стал. Выпустил локоть собеседника и долго смотрел ему вслед. Нет, не удастся напомнить миру о себе таким способом. Обидно было страшно! Снова перед мысленным взором проплыла холостяцкая, неуютная, не обустроенная комната в «малосемейке», снова почудились рыбные запахи и голоса шумливых соседей. Да удастся ли когда-нибудь избавиться от этого?! Получится ли хоть на шестом десятке лет пожить как приличный, нормальный человек?! Или беспомощного Ристашу и далее будут шпынять все подряд, задвигать, подсиживать, отбивать возлюбленных, лишать публикаций в научных изданиях?! В этот момент он нисколечко не сомневался, что отвергнутая рукопись – следствие какой-то закулисной борьбы, интриг и тому подобных мерзостей, которые были ему совершенно чужды. Была ли в этом цель унизить его? Вряд ли. Скорее его обобщенный анализ задвинули по многолетней привычке не замечать скромную персону заведующего лабораторией. Другие фамилии на слуху, другим авторам попасть на страницы журнала важнее – ведь они не сидят круглосуточно, как Гранин, в кабинете или лаборатории – о нет! Они день за днем напоминают о своем существовании, тратя на это львиную долю рабочего времени! Нет собственных материалов для публикации – не беда, ведь можно перевести чужую статью пятилетней давности! Или воспользоваться результатами исследований лаборатории Гранина – вон сколько пухлых папок с отчетами хранится в архиве!
Впрочем, уж если говорить начистоту – его нынешние исследования не шли ни в какое сравнение с теми, старыми, обозначенными в несчастливой научной работе. Значит, нужно поскорее забыть о неудаче и с новыми силами, с повышенным энтузиазмом броситься на изучение совершенно потрясающих перспектив, таящихся в сумрачном параллельном пространстве.
Так было утром. И вот теперь – еще один удар под дых.
О том, что рано или поздно его ночные «опыты» кто-нибудь может запретить, он догадывался с самого начала. Слишком уж нагло, слишком подозрительно. Ты можешь сколько угодно проявлять инициативу и работать внеурочно, но твои бессонные ночи одобрят только в том случае, если результат будет очевиден. А какой результат мог предъявить начальник лаборатории Аристарх Филиппович Гранин, если он даже обосновать цель своих дополнительных исследований не мог?!
Черт, черт! Как же обидно! Он был уверен, что для достижения устойчивости в эксперименте по перемещению в другое пространство ему оставалась буквально пара штрихов! Прервать опыты в самый решающий момент… Нет, нужно что-то придумать.
С досадой хлопнув дверью своего кабинета, Аристарх направился в лабораторию. Разумеется, бытовое электричество было подключено, но сколько бы он невротически ни дергал рубильник промышленной сети – лабораторная аппаратура оставалась обесточенной. Запитаться от обычной электросети? Чушь, она не выдержит нагрузки…
За неделю Аристарху удалось оптимизировать собранную на стенде схему. Теперь интересующие его блоки могли свободно отключаться и убираться в угол или под верстаки, подальше от посторонних глаз. При этом на стенде оставалась первоначальная схема, все еще проходящая калибровку – если верить дневным рабочим записям в лабораторном журнале. О турбулентности он уже даже не вспоминал, все свободное время посвящал изучению параллельного мира и упрощению способа перемещения в него.
Правда, полноценным изучением это можно было назвать с натяжкой.
Во-первых, исследуемое пространство было по-прежнему ограничено мрачным каменным помещением. С одной стороны, Гранин осторожничал. Конечно, хотелось выйти наружу и осмотреться, понять, что это за мир и кто его населяет, но удаляться от «лаборатории» с включенной схемой Аристарх пока опасался. С другой стороны, материала для предварительного знакомства и здесь хватало с избытком.
Во-вторых, собственно изучению мешали фантастические трансформации, происходящие с научной аппаратурой, которую Гранин пытался пронести с собой. Элементарный градусник (даже не специализированный, а обычный уличный, измеряющий температуру воздуха за окном) в момент перехода превращался в термометр Андерса Цельсиуса[11] с перевернутой шкалой. Невзирая на холод, который Аристарх, даже утепляясь, ощущал буквально каждым сантиметром кожи, «шведский термометр» настойчиво показывал семьдесят два градуса. Механический анероид, фиксировавший в Академгородке показания в районе семисот двадцати миллиметров ртутного столба, в параллельном мире выглядел старинным жидкостным барометром, упорно указывающим «сушь». Компас внешне оставался компасом, но его стрелка вообще никак не реагировала на положение прибора в пространстве, словно магнитное поле здесь отсутствовало. (К слову, морской секстан, который Аристарх видел на грубо отесанных полках в лаборатории другого мира, упрямо указывал вместо севера юго-запад.) С более сложными приборами творилась не менее загадочная чертовщина. С третьего раза Гранин научился протаскивать с собой фотоаппарат, вот только проявленная пленка не могла порадовать ничем, кроме черноты. Любопытства ради начальник лаборатории брал с собой амперметры, вольтметры, инфразвуковые частотомеры и плотномеры. Видоизменяясь, они переставали напоминать самих себя, однако стрелки их покачивались возле определенных делений, и Аристарх усердно, скрупулезно записывал в тетрадь все показания, что бы они ни значили. Цифры можно будет проанализировать потом, а сейчас самое главное – собрать как можно больше информации. Несколько раз случалось так, что, задержавшись со сбором данных, замешкавшись, Гранин возвращался в свою лабораторию в полуобморочном состоянии – настолько выматывало пребывание в ином мире.
Разумеется, он много размышлял над феноменом трансформации, противоречащим всем мыслимым физическим законам. Единственный аналог, который Аристарх мог подобрать, был из области психиатрии: так мозг, сталкиваясь с неожиданным явлением, незаурядной или предельно неприятной ситуацией, чрезмерно неправдоподобным или страшным объектом, преобразует передаваемую глазом картинку в знакомый, привычный, приемлемый образ. Срабатывает внутренняя защита – и мозг интерпретирует информацию так, как ему удобно или выгодно, но совсем не так, как оно есть в действительности. Гранину не хотелось думать, что проблема – в нем самом, поэтому он принял за аксиому то, что не его психика, а именно иное пространство визуально преобразует чуждые для себя предметы в нечто, максимально приближенное по своей сути или назначению. Оптический эффект такой. Ведь полупроводниковый лазерный агрегат, установленный на экспериментальном стенде в родной лаборатории, не переставал быть лазерным агрегатом – просто из-за границы, разделяющей два пространства, он виделся диковинным автогеном. При этом сам Гранин прекрасно знал, как должна выглядеть установка, его мозгу вовсе не требовалось замещать одну картинку другой. А вот в параллельной реальности, похоже, до открытия лазеров оставалась еще добрая сотня лет, посему и подсовывал иной мир гостю совсем другой образ.
Он пробовал перенести оттуда различные образцы, начиная с проб воздуха в пробирке и заканчивая отколотыми от стен кусочками каменной кладки и синеватым растением, активно реагирующим на каждое появление ученого. Увы – воздух при анализе оказывался самым обычным, каменная крошка в родном мире обращалась известковой и кирпичной пылью с чешуйками алкидной эмали, которой были выкрашены помещения в институте. А синий мох вообще бесследно исчезал при обратном перемещении.
Несмотря на то что время в двух реальностях текло по-разному, ночей Аристарху все равно не хватало. Слишком много всего хотелось узнать и попробовать. Он уговаривал себя действовать планомерно, не забегая вперед и не нарушая ход намеченных экспериментов. Скажем, он раз за разом проверял и убеждался в неизменности целебных свойств неприветливого мрачного мира: синяки и свежие порезы, которые Гранин намеренно наносил себе, практически мгновенно исчезали, затягивались, стоило лишь приложить к царапине или месту ушиба ладонь. Кончики пальцев коченели вдвое интенсивнее – но оно того стоило.
Он видел и мог проходить сквозь большинство стен. Он преодолевал длинный институтский коридор за доли секунды и мог наблюдать, как в фойе завязший во времени вахтер пытается донести до выпяченных губ большую кружку с чаем. Аристарха, смутно помнящего о служебной записке, поданной ветераном войны и героем труда товарищем Мурзиным в партком, так и подмывало недобро пошутить: забрать кружку и вложить вместо нее в руку старика что-нибудь мерзкое. Вот, наверное, воплей будет! Но до осуществления дело так и не дошло, а теперь и вовсе неизвестно, дойдет ли когда-нибудь. Без предельной нагрузки переход в другую реальность невозможен.
Вернее, пока невозможен. Все расчеты по энергетике Гранин вел, исходя из первичных условий – из тех самых, при которых впервые был запущен процесс. Так ли необходимы мегаватты для открытия небольшого портала в иной мир?
Разумеется, в перспективе ученому виделся портативный прибор, помещающийся в небольшом чемоданчике. Миниатюрная лазерная установка размером с ручной фонарь – не проблема, куда сложнее достать или разработать батареи повышенной емкости, которые позволят генерировать мощное электромагнитное поле необходимых параметров. Впрочем, еще пару дней назад думал Аристарх, все это придет позднее, когда Академия наук, а следом и весь мир узнает о его открытии, когда прославленному (благодаря Аристарху Филипповичу, конечно же!) Институту автоматики и электрометрии будет выделено дополнительное финансирование на изготовление «Прибора Гранина». Да что там институт! Разработке наверняка будет присвоена государственная секретность, как следствие – Гранина переведут в Москву, в знаменитый ФИАН, откуда он как изобретатель и руководитель темы станет наблюдать за технологами, инженерами-практиками и испытателями. Все силы, все ресурсы будут брошены на усовершенствование прибора!
Вот только пока он не мог обосновать, в чем суть его открытия, да и устойчивости процесса перехода добиться тоже не удалось.
Однако не зря его в свое время назначили руководителем экспериментальной лаборатории – уж кто-кто, а он-то не боялся трудностей, не чурался монотонности, обладал завидным терпением и не считал отсутствие результата поводом для прекращения опытов. Ему перекрыли кислород. Вернее, перекрыли источник энергии, который был ему необходим словно воздух, – ну что ж, придется выкручиваться.
– Думай, Ристаша, думай! – недовольным тоном посоветовал он сам себе и вновь с досадой дернул рубильник.
Тихо загудела аппаратура, засветились спокойным зеленым светом осциллографы. Не веря в эдакое чудо, Гранин затаил дыхание. Может, нерадивый сотрудник техотдела осознал, с кем имеет дело? Может, нагрузку на девятую лабораторию дали случайно, во время какой-нибудь пересменки? Может, отменили новые инструкции?
Аристарх даже не задумался, кто и каким образом мог бы посреди ночи отменить письменное распоряжение парторга. Он понимал только то, что судьба подарила ему еще один шанс, которым попросту необходимо воспользоваться.
Он и воспользовался: вынул из-под верстаков собственноручно изготовленные блоки, подключил к схеме. Возбуждение постепенно охватывало его, он заторопился, выставляя частоту токов накачки и готовя приборы, которые понадобятся ему сегодня там, по ту сторону объемной вязкой тени. Фактически, совершая сотню мелких, быстрых, лихорадочных действий, мысленно он уже был в параллельной реальности, в неприветливом сумрачном мире, и требовалось только щелчком тумблера подать нагрузку на стенд, чтобы переместиться туда физически. Именно по этой причине Гранин не сразу обнаружил присутствие в лаборатории постороннего. А когда обнаружил – выдворять непрошеного гостя или прятать лишние блоки было уже поздно.
Посторонний между тем в полном молчании шествовал по лаборатории, не обращая на ученого ни малейшего внимания. Он протискивался мимо стендов, осматривался, останавливался возле гальванометров с колеблющимися стрелками, с интересом наклонялся над верстаками, рассматривая многочисленные приборы и детали.
Его поведение и особенно молчание пугали, в них чувствовалась угроза. Аристарх мрачно, исподлобья наблюдал за вторгшимся в его владения человеком, пытаясь угадать, что последует за странной ночной экскурсией. Наконец заместитель секретаря партийного комитета остановился посреди лаборатории, скользнул равнодушным взглядом по лазерной установке, вздернул брови, придавая лицу невинное выражение, и улыбнулся:
– Все трудитесь, Аристарх Филиппович?
От тона, от улыбочки и общего напряжения, возникшего над экспериментальным стендом, словно мощное электромагнитное поле, Гранину сделалось совсем нехорошо. Струйка пота сделала зигзаг между восьмым и девятым позвонками, сердце застучало скорее и отчетливее. Неосознанным причесывающим движением он нервно провел пятерней по лысине.
– Ну, что же вы застыли истуканом? Давайте, хвастайтесь, демонстрируйте успехи!
Успехи? Что он имеет в виду? Что он хочет услышать? О чем догадывается?
– Давайте-давайте! – повторил Ким Эрастович, делая ладонью такой жест, каким строгий учитель требует у нерадивого ученика припрятанную шпаргалку. – Ну, что же вы? Стесняетесь? Или в самом деле нечего показать?
Гранин хмурился и покусывал губы, но все еще не представлял, что ему отвечать. Кима Эрастовича это, кажется, огорчило.
– Вот, значит, как… – Он приблизился на пару шагов и прекратил игру. Лицо его окаменело, даже глаза, не моргая, уставились четко в переносицу Аристарха. – Поставьте себя на мое место, уважаемый Аристарх Филиппович. Уж не знаю, за какие заслуги, но вам здесь долгое время выдавали авансы – в вашем распоряжении была экспериментальная лаборатория и практически неограниченные ресурсы. Я вправе получить ответ – как вы всем этим воспользовались, каковы результаты?
Интересно, если рассказать ему о турбулентности – он отвяжется?
– Не пытайтесь хитрить! – словно прочитал его мысли заместитель секретаря. – Сейчас вся ваша репутация и, вероятно, дальнейшая жизнь в науке держатся на тонкой ниточке. Вы нарушили все, что только возможно. Вот даже сейчас – разве вы не знали об инструкции, запрещающей вам пользоваться лабораторной техникой в ночное время?
– Меня с подобной инструкцией никто не знакомил, я не расписывался…
– Бросьте! – оборвал его Ким Эрастович. – Вам было известно о ее существовании. Собственно, я намеренно сегодня припозднился, чтобы понаблюдать, как вы среагируете на прямое распоряжение парткома института.
Только сейчас Аристарх сообразил, что не было никакой ошибки, когда в промышленной сети неожиданно снова появилось напряжение, никакая это не случайность. Вот этот человек – именно он устроил эту нелепую ловушку!
– Итак, чем же вы тут на самом деле занимаетесь, Аристарх Филиппович? Что скрываете от своих сотрудников, от непосредственного руководства, а теперь еще и от партии? Ах да, я же совсем забыл, что у вас ко всему советскому особенное отношение! Не так ли?
– Что за чушь?!
– Разве? – Ким Эрастович вновь оттаял лицом и вновь невинно вздернул брови. – Не вы ли, милейший Аристарх Филиппович, не так давно утверждали, что советской науки не существует?
От возмущения и ужаса Гранин окончательно онемел. Да, действительно, недавно он общался с коллегами, но и предположить не мог, что его высказывания передадут в партком, а там – извратят в таком чудовищном ракурсе! Вообще-то тогда Аристарх вел речь о безграничности науки, об отсутствии у нее национальной или политической принадлежности. Глупо называть закон всемирного тяготения английским на основании того, что его открыл британец; закон действует для всех – и для англичан, и для немцев, и для китайцев, и его принципы и следствия не зависят от того, носит ли человек комсомольский билет в кармане или свастику на рукаве. Это идеология может быть советской. Институты, ученые, изобретения, приборы – тоже, а наука – она общая, как атмосфера, как космос, как весь багаж накопленных человечеством знаний. Вот такую мысль развивал Гранин в присутствии сотрудников, да еще и в контексте того, что иностранные коллеги как раз прислали уведомление о своем скором визите в Академгородок – они прослышали о новых разработках в области лазерных допплеровских устройств и намеревались перенять опыт. Радоваться нужно было! Но кто-то не просто не порадовался, а поставил в уме галочку и при случае передал слова Аристарха… хорошо еще – в партком, а не в Первый отдел. Впрочем, как знать? Может, уже завтра его вызовут для серьезной беседы…
– Так на кого же вы работаете, Аристарх Филиппович? – ласковым тоном задал Ким Эрастович страшный вопрос, будто снова подслушал мысли заведующего лабораторией.
В стороне стрекотнули самописцы, оповещающие о том, что конденсаторы заряжены и, как следствие, стенд готов к очередному эксперименту. Гранин вздрогнул, Ким Эрастович же невозмутимо оглянулся, пожал плечами и снова уставился в переносицу собеседника. Да собеседника ли?! Кем виделся сейчас Гранин заместителю секретаря парткома? Преступником? Врагом?
Не отдавая себе отчета, Аристарх, будто сомнамбула, на ватных ногах подошел к схеме и щелкнул тумблером. Загудело, засветилось; потекла по стеклянной трубке жидкость, протянулись к ней едва видимые ниточки лазерных лучей. Гранин – напряженный, взмокший – расширившимися глазами следил за оживающими блоками и ждал, ждал… Оглушительно тренькнул встроенный в рукотворный блок звонок, заискрило в недрах генератора, вспыхнула мощная лампа – и на противоположной стене раскрылся нефтяной, каучуковый, объемный портал в виде силуэта самого ученого. Ким Эрастович с любопытством наблюдал за телодвижениями Гранина, но смотрел на стенд, а не на стену, поэтому если и заметил окно в иной мир – то лишь в момент, когда ученый уже шагнул в него.
Все звуки исчезли. Исчез яркий свет. Остался мрак, холод и нервное возбуждение, колотящее Аристарха Филипповича так, будто в его руках работал отбойный молоток.
За «марлевой занавеской» шагали по потолку ветвистые молнии, тянущиеся от древнего резонансного трансформатора и напоминающие лениво шевелящиеся лапки гигантского паука. Белые лезвия пламени надвое рассекали пространство от газовой горелки до полупрозрачной стены. Возле «трапезного стола» с кучей кованых шестеренок и корявых астролябий в нелепой, неестественной позе застыл Ким Эрастович. Вокруг него наблюдался светящийся ореол, кокон, полыхающий разными цветами, что в потерявшем краски мире казалось особенно невероятным. И Аристарх вдруг отчетливо «увидел» взаимосвязь оттенков призрачного ореола с эмоциями человека. Более того – он увидел нити, связывающие между собой его внутренние органы, и их влияние на эмоциональные нюансы. Вот этот оттенок – раздражение от того, что человек утомлен, хочет спать, но вынужден посреди ночи работать. Вот этот – личная неприязнь к зарвавшемуся ученому. Вот этот, бурлящий и сыплющий искрами, – по всей видимости, амбиции и радость от предвкушения скорой победы. А вот этот – ненавязчивая, но заметная боль, упругой нитью связавшая сознание Кима Эрастовича с сердцем. Аритмия? В груди постоянно колет? Сердечный приступ в недавнем прошлом?
При желании Гранин смог бы с этим разобраться – мрачный мир, как выяснилось, предоставлял для диагностики все условия. Но желание у него сейчас было совсем другое. Заместитель секретаря парткома напридумывал себе невесть что. И, положа руку на сердце, Аристарх готов был признать, что у Кима Эрастовича были на то все основания. Конечно же, заведующий лабораторией не работает ни на какую разведку и не продает научные разработки на Запад, но чтобы доказать это, Аристарху Филипповичу придется во всем признаться, поделиться своей тайной… а он пока не готов! Тем не менее он обязан что-то сделать, иначе… иначе влияния Кима Эрастовича окажется вполне достаточно, чтобы растоптать все то, что уже сделал и к чему стремился ученый.
И тут Гранина озарило: вне зависимости от того, как он поступит – рассмеется заместителю секретаря в лицо или посвятит в секрет перемещения в параллельное пространство, – тот все равно его уничтожит. Личная неприязнь, обида на то, что вот эту серую лабораторную крысу ценят больше, чем его, партийного работника… Рано или поздно – уничтожит. Загребет себе все лавры, сочинит правдоподобную историю о том, как под его чутким руководством…
В горле у Аристарха заклокотало: он не позволит снова унизить себя! Он не допустит повторения позора – как пять лет назад в клубе «Под интегралом», когда его смешали с грязью, сделали посмешищем! Его больше никто и ничто не сможет выбить из колеи!
Гранин сжал зубы и сделал шаг сквозь «марлевую» стену внутрь лаборатории. Это просто, это слишком просто – застывший во времени человек не видит его, не сможет сопротивляться, да и не почувствует ничего наверняка.
Аристарх погрузил трясущуюся руку в цветной кокон, окружающий Кима Эрастовича. Нашел упругую нить, связанную с болью, прошел по ней до самого сердца, ощупал его кончиками пальцев, а затем, обхватив ладонью, сжал изо всех сил.
* * *
– Телевизор «Славутич-203» стоимостью триста восемьдесят семь рублей восемьдесят копеек, взят в универмаге «Центральный» в кредит на пятнадцать месяцев гражданкой Сусловой Тэ Эн. Кредит оформлен год назад и пока не погашен. О, еще один телевизор! «Шилялис-401», переносной. Цена… неразборчиво. Взят восемь месяцев назад в магазине «Культтовары» гражданкой Вележевой А точка Ю точка. Кредит на год, пока не закрыт. Кассетный магнитофон «Вильма-302-стерео», цена двести семьдесят пять рублей…
Смутно знакомый голос вкрадчиво проговаривал названия телерадиоаппаратуры и фамилии владельцев. Евгению казалось, что длится это уже не первый час, но открывать глаза он все еще боялся. Может, это такое специальное место в Сумраке, куда после смерти попадают все Иные. Может, тут их, Иных, так пытают – зачитывая бесконечные списки приемников и магнитол. Или наоборот – заставляют бесконечно читать с листочка всякую подобную лабуду.
Мимо по дереву протопали шаги, Евгения коснулась волна потревоженного воздуха комнатной температуры. Ага, значит, он в квартире, и полы в ней – паркетные.
– Радиоприемник пылевлагозащитный «Геолог», цена восемьдесят девять рублей ноль две копейки, – обреченно вздохнув, продолжил некто. – Доставлен «Посылторгом» из Иркутска. Кредит на полгода оформлен гражданкой Овечкиной Зэ Эр. Полностью выплачен. Катушечный магнитофон «Астра-205»…
– Богданов, заткнись на минутку, а? – попросил Угорь.
Богданов действительно заткнулся, а потом издал клич, похожий на те, которыми славились индейцы в фильмах с Гойко Митичем.
– Женька! Очнулся! Молоток!
Угорь открыл глаза. Ну да, как он и предположил – он в квартире. И Евгений был готов дать голову на отсечение, что в той самой квартире, куда он и направлялся, прежде чем его вырубили. Вообще-то должны были испепелить файерболом, но отчего-то ограничились глубоким нокаутом. Будто огненный шар во время короткого стремительного полета успел напрочь остыть и врезался в лоб оперативника обычной металлической болванкой. Что тоже неприятно, если разобраться. Голова болела нещадно, в ушах пульсировало, подергивалось веко, да еще и знакомый сотрудник Дозора на радостях выражался слишком громко – в общем, состояние было не многим лучше, чем то, в котором он вчера (неужели только вчера?!) появился в родном кабинете.
– Кто меня?..
– Вырубил? – охотно подсказал Богданов.
– Спас!
– А, это Сибиряк. Он сейчас задержанных увез в контору, но обещал вернуться.
– Задержанных? – Угорь попытался приподняться на локте.
– У-ууу, ты тут целую малину накрыл, Жень! Двое – мать и сын.
– Двое – это еще не малина, – сердито пробурчал Угорь, садясь на диване, куда его пристроил, по всей видимости, спаситель. – И никого я не накрывал. Я тут вообще… – Он осекся. Если сказать, что по другому поводу, – любопытный Богданов заинтересуется и, не исключено, докопается до исконной проблемы. – Я только предположение проверял, рабочую версию. Так что деталей не знаю. Рассказывай.
– Короче, этот шкет, который сын…
– Захар Серпинский?
– А, ну ты все-таки в курсе, да? Он самый! Знакомился с девушками, охмурял…
– Он Иной? – неподдельно удивился Евгений.
– Не-е, обычный человек. Короче, знакомился, охмурял чисто по-человечески, кино-цветочки, все такое… – Временами Богданов начинал растягивать слова, произносить их вкрадчиво, с ленцой, словно довольный жизнью хитрый кот, вот и сейчас не о деле рассказывал, а будто сказку читал. – А потом в какой-то момент начинал обрабатывать: дескать, как же ты без телевизора-то живешь? Ведь столько всего показывают интересного! Ну или не телевизор, а вон, к примеру, швейная машинка Подольского завода – тоже нужная в хозяйстве вещь. Пораздумав, девушки приходили к выводу, что вообще-то техника в доме не помешает.
Угорь огляделся. Да, техники здесь было действительно навалом, не соврал дворник. Вот только трудно представить себе девушку, которая, увидев все это великолепие, решила бы взять в кредит еще одну радиолу. Богданов догадался, о чем думает коллега:
– Не-е, он до поры их сюда не приводил. Сначала гражданочка брала в кредит какой-нибудь магнитофон, и они вместе его слушали по вечерам у нее в квартире. Идиллия! И выглядит все со стороны чин чинарем, не прицепишься – не для себя же парень просил! Стоит агрегат, крутит катушки, услаждает глаз и ухо. Ни тебе вымогательства, ни воровства. Парень домой уходит – агрегат на месте остается… А потом он приглашал свою новую пассию познакомиться с мамой.
– А уж мама-то – точно Иная, которая заставляла девиц расстаться с приобретением, – покивал Угорь.
– Пф! – с превосходством фыркнул Богданов. – Рассыпается твоя рабочая версия, товарищ начальник! Мамаша тоньше работала. Да, Иная, Темная, близко к третьему рангу. На учете не состояла, очень уж осторожно себя вела. Если бы она серьезное воздействие над девушками учиняла – мы бы засекли рано или поздно. Так что никого она не заставляла.
– Но воздействия все же имели место?
– А то! Через пару дней после посещения этой квартирки новый магнитофон у девушки ломался. Ну или новый холодильник… как его? – Александр сверился со списком. – «Юрюзань», например. Ее идеальный ухажер, разумеется, брал на себя все заботы по доставке техники в мастерскую гарантийного ремонта, привозил оттуда квитанцию… а еще через пару дней влюбленные ссорились и расставались.
– Разумеется, ни в какую мастерскую техника не попадала, – догадался Евгений.
– Ну! – кивком подтвердил Богданов. – Что-то шло на перепродажу, что-то оседало здесь.
– А девушки исправно платили кредит, помня, что совсем скоро им вернут починенную аппаратуру, и забывая, что вернуть должны были уже давным-давно.
– Ну! Мамиными стараниями они два плюс два сложить не могли: кредит есть, квитанция есть, телевизора нет – но это, типа, и не обязательно. Так и жили. Дово-ооольные!
– Перебор!
– Почему? – удивился хитрый кот Богданов.
– Ты не можешь знать, довольные они или нет.
– Да уж вряд ли ночами места себе не находят.
Разговор сделался неприятным. Богданов видел в потерпевших обычных девушек, среднестатистических глупышек, которые попались на удочку предприимчивого парня, действовавшего в сговоре с мамашей-Иной. А Угорь видел на их месте Танюшу. Он помнил, как мучилась она в сомнениях, как терзалась – а ведь до основного обмана дело еще не дошло. Иная третьего-четвертого ранга обработала бы ведунью одной левой, тем более что и воздействие там копеечное. И шут с ним, с телевизором, который могла бы взять в кредит Танечка. Куда неприятнее то, что она чувствовала бы после расставания с Захаром.
– Ладно, Саш, оставим эту тему. Тут-то ты что делаешь?
– Опись произвожу.
– Вслух?
Богданов скривился и мотнул головой в сторону. Только сейчас Угорь увидел на угловом столике зависшее над листом бумаги «вечное перо». Сейчас оно терпеливо покачивалось в сантиметре от поверхности.
– «Самописец Розанова», – пояснил Богданов Евгению. – Регистрирует голосовую информацию в двух экземплярах: один здесь, другой – в кабинете у Темных. Я, значит, и за себя, и за их оперативников вынужден работать, представляешь?
– То есть Дневной Дозор при аресте не присутствовал?
– Присутствовал, присутствовал, не беспокойся. Все формальности соблюдены. Просто у них сейчас тоже нехватка сотрудников, вот они следом за Сибиряком и отправились в нашу контору – отстаивать права невинной пташки третьего ранга и ее сыночка. А мне оставили этот чертов самописец…
– Не ругайся, – механически сделал замечание Угорь и наконец обратил внимание на еще одну забавную вещицу, которая была принесена в этот дом явно сотрудниками Дозора.
Служебное заклинание «проныра» больше всего напоминало мячик для тенниса, только очень мягкий и мохнатый. Евгению постоянно мерещилось, что сквозь густую шелковистую шерстку временами посверкивают любопытные нахальные глазки размером с булавочную головку. Разумеется, никаких глаз у заклинания не было, но действовало оно как мелкая проворная зверушка – забиралось в разные труднодоступные места, подпрыгивало, как тот самый мячик, копошилось и шуршало, внезапно появляясь в поле зрения и столь же внезапно исчезая вновь. Как итог – «проныра» добывала хозяину максимальный объем доступной информации. В данном случае Богданову стоило только назвать модель радиолы, установленной внутри импортной «стенки», как заклинание принималось считывать все, относящееся к покупке. Точнее, вся-вся информация сейчас не требовалась, зато труднодоступный серийный номер изделия «проныра» быстренько отыскивала и сопоставляла с бланками, предназначавшимися якобы для передачи в ателье гарантийного ремонта. Сотруднику оставалось лишь озвучивать эти данные для «самописца». Да, если бы все это богатство пришлось ручками вынимать из ниш, переворачивать, разбирать на задних и нижних панелях мелкие цифры, а затем выискивать те же многозначные номера в солидной стопке квитанций и книжек сервисного обслуживания, которые Захар с мамашей кидали вперемешку в выдвижной ящик письменного стола… В общем, Угорь не позавидовал бы Богданову.
– Саш, а зачем они гарантийные книжки хранили? Не слишком ли беспечно с их стороны? А вдруг кто-нибудь обнаружил бы этакую кучу бумаг на разные фамилии?
– Пф! – вновь фыркнул Богданов и передразнил Евгения: – «Беспечность»! Скорее чувство полной безнаказанности. Уж отвести глаза или подкорректировать память всем гостям, случайно обнаружившим квитанции, мать бы сумела одним движением мизинца. Ну, почти всем, поскольку нас она в расчет не брала. На самом деле все банально: Захар говорит, опасался, что технике рано или поздно действительно мог понадобиться гарантийный ремонт.
– Предусмотрительный какой… Слу-уушай, я так понимаю, в Сумраке все устаканилось? Можно спокойно входить?
– Я бы на твоем месте не торопился, Евгений! – Из прихожей раздался еще один отлично знакомый голос, и в комнату, задев по пути дверной наличник, буквально ворвался Сибиряк.
Если бы Угорь не знал Сибиряка, он бы решил, что вот этот взъерошенный, растерянный, озабоченно шарящий по своим многочисленным карманам субъект забыл в квартире что-то ужасно важное и теперь спешно, в панике вернулся. Кроме дверного косяка, досталось еще некстати выдвинутой в центр комнаты напольной радиоле на четырех тонких длинных ножках, широкому подлокотнику дивана, с которого при появлении начальника поднялся Угорь, и угловому столику. «Вечное перо» при этом истерично скрипнуло по чистому листу и, затрепетав, прижалось к стене – видимо, решило, что кто-то покушается не столько на стол, сколько на сам драгоценный «самописец Розанова». Но это было отнюдь не покушение – просто глава Ночного Дозора Томской области не умел передвигаться по-другому. Во всяком случае, в замкнутых пространствах реального мира. Не переставая потирать ушибленные о разнообразные предметы обстановки места, Сибиряк наконец добрался до своего подчиненного и пожал ему руку.
– Как самочувствие? – деловито осведомился он и покопался в правом нагрудном кармане.
Угорь невольно потянулся к трещащей после удара голове, но на полпути остановил движение, виновато улыбнулся:
– Все прекрасно! Спасибо вам! – Последнее относилось не к вежливому вопросу Сибиряка, а к чудесному спасению Евгения.
– Не преувеличивай! – отмахнулся руководитель. – Ничего прекрасного. Чувствуешь ты себя скверно, а станешь чувствовать многажды хуже, если только попытаешься шагнуть в Сумрак.
Лицо Евгения вытянулось. Сибиряк оглянулся и, поправив очки, с подозрением уставился на покачивающееся «перо».
– Надеюсь, эта штука нас не слышит?
Богданов помотал головой:
– Никак нет! Как только Евгений Юрьевич очнулся, я прекратил опись. Самописец сейчас в режиме ожидания.
Сибиряк запустил кончики пальцев в задний карман брюк, задумчиво пошевелил ими, затем проговорил:
– Ну и замечательно.
Угорь все еще ждал объяснений, но руководитель, казалось, забыл, о чем только что велся разговор.
– Кис-кис-кис, – без эмоций произнес глава Ночного Дозора, провожая близоруким взглядом юркнувшую под диван «проныру». Затем вроде туда же, под диван, добавил: – Поедем, Жень. У нас еще дела есть.
Вопросы просто-таки вертелись на языке, но Евгений решил взять паузу. Раз начальник не захотел откровенничать в квартире – значит, на то были свои причины. Может, по пути станет разговорчивее.
Пока спускались в лифте, Угорь пытался определить, что именно в данной ситуации волнует его больше всего, в первую, так сказать, очередь. Каким образом и для какой цели Сибиряк оказался возле дома Серпинских аккурат в тот момент, когда Евгению потребовалась помощь? О Захаре и своих подозрениях Танюша никому, по ее же словам, не рассказывала – стеснялась. О том, что Угорь ночным рейсом отправится в Томск выполнять ее поручение, тоже никто не знал, даже ведунья. Однако Сибиряк спас его буквально на пороге квартиры Серпинских. Случайность, совпадение? Благодаря участковому оперуполномоченному милиции Денисову и всей истории с его внуком, зятем и Ворожеем Евгений перестал верить в какие бы то ни было случайности и совпадения. Что же получается – Сибиряк все это время следил за передвижениями руководителя районного отделения Ночного Дозора?
Далее – что это за дела такие, по которым они сейчас торопятся? Не Сибиряк ли в приказном порядке отправил Евгения отдыхать и отсыпаться, восстанавливаться и приходить в себя?
Ну и самое главное – что значили слова Сибиряка о самочувствии Евгения, которое при входе в Сумрак может многажды ухудшиться? Почему другим можно, а Евгению – нельзя?
Возле подъезда их ждало такси. То ли именно на нем Сибиряк примчался сюда обратно из конторы, то ли успел каким-то образом вызвать машину.
Руководитель назвал шоферу адрес, и Угорь встрепенулся.
– Там же вроде институт какой-то? – удивленно уточнил он.
– Не какой-то, а курортологии и физиотерапии.
– Там что-то произошло?
– Ровным счетом ничего, – совершенно сбив Евгения с толку, пожал плечами Сибиряк.
– А зачем же мы туда едем?
– Брать тебе направление на обследование и лечение.
– Зачем?
Сибиряк обернулся и пару раз изумленно моргнул.
– Как это – зачем? Чтобы оно у тебя было!
– Что было?
– В смысле?
Угорь почувствовал, как его мозг закипает. Стиснув зубы, он подышал носом, успокоился и наконец проговорил:
– Давайте с самого начала? Мы едем в институт курортологии…
– И физиотерапии! – веско добавил Сибиряк, воздев указательный палец.
– …чтобы получить направление на мое лечение…
– Обследование и лечение, дорогой мой Евгений! – воздев другой палец, дополнил внезапно ставший педантом начальник.
– Я болен?
– Очень! – доверительно сообщил Сибиряк.
– Ну, здорово. А чем?
– Кто его знает… – вновь пожал плечами глава областного отдела Ночного Дозора. – Обследование для того и необходимо, чтобы узнать, чем ты болен.
– Бред какой-то! – подумав, решительно мотнул головой Угорь. – А куда направление, в какую больницу, в какой кабинет хотя бы?
– В Новосибирский институт клинической и экспериментальной медицины.
– Час от часу не легче! – вздохнул Евгений. – А нашими силами меня вылечить – никак?
– Никак! – виновато развел руками Сибиряк.
Таксист тревожно покосился на «больного» пассажира в зеркальце заднего вида и заерзал.
– Смилуйся, государыня рыбка! – взмолился Угорь. – Можно мне узнать, что происходит? Доступно, без намеков и недомолвок!
Сибиряк пошарил в кармане куртки, поправил сползшие на кончик носа очки, подумал и разрешил:
– Спрашивай, что непонятно.
– Во-первых, почему вы здесь? Как вы вычислили, что я рано утром приду к Серпинским?
– Ничего я не вычислял, – просто ответил глава областного Дозора. – Утром, после дежурства, Танюша пришла тебя навестить и, не обнаружив своего пациента в постели, забила тревогу. В смысле – позвонила. Я был на месте, так что ее быстренько соединили со мной. Пришлось ей… хм… поведать мне вашу с ней тайну. Как и Татьяна, я пришел к выводу, что ты решил не откладывать дело в долгий ящик. Поспешил с ребятами по адресу, который мне дала Танюша, и подоспел, как видишь, очень вовремя.
– А Татьяне вы уже… сообщили?
– Сам сообщишь. Помочь-то она тебя просила, не меня, верно?
– Я же не справился, – угрюмо буркнул Угорь.
– Ты выяснил все, что требовалось? Верно? Вот и сообщай. А что сам полез в логово, без подготовки, без уведомления руководства и необходимых средств – так это к Таниному поручению не относится. Вот поправишься – я тебя на ковер к себе вызову, втык устрою.
– Хорошо, – покорно согласился оперативник. – А что с моим здоровьем? В смысле, почему это вы знаете о нем больше, чем я сам? Вчера Таня поколдовала надо мной, так что я чувствовал себя превосходно, пока меня не вырубили!
Сибиряк пошарил в одном кармане, в другом, затем с тоскою посмотрел куда-то вбок, на залитый робким и тусклым солнышком тротуар.
– Никто тебя не вырубал, драгоценный мой Евгений.
– Ну как же? – опешил Угорь. – А файербол?
– Не долетел. Я его заморозил. Тебя никто и пальцем не тронул.
– Но что же тогда…
– Сумрак, Жень, Сумрак. Ты попытался попасть на первый слой – и вот результат.
Угорь помолчал, пытаясь осознать услышанное. Что же это получается? Он же Иной! Иные – это те, кто умеет входить в Сумрак или хотя бы взаимодействовать с ним. Сумрак всегда бывал негостеприимным – там было холодно, мрачно, там жизненная сила расходовалась в десятки раз интенсивнее, так что даже на верхних слоях неопытному магу приходилось тяжко. Переход на каждый последующий слой требовал колоссального опыта, а глубинные могли быть губительны даже для магов высокого уровня. Но до сей поры Евгений не знал ни одного Иного, который не мог бы попасть на самый первый слой. И если путь туда ему теперь заказан, то, выходит, он уже не Иной? Или Иной, но какой-то неполноценный? И почему же это, скажите на милость, произошло? Когда?
– Ты не переживай! – постарался утешить его Сибиряк, но вышло как-то не слишком убедительно. – К сожалению, ты не один такой. Большинство наших, побывавших в Загарино, столкнулись с теми же трудностями.
– Наших?
– И Темных тоже, – хмуро добавил начальник. – Поначалу в Сумрак так и так никто не совался, поэтому проблему сразу не обнаружили. Буря буквально вчера улеглась – и тут посыпалось.
Поскольку речь шла о Загарино, у Евгения возникло сразу три версии.
– Великий Потоп? Неваляшка? Симфония?
– Сложно сказать, – признался Сибиряк. – Судя по всему, симфония. Вернее, все вот эти частоты и вибрации, из которых состоит звук. Что-то вошло в резонанс с чем-то, в итоге у всех, побывавших под воздействием музыки Михальчука, наблюдается… – он повращал свободной рукой в воздухе, – …подобие нервных припадков и обмороков разной степени тяжести. Если бы это было… – он повращал рукой в обратную сторону, – …обычное психическое расстройство, мы бы смогли обнаружить отклонения. Но физически все вы – вполне здоровы. До тех пор, пока не попытаетесь войти в Сумрак.
Дозорный отвернулся, уставился на мелькающие за стеклом деревья, дома, машины, причудливое переплетение света и теней на пороге надвигающихся холодов. Только вчера он рассказывал Танюше про Великий Холод и про ощущение наручников на собственных запястьях. Знать про магию, уметь ею пользоваться – и не иметь такой возможности. Трудно, очень трудно. Однако тогда всем было ясно, что запрет Инквизиции носит временный характер. «Арестанты» от Владивостока до мыса Рока надеялись на лучшее и ждали освобождения. В конце концов, можно было выехать в Африку, Америку, Австралию – выехать и убедиться в том, что твоя тень снова послушна тебе, что Сумрак – грозный и могучий властелин и вместе с тем испытанный инструмент – вновь впускает тебя в мир Иных, вновь повелевает тобой и служит тебе. А что сейчас? Чего ждать? Куда выехать? Вот это неощутимое, но такое коварное ранение – не смертельно ли оно? Неужели теперь удел Евгения – наблюдать за причудливым переплетением чужих теней, не имея возможности поднять свою?
– Моя аура… – подавив тревогу, спросил Угорь. – Я все еще выгляжу как Иной?
– Безусловно, Евгений! – Казалось, Сибиряк даже обиделся. – И ты, и десятки тех, кто осаждал общину, – вне всяких сомнений, Иные. И уровень ваш в ауре читается, и накопленный потенциал. Вот, кстати, потенциал у тебя сейчас жиденький. И это объяснимо – работал, выложился, а восстановить потраченную Силу возможности пока не было. Так, остаточки какие-то плещутся. Но саму способность управлять Силой ты сохранил в полном объеме! Не как те бедолаги, которых обработал Ворожей.
Евгению вспомнилось: две гигантские змеи, два монстра высовывают свои хищные морды из водоворотов, заменявших Ворожею ноги, вытягивают гибкие тела ввысь и оттуда, сверху, выцеливают очередную парную жертву… На его глазах таким образом потеряли Силу двое – Темный и Светлый. Потеряли навсегда, насовсем, без шанса восстановиться. Следующей такой жертвой должны были стать Угорь и руководитель районного Дневного Дозора Качашкин. И если бы не Лихарев, если бы не цыганка Лиля… Евгений передернулся.
– Значит, воздействие музыки Михальчука – сродни наложенным чарам? Нужно только разобраться, что это за чары, как они наложены и каким образом от них можно избавиться, – и все? И мы снова обретем способность входить в Сумрак?
Сибиряк помолчал, затем неуверенно покачал головой:
– Не все так просто, Евгений. Специалистов по чарам у нас хоть отбавляй, а вот тех, кто разбирается в физике… Звуковые волны определенных частот воздействуют на Иных катастрофически. Но как именно воздействуют и почему только на Иных? Скажем так: какую область мозга они поражают? Или не мозга, а, допустим, центральной нервной системы. Выяснив это, мы не только сможем помочь всем вам, но и наконец-то обнаружим реальное физическое или психическое отличие Иного от обычного человека.
– А если не обнаружите?
Сибиряк оглянулся на него, поправил очки, убрал правую руку в карман куртки и очень серьезным тоном возразил:
– С вами будут работать самые лучшие врачи.
Угорь не стал уточнять, каким образом узнали про определенные частоты. Он почему-то не сомневался, что выяснили это экспериментальным путем. Пока он ехал в машине из Загарино в ставший родным райцентр, пока Танечка лечила его, пока он летел в Томск и ждал рассвета на лавочке возле дома Серпинских – все это время Сибиряк и Аесарон, вместе или порознь, пытались разобраться, что же произошло с Иными, попавшими под воздействие творения композитора Михальчука. А сделать это можно было только одним способом – дать послушать симфонию тому, кого возле Загарино во время конфликта не было. Возможно, по заданию глав Дозоров наскоро собранные научные группы, сидя в звукоизолированных помещениях, наблюдали за тем, как реагируют на чужеродную музыку Светлые и Темные разных рангов, меняли темп и тональность, чтобы таким образом вычислить диапазон частот и ритм, пагубно воздействующие на психику Иных… Не далее как сегодня ранним утром Угорь с восторгом и трепетом думал о том, что может стать свидетелем и даже соучастником зарождения научного подхода к познанию Сумрака. Сейчас он уже не был уверен, что хочет являться таким свидетелем. Слишком уж болезненные и негуманные методы исследований ему мерещились. Более того – теперь и сам он с приличной долей вероятности из разряда современников-созерцателей грядущих открытий перейдет в разряд подопытных кроликов. Ведь если он действительно болен – его надо лечить. А как и чем лечить – пока непонятно. Стало быть, начнутся всевозможные эксперименты…
– Так куда, вы сказали, мне требуется направление? В Институт клинической и
Сибиряк промолчал.
* * *
На деле все оказалось не так прискорбно, как выглядело на словах. Томский НИИ курортологии и физиотерапии давным-давно разрабатывал различные методики и лечебные технологии реабилитации. Здесь изучались как природные факторы – например, оздоровительное действие радоновых вод и иловых грязей, – так и влияние на организм человека электромагнитных волн и механических колебаний звукового и инфразвукового диапазона. В годы войны на базе НИИ размещался эвакогоспиталь, и, как прочитал Евгений на информационном плакате в холле, тут прошли лечение и реабилитацию более пятидесяти тысяч раненых солдат и офицеров. Это впечатляло. Значит, подход у здешних медиков серьезный.
Правда, собственно оздоровлением своего организма Евгению придется заниматься не здесь, а в Новосибирске: руководство НИИ предложило своим коллегам из Института клинической и экспериментальной медицины исследовать звуковые вибрации для профилактики и лечения нестандартных расстройств. Угорь был уверен, что тут не обошлось без вмешательства Дозоров. Видимо, признав свое бессилие в данном вопросе или намереваясь идти к решению двумя разными путями, Сибиряк «убедил» это самое руководство. Иначе как объяснить тот факт, что в Советском Союзе, в двух солидных научно-исследовательских заведениях, вдруг заинтересовались горловым пением шаманов и ритмом, задаваемым ударами по бубну в процессе камлания?
Как бы то ни было, в Новосибирск сейчас съезжались все те, кто пострадал во время штурма общины, а также те, кто раньше в этой общине обитал.
– Задание тебе, драгоценный мой Евгений, будет такое, – напутствовал Сибиряк, когда стопочка сопроводительных бумаг была собрана (Угорь поразился количеству бланков с печатями: зачем, для чего?! Разве нельзя было просто внушить докторам в Новосибирске, что это – настоящие пациенты, которые находятся на лечении? Тем более что так оно, по сути, и есть. Неужели Сибиряк подстраховывается на случай какой-нибудь внезапной проверки со стороны людей? Или, может, хочет, чтобы все было официально, чтобы результаты исследований стали общественным достоянием, попали не только в архивы Иных, но и в человеческие медицинские справочники?). – Ты поправляться – поправляйся, но и о работе не забывай. С тобою в одном здании окажутся не только твои коллеги, но и фигуранты по нашему делу. Разумеется, мы их опросили – как оказались в общине, чем там занимались, какова была итоговая цель? И метки всем проставили, чтобы не сбежали куда глаза глядят, чтобы не вышли на Хозяина, буде тот решится повторить задуманное и построить свой совхоз в другом месте. Но, сам понимаешь, без протокола что люди, что Иные бывают куда разговорчивей. Смотри, слушай, запоминай, анализируй. Разрешаю даже слегка провоцировать, вынуждать на откровенную беседу. Официальные наблюдатели там будут – аж из самой Москвы прилетели по распоряжению Гесера… ну и по распоряжению Завулона, разумеется, куда же без него. Плюс, конечно же, местные, новосибирские Дозоры будут следить за порядком. Но то – официальные представители. На тебя же я надеюсь как на человека, который будет внутри. Понимаешь?
– Понимаю, – мрачнея с каждым словом руководителя, кивнул Евгений. – Скажите, а когда вы решили меня заслать туда в качестве агента?
– Да сегодня и решил! – пожал плечами Сибиряк и провел ладонью по взлохмаченной шевелюре. – Вот как увидел тебя сегодня в таком состоянии – так и решил. Еще подумал: надо же, как повезло! Не зря же говорят – не было бы счастья, да несчастье помогло. Теперь, подумал я, у меня в этой клинике будет свой человек! И никакой легенды придумывать не нужно – симптомы у тебя те же самые, что и у остальных.
– А до этого вы, значит, своего человека заслать туда не планировали? – с сарказмом спросил оперативник. – Или, может, готовили на роль агента кого-то другого?
– Жень! – укоризненно поджал губы Сибиряк. – Ты меня снова подозреваешь в каких-то интригах. Так? Верно?
Угорь, послав к чертям субординацию, с досадой отмахнулся от начальника и примолк. А как не подозревать-то? Разве в жизни случается, чтобы все настолько гладко складывалось само по себе? Как говорится – ищи, кому выгодно. Евгений очутился в Томске аккурат в тот момент, когда Сибиряку срочно понадобился «свой человек» в больнице. И не просто очутился, а оказался в необходимом состоянии – то есть в глубоком обмороке, спровоцированном попыткой поднять свою тень. Если бы не поездка в областной центр – как скоро Угорь обнаружил бы свою болезнь, как скоро сообщил бы о «нервных припадках» руководству? Но повод для поездки нашелся – романтичная и несчастная ведунья со своими тревогами и подозрительный Захар с его мамашей.
А если бы Евгений попытался войти в Сумрак у себя дома, в райцентре? Сибиряк и туда бы экстренно примчался? Или они с Танюшей заранее по минутам рассчитали все телодвижения оперативника сразу после ее признания-просьбы?
Совершенно расстроившись от мысли, что ведунья может быть замешана в очередной перестановке фигур на шахматной доске, Угорь сказал на прощание Сибиряку:
– Знаете что, гроссмейстер? Вы Татьяне о результатах сами сообщите, хорошо?
Брови начальника взметнулись так высоко, а лицо приняло такое глуповато-изумленное выражение, что впору было засомневаться в собственных выводах. Однако участковый Денисов невольно научил Евгения не делать спешных выводов и не доверять выражению лиц Высших магов.
* * *
Москвичи не понравились Евгению с первого взгляда. Оба.
Один – кряжистый, нарочито простоватый на вид, в дурацкой кепочке и нейлоновой куртке – так хитро щурился, что даже октябренку стало бы понятно: дядя что-то задумал, и возможно, что-то нехорошее.
Второй, будто наглядная иллюстрация противоположности простачка, выглядел чересчур интеллигентно, был худ как щепка, носил строгий темно-серый костюм, а смотрел так печально, словно переживал сразу за всех страдающих и невинно убиенных. С позерами такого рода Угорь, к сожалению, изредка сталкивался в своем областном отделении – философствовать, плакаться и докладывать они любили куда больше, чем действовать. И немудрено: при такой невзрачной, незапоминающейся внешности им нужно постоянно напоминать о себе – хоть разговорами, хоть мимикой. Иначе пройдешь мимо – и тут же забудешь о его существовании.
Увидел он их только потому, что они позволили ему себя обнаружить. По прибытии в Институт клинической и экспериментальной медицины Евгения, невзирая на кучу привезенных бумажек, заставили заново пройти всю процедуру, необходимую для оформления карты, – рост, вес, флюорография, жалобы, все такое. Милая девушка в кабинете № 5 старательно заполняла со слов Евгения многочисленные скучные графы, и Угорь был абсолютно уверен, что в помещении они одни, пока дело не дошло до года его рождения.
– Одна тысяча девятьсот тридцать девятый, – терпеливо улыбаясь, в пятый раз за сегодняшний день (если учитывать еще и Томск) диктовал дозорный.
Вот в этот-то момент стена справа будто бы раздвинулась или, скорее, протаяла. Обычный человек, уже успевший посмотреть новую кинокомедию «Иван Васильевич меняет профессию», нашел бы много общего между сценой открытия портала в царские палаты и исчезновением внушительной преграды здесь и сейчас. Однако здесь и сейчас речь не шла о перемещении в прошлое. В образовавшемся проеме обнаружилось продолжение кабинета, где возле одного стола, но по разные его стороны, расположились присланные Гесером и Завулоном наблюдатели.
– Врет! – убежденно сказал неприятный простачок в кепочке.
– Ну почему же сразу врет? – с печалью в голосе возразил другой, со впалыми щеками. – Просто дезинформирует. Что в данной ситуации вполне объяснимо.
Угорь сразу понял, что спектакль разыгрывается не впервые. Наверняка этот прием они сегодня использовали на каждом Ином, который попадал в кабинет № 5. Медсестра наблюдателей не замечала, что лишний раз подтверждало, для кого стараются московские гости. Разумеется, эффект неожиданности должен был произвести впечатление на необычных пациентов, в большинстве своем – невеликой силы магов и шаманов, десятилетиями не покидавших насиженных мест, а теперь и вовсе оказавшихся в непривычной ситуации да в плачевном состоянии. Ну как же! Оказывается, они здесь не только под опекой врачей со страшными шприцами, но и под недремлющим оком представителей самых могущественных магов Советского Союза, а заодно и столичных Дозоров!
Евгений понятия не имел, какой реакции от него ждали, но решил не доставлять обоим удовольствия.
– Простите, я ошибся, – перегнувшись через стол, доверчиво улыбнулся он медсестре. – Одна тысяча шестисотый.
Увы, тут он просчитался. Потому что столичные гости не только не заткнулись, дабы переварить столь впечатляющую информацию, но и продолжили спектакль.
– А вот теперь врет! – улыбнувшись тонкими губами, удовлетворенно сказал «серый костюм».
– Обманывается! – возразил ему мужичок-простачок. – В шестьсот седьмом наши там собор спалили… случайно… со всеми записями о крещениях и смертях. А когда записи восстанавливали – по ошибке внесли в церковную книгу тысяча шестисотый вместо тысяча пятьсот девяносто девятого. – Он наконец обернулся к Евгению. – Так что ты, парень, на год старше, чем считал доселе. Меня, кстати, Семеном Палычем звать.
Он поднялся, подошел ближе и протянул руку. Девушка увлеченно заполняла карту, не обращая на возникшего из ниоткуда мага ни малейшего внимания. Угорь неприязненно покосился на протянутую ладонь, пахнущую дешевыми сигаретами – кажется, «Полетом». Евгений не имел ничего против крепкого табака, так что неприязнь была связана исключительно с дружелюбным жестом Темного. Мужичок с пониманием улыбнулся и добавил:
– Можно просто Семен. Ночной Дозор Москвы.
Надо сказать, эта фраза произвела на оперативника куда больший эффект, нежели явление наблюдателей. Не веря своим ушам, он вытянул шею, выглядывая из-за фигуры простачка, чтобы еще разок оценить мага в сером костюме. Тот, заметив интерес Евгения, с ироничной усмешкой пару раз отчетливо шевельнул поднятой ладонью – вроде как помахал, приветствуя:
– Артур, Дневной Дозор Москвы.
Угорь открыл было рот, чтобы как-то озвучить свое недоумение, но в этот момент медсестра подняла на него глаза и жизнерадостно осведомилась:
– А место рождения?
Неизвестно, чем окончился бы этот спектакль, но тут из коридора, где ожидали своей очереди на заполнение карты «загаринские» пациенты, донесся довольно громкий шум. Возле двери Угорь и Семен оказались одновременно.
Драка была уже в самом разгаре – благообразные старички, крепкие мужики и совсем молодые на вид парни от всей души мутузили друг друга. Чуть в сторонке две женщины неопределенного возраста таскали друг друга за волосы. Прямо под ноги Евгению бухнулся пожилой остяк[12] и забился в конвульсиях, однако это не было похоже на последствия чьего-то удара. Просто он, видимо, забывшись, по привычке ринулся в Сумрак и тем самым спровоцировал нервный припадок. Хотя вообще-то способы перехода на «первое небо» у шаманов самые разные, так что это мог быть еще не сам припадок, а всего лишь попытка войти в транс для взаимодействия с магической энергией Сумрака. Но что бы это ни было, шаман из драки уже выключился. Зато другие останавливаться не собирались. Заметив, как Семен засучивает рукава своей не по погоде легкой куртяшки, Угорь придержал его за плечо:
– Вы серьезно?
– Не боись! – успокоил Семен. – Я тридцать лет занимался японской борьбой джиу-джитсу, пока у нас самбо не придумали.
– Я вообще-то имел в виду, что самое время использовать «дрему» или «смирительную рубашку»!
Москвич с сомнением оглядел бушующую толпу.
– А мне кажется, что сейчас любое использование магии только унизит и озлобит контуженных бедолаг. Чары спадут – а осадочек-то останется! В общем, чтобы обошлось без обид – мы лучше по старинке. Многоуважаемый Артур, – через плечо осведомился он у коллеги, – не желаете присоединиться?
– Благодарю вас, многоуважаемый Семен, – усмехаясь, с подчеркнутой вежливостью ответил Темный. – Как любили говорить в колледже Крайст-Черч, it's not my cup of tea[13].
– Ага. Ну что ж, тогда, Евгений Юрьич, бери на себя тех, что справа.
* * *
Бойцов довольно быстро удалось разнять, растащить, приструнить и даже обнаружить виновников-зачинщиков всеобщего безобразия. Разумеется, вдвоем бы Семен и Евгений не справились – основную часть работы проделали местные дозорные, с запозданием, но таки примчавшиеся на шум драки.
Угорь нашел в коридоре местечко посвободнее. Возвращаться в кабинет № 5 смысла, наверное, не было. Во всяком случае, пока. А вот постоять поглядеть – самое время. К тому же наиболее пострадавшим в массовой драке прямо тут оказывали помощь – лечили синяки и ссадины с помощью магии. Как ни был аккуратен боевой маг, разнимая дерущихся, но от рукопашной и ее последствий он давно уже отвык, так что сейчас с недоумением и какой-то истеричной радостью прислушивался к ощущениям. Ощущения подсказывали, что под глазом наплывает здоровенный фингал, а на затылке взбухает шишка.
Рядом с Евгением, отдуваясь, привалился к стене раскрасневшийся молодой человек с едва заметной бородкой и аккуратными модными бачками.
– А вы молодец, лихо деретесь! – похвалил он оперативника и протянул ладонь. – Артем Бурнатов, Светлый, пятый ранг, Ночной Дозор Североморска.
– Евгений. – Угорь пожал руку. – Североморска? Я не ослышался?
– Ох, простите! – Молодой маг явно смутился. – Никак не привыкну. Меня в качестве подкрепления прислали в Новосибирск, когда у вас тут… ну, в общем, когда здесь своих сотрудников стало не хватать. А вы откуда?
– Я руководитель маленького районного отделения в Томской области. Сюда прибыл на лечение.
– Ох, – совсем сконфузился Артем, – еще раз простите! – Потом, подумав, решился еще на один вопрос: – Раз из Томской области – значит, были участником событий?
– Да.
– Расскажете? – загорелся парень. – А то тут такие сказки гуляют, что прям не верится.
– Расскажу, – усмехнулся Угорь. – Только не сейчас, понятное дело. Думаю, времени для рассказов у нас будет предостаточно… Извините, Артем Бурнатов, кажется, я увидел знакомого.
Евгению действительно показалось, что в противоположном конце коридора он видит Остыгана Сулемхая. Почти год назад этот, безусловно, очень сильный Темный шаман умудрился исчезнуть, да так, что его следов не смог отыскать сам Аесарон, глава Дневного Дозора Томской и еще двух сопредельных областей. Конечно, впоследствии не без оснований возникло предположение, что Остыган мог все это время находиться в общине, а еще позднее Угорь лично в этом убедился. Обстоятельства же вокруг исчезновения годичной давности сложились такие, что невозможно было наверняка сказать, добровольно пожилой кет отправился в Загарино или, что называется, под конвоем. Евгению до сих пор аукался и отвлекающий маневр вампирши Анны Мельниковой из областного отдела, и украденный из служебного кабинета Ночного Дозора сейф, в котором находился принадлежавший шаману мощный магический артефакт «Всадник в красном». Кто и для чего украл сейф, а затем, так и не вскрыв, выкинул в сугроб, установить до сей поры не удалось.
После разгрома общины с шаманом-остяком беседовало исключительно руководство. Евгений искренне надеялся, что о дальнейшей судьбе «Всадника в красном», накачанного Силой не только самого Остыгана, но и нескольких поколений его предков, руководство шаману все поведало без утайки. Однако Угорь считал своим долгом лично подойти и объясниться. В конце концов, где-то в Сумраке до сих пор висит расписка Евгения, в которой он взял на себя ответственность за сохранность собственности Темного.
– А, дозорный… – после секундной заминки признал его кетский шаман. – Я тебя помню.
– Здравствуйте, Флегонт. Понимаю, что сейчас не самый подходящий момент, но мне бы очень хотелось пообщаться с вами. Потом, после оформления, найдете для меня минутку?
– Отчего ж не побеседовать? Всяко интереснее, чем слушать этих… – Остыган подбородком указал на собравшихся кучкой мужчин, еще недавно раздававших налево-направо зуботычины. – Они спорят, отберет ли заря очки у горы Арарат в конце сезона, а я даже не понимаю, о чем они калякают.
Угорь едва не рассмеялся: действительно, откуда бы пожилому таежному жителю знать о чемпионате СССР по футболу? С другой стороны, в Загарино было несколько телевизоров, а радиоприемники и репродукторы – так и вовсе почти в каждом доме. И пусть до этого Остыган много десятилетий жил посреди глухой тайги – но разве мог он за год, проведенный в общине, ни разу не застать трансляцию какого-нибудь матча? Ох, лукавил сейчас остяк, лукавил! Впрочем, как знать: может, в общине Хозяин поручил ему такое дело, которое не предполагало наличия свободного времени или шанса приобщиться к всенародно любимой игре.
– Уж не из-за этого ли потасовка началась? – сдерживая улыбку, спросил Евгений.
– Нет, – серьезно ответил шаман.
На самом деле потасовка началась, как впоследствии обозначил московский гость Семен, «из-за идеологических разногласий». Один из Темных, числившийся среди участников осады логова Хозяина, натуральным образом разнылся, сидя в очереди: дескать, никогда еще он не испытывал подобного унижения! Дескать, он, герой и вообще чародей заслуженный, вынужден ждать в коридоре, пока до него снизойдут люди. А все почему? А все потому, что какие-то дремучие безумцы организовали секту – никому не нужную, бессмысленную и опасную уже одним своим существованием. Это из-за них он покалечен, это из-за них он страдает, а они – вон, впереди него по очереди на прием к врачу!
В ответ ему аргументированно пояснили, что в общине велась спокойная жизнь со своими тихими радостями и прогрессивным сотрудничеством и что эта жизнь под крылышком у Великого могла бы продолжаться и до сего момента, если бы сводные отряды консервативных полудурков не привлекли в окрестности Загарино Ворожея-Неваляшку. И вот вместо того, чтобы сейчас тихо-мирно заниматься работой или валяться на пуховой перине, жители свободной во всех смыслах общины вынуждены торчать в закрытой лечебнице и терпеть присутствие тех, кто нарушил их покой.
С другого конца коридора заметили, что «этот ваш Хозяин» – не такой уж Великий, если позволил сумеречной твари расколошматить свои укрепления. А что до крылышка – так он давно уже этим крылом махнул, трусливо сбежав с поля боя.
Ну и понеслось.
Евгению не верилось, что ни новосибирский Дозор, ни наблюдатели из столицы не могли предусмотреть такого рода стычек. Ну не глупость ли – собрать в одном помещении тех, кто еще несколько дней назад противостоял друг другу отнюдь не в спортивном состязании? Да, конечно, многие члены общины удерживались внутри силой, угрозами и обманом, но многие – далеко не все. Пусть в коридоре отсутствовали Ленька, «цыган», Михальчук и другие наиболее активные и опасные подручные Хозяина, но ведь и остальные – далеко не подарок, особенно для тех, кто накануне лишился в этом противостоянии знакомых и коллег по работе! Почему же дозорные-охранники в массе своей находились в фойе при входе в институт, а не в месте скопления вчерашних врагов? Разгильдяйство? Возможно, хотя и сомнительно. Скорее – намеренная провокация. Вот только ради какой цели? Евгению не хватало данных, чтобы проанализировать всю картину и сделать хоть какие-то выводы.
* * *
«Лечебные процедуры» заключались в многократном прослушивании разного рода мелодий, отдельных музыкальных фраз, упорядоченных перестуков и длинных протяжных звуков на определенной высоте. Специалисты института раскладывали симфонию Михальчука на отдельные составляющие и пытались опытным путем выяснить, что именно из этого пагубно воздействует на психику Иных – партия какого-то одного инструмента или комбинация нескольких. В данном смысле выбор дозорных, присланных для подкрепления, оказался не случаен – скажем, тот же Артем Бурнатов из Североморска в недавнем, еще человеческом своем прошлом был хорошим пианистом, выступал в составе филармонического оркестра Мурманской области. Теперь же помимо надзора за собранными в клинике Иными ему приходилось по заданию местных ученых-исследователей наигрывать на фортепиано отдельные кусочки симфонии то в одной тональности, то в другой. Кусочки эти записывались на пленку, анализировались при помощи какой-то специализированной аппаратуры, очищались от шумов и включались во время процедур. Точно такие же задания получали и присланные из разных уголков Советского Союза Иные-скрипачи и Иные-саксофонисты.
Другая группа ученых и врачей работала непосредственно с приглашенными «здоровыми», не попавшими под воздействие симфонии, шаманами – теми, которые славились своими способностями даже в среде Иных. Одного горлового окрика таких специалистов хватало для того, чтобы птицы падали замертво, а деревья сбрасывали листву. Бубен с колотушкой в их руках превращались не только в атрибуты «изгнания духов», то есть исцеления больных людей, но и в грозное оружие против себе подобных. Угорь еще несколько лет назад считал бубен эдаким костылем для не слишком сильных Иных, чья магия, как и магия ведьм, подвязана на природные факторы. Кому-то для взаимодействия с Сумраком требуются пассы руками, на самом деле совсем не обязательные и не несущие какой-то особой функциональной нагрузки, кому-то необходимы «магический шар» и черные свечи, ну а этим – свой собственный, аутентичный атрибут. Однако, уже став руководителем районного отделения, Евгений столкнулся с тем, что и сам по себе бубен, и свойства звука, извлекаемого из него колотушкой, в схватке могут стать не менее опасными, чем заряженный артефакт или боевой жезл. И как тут не вспомнить Химригона, Высшего шамана, на глазах у сотен Иных менявшего реальность с помощью камлания? В конце концов, именно его, Химригона, совместные с цыганской колдуньей усилия позволили сводным отрядам Темных и Светлых хотя бы увидеть Неваляшку…
Вот только раньше и Угорь, и все остальные связывали процесс камлания исключительно с магией. Им казалось само собой разумеющимся, что это – такой вот немного забавный, зрелищный способ взаимодействия с энергией Сумрака. Разве пришло бы кому-нибудь в голову изучать свойства ритма? Нет, точно так же, как никто никогда не пытался измерить температуру файербола или длину «плети Шааба». Работает? И замечательно! А как и почему работает – такими подробностями забивать себе голову никто не собирался. Оценивалось исключительно то, что у более сильных магов файерболы крупнее, а «плети» – длинней.
Евгений в числе добровольцев вызвался сотрудничать с первой группой ученых. Кому-то ведь надо быть тем самым подопытным кроликом, лабораторной мышью, препарируемой лягушкой? Неприятные ощущения и последствия «процедур», к счастью, оказались минимальны. Да, при прослушивании некоторых отрывков вдруг сами собой принимались дрожать пальцы, подергивались мелкие мускулы на лице, а в ушах начинала шуметь и пульсировать кровь. Задачей Евгения было очень точно определить момент, когда возникал дискомфорт, и уведомить об этом медиков. Тут же начиналась движуха, специалисты бегали, спорили, уточняли и фиксировали какие-то данные. Чаще всего в эту минуту чьи-то проворные руки совали подопытному стакан горячего сладкого чаю, или шоколадку, или рюмку коньяку, или бумажную упаковочку с витаминами. От последствий это, конечно, не избавляло, но помогало организму справляться с очередным стрессом.
– Смотри, чтобы они тебя совсем не уморили! – возбужденно говорил Сибиряк, когда вечерами Угорь звонил ему с отчетом о прожитом дне. – Ты мне еще нужен! – И он тут же переключался на деловой тон: – Как там москвичи? Чем заняты?
– Смилуйся, государыня рыбка! – отвечал ему Евгений. – Откуда ж мне знать, чем они заняты? Они могут сейчас у меня за спиной стоять, разговор наш слушать, а я их и не почую.
– Ты поаккуратнее с ними! – озабоченно советовал руководитель. – А что Остыган? Удалось что-нибудь полезное у него выяснить?
Последний вопрос неспроста задавался регулярно, при каждом телефонном разговоре. С Флегонтом Бочкиным (или Остыганом Сулемхаем, что в переводе с кетского означало «Дикий с Красной горы») у Евгения сложились весьма интересные отношения. С одной стороны, Темный шаман до сих пор негодовал из-за того, как дозорный распорядился вверенным ему артефактом. Шутка ли?! Еще дед Остыгана начал сливать в эту детскую игрушку – оловянного солдатика на коне – излишки Силы, с которой работал во время камланий. Затем отец продолжил. Ну и сам потомственный шаман внес отнюдь не самый скромный вклад. «Всадник в красном» обладал по-настоящему чудовищной энергией. Именно поэтому Евгений в свое время решил изъять артефакт у спешащего на самолет Флегонта Бочкина – нельзя было позволить этакой атомной бомбе покинуть район в неизвестном направлении. Мало ли для чего Темные решат использовать хранящуюся в нем Силу? А поскольку Угорь оформил изъятие по всем правилам, с распиской, теперь, по логике, шаман имел полное право требовать у Ночного Дозора области компенсацию за такую серьезную потерю. Негодование его было оправданным, вот только Евгений никак не мог понять, насколько серьезны угрозы пожилого кета. Потому что уже через минуту остяк запросто мог переключиться на другую тему и начать рассказывать Светлому оперативнику подробности жизни в общине. Иногда наводящими вопросами дозорному удавалось перевести беседу в нужное русло. Иногда после этого в словах шамана проскальзывало действительно что-то полезное, поучительное или заставляющее посмотреть на предмет вопроса под другим ракурсом.
– А что, действительно ли этот ваш Хозяин – сын Первого Шамана Дога?
– Кто знает, кто знает… – Остыган потер грубой ладонью редкую щетину на подбородке. – Отец Небо о том ведает, да еще духи, что веками слетаются, дабы минутку отдыха провести в густых ветвях Шаманского дерева, а больше никто не может знать. Но пробовал ли ты разговорить Отца Небо? Пробовал ли пробудить язык и уста духов своим вопросом? Чем готов ты оплатить такое знание?
– Тоже мне – знание! – нарочито пренебрежительно ответил Угорь, провоцируя продолжение разговора. – Мне-то разницы никакой, родственник он Великому Шаману или так, седьмая вода на киселе. Просто я про Дога много всего читал – и мифы, придуманные людьми, и легенды, написанные Иными для людей, и документы, хранящиеся в архивах Ночного Дозора. Действительно, великий был чароплет! А вот сын во всех летописях упоминается один-единственный – тот самый, которого Дог, спасая от расправы, в гагару с черным пером обратил. Но ведь тот сын погиб… Значит, не может быть ваш Хозяин потомком Первого Шамана!
– Как знать, как знать… Слыхал ли ты, дозорный, что одно из прозвищ Хозяина – Каскет?
– Слышал что-то такое.
– А ведаешь ли ты, что означает это имя на языке кетов?
– Ну, вторая часть прозвища, «кет», – это, по всей видимости, «человек». Правильно? А «кас»… Кажется, солнце?
Шаман, с деланым равнодушием покуривая трубку, позволил Евгению самому добраться до вывода.
Вывод, конечно, напрашивался самый элементарный. В старину на Востоке, в Средней Азии и в Китае обращение к сильным мира сего «луноликий» или «солнцеподобный» было в порядке вещей. Да и в средневековой Европе французский король Людовик XIV звался не иначе как Le Roi Soleil[14]. Если бы дело касалось какого-то другого шамана или местного князька – Угорь отнес бы подобное прозвище к числу преувеличений, без которых ни одна легендарная личность не обходится в летописях. Что лесть, что желание наделить правителя поистине мистическими качествами – все это являлось нормой, какую эпоху ни возьми.
Вот только Угорь прекрасно помнил, что по одной из легенд Великий Шаман Дог взял в жены Солнце. Уж как там вышло на самом деле – было ли это очередным преувеличением, свойственным народным сказаниям, или за поистине небесным именем стояла некая реальная женщина, – теперь уже не понять. Но если это была женщина, какая-нибудь местная правительница, которую все окрестные племена за ослепительную красоту называли Солнцем, и если в ее браке с Догом на свет появился ребенок… Тогда имя Каскет – «кас-кет» – обретало совсем иное значение и принималось играть совсем другими оттенками красок. Не на это ли намекал Остыган? Разумеется, на это. Вот только насколько небезосновательны подобные намеки?
Евгений задавал остяцкому шаману и другие вопросы, которые волновали его с тех самых пор, как ведунья Танечка случайно оставила в кабинете томик легенд разных народностей Западной Сибири и Крайнего Севера. Например, как и когда погиб Дог? Да и погиб ли вообще? По логике сказаний, в те времена не было ни одного Иного, сравнимого по силе с Первым Шаманом. Ну, пусть легенды в сборнике охватывали только определенную местность. И что же? Пришел в болота и леса Самоедья какой-то африканский колдун или жрец североамериканских индейцев – и победил Дога? Слабо верится. Может, он сам покинул Сибирь и перебрался на другой континент? Или насовсем ушел на «седьмое небо» – таинственный и недоступный седьмой слой Сумрака, куда, согласно тем же мифам, уже разок-другой захаживал? Или развоплотился – к примеру, от усталости или разочарования?
Поразительно, но информации об окончании блестящей во всех отношениях жизни Дога не было не только в сборнике мифов, но и в документальных свидетельствах той эпохи. Жил-был по-настоящему Великий Иной, и передавались из уст в уста рассказы о его похождениях и подвигах, а потом вдруг раз! – и вырезали целый кусок истории, да так, что даже на уровне слухов ни одного факта не просочилось. Вопрос – кому же это было нужно? Настоящий ребус! Сам ли Дог стер, замел, уничтожил все следы и свидетельства, ведущие к разгадке? Или это произошло на сотню-другую лет позднее, когда все достоверные факты по какой-то причине были засекречены? Кем засекречены – это уже вроде проще. Только Инквизиция обладает такой характерной особенностью – замалчивать что-то слишком уж важное, по ее мнению.
А Дог – это действительно важно? Или это всего лишь праздный интерес, вызванный прочтением самой заурядной, изданной даже не Иными, а обычными людьми книжки? Евгений, как ни силился, не мог разобраться в своих ощущениях.
* * *
– Евгений Юрьевич, а каково это – столько прожить? – спросил однажды навестивший «больного» Иной-музыкант Бурнатов.
Отчество Евгения, а заодно и его реальный возраст Артем выяснил буквально на следующий день после драки возле кабинета № 5. Во всяком случае, по имени-отчеству он его стал называть практически сразу, а вот интересующий вопрос задать долгое время стеснялся.
Угорь усмехнулся:
– Ты будешь разочарован моим ответом, Артем. Так сложилось, что я не помню всех этих лет.
– Как это? – неподдельно удивился молодой маг. – Амнезия? Вам стерли воспоминания?
– Ну, не то чтобы стерли… – задумчиво проговорил оперативник. – Есть такое старинное заклятье… здесь, на территории Советского Союза, им никто никогда не пользовался. Да и в царской России, насколько мне известно, тоже. Название заклятья переводится с латыни как «Каждый раз» – собственно, это единственное, что я знаю. Ни кто его изобрел, ни кто его применил, да за какие такие прегрешения… В общем, если ты слышал про реинкарнацию, ты примерно поймешь, в чем суть. – Артем слушал, распахнув глаза и раскрыв рот, что даже несколько развеселило Евгения, несмотря на грустную тему. – Нет-нет, моя душа ни в кого не переселяется. Просто через некие неравные промежутки времени я забываю все, что со мной случилось, все, из чего состояла моя жизнь. Хуже всего, что при этом я всегда оказываюсь вдалеке от мест, успевших стать привычными. Никакой привязки, никакой подсказки. Чистый лист. Будто родился новый человек. Вернее, Иной, поскольку способности сохраняются. Вот только как их применять – этому приходится учиться заново. Мозгов не прибавляется, опыта тоже. Вечно молодой и глупый – это сильно напрягает, поверь. А снять заклинание может только тот, кто его наложил. Уж и так пробовали, и эдак – бесполезно.
Артем прошелся по палате, задумчиво потирая кончик носа. Палата была четырехместной, но сейчас соседи Евгения отсутствовали. Было мрачновато – на улице сыпал снежок. Тусклый рассеянный свет едва проникал сквозь давно не мытое снаружи окно. Какой-то случайный лучик запутался в гранях стеклянного кувшина с водой, стоящего на подоконнике, и причудливым пятном распластался возле койки, рядом с тапочками Евгения. Почему-то это пятно создавало иллюзию холода. Вроде и из щелей не дуло, и пижама на Евгении была теплая, хоть и казенная, но вот стоило посмотреть на бесформенный блик – и сразу делалось зябко.
– И как часто такое происходит? – спросил Артем, и Угорь с неохотой оторвался от созерцания луча.
– М-м? По-разному, – пожал он плечами. – Когда пятьдесят лет, когда – сто пятьдесят. В последний раз – в тридцать девятом. Я очнулся за столиком в гостиничном ресторанчике в городке Чарджоу, что в Туркмении. Ни зачем я туда приехал, ни откуда – никакой информации.
– Можно же было обратиться в местный Дозор!
– Можно, Артем, можно. Только для этого нужно было знать про Иных, про Дозоры и так далее. А я в тот момент не помнил даже, как меня зовут. Хорошо, какие-то бумаги при себе имелись, вроде телеграммы до востребования, которую я получил накануне в местном почтовом отделении. Ни документов, ни записной книжки… Попал в больницу с диагнозом «полная потеря памяти». Милиция пыталась найти обо мне хоть какие-то сведения, рассылала запросы. Потом… ну, в общем, это довольно грустная и длинная история. Хотя, конечно, не такая длинная, какой могла бы быть, если бы я помнил все, начиная с семнадцатого века.
– Ну а потом? Что происходит потом? Вы же наверняка начинаете искать то место, где вы жили, где работали, и тех людей, с которыми общались до амнезии?
Евгений снова скривил губы в невеселой усмешке. Как бы объяснить этому симпатичному юноше, что «потом» все им перечисленное становится совсем не важно? Многие Иные, когда с течением времени отсутствие перемен в их внешности начинает выглядеть для окружающих слишком очевидным и подозрительным, меняют место жительства, приспосабливаются к новому окружению и новым условиям. Заклятье «Каждый раз» лишило Евгения возможности самостоятельно выбирать район, где хотелось бы обосноваться. Зато оно же гуманно избавляло от такой страшной проблемы, как привязанность. Иногда, по весне, Евгения начинало тянуть в какие-то неведомые края, и ему даже казалось, что он смутно помнит улицы, дома и лица… Но нет – это была всего лишь игра воображения, которое старалось заполнить лакуны памяти хоть какими-то образами.
– Потом чаще всего меня встречает кто-то, кто знал меня по прошлой «инкарнации». Или меня удается отыскать тому отделу Дозора, в котором я когда-то служил. Мне сообщают подробности, которых я не помню и которые для меня уже не имеют значения. Ну, вот представь, я тебе сейчас поведаю, что ты в прошлой жизни обожал помидоры и терпеть не мог Моцарта. Что тебе даст такая бесценная информация?
Бурнатов снова задумался, пытаясь примерить на себя ситуацию. Угорь мысленно пытался раскрасить студеную кляксу в оранжевый цвет.
– Помидоры я, скажем, и сейчас обожаю. Но такого рода факты действительно значения не имеют.
– А что имеет? Ты мог любить девушку – но теперь ты ее не любишь, просто потому что не подозреваешь о ее существовании. Ты мог вести расследование – но теперь тобой забыты все значимые факты. У тебя мог быть лучший друг и самый замечательный в мире напарник, и ты даже не представлял себе, как сможешь без них обойтись, как проживешь без них хотя бы день, – но ты уже прожил без них не день и не два, а несколько месяцев или даже лет.
– Что же, – ощетинился вдруг Артем, – по-вашему, в жизни нет ничего ценного? Все, что происходит, не имеет никакого значения, все можно бросить, оставить – и начать где-то в другом месте с нулевой отметки?
– Наоборот, – возразил Евгений, люто ненавидя холодное пятно на полу. – Все, что происходит, – невероятно важно, но важно исключительно здесь и сейчас. Важен Свет, который остается с тобой. Важно, если кто-то, уже благополучно забытый, поминает тебя добрыми словами. Важно, если то главное, что тебе удалось создать, продолжает где-то существовать даже в твое отсутствие… Тьфу на тебя, Артем Бурнатов из Североморска! Тебе удалось склонить меня к пафосу и морализаторству!
– Да идите вы! – обиделся Артем. – Я с вами серьезно, а вы…
В дверь палаты негромко постучали. Бурнатов, так или иначе собиравшийся уйти, распахнул створку. На пороге стояла Вера.
– Здравствуйте, – сказала она Артему, потом нашла взглядом Евгения. – А я тебе вещи теплые привезла.
Первые крепкие морозы уже несколько раз заглядывали в Светлый Клин, а в один из своих набегов даже умудрились сковать льдом реку. Правда, был тот лед еще тонким, невзаправдашним. Теплые ключи, бьющие со дна, находили путь наружу, выплескивались на поверхность и расползались по ней темными пятнами, образуя лоснящуюся в мягком свете неяркого северного солнца наледь. Много времени еще должно пройти, чтобы зима по-настоящему взялась за дело, а пока что осень игралась в кошки-мышки: то напугает, искусает нос и уши студеным ветерком – а то отпустит, подарит непонятную тихую оттепель с запахами прелой листвы и сырого дерева.
Последнее потепление завершилось обильным снегопадом, и покуражился тот знатно: на каждой штакетинке образовался пушистый столбик, на каждый скворечник будто нацепили командирскую папаху из белого каракуля, а тонкошеий фонарный столб возле сельсовета так и вовсе сияющую шелковую чалму на макушку намотал.
От неожиданности замерли, присмирели дома Светлого Клина, настороженно притихли, вспоминая забытые за лето ощущения, и только глянцевыми окнами искоса посматривали по сторонам: не выглядят ли они нелепей соседей, не посмеивается ли кто над богатой, мохнатой снежной шапкой, что сама собой образовалась за ночь.
Косился в сторону улицы и старик Агафонов, сидевший за столом в уютной кухоньке. Временами он вытягивал тонкую цыплячью шею, шевелил сердито бровями, грозно топорщил усы, да вот незадача – нынче с самого утра брели улицей исключительно женские голоса. Их старик, словно мальков на рыбалке, в расчет не брал: разве можно поручить серьезное дело существам смешливым, болтливым и, откровенно говоря, ненадежным? Как ни крути, а нельзя поручить. И поскольку попадали в поле зрения сплошные девчата да бабы, раздражался Агафонов с каждой минутой все сильнее.
Наконец за запотевшим стеклом мелькнул подходящий силуэт, и хозяин, подхватившись, засеменил к выходу, легонечко шурша домашними пимами по выскобленному до лакового блеска некрашеному полу.
– Эй-ка, пионер! – крикнул он, распахнув входную дверь. – Стой-ка, тимуровец! Ты, ты, который башка шарфом замотана! Который руки – одна так, а друга́ в карман засунута! Который глядит на меня и рад небось, что я тут как на Генеральной ассамблее ООН перед всем честным людом на крылечке разоряюсь! Поди-ка сюда, окаянный! Зачем у калитки остановилси, когда я тебя ближее зову?! В сени заходи, в сени! Я тебе не нанималси дом выстуживать да по два раза́ за утро печь топить…
Так грозен был в этот момент старик Агафонов, так комично свиреп, что лицо у парнишки, и впрямь надежно замотанное длинным вязаным шарфом, невольно расплылось в улыбке. Потопав для приличия перед крыльцом, смахнув куцым веничком с обувки невидимые снежинки, он поднялся по ступенькам, вошел в сени, плотно прикрыл за собою дверь – звякнула пружинная щеколда.
Старик щелкнул выключателем, тускло засветилась лампочка, вкрученная в торчащий из стены патрон. Проступили из темноты детали: два массивных ларя с зерном, целая орудийная батарея разнокалиберных валенок и сапог, целящих в зенит чистенькими голенищами, приткнутая рядом с дверью широкая лопата для чистки снега и чуть в стороне – кроватных размеров сундук с окованной железными полосами крышкой. Аккуратными тетрадными линейками смотрелись хорошо законопаченные войлоком щелочки меж округлых боков лиственничных бревен; длинный ряд фуфаек, тулупов и бушлатов висел на вбитых в эти бревна гвоздях. В глубине – низенькая дверка в чулан, где угадывались сети и прочие рыболовные снасти; оттуда к домашним ароматам хлеба и печного дыма настырно тянулся запах сухих водорослей и йода. Наверное, еще много чего интересного было в просторных сенях, но парнишка постеснялся откровенно вертеть головой по сторонам. Зато старик Агафонов не стеснялся: изгибая тощую шею так и эдак, он все примерялся и хмурился.
– Ты кто ж такой будешь-то? – спросил он и раздумчиво замолчал; парнишка не спешил отвечать ему, зная, что таков ритуал. – Ежельше судить по справному полушубку, то будешь ты внучком маво фронтового дружка Миколая Галагуры. А ежельше иметь в виду нахальны чернявы глаза, то получаисси ты сынком евойного среднего сына Александра Галагуры. И, стало быть, есть ты барабанщик Павка, который в прошлом годе всю душу мне пробарабанил! Отвечай: ты енто, окаянный, или не ты?! Молчи! Теперь уж и сам вижу.
Хитрил, хитрил старик Агафонов: сложно было признать в вымахавшем за лето пареньке того самого Павлика, что отчаянно репетировал по соседству прошлой зимой, отрабатывал разные ритмовки перед каждым слетом пионерской дружины. И раз уж с самого начала, издалека приметив, назвал его Агафонов тимуровцем, значит, не потеряли зоркости глаза старого охотника, значит, в первую же секунду понял он, кого к себе подзывает.
– Вот что, – пожевав губами, неторопливо, будто в сомнениях, произнес он, – хучь и далеко тебе будет до тезки сваво Корчагина[15], имею я для тебя важную поручению. Пять копеек заработашь, сладку газировку в магазине себе купишь.
– Газировка дороже пяти копеек стоит…
– А я даю пять! – отрезал Агафонов. – Ну? Торговлю со мною вести будешь, как на базаре?!
– Да я не к тому! – запротестовал Павка. – Я бы и бесплатно все сделал, а про газировку – это я ради справедливости сказал.
– Ишь! – сердито прикрикнул старик Агафонов и так страшно пошевелил бровями, что едва не заставил Павку расхохотаться. – Справедливый нашелси! Поговори у меня!
– Да я что? – пожал парнишка стянутыми полушубком плечами. – Я ничего. Вы скажите, что сделать-то надо?
Усмиряя раздражение, хозяин шумно фыркнул, затем вынул из кармана сложенный вчетверо листок и, оглянувшись на толстую избяную дверь в горницу, заговорил шепотом:
– Значицца, вот тебе, пионер, партийное задание: енту секретную донесению надобно в срочном порядке доставить милиционеру нашему товаришшу старшему лейтенанту. Понимашь, о ком я говорю, аль тупо?
– Понимаю. Федору Кузьмичу.
– Молодец! А посколь донесения ента секретная, то… Понимашь, аль тупо?
– Понимаю. Самому не читать и никому не показывать! – театрально вытянувшись по стойке «смирно», отрапортовал младший Галагура.
– Стой бежать, ишшо не все! На обратном путе отчитаисси особливым тайным знаком в окошко, посколь зловредное существо жена, находяшшееся в данный настояшший момент на печке, наблюдат за мной, будто вражеский агент. Ясна цель? Выполняй!
* * *
Самая большая загадка, имеющаяся на вверенной территории, заключалась в том, что жители Светлого Клина временами откуда-то доподлинно знали, что сию минуту происходит у соседей, а то и вовсе на другом конце села, кто, куда и зачем пошел, кто и что натворил или даже подумал. Скажем, поехал Петр Красилов в райцентр поросенка покупать – так еще вернуться не успел, а полсела уже обсуждало, что один поросенок жирный, а другой тощий, зато черненький. И, что самое удивительное, действительно же Петр двух поросят купил, а не одного, как планировал. Или вот, например, десять раз за месяц участковый с председателем могли вместе пройтись от колхозной конторы до гаража – и ничего, а на одиннадцатый раз всем вокруг становилось известно, что именно сейчас они идут «свольнять за пьянство» тракториста Гришку Сопрыкина.
Это была такая большая и интересная загадка, что впору бы ученых подключить для ее расследования. Не из Сумрака же народ новости пригоршнями черпает? Хотя, может, и оттуда, даром что все поголовно – обычные люди. Может, Сумрак к жителям Светлого Клина как-то наособинку относится.
Вот и теперь: пятнадцати минут не прошло, как зашел в милицейский кабинет Павлик Галагура, зашел – и вышел почти сразу. Ни по дороге туда, ни по дороге оттуда ни с кем Павка не разговаривал, только вежливо здоровался, о порученном ему задании даже не намекнул никому, а вот поди ж ты – все село уже гудело о том, что старик Агафонов написал донос на старуху Агафонову, и теперь участковый оперуполномоченный пойдет ее отселять, а то и насовсем арестовывать.
В другое время старший лейтенант милиции Денисов в сотый раз подивился бы подобной мистической осведомленности односельчан, покрутил бы, посмеиваясь, седой головой, посопел бы раздумчиво. Однако сейчас ему было не до смеха, и имелось на то две причины.
Старик и старуха Агафоновы прожили вместе, почитай, шестьдесят лет, вырастили троих сыновей, двух дочерей, а также восемь внуков и внучек. Всякое бывало: ругались с соседями, скандально выступали на собраниях сельсовета и правления колхоза, критиковали работу председателя, парторга, бригадиров и прочих колхозников, писали жалобы – да вот хоть на того же барабанщика Павку. В общем, неспокойная была семейка. Они и друг с другом ежедневно спорили по любому поводу, но все их препирательства были несерьезными. Прикрикнет сердитый старик Агафонов на жену – а сам тут же украдкой улыбнется, да коснется легонечко ее плеча, да сожмет любяще ее локоть. Замахнется на мужа старуха Агафонова – а сама уж и местечко глазами подыскивает, куда бы благоверного приткнуть, ежели подзатыльник слишком тяжелым получится, да так и забудет ударить, отвлечется на то, чтобы шапку ему поправить. Сколько раз на дню их можно было встретить бранящимися – то возле конторы, то на крылечке магазина, то посреди села, и каждому, кто их встречал в такой момент, было яснее ясного: любят они друг друга, да так, что мочи нет.
И вдруг – записка. Странная и страшная. Разумеется, Федор Кузьмич не утерпел, тут же, отложив прочие дела, оделся и направился к Агафоновым через полсела в спешном порядке, потому что разобраться с этакой странностью требовалось непременно и незамедлительно.
Вторая же причина, по которой Денисову было совершенно не до смеха, заключалась в его самочувствии. Два с лишним месяца назад попал он в эпицентр событий, которые, говорят, до сей поры аукались всем Иным области. Сперва Ворожей, явившийся залатывать прорехи в Сумраке, каким-то образом воздействовал на рассудок бойцов из противостоящих ему сборных отрядов Светлых и Темных – многие тогда бежали, охваченные необъяснимым ужасом. Затем таинственный Хозяин, основавший посреди тайги общину, применил против Ворожея невиданное оружие – музыку. Была та музыка странной, будто инопланетной, и написали ее по заказу, под присмотром предположительно Великого Шамана, как раз для подобной цели – сразить противника с помощью звука. Повторяющиеся кусочки чужеродной мелодии сводили с ума, а специально подобранный ритм доводил до исступления. Больше всего досталось, конечно, Ворожею и тем из Иных, кто был поближе к селению. Денисову повезло – он в тот момент находился на бессумеречной полосе разрастающейся вокруг общины аномалии: видимо, вне Сумрака тошнотворная симфония действовала не так безжалостно. Но все-таки действовала.
Вернувшись в Светлый Клин после того инцидента, Федор Кузьмич до паники напугал родных и односельчан. За двадцать пять лет службы ни разу он ничем не хворал, ни дня рабочего не просидел на больничном, а тут вдруг слег, и надолго. Местный фельдшер – Владлен Михайлович – только руками разводил да предлагал привезти из райцентра специалиста по нервным расстройствам. Денисов отшучивался, отмахивался, отнекивался. Ну и выкарабкивался потихонечку, отпаивая себя лесными травками. Тут, надо признать, сильно подсобила ему Матрена Воропаева, Темная ведьма, четверть века скрывающаяся во вверенном Денисову селе от кошмаров прошлого. И немудрено, что подсобила: кто лучше ведьм разбирается в знахарстве, в природной силе, хранящейся в каждом стебельке, в каждом листочке, в дождевой капле, лунном свете и утренних сквозняках? Разве что Светлые целительницы. В общем, выкарабкался он – да не совсем. До сих пор не мог ощутить он в себе Силу, пусть и невелика она у Светлого мага шестого уровня. Сперва, сразу после болезни, еще как-то пытался, экспериментировал, но при любой попытке войти в Сумрак начинало его бить-колотить, глаз дергался, а левая рука застывала в локте и приклеивалась к груди, словно лапка у кенгуру из программы «В мире животных».
До этого участковый Денисов не спешил в работе пользоваться возможностями Иного, всегда старался разобраться, убедить, рассудить самыми обычными, человеческими способами. Сила – она для экстренных случаев: большую пьяную драку предотвратить, настроить тунеядца на соцсоревнование, провалившегося в прорубь уберечь от пневмонии. Однажды трехлетнюю девчонку всем селом найти не могли, боялись, что за реку ушла, а она в соседском погребе, в уголочке за бочкой для солений свернулась калачиком и заснула – как тут было без способностей Иного обойтись? Но использование Денисовым магии в отношении людей находилось в строгих рамках отпущенного Дозорами лимита, и расходовать положенные воздействия ему приходилось весьма экономно.
Сейчас же Федор Кузьмич подозревал, что случай может быть тем самым – экстренным. А он и не чует ничего толком, и усмиряющее заклинание сплести вряд ли сумеет.
Вот оттого и был он огорчен и озабочен, оттого и не посмеивался, когда слышал вдогонку шепот – дескать, вон он, бежит старуху Агафонову заарестовывать! Однако вряд ли кто-нибудь заподозрил бы, как растерян участковый оперуполномоченный, когда он строго и требовательно постучал в дверь. В сенях зашебуршало, задвигалось, подскочила на тугой пружине чугунная щеколда.
– Здравствуйте, здравствуйте, товаришш милиционер! – нарочито громко сказал, почти прокричал старик Агафонов: видимо, чтобы в горнице, за толстой избяной дверью, было хорошенько слышно. – Проходите, гражданин старший милицейский лейтенант!
Денисов снял и аккуратно повесил на гвоздик тулуп, разулся, оставшись в теплых вязаных носках, и только после этого шагнул в комнату.
– Проходите, товаришш милиционер, а за грязные полы не корите – так и живем, тут уж ничего не поделашь.
Федор Кузьмич удивленно опустил глаза: чистыми были полы, выскобленными до лаковой гладкости, словно и не пожилая женщина прибиралась, а молодуха. Скорее всего старик Агафонов намеренно обижал супругу, провоцировал ее. А может, и сам был так обижен, что в сердцах напраслину возводил.
– Чистые полы у вас, хозяева! – вежливо возразил Денисов и, оглянувшись на печку, прошел в горницу.
– Ну, рассказывай, Евлампий Емельяныч, что у вас приключилось, – расположившись за покрытым нарядной скатеркой столом и приготовив планшет с бумагой и авторучкой, вздохнул он. – Заявление твое я получил и, хоть и составлено оно не по правилам, не мог не отреагировать.
– Нечего рассказывать! – гневно взмахнул рукой старик Агафонов. – Принимайте меры, товаришш милиционер!
– Прям меры? Ишь ты! Меры я приму, когда разберусь в сути вопроса, – веско произнес участковый.
– Суть известна, как развожусь я со своей бывшей сожительницей и требую ее немедленного отселения из избы! – вздернув бороду, важно проговорил хозяин.
– Так… Разводитесь, значит… – Денисов пожевал губами, подышал на авторучку, в которой паста успела замерзнуть, пока шел он сюда от своего кабинета. – Что же – и заявление на развод в сельсовет уже подали?
– Заявлению мы подадим, а как же! Только енто дело другое, долгое, а отселить я требую незамедлительно, посколь создается мне жизненна угроза.
– Клево! – донеслось от дверей. – Здравствуй, Федор. Ты больше слушай ентого ирода! Совсем на старости лет сбрендил. Ишь ты – жизненна угроза! Да кака угроза-то, олух царя небесного?
В дверном проеме стояла старуха Агафонова – маленькая, сухонькая и нарочито насмешливая. Читались в ее взгляде хорошо скрываемые растерянность и обида, но виду она при муже ни за что бы не показала.
– А ты молчи! – торопливо прикрикнул на нее Евлампий Емельяныч. – Говорить станешь, когда тебя на допрос позовут!
– Клево! – всплеснула руками старушка.
– Вот! – сверкнув пронзительными охотничьими глазами, крючковатым пальцем ткнул в сторону жены старик. – Нет, ты видишь, Федюк, что она со мной вытворят?! «Клево…» Енто ить она у матросов нахваталась! Вот ты скажи мне, гражданин старший милицейский лейтенант, станет прилична женшшина так унижать сваво супружника? Енто где же такое слыхано, чтобы при живом муже баба с матросами валандалась?! Уйди с глаз долой, изменница окаянная!
Федор Кузьмич, внутренне подрагивая от смеха, с нежностью переводил взгляд то на него, то на нее. Такие родные, что сил нет! С чего же вдруг внезапная линия фронта тут прочертилась?
– Так! – прихлопнул он ладонью чистый лист, заправленный в планшет. – Давайте-ка по существу, граждане разводящиеся! Дел у меня нынче невпроворот, чтобы ишшо кажную перебранку слушать! Ты, Наталья Федотовна, возвернись покамест на прежнюю диспозицию, очная ставка нам ни к чему. С тобою я поговорю опосля, как только уясню для себя необходимый разрез. Всем все понятно?
Так строго, так резко разговаривал сейчас участковый со своими односельчанами, что оба тут же присмирели, притихли и даже головы в плечи втянули одинаково. Правда, уже через секунду старик Агафонов оживел, шевельнулся, глянул на жену победно, с форсом – дескать, видала? Нашлась на тебя управа, вон как заглавная власть с тобою разговаривает, без церемоний! Усмехнувшись уголком губ, Денисов поставил на листе сверху сегодняшнюю дату. Ниже он крупными печатными буквами – такими, чтобы старику со своего конца стола было заметно, – написал слово «ПРОТОКОЛ». Евлампий Емельяныч, конечно, заметил и обрадовался пуще прежнего.
– Значит, Федор, записывай! Житья мне ента вражья засланка, Агафонова Наталья Федотовна, не дает ни малейшего. Ежельше раньше я хучь какое-то уважение с ейной стороны наблюдал, как муж я ей и хозяин в дому, то нонеча ситуация сложилась противоположная.
– Прям противоположная? В чем же энто выражается? – поинтересовался Федор Кузьмич.
– А выражается енто в отсутствии уважения, так и запиши!
– Поподробнее, пожалуйста. Факты, факты! Без фактов протокол будет не действителен.
– Ну, стало быть, так… – прилежно положив руки на колени, приготовился перечислять старик Агафонов. – Во первых строках опиши, что ента зараза перестала в обед плошку с солью на стол ставить. Ить всю жизнь в обед ставила, как я завсегда ейную стряпню себе досаливал! А надысь перестала. Енто о чем говорит? Енто говорит, что потеряла она ко мне всяку ласковость, живя в одном со мной дому.
– Может, просто забывает? Память-то с годами, Евлампий Емельяныч, лучше не становится, наукой установлено!
– Память! – ахнул старик. – Да ты знашь ли, Федюк, сколь всего она тебе наизусть вспомнит, ежельше попросишь?! Нет, товаришш милиционер, не в ентом закавыка, а в полной потере уважения и ласковости.
– Ну, хорошо, – согласился Денисов. – Кроме солонки, имеются ишшо какие-то факты?
– Факт имеется такой, что таперича, когда стрижет меня ента агентурна шпионка, она щекотны волоски специально мне за ворот подсовыват. А я до смерти состриженные волоски за воротом терпеть не могу! Я чешусь – а она чесоточным дразнит, холера!
Денисов понял, что еще чуть-чуть – и он захохочет в голос.
– Ты фиксируй, фиксируй! – подсказал старик Агафонов. – Я тебе чичас такой факт скажу, от которого ты насовсем сумлеваться перестанешь! Намедни мы с ентой вражеской мордой кино про Чапаева глядели. Ты смотрел ли, Федор?
– Раз тридцать, – подтвердил Денисов.
– Вот! Стало быть, должон помнить там такой антиресный момент – сидит Фурманов и картоху чистит, а Чапай начинат объяснять на яблоках и папиросках, где надлежит быть командиру на лихом коне. Помнишь ли?
– Конечно, помню!
– И вот говорю я своей ненаглядной – мол, чуток я в кинофильм-то не попал! Она мне – как так? Я – а вот так! Картоху на столе видишь? Видит она, чай, не слепая. Я спрашиваю – а знашь ли ты, что енту картоху я Фурманову лично принес, как был я в тот момент ответственным за обеспечение штаба съестными припасами? А что он меня в книжке-то не прописал – так енто чистая случайность и недоразумение. Я же рядом там стоял! Прописал бы Фурманов меня в книжке – я бы и в фильм попал. Уххх, как она меня поносить принялась! И брехуном, и придумщиком, и клеветчиком. Меня! Героя, кавалериста чапаевского дивизиона – брехуном!
Денисов уронил руки на планшет, поверх рук уронил голову, плечи его затряслись.
– Вот я гляжу, – после паузы с сочувствием проговорил старик Агафонов, – что тебе, Феденька, тоже такая несправедливость обидна, хучь ты и не сродственник мне. А потому что душа в тебе большая и обширная. Ты того, Федь… Ты не плачь!
Плечи участкового затряслись еще сильнее.
– Холера! – взвыл Евлампий Емельяныч. – Ты, котора на печке окопалась! Ты только глянь, до какого состояния ты нашу власть довела, котора уважаемый всеми человек Федор! Нет, я такого унижения не стерплю! Ить сердца не хватат перед людями позориться, как ты меня вынуждашь! Сегодня чтобы ноги тут твоей не было! Понимашь, аль тупо?
Федор Кузьмич, просмеявшись, поднял голову, кулаком вытер слезы, встал со стула и, все еще судорожно, навзрыд всхлипывая, дошел до двери – проверить, плотно ли закрыта. Вернулся на прежнее место, пошевелил беззвучно губами, крякнул раздумчиво.
– А теперь, дед, давай поговорим без протокола, – серьезно сказал он, демонстративно закрывая планшет. – Рассказывай, что стряслось.
Старик Агафонов искоса, с явным испугом глянул на участкового, но тут же вытянул тонкую шею, выпятил впалую грудь.
– Вот что я тебе сказал – то и стряслось! Ни слова ни добавить, ни убавить! Отселяй немедля – и все тут!
И Евлампий Емельяныч так сильно стукнул по нарядной скатерке сухим своим кулачком, что в дверце трюмо тоненько задребезжало стекло. Трогательна была эта тощая, сухая стариковская рука, а ведь когда-то и впрямь держала шашку. Все в селе, да, пожалуй, и в области знали, что ветеран партии Агафонов действительно сражался в Гражданскую под началом комдива Красной армии Чапаева. Может, про картошку-то дед и придумал, но с легендарным Чапаем, с комиссаром 25-й стрелковой дивизии Фурмановым и с порученцем Василия Ивановича Петькой – Петром Исаевым – уж точно был знаком. Денисов помолчал, затем потянулся через стол и накрыл стариковский кулачок большой своей ладонью. Сказал тихонько:
– Куда ж я ее отселю-то, Евлампий Емельяныч? У ней же тут ни подружек не осталось, ни сродственников. Почитай, никого, кроме тебя, у ней нету. На улицу жену свою гонишь, Евлампий Емельяныч!
От большой ладони Денисова, от его тона и особенно от последних слов сжимался старик Агафонов, съеживался, но пока еще сопротивлялся.
– У ней дети, чай, в Кемерове и в Ленинграде. И внуки в Томске и Новосибирске. Пущай к ним едет, – не глядя Федору Кузьмичу в глаза, так же тихонько ответил он.
Пробежался взглядом участковый по комнатке, приметил кое-что.
– Ты же понимаешь, Евлампий Емельяныч, что одним днем такие вопросы не решаются. Переезд – энто ж и сборы, и билеты, да и детей-внуков сперва уведомить надобно.
– А ты ее пока в свой милицейский кабинет определи! – из последних сил огрызнулся старик Агафонов, свирепо шевеля усами. – Пущай оттуда и детей уведомлят, и билеты заказыват!
– Я бы определил, да вот боюсь, что чемодан с ее лекарствами в моем кабинете никак не поместится.
Угадал Денисов. Полилась из глаз старика такая боль, такая тоска, такая неизбывность, что у Федора Кузьмича натуральным образом заныло где-то в сердце.
– Рассказывай, дед, – грубовато хрипнул пожилой милиционер, – от чего ты ее защищаешь?
– Защишшаю?! – встрепенулся Агафонов и уставился на Денисова круглыми диковатыми глазами. – Я – защишшаю?!
– Конечно, – кивнул участковый. – Спасаешь ее от чего-то нехорошего, вот оттого и гонишь. Ты три дня тому по рецептам Владлена Михайловича в райцентре целую гору медикаментов на имя Натальи Федотовны получил. Не помогли, видать, лекарства. И хоть болезнь ее совсем и не заразная, ты что сделал?
– Что? – одними губами переспросил старик, скукоживаясь еще больше.
– Ты ее из горницы выставил, в передней на печке спать заставил. Так? Так. И снова, видать, не помогло. Теперича ты ишшо дальше ее отправить решил. Значит, считаешь, что у внуков она поправится. Где угодно поправится, только не тут. Вот и сочиняешь поводы, навроде солонки и щекотных волос, чтобы на меня, представителя власти, ответственность переложить. Верно? Верно. А чичас говори мне как на духу – что у вас стряслось?
Старик Агафонов помолчал, затем сердито выдернул кулачок из-под ладони участкового, достал из кармана домашних брюк простынных размеров клетчатый носовой платок, длинно высморкался – и уронил от бессилия руки.
– Ну, вот откель ты такой умный, Федюк, а? Ну, вот за что ты мне тут свалилси?! Уж так хорошо я все обдумал, уж так в уме все гладко обустроил! Здравствуйте-пожалуйста, приперси, раскрыл преступлению… Ты ж обоих нас загубишь! Понимашь, аль тупо?!
– Это я понимаю, – согласился Денисов. – Ты мне другое, дед, скажи: ты сам, что ли, помирать собрался? Поэтому ее подальше отправляешь? Или, может, считаешь, что ты и есть причина ее болезни? Может, думаешь, что она от тебя хворь подхватила?
– А ты проверь! – придя немножко в себя, снова осерчал Агафонов. – Высели ее да погляди, что из ентого получится.
– И отселять ее не стану, – отрезал участковый, – и отседова не уйду, покамест ответа от тебя не добьюсь! Так что ты поспеши, Евлампий Емельяныч, с признанием-то, у меня ишшо дел целая прорва.
…Еще две недели назад стал старик Агафонов подмечать, как ночами наваливается на грудь щемящая боль. Ноет, ноет что-то внутри, словно в тиски зажатое, да вроде бы не сердце. Днем расходишься, раздышишься – отпускает, а стоит на перину в передней улечься – снова накатывает. Со смехом признался в том Наталье, да только разве его жена в болезнях что-нибудь понимает? Умней всего придумала к фельдшеру обратиться. Агафонов тогда разнервничался, распереживался, поскольку докторов отродясь не жаловал, особенно молодых, с иностранными словами в каждой фразе. Сказал Наталье, что пойдет, чтобы угомонилась она, а сам, конечно, не пошел.
Два дня минуло – открывает старик посреди ночи глаза, таращится в темноту потолочную и чует, как воздух от его губ отдаляется, отодвигается, отгораживается невидимой стенкой. Все, чем дышишь, туда, к потолку поднялось, будто дым печной. А Агафонов внизу лежит, извивается, ртом темноту хватает, точно осетр, из воды на берег выкинутый. Ни привстать, ни позвать – ну никакой мочи нет! И снова боль накатывает, и снова стягивает грудь бондарным обручем.
И вдруг понимает он, что тут же, в передней, в соседней постели его Наталья, не просыпаясь, так же вдохнуть пытается. Чуть с ума Евлампий Емельяныч не сошел! К утру, правда, и ей, судя по дыханию, полегчало, и сам он тревожным сном забылся. Весь день потом корил себя, что сразу к врачу-то не обратился! Это ж явно от мужа к жене что-то непонятное передалось!
Но Владлен Михайлович, измеривший давление и сквозь специальную трубочку послушавший и легкие, и сердце старика, никаких отклонений не обнаружил.
Тем днем так хорошо им обоим чувствовалось, так просторно дышалось и говорилось, что пронадеялся Агафонов на авось, улегся спать на прежнем месте. И снова ночью – удушье, боль, тоска, а рядом – слабенькие сипы Натальи Федотовны, настолько слабенькие, что от ужаса у него остатки седых волос дыбом встали. А ну как до рассвета ее дыхание совсем утишится?
Чуть не волоком потащил он ее наутро к фельдшеру да настоял, чтобы тот прописал ей побольше таблеток «для самочувствия». Может, все дело было в том, что сам-то старик ходил к Владлену Михайловичу после обеда, а жену свою ранехонько привел, сразу после сна – но у Натальи Федотовны местный доктор и впрямь что-то внутри услышал, нахмурился, еще раз давление смерил, понажимал ей что-то на шее и возле ушей. Лекарств ей, к радости Евлампия Емельяныча, он выписал много.
Ну а дальше Федор Кузьмич все верно угадал. Решив, что хворь, будто клопы, только в передней обосновалась, старик Агафонов надумал сыграть самодура. Поссорился с супругой – да и выставил ее из горницы, чтобы та на печке поспала ночку-другую. Сам только делал вид, что спать ложится: дожидался, пока она свет погасит – и сразу ухом к дверной щели припадал. На первую ночь показалось, что все в порядке. Но, может, только показалось, потому что самого его в какой-то один момент скрутило беспощадно, так и думал, что обязательно помрет сию минуту на холодном полу возле двери в переднюю. Обошлось. А на следующую ночь он снова беспомощные сипы на печке расслышал.
– Она по утрам прозрачной совсем становилась, Федь, – пожаловался старик напоследок. – Таяла, словно что-то изнутри ее поедом ест. Что мне было делать? Пусть, думаю, уедет, а там, может, внуки ее в больницу определят.
– А просто ей об этом сказать? Неужто не поняла бы? Неужто сама не согласилась бы в городе обследоваться?
– Она-то?! Без меня?! – с досадой повысил голос Агафонов. – Шуткуешь ты, что ли, гражданин милицейский начальник? Не оставила бы она меня тут одного, испужалась бы крепко. Она ж считат, что здоровей меня! А вместе в больницу лечь – так дом поручить некому…
– И ты решил собой пожертвовать, самоотверженный ты наш чапаевец…
Старик вызывающе вздернул бороду, но смолчал.
Не стоило, конечно же, не стоило в тот момент Федору Кузьмичу устраивать новую попытку, но не мог он оставить без внимания такой серьезный сигнал и потому полез в Сумрак. Будто током шибануло во весь рост! И рука сразу кенгуриной лапкой к груди опять приклеилась, и щека затряслась-задрожала, и пот прошиб. Пошатываясь, но стараясь виду не показывать, пошел участковый одеваться.
– Вот что, хозяева! – накинув тулуп на плечи (засунуть «лапку» в рукав никак не удавалось), громко сказал Денисов из сеней в избу. – Дурость свою покамест поумерьте. Никто ни с кем не разводится, никто никуда не съезжает. Ясно? Мне нужно чуток подумать. Надеюсь, до ночи вашу проблему решу.
– А что за проблема, Федор? – откликнулась с печки старуха Агафонова.
– А об энтом тебе чичас твой ненаглядный расскажет! – пообещал участковый.
Прохладно было на улице в незастегнутом тулупе, да только так Денисову было даже лучше. Постоял он, потоптался на месте, скрипя свежим, еще не слежавшимся снегом, подышал полной грудью. Хотел вернуться в центр села, в милицейский кабинет, дозвониться до районного отделения Ночного Дозора, посовещаться с Евгением Юрьевичем. Уж больно симптомы стариков на вмешательство походили – порча, проклятие или что-то в этом духе. Был бы Денисов в силе – он бы запросто определил источник странной болезни. Может, саму порчу снять и не смог бы, но хотя бы уверился в предположении, оформил бы вызов дозорных по всем правилам. А поскольку Сумрак его до сих пор к себе не пускает – значит, и уверенности быть не может никакой, и вызывать занятых людей не следует. Но посовещаться по телефону – это же совсем другое, правда? Тем более что давненько уже с руководителем районного отделения Федор Кузьмич не общался.
Однако сделал пожилой милиционер пару шагов в сторону центра Светлого Клина и понял, что может не дойти. Крепко его при входе в Сумрак шваркнуло, ох, крепко! Еще чуток подумал. А что думать? В селе помимо него только один человек еще есть, который информацию из Сумрака читать умеет. Уж не раз он прибегал по необходимости к помощи Матрены Воропаевой, но и сама она от него, Денисова, ничего плохого, кроме хорошего, не видела. Может, и на этот раз выручит. Пошел участковый в другую сторону, да снова споткнулся. Хоть и ближе отсюда до крайнего в селе домишки, а ведь и туда он, похоже, в таком состоянии не дойдет.
Пригорюнился Федор Кузьмич, озадачился. Тревожить односельчан, подмогу вызывать – вроде как-то совестно. Что ж это за представитель власти, который шагу ступить не может? Отыскал глазами лавочку вдоль чьего-то палисадника, присел на нее, даже не стряхнув с широких ладных досок насыпавшегося снега, привалился спиной к заборчику.
– Ничего, – сказал сам себе успокоительно, – посижу минутку-другую, а там и пройдет.
И вот надо же такому приключиться! Никогда не позволял себе задремать в неурочное время, наоборот – мягко, с пониманием, но все-таки журил местных стариков, которые приходили на заседание сельского совета и засыпали уже на вступительном слове председателя. А тут вдруг посреди студеной сельской улицы и сам клюнул носом, поплыл, поплыл, забылся…
И чудилось, что видит он перед собой в безграничном пространстве диковинного фиалкового цвета сплетенный из тугих жгутов багровый узел – будто совсем маленькую лодчонку, затерянную посреди моря. Лоснится тот узел, пошевеливается, точно напряженные мышцы без кожи. Видно, хотят жгуты распутаться, освободиться, а не могут – фиалковое пространство со всех сторон их поджимает наново. И вдруг откуда ни возьмись врывается в эту картинку что-то постороннее – во сне Федор Кузьмич и не разглядел сперва, да и потом скорее угадал, нежели заметил. Это что-то, которое постороннее, начало подергивать фиалковое пространство, трепать его легонечко. Словно ветерок набежал, да только лодчонку не тронул, а рябые волны на море заставил приплясывать. Забеспокоилось море, загустело, попыталось разгладиться, а только сопротивляться ветерку не в состоянии – так и дрожит, так и подпрыгивает. Все фиалковое пространство пульсирует, да пульсирует не одинаково, не в ритме секундной стрелочки на наручных часах, а так, словно ветерок морзянку передает или чечетку отстукивает. Тут уж морю совсем не до лодчонки стало, забыло оно про то, чтобы наново багровый узел подтягивать, – и поползли в разные стороны сплетенные мускулы, и распрямились, и натянулись упруго…
Вышел из забытья Федор Кузьмич, заозирался очумело. Что за напасть?! Секундное сновидение закончилось – а рваный ритм все еще пульсирует, все еще подергивает, треплет невидимое уже фиолетовое море! Прислушался – и впрямь что-то постукивает. Поднялся Денисов с лавочки, огляделся еще раз, уже по-настоящему, не спросонья. Оказалось, не так уж далеко он от дома стариков Агафоновых отойти успел – всего лишь до соседнего палисадника.
Говорят, в детстве и юности не слишком-то дружили между собой Николай Галагура и Евлампий Агафонов. Вроде и морды даже друг другу били по какой-то неведомой причине. А потом – революционная молодость, Гражданская война, строительство социалистического государства… В конце двадцатых вернулись они в родное село уже не разлей вода и даже дома порешили поставить рядышком, бок о бок. Так же вместе на фронт ушли в сорок первом, в одной роте воевали, вместе же и назад, в Сибирь, из-под самого Будапешта.
Несколько лет назад не стало фронтового дружка Евлампия Емельяныча, один он остался в селе из своих сверстников. В доме же, что по соседству, жил теперь старший сын Николая Галагуры с семьей.
– Ить энто Павка наверняка барабанит! – догадался Денисов.
Хоть по возрасту был теперь Павлик Галагура ближе к комсомольцам, продолжал он числиться барабанщиком пионерского отряда села Светлый Клин и к своему делу подходил очень ответственно. Прошлой зимой даже жаловались на него старики Агафоновы – так часто и так громко репетировал юный барабанщик в непосредственной близости от окон их спальни.
Удивило Денисова не то, что барабанные дроби в его зыбкое никчемушное сновидение проникли. Так ведь часто случается – звонит, скажем, будильник на прикроватной тумбочке, а тебе аккурат в этот момент снится, что на столе у председателя колхоза телефон разоряется. И сердишься ты во сне, и удивляешься, отчего это председатель так тупо на аппарат смотрит, а трубку снять не догадывается? Потом, конечно, просыпаешься и собственноручно стучишь по блестящей пимпочке, заставляя будильник умолкнуть.
Удивило Федора Кузьмича другое. Ну, сколько он мог дремать? Минутку? Две-три? Вряд ли больше. А чувствовал себя так, словно и выспался, и вообще отдохнул, да еще и поправился за время сна. Пусть «кенгуриная лапка» не до конца еще распрямилась, зато щека дергаться перестала, и муть из головы улетучилась, и тяжесть в висках пропала. Он же несколько минут назад шагу ступить не мог! А теперь – ать-два!
Постоял еще возле палисадника Федор Кузьмич, подумал, послушал Павкину репетицию и хмыкнул. Может, неспроста он во сне фиалковое пространство и перекрученные жгуты увидал? Может, не просто так, повинуясь странной морзянке, расступилось фиолетовое море, выпуская на свободу лодчонку? Денисов, сам когда-то умевший барабанить, постарался запомнить барабанный ритм, несущийся из окошка на улицу, да только куда там! Мало того что Павка разучивал что-то по-настоящему сложное, так еще и ошибался частенько, от чего ритмовка превращалась во что-то… Денисов хмыкнул во второй раз: во что-то чужеродное ритмовка превращалась, в инопланетное, неестественное. Как симфония композитора Михальчука.
* * *
– Доброго денечка, хозяюшка! Не помешал?
– Заходи, касатик, заходи! Чем же ты можешь мне, пенсионерке, помешать? Сижу, рукавички вяжу – зима близко совсем.
– Так у нас тут такие края, Матрена, что круглый год зима близко.
Ничего не изменилось в домишке у Матрены Воропаевой и не менялось уже, почитай, два с лишним десятка лет. Продолжали свой бег лаковые ходики, радовали глаз кружевные салфетки на подушках и веселые занавески на окнах, а еще панно с оленями на стене участковому шибко нравилось – хорошее панно. От печки пахло пирогами, а от самого домика – чистотой и уютом. И сама бабушка Матрена, даром что Темная ведьма из Высших, казалась уютной, опрятной и хозяйственной. Сидела она за столом, шустро двигала длинными вязальными спицами, а вокруг нее – и на столе, и на коленях, и даже на полу – было рассыпано великое множество разноцветных клубочков с пряжей. Денисов покачал головой – он бы уже через минуту насмерть запутался во всех этих нитях, а она так ловко и умело управлялась с клубками и такой интересный орнамент получался, что просто загляденье.
– Опять я тебе понадобилась, касатик? – насмешливо глядя по-над сдвинутыми на кончик носа очками, поинтересовалась хозяйка.
– Опять, Матрена, опять, – со вздохом признал Федор Кузьмич, покаянно опуская глаза. – Уж и не знаю, как расплачиваться с тобою буду! Мимо дома твоего ходить уже совестно.
– Не хитри, хитрец! Зачем пожаловал? Травки мои снова требуются? Опять в Сумрак шастал?
– Шастал, Матрена, шастал, только не в энтом дело. Помощь твоя нужна. Совсем другого коленкора помощь.
– Тебе? – тут же спросила ведьма.
– Как сказать… По итогу-то, конечно, мне, поскольку дело энто черное на моем участке творится. Сама знаешь – я обязан заботиться обо всех, кто тут проживает.
– Ну, допустим, не обязан, – пожала плечами Воропаева и, отведя глаза, вновь увлеклась вязанием. – Сам на себя обязанность эту взвалил. А вот я не взваливала – так и могу себе позволить варежки вязать. На продажу, а не ради заботы. Хочешь, и тебе продам? Специальный узор сделаю – ни в один самый лютый мороз руки не замерзнут! Ты-то узорчатые вряд ли носить станешь, а вот Людмиле, жене своей, можешь подарок такой сделать. Я тебе подешевле отдам, как старому знакомому.
Денисов поморщился, дошел до стола, выдвинул стул и сел лицом к хозяйке.
– Ну, вот что ты из себя злыдню строишь, а, Матрена? Уж не такая ты корыстная, как показаться хочешь. Или ни разу мне задаром не помогла?
– Так то – тебе, – объяснила ведьма. – А сейчас, чую, не с тобой беда стряслась. А чужие невзгоды мне побоку.
– И снова врешь, Матрена! – с досадой протянул милиционер. – Зачем, едрить твою редиску? На кой тебе чичас цвету своему так рьяно соответствовать? Ежели так разобраться, ты давно бы могла уже оттенок-то поменять. Говорят, у вас, у Высших, такое возможно.
– Брехня! – отрезала Матрена. – Федор, ты чего сюда приперся? Учить меня? Сама ученая. Если про рукавички надумал – давай сторгуемся. А нет – так не отвлекай меня.
– Хорошо, – вздохнул Денисов и поудобнее пристроил планшет на столе между разноцветных клубков. – Давай я тебе опишу диспозицию, а ты уж сообрази по ходу, чужая та невзгода или наша общая.
– Ну-у, теперь опять пугать начнет! – всем своим видом выражая безграничное терпение, прошептала ведьма, мельтеша вязальными спицами.
Денисов досадливо крякнул, но продолжил:
– На наших с тобой односельчан порчу кто-то навел. Что-то в их доме начинает действовать ночами, а что – я разобраться не могу, потому что в Сумрак мне дорога заказана. Как я должен поступить в энтой ситуации? А должен я в энтой ситуации вызвать сюда Ночной Дозор.
– Начало-ооось! – удовлетворенно кивнула Матрена.
– И вот приедет сюда из райцентра Угорь Евгений Юрьич, Светлый маг третьего ранга, мой добрый знакомый. Как узнает он про порчу – на кого в первую очередь подумает? Нешто на неизвестного шамана из глухой тайги? На залетного чароплета из соседней области? Нет, мне кажется, он сперва поближе искать станет. А поскольку сглаз и порча – энто ваше, ведьм, профессиональное занятие…
– А единственная ведьма, которая живет в Светлом Клине, это я… – продолжила за него Воропаева и отложила в сторонку очки. – Начнут дознание вести – а тут и Дневной Дозор подоспеет. Понятно, Федор, не дура. Вот умеешь ты так повернуть проблему, чтобы мне самой выгодно было ею заняться! И почто только вас Светлыми называют? Методы ваши…
– А что методы? – изумленно выпучил глаза Денисов. – Пришел к тебе и без утайки все рассказал.
– Молчи, шантажист!
– Я, может, и шантажист, – довольно улыбнулся Федор Кузьмич и провел рукой по седым волосам, – да только всегда обещанное выполняю. Аесарон как не знал о тебе – так и не знает, можешь быть спокойна. А тревожил бы я Дозоры по любому пустяку – так и тебя рано или поздно обнаружили бы. Или ты думаешь, мне сюда, на край села, дойти проще, чем трубку снять и в район позвонить?
– Уговорил, охальник! – усмехнулась ведьма. – Чаем тебя напоить, что ли? С пирогами?
– Не надо чаю, Матрена. Лучше слушай внимательно.
И участковый обстоятельно пересказал ей все, что было известно ему самому. Весь рассказ ведьма сидела прямо, отложив вязанье, а после одним движением заставила все клубки разом прыгнуть в большую корзину в углу комнаты – Денисов даже вздрогнул от неожиданности, когда добрый десяток пушистых шариков у него из-под ног выпорхнул.
– Спасибо, – тихо сказала Воропаева, когда он закончил.
– За что же? – удивился Федор Кузьмич.
– А что на меня в такой ситуации не подумал – вот за это и спасибо. Могла ведь я на них порчу наслать? Могла. Вдруг я с Наталкой в магазине буханку хлеба не поделила? Вдруг Евлаша на меня в сельсовет жалобу какую написал?
– Да не стала бы ты, Матрена, на такую мелочь размениваться! – отмахнулся пожилой милиционер. – Или хочешь сказать, что в другой раз мне стоит обратить на энти твои слова особливое внимание?
Старушка промолчала, встала из-за стола, ушла за печку, чем-то пошуршала там.
– На-ка, – вернувшись, протянула ему бумажный кулек. – Там травки, заваришь дома, а то рука, гляжу, опять скрюченная.
– Благодарствую, – вежливо склонил голову Денисов. – А по существу что скажешь?
– Васькина жена это устроила.
– Которого Васьки? – подскочил Денисов, никак не ожидавший, что ему готовый ответ сразу выложат. – Что за жена?
– Младший внук Агафоновых позатем летом женился – помнишь?
– Энто в Новосибирске который проживает?
– Он, он.
Участковый милиционер озадачился, округлил губы, посидел так в задумчивой неподвижности, затем уточнил:
– И каким же боком он тут?
– Он – никаким, – коротко ответила Матрена и замолчала, давая понять, что ответ исчерпывающий.
Денисов принялся рассуждать вслух:
– Васька Агафонов, младший внук наших Агафоновых, младший сын Кузьмы Агафонова и его жены Вероники, которые в Новосибирск опосля войны перебрались. Студент он чичас, что ли, или окончил уже? Полтора года назад женился, после свадьбы дед с бабкой фотокарточками хвастались. Видная девка, хоть и тощевата. Сюда он ее вроде не привозил – то одно у них несчастье, то другое. Кузьму в том годе схоронили, Веронику уже в этом, по весне. Уж не хочешь ли ты сказать?..
Матрена независимо пожала плечами – дескать, сам думай.
– В одном ты ошибку делаешь, Федор, – серьезно сказала она. – Привозил он девку сюда. Недавно совсем.
– Энто когда же?
– А вот как ты вернулся да слег. – Она подергала руками, изображая трясучку, которая измучила Денисова после событий в Загарино.
Участковый почесал кончик носа, посопел, развел руками:
– Может, и говорила мне Людмила – она тогда все новости мне передавала. Может, и прослушал я, не упомнил. А ты, стало быть, сразу узнала, что жена у него Иная? А что же мне не сказала?
– А должна была? – театрально удивилась бабушка Матрена. – Вот не знала, касатик, что я тебе обо всем докладывать обязана!
– Матрена! – с угрозой произнес Денисов.
– Нет, Федь, ты сам подумай! Она ведьма, и я ведьма. С какой такой радости я своих выдавать должна? Кабы от нее угроза какая была… А так – приехала, пожила тут недельку, уехала. Ну, ведьма – и что такого?
– Может, ты и про порчу с самого начала знала? – хмуро, исподлобья глядя, задал вопрос милиционер.
– Даже не догадывалась. А вот как ты нынче начал рассказывать – так сразу и связалось у меня одно с другим… и с третьим.
– Третье – энто ты Васькиных родителей имеешь в виду?
– Ну а тут уж и вовсе семи пядей во лбу быть не нужно. Не знаешь, хорошая квартира у Кузьмы с Вероникой была в Новосибирске?
Денисов совсем спал с лица. Какая-то гадина, какая-то мелкая Темная тварь решила извести всю семью. Сперва на квартиру нацелилась, уморила Васькиных родителей – сына и невестку стариков Агафоновых, по одному, по очереди. А Кузьма хорошим мужиком был, безобидным, книжки умные читал, по-иностранному здорово шпарил. Теперь, значит, тварюге квартиры мало показалось, решила она себе и загородный домик заиметь. Интересно, а от Васьки она тоже избавилась бы в конце концов? А что? Уговорила бы переоформить на себя всякую-разную недвижимость – и вперед!
Федора Кузьмича натурально передернуло.
– Матрена, ты снять-то энту пакость сумеешь ли?
Хозяйка пристально посмотрела на Денисова, потом медленно, будто нехотя, достала из кармана домашнего халата гребень, положила в центр стола.
– Что это? – уставился Федор Кузьмич на гребень – самую обычную с виду деревянную изогнутую расческу, не старинную даже, а покупную.
– Она его под кровать Евлаше подложила. Глубоко, за дальнюю ножку, сразу и не заметишь.
– Ты… когда?! Как?!
– Ох, Федя, – с деланой веселостью сказала Воропаева, – ты ж сейчас как кутенок! Видеть можешь лишь то, что тебе позволяют. Сходила через Сумрак, пока кое-кто от клубков моих шарахался.
– Быстро ты… – признал сконфуженный Денисов.
– Когда с умом да умеючи… В общем, забирай. Все хорошо с Агафоновыми будет. Только дома эту вещь не держи!
– Само собой! Я ее в райцентр отправлю, в контору к Евгению Юрьичу.
– Мое-то имя, надеюсь, не станешь упоминать? – прищурилась старушка, собрав вокруг глаз еще больше морщин.
В ответ Денисов только вздохнул.
* * *
На самом деле круг общения Евгения в ИКЭМе не ограничивался исключительно Остыганом, Артемом и докторами. Здесь было много старых и новых знакомых. С кем-то он пересекался по старой работе, кого-то узнал во время противостояния возле села Загарино, с кем-то познакомился уже здесь.
К примеру, был тут один весьма интересный Темный – он единственный из Дневного Дозора вызвался добровольцем для опытов. Уж какие у него были резоны – не понять. Наверняка не альтруистические. Но на процедуры он приходил исправно, хотя доставалось ему сильно. Раз на раз не приходилось, конечно. Иногда очередная порция музыкальных отрывков и совсем немузыкального скрежета вообще никак не действовала на Иных. Но уж если попадала в резонанс какая-то частота – то по этому самому Герычу видно было издалека. Нервный тик терзал так или иначе практически всех подопытных: у кого-то жилка на скуле или на лбу чуть заметно пульсировала, у кого-то веко. У Герыча дергалась практически вся нижняя часть лица, причем попеременно то с одной стороны, то с другой. От этого казалось, что он злобно оскаливает зубы – то слева, то справа. А зубы у него были что надо, даром что не оборотень и не вампир.
При всем при этом Герыч был чуть ли не первым настолько рассудительным Темным, встреченным Евгением в Сибири. Были сметливые, были хитрые, были себе на уме. Но вот так, чтобы вслух порассуждать и, имея минимум начальной информации, прийти к продуманному со всех сторон логическому заключению… Обычно Темных интересовал только самый удобный вывод, только самый выгодный расклад. И если он сразу приходил на ум – других решений даже не искали. Зачем же мучить драгоценное серое вещество?
После разгрома общины Герыч занимался опросом ее членов. Нет, понятно, что крупные фигуры из числа приближенных к Хозяину опрашивали маги более высоких рангов. Герыч же в составе следственной группы, состоящей из Темных и Светлых, разговаривал по большей части с местными жителями – ведь до появления Каскета Загарино было самым обычным селом. Ну и всякие мелкие сошки невысоких магических рангов при проведении следственных мероприятий ему тоже доставались. Угорь, который и на допросах присутствовал нечасто, да и допрашивали при нем не самых основных фигурантов вроде Михальчука и его жены Алены, вроде шулера Леньки, Николая Крюкова и парочки Иных из подведомственного райцентра, теперь получил возможность рассмотреть жизнь в общине и с другого ракурса. Герыч не то чтобы с охотой, но достаточно спокойно делился информацией. Ну а чего бы ему скрывать факты, которые и так известны следователям – представителям Ночного Дозора?
Так, например, Евгений узнал, что недовольных жизнью в общине среди «низшего сословия» не было. Работать приходилось много, но не больше, чем во время соцсоревнования в колхозе. Невыполнимых заданий никто работникам не давал. Зато и вознаграждалась хорошая работа отменно – помимо зарплаты и премии бесплатно выдавались фураж и комбикорм для домашней птицы и скотины, какие-то дефицитные вещи и продукты можно было заказать – все доставляли. Самое главное – никто не мешал заниматься любимым делом, никто не заставлял заниматься нелюбимым. Евгений осознавал, что вообще-то именно к этому стремится советское коммунистическое общество. И все же что-то в этой общине было не так. И дело даже не в том, что при коммунизме априори не может быть хозяев и уж тем более – Хозяина с большой буквы. Дело в том, что в таком положении вещей ощущалась какая-то наигранность. Игрушечность. Ненастоящесть.
Например, Угорь прекрасно помнил показания Николая Крюкова, его признание в том, как неприятно был он поражен в первый момент, узнав, что в общине обитают и Светлые. Зато зять Федора Кузьмича всецело поддерживал ту свободу, что отсутствовала за пределами магического щита: в Загарино Иным не нужно было скрывать свои способности и превосходство перед обычными людьми; здесь оборотни могли перекидываться, когда только захочется; здесь гениальный механик дядя Митяй чинил автомобильные аккумуляторы при помощи сквозняков – и никаких претензий за незаконное безлимитное использование магии со стороны «контролирующих органов».
А вот Остыган Сулемхай, к примеру, сомневался от первой секунды до последней. Далеко не сразу он принял решение переселиться в общину. А обрабатывали его очень долго и настойчиво, присылали к нему разных делегатов – то с подарками, то с рассказами о поистине чудесной жизни, которая ожидает его под опекой Каскета. А то и с нехорошими намеками – дескать, если не поспешит, придется рано или поздно освободить территорию, поскольку самостоятельные единицы делу Хозяина будут только мешать. Именно эти намеки и заставили Флегонта Бочкина сомневаться. Если здесь, в тайге, он был продолжателем традиций своих предков, был уважаемой и таинственной персоной, которая имела вес в глазах и людей, и Иных, – то что же ждет его под магическим колпаком? Слишком свежи были в памяти пожилого кетского шамана коллективизация и раскулачивание, прокатившиеся волной на заре становления советского государства. Принесет он в этот «магический колхоз» свои знания и умения, собственноручно изготовленные амулеты и унаследованные артефакты – а дальше что? Не уравняют ли его в правах с остальными? Например, со сводным братом Амосом, который хоть и умеет грамотно шаманить, да вот по части сил и разума Остыгану в подметки не годится.
Все решил один-единственный эпизод, посвящать в подробности которого шаман наотрез отказался. Результатом эпизода явилось то, что Флегонт Бочкин вознамерился бежать из района в областной центр, а оттуда – еще дальше: в Бурятию, Монголию, Китай. «Хвост» он почуял еще на автовокзале, как только сошел с рейсового автобуса. Слежка была многоуровневой – его «пасли» и в реальном мире, и в Сумраке. Остыган уже обреченно думал о том, что в самолет ему живому скорее всего не сесть. Вступить в схватку, применить боевые амулеты? Флегонт мог бы разнести вдребезги весь райцентр, вот только стоила ли его мнимая свобода таких усилий? Вырвется он отсюда – так ведь его и в Бурятии найдут, и на острове Мадагаскар, и у черта на куличках, потому что искать станут не только маги Каскета, но и Дозоры. Значит, следовало сдаться, принять предложение Хозяина. Но как же жаль было «Всадника в красном»! Ведь его наверняка придется пожертвовать в «общий котел»! Шаман вообще долгое время считал, что только ради «Всадника» его и зазывают в Загарино.
И тут откуда ни возьмись – молодой руководитель районного отделения Ночного Дозора Евгений Угорь! Это была отличная возможность проверить, что же на самом деле нужно обитателям общины – сам шаман или его заряженный чудовищной силой артефакт.
Евгению становилась все более понятна история с украденным из его кабинета сейфом. Видимо, те, кто следил за Остыганом в Сумраке, отправились сопровождать его в общину, а изъятие переданного на хранение артефакта поручили обычным людям из числа подручных: просто ткнули пальцем, какую стену нужно проломить кувалдой, что именно вытащить из помещения. И тут уже вступила в дело другая часть интриги, к истории Остыгана Сулемхая практически не относящаяся. Дневной Дозор области, по поручению Аесарона, ждал именно таких, активных и безрассудных действий от неуловимых представителей тайной общины. Проследить за мужиками, прущими куда-то имущество Ночного Дозора, проще простого, поскольку на имущество это подвязано множество служебных заклинаний, и значит – сейф, будто «маячок», покажет всю дорогу от крыльца до крыльца.
Видимо, в этот момент кто-то из похитителей опомнился. Или, в свою очередь, почуял слежку. Попытка вскрыть сейф и вытащить из него единственную интересующую вещицу не увенчалась успехом – вот и скинули добычу в сугроб возле рынка. Вероятно, с намерением вернуться позднее. Или просто будучи уверенными, что однажды получится стребовать «Всадника в красном» с руководителя Ночного Дозора по расписке. А возникшая вокруг сейфа бессумеречная аномалия не позволила запеленговать «маячок».
К удивлению Флегонта Бочкина, в общине его за отсутствие самого главного артефакта никто не попрекнул. Но от сомнений это его так и не избавило.
Чем же занимался в общине потомственный кетский шаман? А ничем особенным. Вроде все шло, как и раньше. Обращались к нему за помощью – помогал. Делился мудростью с неопытными. Уходил в тайгу и оставался в привычном одиночестве. Ягоды-грибы-коренья собирал. Рыбачил на реке.
Евгения эта информация сбивала с толку. По словам шулера Леньки и многих других магов, задержанных после разгрома общины, выходило, что Хозяин стремился создать структуру куда более мощную и совершенную, нежели те, что существовали до сих пор. В Ночном Дозоре служат только Светлые, в Дневном – только Темные; соответственно, возможности каждой конторы ограничены не только Великим Договором и надзором Инквизиции, но и цветом используемой магии, и моралью, свойственной каждому оттенку. Возможности Иных, не состоящих в Дозорах, ограничены еще больше. А люди, которые изначально лишены способностей Иных, фактически вообще не имеют каких-либо возможностей проявить себя. Объединив же всех, научив или заставив сотрудничать и взаимодействовать друг с другом боевых магов и безобидных целителей разных оттенков, вампиров и обычных людей, Каскет действительно мог добиться создания идеального, с его точки зрения, общества – потенциально очень мощного, всесторонне развитого социального организма. И хорошо управляемого.
Но что такое одна-единственная община против веками существовавших Дозоров? Да, она постепенно росла, расширялась, туда привлекались все новые и новые члены. Но даже если Великий Шаман обладал безграничным терпением и целой вечностью для переманивания в свой «совхоз» сотрудников всех рангов и специализаций, рано или поздно должен был состояться следующий шаг: хорошо угадываемый шаг распространения своей идеологии на всех остальных. Захват новых территорий и объектов. Открытое противостояние, война с теми, кто посмеет сопротивляться. А в итоге – мировое господство. Каскет, Сын Солнца, потомок Первого Шамана Дога – Хозяин Мира! Так, что ли? Тогда почему в общине не велось никакой подготовки к грядущему наступлению?
Однажды, зацепившись языками, Евгений и Герыч пытались обсудить вырисовывающуюся модель. Остыган, проходивший мимо и ухвативший отголоски дискуссии, присел неподалеку – послушать.
– Рановато было, – предполагал Герыч. – Слишком уж свежи в памяти членов общины постоянные стычки, непримиримое противостояние Тьмы и Света. Нужно было дать им время пообвыкнуться, притерпеться друг к другу – вот и тянул Каскет с активными действиями или хотя бы с подготовкой к ним. Как можно в один миг заставить сотрудничать Темного и Светлого, которые еще вчера гонялись друг за другом, файерболами друг дружку отоваривали?
– Не скажи! – горячо возражал ему Угорь. – Вспомни хана Темуджина – будущего Чингисхана! Он объединял монгольские племена, не считаясь с тем, враждовали они или дружили. А в итоге какую армию собрал, каких дел наворотил? Вот то-то! – Увлекшись, Евгений воодушевленно продолжил: – Выйдем мы с тобой отсюда, я тебе одну книжку интересную покажу…
– Мы с тобой?! – с обидной насмешкой в голосе перебил его Герыч и так страшно оскалился левой стороной, что Угорь замер с раскрытым ртом. – Мы с тобой сейчас сидим тут и разговариваем как приятели только по той причине, что у нас других вариантов нет. Как только такие варианты появятся, ты пойдешь своей дорогой… – Герыч демонстративным жестом указал в один конец коридора, – …а я – своей. – Он указал в противоположный конец. – А если мы и пересечемся однажды, то я приложу все усилия, чтобы при проверке регистрации обнаружить нарушения в твоих метках. И ты тоже постараешься подловить меня на незаконных действиях. А понадобится – я без сожаления спалю тебя, а пепел закатаю в бетон.
Угорь, натуральным образом остолбенев, так и сидел с открытым ртом, пытаясь осознать услышанное.
– Ну что, Светлый? – после паузы усмехнулся Герыч. – Нравится тебе такая перспектива? Осознал, какие мы несовместимые? Осознал, по какой такой причине никто до Хозяина не додумался объединять наши племена? Любому Темному проще в подходящий момент нож в спину воткнуть, чем выполнить распоряжение Светлого. А ты, дозорный, сумеешь со спокойной душой оставить малышей из детского сада на попечение добропорядочного вампира? Может, доступно объяснишь им, как дяденьке необходимо кровь лакать? А девушку свою отпустишь на пикник с оборотнями? А с трехсотлетней ведьмой в постель ляжешь? Нет, Светлый, несовместимы мы.
Угорь, уже отошедший от того тягостного впечатления, которое произвела на него первая часть монолога Герыча, хотел возразить, что в определенных обстоятельствах все это можно воспитать. Если в Ином с момента инициации не культивировать ненависть – да, разумеется, неприязнь на уровне инстинктов останется, но ужиться станет вполне реально. Вон сколько примеров! Взять хотя бы Светлого мага Денисова, который достаточно спокойно общается и с Николаем Крюковым, и с Химригоном. И, что примечательно, они к Федору Кузьмичу тоже относятся с уважением, без каких-либо попыток задеть, унизить или тем более всадить нож в спину. А сам Евгений? Разве не сотрудничал он с представителями районного Дневного Дозора, разве не проводил совместную с ними операцию по уничтожению оборотней-нетопырей? А сводные отряды Темных и Светлых, которые собрались вокруг Загарино? Разве это не доказательство?
Потом сообразил, что минутами ранее как раз собирался доказать Герычу совершенно противоположное, понял, что окончательно запутался, и сник.
В этот момент он весьма кстати вспомнил, что и возле дома Крюковых, и над поляной, где происходила схватка с нетопырями, и в лесу, сразу после первой атаки Неваляшки, мелькала тень орла – того самого орла, в которого оборотился Каскет, покидая общину. Уж не означало ли это проверку на способность…
Додумать Евгению не позволил тяжкий вздох Остыгана, сидящего в сторонке. Совсем забыли про него спорщики, а пожилой шаман между тем никуда не ушел, так и продолжал слушать их дискуссию.
– Не те слова вы говорите, дозорные, – сокрушенно мотнул черной с проседью шевелюрой пожилой шаман. – Не те вопросы задаете.
Герыч удивленно обернулся, оскалился сначала левой стороной рта, затем правой.
– А какие же нам нужно задавать? Кажется, все уже перепробовали.
– Найдите самый главный вопрос – единственный, разгадка которого даст ответы и на все прочие.
– Разве мы не пытаемся решить именно эту проблему? – поддержал Темного Евгений. – Разве самый главный вопрос не «для чего Хозяин все это затеял»?
Остыган помолчал, затянулся дымом из тоненькой трубки и пожал плечами.
– Это глупый вопрос, а не главный. Точного ответа на него может не быть даже у Каскета.
– В смысле, он сам может не знать, для чего создал общину? – с иронией воскликнул Герыч. – Ну, здорово! Действительно, чего мы тогда мучаемся?!
– Вы что творите-то?! – возмутилась пробегавшая мимо медсестра – та самая, что оформляла в день приезда медицинские карты в кабинете № 5. – Это же лечебное заведение, здесь нельзя курить!
– Простите, простите великодушно! – прижал Угорь к груди руки. – Мы больше не будем!
Медсестра удостоверилась, что Остыган потушил трубку, фыркнула и скрылась за поворотом коридора.
– Ладно, все с вами понятно, – обреченно махнув рукой, поднялся со своего места Герыч. – Кашу с вами не сваришь.
– Погоди, – махнул на него рукой Угорь. – Флегонт, что вы имели в виду? Разве у Хозяина не было определенной цели, когда он создавал общину?
– А ты вот подумай, дозорный, – с важным видом проговорил Остыган, – для чего я тебе передал на хранение «Всадника» и для чего он потом пригодился. Разве можно в одном ответе учесть мое желание и твою надобность? Разве думал я в тот момент, когда получал с тебя расписку, о последствиях?
«А ведь он гордится! – задумавшись над словами кетского шамана, вдруг догадался Угорь. – Он ни за что не признается, но он ужасно рад тому, как я распорядился “Всадником в красном”! Он безумно доволен, что этот артефакт пригодился в таком серьезном деле!»
Но не только это расслышал Евгений в словах старика. Может, он и говорил загадками, может, и сам еще не добрался до сути, но мысль подал верную. Действительно, из великого множества вопросов достаточно выбрать какой-то один, чтобы все встало на свои места. Что здесь может иметь решающее значение? Например, не почему Каскет создал общину, а почему создал ее именно сейчас? Почему несколько столетий вообще никак себя не проявлял, а тут вдруг осмелился на такую глобальную авантюру? Надо выяснить как можно больше о том, где находился Хозяин до основания «магического колхоза», чем занимался, с кем общался. Может, тогда и все остальное станет понятно…
– Флегонт, а вы действительно не знаете, как погиб Дог? – неожиданно для себя и собеседников спросил Угорь.
Остыган вздрогнул, внимательно посмотрел Евгению в глаза и медленно покачал головой.
* * *
В обед в столовую заглянул Бурнатов, отыскал глазами Евгения, быстро проскользнул к столику.
– Евгений Юрьевич, а вам фамилия Денисов о чем-нибудь говорит?
Угорь чуть не поперхнулся чаем.
– Что с ним?!
– Все в порядке, – опешил от такой реакции Артем. – Все нормально, не волнуйтесь! Просто запрос пришел в наш отдел… ну, в смысле, в новосибирский отдел. Из вашего района запрос.
– И?
– Ну, если бы из отделения Дозора – другое дело. А напрямую с нами Иные, не состоящие в Дозоре и проживающие в других областях, связываются нечасто. Вот я и решил проверить…
– А что за запрос? – немного успокоившись, поинтересовался Угорь.
– Да ерунда, с этим мы в два счета разберемся. Нужно проверить обстоятельства двух смертей. Похоже, местная ведьма извела родителей своего мужа, а теперь за деревенских родственников принялась… Так что скажете – можно доверять информации, полученной от этого Денисова?
– Безоговорочно, – подтвердил Евгений.
* * *
Вечером, дозвонившись из фойе института по телефону-автомату до Сибиряка, Угорь попросил навести справки о местонахождении и занятиях Каскета в недавнем прошлом.
– Хм… – сквозь треск помех на линии донесся голос начальника. – Евгений, неужели ты думаешь, что мы сами до этого не додумались? Устанавливаем, только пока безрезультатно. Похоже, в Загарино он явился один и только потом занялся вербовкой сподвижников. А вот откуда явился… Это же Высший, Жень. Он мог быть где угодно и кем угодно, и при этом мы не отыщем ни одного свидетеля. Или найдем слишком много свидетелей…
– Что это значит? – не понял Угорь.
– Неделю назад посреди бела дня в Томскую городскую филармонию заходил известный композитор Михальчук. Принес партитуру для оркестра. Новая симфония, «Седьмой комиссар» называется. Символичное название. Так и напрашивается дата ее исполнения, верно?
– Ноябрьские праздники, годовщина Революции!
– Вот-вот.
– А зачем же вы Михальчука отпустили? – недоуменно осведомился оперативник.
Ответом ему была тишина. Вернее, в трубке слышалось, как кто-то обиженно сопит и при этом наверняка шарит по собственным карманам.
– Погодите-ка! – сообразил Угорь. – Михальчука вы не отпускали. Правильно? Он до сих пор сидит у вас в конторе. И ноты в филармонию принес не он.
– Наконец-то! – сердито откликнулся Сибиряк и добавил язвительно: – Молодец, быстро соображаешь.
– Но вы же, надеюсь, изъяли партитуру?
– Из филармонии – да. Но бог знает, куда еще он мог ее отнести. Оркестров у нас в городе много, проверяем все, включая пионерские и пожарные. А если он успел не только в Томске распространить эти ноты? Я тебе, Евгений, больше скажу. Сегодня некто, выглядящий как композитор Михальчук, сделал замечательный подарок центральному «Залу торжеств» в Новосибирске – катушку с записью своего нового произведения. Революционные мотивы будут очень актуальны при бракосочетаниях и встречах ветеранов партии, приуроченных к годовщине, не находишь?
– Я не ослышался? В Новосибирске?
– Именно, Евгений, именно, – подтвердил Сибиряк. – У нас и так народу не хватает, а теперь еще и каждый ресторан, каждое кафе и дом культуры шерстить приходится. А представь, что завтра он додумается и название симфонии сменить, и фамилию, и внешность? Придет завтра на Гостелерадио Хачатурян или Шостакович, запишет тамошний оркестр их оригинальное творение, да как включат отрывок в программе «В рабочий полдень» на всю страну…
Разумеется, все они уже думали о такой вероятности. Еще там, возле Загарино, допускали подобный ход со стороны Хозяина. Но вот началось – и оказалось, что к такому Дозоры попросту не готовы. Неуловимый Высший, а скорее всего – Великий Шаман, который потихоньку или разом, то здесь, то там или везде одновременно выкосит ряды Иных. Тут с парой сотен контуженных каносуггестией[16] справиться пока не удается. А если счет пойдет на тысячи по всей стране или даже на десятки тысяч – по всему миру? Эдак Каскет действительно добьется мирового господства. Просто потому, что никто не сумеет его остановить – никого дееспособного не останется.
* * *
Вторая группа ученых, работавших со «здоровыми» Иными, также продолжала свои исследования. Причем, насколько сумел понять Угорь, в рядах исследователей наметился раскол. Часть ученых продолжала искать частоты, благотворно воздействующие на организм и психику, другая же часть всерьез задумалась над тем, что в данной ситуации клин клином не вышибить – в том смысле, что невозможно травму, нанесенную посредством каносуггестии, нейтрализовать подобным же способом.
В этом присутствовала своя логика. Пока Загарино было скрыто магическим щитом, звуки симфонии, направленные на Неваляшку, никак не воздействовали на Иных, находившихся в общине. Снаружи Темные и Светлые дружно корчились, бились в судорогах, сходили с ума, а у жителей общины вообще не было никаких неприятных ощущений. При этом специально для них никто не включал никаких дополнительных, «нейтрализующих» мелодий. И только когда щит удалось проломить, звуковая волна обрушилась на «совхоз» в полной мере. То есть громовые раскаты звучащей симфонии слышали и те, и другие, но на одних эти раскаты действовали, а на других – нет. Щит мог выполнять роль фильтра, не пропуская внутрь пагубного воздействия какой-то одной частоты.
Проще говоря, если на тебе есть каска – она защитит от пули, но если пуля уже влетела тебе в голову – глупо подбирать сплавы, из которых надо было изготовить защиту, все равно уже не поможет, все равно пулю придется извлекать хирургическим способом. Да, разумеется, опыт, наработанный в процессе исследований, можно будет использовать потом, если звуковая атака состоится еще раз. Но это никоим образом не поможет тем, кого уже контузило.
И все же Евгению не хотелось думать, что рано или поздно на них, уже попавших под воздействие, махнут рукой.
В свободное время, не находя себе места, Угорь подолгу слонялся по коридорам стационара. Из головы не шел телефонный разговор с Сибиряком. Ах, как хотелось надеяться, что после разгрома общины Каскет «ляжет на дно», спрячется, затихнет. Да, сам он остался цел и невредим, но детище его погибло, разрушено и восстановлению не подлежит. Не было о нем слышно лет пятьсот – ну, так никто и не против, чтобы и в следующие пятьсот лет он вел себя тише воды ниже травы. Но Каскет отступать не намеревался. Правда, если в создании «магического колхоза» еще была какая-то логика, пусть даже пока не до конца постигнутая, то в нынешних действиях Великого Шамана прослеживалась мелочная мстительность. Дескать, отобрали опасную игрушку – ну, так я вам устрою сладкую жизнь!
Если, конечно, это не было следующей ступенькой, следующим этапом какого-то грандиозного, непостижимого плана. Ох уж эти Великие с их замашками на переустройство мира!
Так вот: Каскет не только не притих, не только не сбежал куда подальше – он в непосредственной близости! Сначала Томск – город, в котором Угорь проработал оперативником целых пять лет. Город, в котором он совсем недавно побывал, выполняя Танину просьбу. Возможно, Евгений даже столкнулся с ним на улице в то утро, когда шел на квартиру к Серпинским. Теперь – Новосибирск. Совсем рядом. Возможно, прогуливается сейчас по соседней улице. Или…
Угорь вздрогнул и ни с того ни с сего начал озираться.
Каскет может быть прямо здесь, в ИКЭМе!
Никто из членов разгромленной общины не мог однозначно описать его внешность – одним и тем же Иным он мог представать в разных обликах. То это был пожилой шаман в порге и онучах, то великан ростом с разбушевавшегося Неваляшку, то средних лет мужчина в строгом костюме и накрахмаленной рубашке…
Великий Шаман, сын Первого Шамана Дога, может находиться среди «подопытных кроликов» или среди тех, кого пригласили для изучения свойств звука и ритма! Он может присутствовать на процедурах, слушать разговоры Евгения с Остыганом или Герычем, ходить по коридорам, обедать в столовой – а потом, приобретя внешность композитора Михальчука, относить партитуру в «Зал торжеств» или ближайший ресторан.
Озарение было столь мощным, что ноги сделались ватными.
Полный институт Иных, но только десяток-другой из них дееспособны. Остальные беспомощны, и «перещелкать» их составит не больше труда, чем загнанных в ловушку слепых волчат. Вот послушает еще Каскет разговоры, узнает о планах руководства, о том, какие методы лечения изобретены, вынесет для себя пользу – и вперед! Больше собранные здесь ему будут не нужны.
Необходимо было срочно поделиться своими подозрениями хоть с кем-нибудь – с Семеном или Артуром, с которыми Евгений после первой встречи фактически не пересекался. Или с Остыганом. Или с Герычем. Или…
Евгению все-таки пришлось сесть, поскольку ноги отказывались держать – чисто человеческая реакция на стресс. Ни с кем нельзя делиться. На роль Каскета одинаково подходят и Остыган Сулемхай, и Герыч, и уж тем более – один из чужаков– наблюдателей.
Дело пошло значительно быстрее, когда Аристарх обнаружил, что необходимыми свойствами можно наделять приборы и отдельные блоки по ту сторону тени, в холодном сером мире.
Он уже не испытывал сложностей, что возникали в самом начале изысканий, – да, здесь по-прежнему было холодно, но оказалось, что этот холод вполне можно терпеть и даже не замечать; да, здесь по-прежнему сложно было дышать, однако довольно скоро он выяснил, что сложность эта – психосоматического характера. Это легким «казалось», что кислорода недостаточно, а все прочие органы и, самое главное, мозг функционировали замечательно. При желании можно было вообще задержать дыхание минут на пять-десять – и ничего бы не поменялось, поскольку параллельное пространство позволяло ему обходиться вообще без воздуха.
Все работало настолько изумительно, что Гранину даже начало казаться, что не стенд с экспериментальной схемой создает возможность перехода, а сам он каким-то образом подталкивает аппаратуру к открытию портала. Аппаратура словно извинялась за то, что заставила создателя провести за настройкой десятки бессонных ночей, заставила вытерпеть множество бытовых неудобств и отрицательных эмоций.
Подобрав подходящий по размеру чемоданчик, Аристарх приступил к минимизации составляющих схему частей. Вскоре, как он надеялся, можно будет провести эксперимент по перемещению вне стен лаборатории. Тогда, вероятно, станет понятнее, что собой представляет это сумрачное пространство.
* * *
Артему Бурнатову из Североморска удалось всерьез напугать Евгения.
Прогрессирующая паранойя – штука сама по себе весьма печальная. Даже если речь не идет о постоянном страхе и мании преследования, ежеминутно подозревать всех и каждого, мысленно навсегда расставаться то с одним знакомым, то с другим по причине подходящих к нарисованной картине нюансов характера и поведения – мало приятного. Особенно для Светлого. Угорь боялся теперь заводить разговоры на серьезные темы, боялся звонить по телефону-автомату Сибиряку и даже в столовой ощущал незримое присутствие Каскета, принявшего облик кого-то, с кем Угорь ежедневно здоровался.
А Артем попросту исчез. Вот сразу после того, как забежал уточнить про Федора Кузьмича Денисова. Ни в тот день, ни на следующий Евгений его не видел. Когда же через двое суток на очередной «музыкальной» процедуре за пианино сел совершенно незнакомый молодой человек, оперативник напрягся как никогда.
– Простите, а где Артем? – спросил он пианиста, укладываясь в кресло, больше всего напоминавшее стоматологическое.
– Ну, я Артем, – грубовато ответил музыкант.
Угорь похолодел. Неужели этот приятный юноша с бородкой и бачками, с неподдельным восторгом расспрашивавший о возрасте Евгения и виртуозно игравший на инструменте, тот самый юноша, что так галантно подхватил у Веры из рук тяжелую сумку, тот самый, что ненавязчиво и неумело флиртовал с медсестрой из кабинета № 5, – неужели он и есть Хозяин?! Если это действительно так – тогда становилось понятным, по какой причине исследование ритма и частот пока не дало никаких результатов. Если Артем – Каскет, уж он-то прекрасно понимал, как надо играть мелодию, а как – не надо.
– Простите еще раз, – непослушными губами произнес Угорь. – Вы – Артем? Артем Бурнатов из Североморска?
Музыкант с любопытством взглянул на странного пациента.
– Нет, Захаров из Иркутска. А что?
От сердца отлегло.
– Простите, – позднее обратился он к медсестре из кабинета № 5, – а вы не видели Артема?
– Кого-кого? – вежливо улыбнулась она.
– Ну, молодой человек, который играет на пианино и… ну… симпатизирует вам.
– Евгений Юрьевич, вы смеетесь? Здесь четыре сотни пациентов. Уж простите за нескромность, но «симпатизирует» тут каждый второй – от безделья. Даже старички, – уточнила она и тут же поправилась: – Особенно старички…
– Он на пианино играет, – снова напомнил Угорь, чувствуя себя ужасно неловко.
– Хорошо, что не на тромбоне.
– Почему? – удивился дозорный.
– Потому что с тромбоном он бы точно сюда пришел – продемонстрировать мне свое искусство, – рассудительно заметила медсестра, и что-то подсказывало Евгению, что за этими словами кроется сарказм. – А пианино же сюда не притащишь, верно? Нет, простите, я не понимаю, о ком вы говорите. Я же на процедурах не присутствую!
– Да, верно…
Угорь был обескуражен, и потому, когда и еще через день Бурнатов не объявился, решил пойти ва-банк – то есть разыскал наблюдателя из Москвы Семена. Наблюдатель Семен раздобыл где-то самовар и в момент, когда Евгений его обнаружил, смачно прихлебывал чай с медом.
– Бурнатов? – сдвинув на затылок кепочку и вытерев испарину носовым платком, переспросил столичный гость. – Не знаю такого. А должен?
Сжав от бессилия зубы, Угорь не стал ничего объяснять.
Два вопроса. Первый – нужно обязательно вспомнить, что обсуждалось в присутствии Артема. Вспомнить досконально, до мелочей, до намеков и взглядов. Вспомнить и понять, как именно лже-Бурнатов сможет воспользоваться этой информацией. Вопрос второй – что такого он здесь услышал, что заставило его спешно покинуть институт? Ведь не просто так он исчез именно в этот день и час? Значит, получил исчерпывающую информацию по какому-то вопросу. Или наткнулся на некий важный факт.
Хотя, возможно, все еще проще – Артему стало некогда играть в шпиона, поскольку теперь следовало пристроить симфонию в надежные руки оркестрантов. Уж не в столицу ли он подался?
От Семена Угорь направился в фойе, к телефону-автомату, с твердым намерением бить тревогу. Если еще не поздно, конечно.
В фойе-то он как раз и столкнулся с вбегающим в институт молодым магом из Североморска.
– Евгений Юрьевич! У меня три потрясающие новости!
Бурнатов лучился счастьем, и сейчас даже не нужно было обладать способностями Иного, чтобы почувствовать его состояние. Однако Угорь, который никак не мог разделить это состояние, от неожиданности попятился: еще минуту назад он мысленно проговаривал текст, который должен сказать по телефону Сибиряку, и Артем в этом его монологе представал отнюдь не положительным героем.
– Это – вам! – Улыбающийся маг протянул Евгению потрепанную книжицу.
– Что это? – недоверчиво уточнил Угорь.
– Это – первая хорошая новость! – хохотнул Артем. – Мы… ну, проверили информацию, которую предоставил нам Денисов из Светлого Клина. И в итоге мы… ну, арестовали ведьму!
Видимо, Артему очень хотелось сказать вместо «мы» – «я», оттого и спотыкался он. Похоже, парень впервые в жизни провел полноценное самостоятельное задержание нарушителя. Да не просто нарушителя – убийцы! Конечно, его распирала гордость, вот только скромность не позволяла так откровенно хвастаться, потому и вставлял это самое «мы».
– Ведьма, – продолжал он воодушевленно, – даром что на двадцать лет выглядит, а на самом-то деле о-го-го оказалась! Когда мы… ну, пришли к ней…
– Артем! – предостерег его Угорь. – Ну, не здесь же!
– Ой, действительно! – сконфузился молодой маг, сообразив, что во всеуслышание говорит о сугубо служебных, внутренних делах Ночного Дозора, и добавил тоном заговорщика: – Тогда я вам все подробности потом. Хорошо?
– Хорошо. А книга-то тут при чем?
– А у ведьмы оказалась небольшая библиотека. Да не библиотека даже – так, книжная полочка. И там, среди всяких травников, сонников и прочей узкоспециализированной литературы, оказался сборник бурятских сказок. Для Ночного Дозора этот сборник ценности не представляет – он лет двадцать назад в обычных магазинах продавался. Да и есть в библиотеке новосибирского отделения Дозора такой же – я проверил. Просто когда я позвонил в ваш райцентр с отчетом о проделанной работе, одна милая сотрудница вскользь упомянула о вашем увлечении… Там и про Дога есть!
Да, разумеется, Бурнатов не раз присутствовал при беседах с Остыганом, когда Угорь настойчиво допытывался ответа на вопрос, куда девался Дог. Так что нет ничего странного в том, что он привез такой подарок. Сказки – они зачастую во многом основываются на легендах. Дог – персонаж кетского эпоса, а не бурятского, поэтому в протягиваемой Артемом книге Евгений стал бы искать ответ далеко не в первую очередь. С другой стороны, он никак не ожидал подобного внимания со стороны своего нового знакомого. Было бы понятно, если бы Бурнатов отправил сборник в Светлый Клин – в качестве благодарности тому, кто сообщил ему о возможном преступлении. А он принес Евгению.
– Берите, берите! – по-своему расценив нерешительность Евгения, нетерпеливо потряс книжкой Артем. – Я у руководства разрешения спросил, так что не беспокойтесь.
Угорь замедленно поднял руку, с сомнением взял потрепанный томик. Хотелось бы надеяться, что в нем нет никакой магии. Ни вообще, ни направленной против оперативника лично. Он даже не смог заставить себя выдавить «спасибо». Кот в мешке, а не подарок. И хорошо, если кот, а не троянский конь.
Впрочем, Артема столь очевидная неблагодарность не смутила. Он даже не обратил внимания на то, что его собеседник снова на полшага отступил, и отступил не абы куда, а в сторону двух охранников-Иных, сидящих на вахте в фойе, непосредственно рядом со входом. Либо Бурнатов был так возбужден, что ничего вокруг не замечал, либо ему было плевать на охранников в смысле несопоставимого уровня сил, только он охотно и бездумно двигался вслед за еле заметными перемещениями своего собеседника и продолжал говорить:
– А еще я получил разрешение на то, чтобы вас выпустили ненадолго из ИКЭМа! Под мою ответственность, конечно, и в моем сопровождении.
Час от часу не легче! Теперь Бурнатов его куда-то вывезти хочет. Из-под присмотра докторов, Дозоров и наблюдателей. Чтобы разделаться без свидетелей? Чтобы обставить все как несчастный случай?
– А куда ты намерен меня сопровождать, Артем? – осторожно спросил Евгений.
– Скажу – закачаетесь! – Сиять еще сильнее, казалось, невозможно, однако у молодого мага как-то получилось. – Но вообще – это сюрприз.
«Прекрасно! Изумительно! – подумал Угорь. – Давай я уж сразу и глаза себе завяжу, и руки проволокой смотаю, и в подвал сам спущусь».
– Я не люблю сюрпризы, Артем. К тому же у меня есть еще и собственное руководство, которому я обязан в сложившихся обстоятельствах докладывать обо всех своих передвижениях.
– Да знаю… – с досадой скривился музыкант, но тут же вновь расцвел. – Ну, ничего страшного! Просто сегодня вечером у вас будет возможность познакомиться с одним из персонажей древних легенд лично!
Хоть стой, хоть падай. Выйдут они вечерком из института, завернут за угол, примет Артем свой истинный облик и скажет: «Здравствуй, Женя, я – Каскет, сын Дога, персонаж из древних легенд! Вот тебе проволока, заматывай себе руки и спускайся в подвал!»
Угорь тряхнул головой, отгоняя наваждение. И снова Бурнатов воспринял это неправильно, даже расстроился немного:
– Ну, ладно, ладно. Я, в общем, и не особо-то рассчитывал, что вы вслепую согласитесь поехать. Тут неподалеку есть микрорайон – Академгородок называется. Целый научный город! Множество ученых, студентов и так далее.
– Я знаю, Артем.
– Во-от, а в Академгородке есть кафе-клуб «Под интегралом». Ну, вернее, официально он там был до шестьдесят восьмого года, а потом прикрыли. Теперь там то ли институтская столовая, то ли что-то наподобие. Но так сложилось, что местные Иные продолжили традиции прогрессивной молодежи шестидесятых. В кафе «Под интегралом» раньше встречи с разными интересными людьми проходили – артистами, писателями. Ну и сейчас они проводятся, только люди об этом не догадываются! В этом клубе – два этажа, которые кто-то в свое время назвал «числителем» и «знаменателем». Так вот в «числителе», то есть на втором этаже, раз в месяц и проходят эти встречи. Только в Сумраке, поэтому со стороны кажется, что здание на ночь закрыто…
– Это все понятно, Артем, – терпеливо сообщил Угорь.
– Ну, да, – в очередной раз смутился молодой дозорный. – Извините, я постараюсь покороче. Сегодня туда придет Кайгусь. Слышали про такого?
– Слышал. Только понятия не имел, что он еще…
– Жив, жив! – обрадованно заверил Бурнатов. – Просто он нечасто появляется. Тем более – перед публикой. А тут его как-то уговорили поделиться мастерством. В общем, сегодня вечером он будет показывать свои трюки, обучать молодежь разным хитростям.
Кайгусь – это, конечно, невероятно интересно. Его имя действительно встречалось в сказаниях и мифах. Современником Дога он быть не мог, а вот современником Каскета…
– Артем, а зачем это нам с тобой? Кайгусь – это существо-зооморф, а вернее даже – полиморф. Мы же с тобой не перевертыши, чтобы учиться у него всяким трюкам!
Бурнатов рассмеялся, чувствуя некоторое превосходство: сейчас ему удастся удивить старшего товарища!
– Вот именно! – воскликнул он на все фойе. – Все считают, что он относится к перевертышам, к какому-то особому их виду, способному оборачиваться целой сотней животных. А это не так!
– Хм… Кто же он тогда?
– А пойдемте на встречу – сами все узнаете! – хитро улыбнулся Артем. – И не волнуйтесь: во многих мифах он описывается так, будто Темный. А он Светлый на самом-то деле!
Предложение было крайне заманчивым. Если в Академгородке, в кафе «Под интегралом», их действительно ждут «показательные выступления» Кайгуся – это будет грандиозно. Познакомиться, послушать мудрого мага, прикоснуться к легенде, заставшей времена Тамерлана…
С другой стороны, если Бурнатов (или лже-Бурнатов) заманивает его в ловушку… Ну, тоже глупо не воспользоваться этим для того, чтобы вывести Каскета на чистую воду. Вот только без подстраховки у Евгения это не выйдет абсолютно точно. Даже обладай он прежней возможностью оперировать Силой Сумрака.
– Я бы с удовольствием, Артем! – со всей возможной искренностью ответил Угорь. – Но ты забываешь одну вещь: вход в этот твой «числитель», как ты сам упомянул, через Сумрак. А я туда попасть не могу.
– Вот! – рассмеялся Артем еще радостнее. – И тут я перехожу к третьей потрясающей новости!
– Уж не хочешь ли ты сказать, что вам удалось найти противодействие каносуггестии?!
– Вам… – обиженно и оттого совершенно невежливо передразнил он Евгения. – Мне! Мне удалось! Надеюсь.
– Так…
Оглядевшись по сторонам, Угорь взял Бурнатова за локоть и повел к коридору лечебного крыла – процедуры уже закончились, и сейчас в этом крыле не должно было оставаться ни персонала, ни праздношатающихся.
– Проверь на всякий случай, – посоветовал он Артему, – не наблюдает ли за нами кто-нибудь.
Бурнатов, осознав серьезность момента, перестал улыбаться и на секунду прикрыл глаза.
– Много охранных заклятий… есть и подслушивающие… минутку… все, я установил «сферу».
– Ладно, – хмыкнул Евгений, но проверить у него все равно возможности не было. – Теперь рассказывай.
– В общем, – торопливо заговорил Бурнатов, словно боялся, что «сфера» вот-вот спадет, – пока арестовали ведьму, пока то да се – у меня освободилось немного времени. И я решил заглянуть в местное ателье звукозаписи.
За сегодняшний день Евгений столько раз напрягся во время разговоров с разными людьми и Иными, что казалось – дальше некуда. Но еще один камешек, еще один кусочек мозаики запросился на свое место – и как было не напрячься, чтобы подтолкнуть его.
– Решил записать симфонию? – ляпнул он вдруг, пытливо ожидая реакции.
– Симфонию? Записать? – вытаращился Артем. – Нет же, наоборот! Тут ведь, в ИКЭМе, со звукозаписывающей аппаратурой работают специалисты, – поджал он губы. – Монтаж и микширование тоже делают они. И никого за свои пульты не пускают. Я просился – не дали. Дескать, твое дело на пианино играть – вот и играй. Мол, без сопливых разберемся. А у меня давно уже идея была, надо было только сесть за пульт и проверить.
– Ладно, допустим. И что же в ателье?
– Ну… там же люди работают, а не Иные, – слегка покраснел маг. – В общем, мне удалось уговорить их пустить меня в монтажную студию на часок… Понимаете, Евгений Юрьевич, в любом музыкальном произведении есть своя внутренняя логика. Она в композиции, в развитии, в кульминации. Но и не только в структуре – даже в каждой музыкальной фразе эта логика присутствует. Иногда композиторы бессонные ночи проводят, пытаясь подобрать необходимое созвучие.
– Как поэты – рифму?
– Ну, не совсем так, конечно… Хотя да, в чем-то этот творческий процесс похож. Суггестивно-трансовое направление в музыке строится на нарочито выраженных, выделенных из единого целого повторяющихся кусочках и определенных, утрированных ритмах. Михальчук – он же как раз ярчайший представитель суггестивно-трансового направления. Я с его творчеством был знаком слабо, всегда больше классику предпочитал. Но тут, как вы понимаете, пришлось изучить глубже.
– И что же? – заинтересовавшись, спросил Угорь.
– Понимаете, даже в таком стиле, в нарочитом отрицании канонов, имеются свои правила, своя структура. И в целом я понимаю логику произведений Михальчука. Мне они не нравятся, но я вижу определенные закономерности. Понимаете?
– Нет, – честно признался Евгений.
– Да как же это объяснить-то? – с отчаянием зашипел Бурнатов. – У композиторов есть свой почерк. Вот! – Он наконец подобрал пример: – Как у художников! Знаток живописи запросто отличит неизвестную картину кисти Тициана от… ну, не знаю, от картин Айвазовского! И дело не в сюжете картины, а в технике, мазках, в том, что называется «рукой художника». А профессионал сможет отличить подлинник от подделки, хотя там мазки бывают похожи точь-в-точь.
– Понял. И ты…
– И я попробовал отыскать в загаринской симфонии кусочки, которые не могли принадлежать «руке» Михальчука! Ведь вся эта симфония – только антураж для чего-то, зашифрованного внутри музыки. Заклинание это, или набор звуков, или тональность, или ритм – но это что-то Михальчук сочинил не сам. Ему указали, что вот это и вот то требуется внести в мелодию. Другие мазки, другая «рука»! Значит, достаточно отфильтровать… ну как бы вычистить из целого произведения все, написанное однозначно Михальчуком, и…
– И тогда останется то, что сочинил кто-то другой, – продолжил за захлебнувшегося на полуслове мага Евгений. – Или попросил добавить, вплести в общий узор.
– Да! – облегченно выдохнул музыкант.
* * *
Трудно передать, какие эмоции испытывал Евгений. Артему не хватало знаний, опыта и терминологии, чтобы донести до оперативника свою задумку, а путаные объяснения пугали Евгения еще больше. Единственное, что он усвоил, – Бурнатову удалось нарезать из записи симфонии микроскопические «чужеродные» кусочки и смонтировать их подряд, без привнесенных Михальчуком маскирующих музыкальных излишеств. Получилась этакая выжимка, концентрат того, что разбросал внутри произведения Хозяин. Сейчас Артем собирался подобрать частоту, которая глушила бы именно эту выжимку. Оставалось слишком много вопросов. Во-первых, работает ли этот «концентрат» сам по себе? Или не просто так его отдельные части были вплетены в общую мелодию? Может, без насыщенного музыкального катализатора реакции вообще не последует? Во-вторых, как эта звуковая гадость подействует на психику в чистом, что называется, неразбавленном виде? Быть может, симптомы, возникшие возле Загарино или во время здешних щадящих процедур, – ничто в сравнении с тем, что предстоит испытать Евгению сейчас? Быть может, вычлененный из симфонии набор звуков попросту убьет его на месте, в кресле, похожем на стоматологическое?
В-третьих, Угорь не до конца еще избавился от своих недавних подозрений. Что, если Артем все-таки не тот, за кого себя выдает? Что, если он почувствовал, насколько оперативник близок к разгадке? Тогда проверка якобы внезапно возникшей гипотезы – прекрасный шанс избавиться от угрозы в лице Евгения. Да, несчастный случай, да, оба знали, что идут на риск, но ради общего дела, ради выздоровления сотен несчастных… В общем, у Артема наверняка найдется способ оправдаться. Эксперимент есть эксперимент – и все тут.
Поэтому в процедурный кабинет Угорь шел буквально как на эшафот – понятия не имея, выйдет ли оттуда живым. Пытался успокоить себя тем, что Великий Шаман не стал бы выдумывать такой сложный способ. Без сомнения, он выбрал бы для столь мелкой и беспомощной сошки, каковой сейчас, по сути, был Евгений, что-то менее показательное – например, падение с лестницы или из окна. А значит, оставалась надежда, что Артем не играет, не лжет. И именно эта надежда являлась причиной, по которой Угорь решил до окончания эксперимента не распространяться о найденной панацее. В конце концов, необходимо же было еще и подобрать глушащую частоту…
Угорь был так уверен, что лечебное крыло в этот час пустует, что несколько опешил, увидев медсестру, закрывающую на ключ кабинет. Ретироваться было поздно – она их заметила.
– Вы что здесь забыли? – строго спросила она.
Будь Угорь на месте Артема, то есть обладай он сейчас способностями Иного, он бы просто отвел девушке глаза, заставил бы забыть о встрече в коридоре. Но молодой маг, по всей видимости, растерялся еще больше, чем он сам.
– А мы… собственно, вот – это Артем Бурнатов из Североморска, о котором я вас спрашивал, – нашелся Евгений. – Помните? Который играет на пианино, а не на тромбоне.
Девушка даже не улыбнулась попытке пошутить. Кинув молодому магу «оч прят», что, наверное, должно было означать «очень приятно», она с усилием дернула дверь, проверяя, надежно ли та заперта.
– И кстати, – сказала она, заметив сборник сказок в руках Евгения. – Книги из нашей библиотеки запрещается проносить в столовую и на процедуры.
– А это… – начал Угорь и на всякий случай посмотрел на Артема; Артем едва заметно кивнул. – А это моя собственная книга. Так что не беспокойтесь.
– Ну, все? – сердито спросила медсестра. – Вы меня познакомили – теперь идите в палату. Нечего вам здесь ошиваться.
И все же, повременив, они сделали еще один заход. Открыть дверь процедурной через Сумрак для Бурнатова было секундным делом. Евгений по привычке направился к креслу.
– Нет-нет! Евгений Юрьевич, вам не туда!
Угорь обернулся. Артем улыбался.
– Вы уже побывали под воздействием, – пояснил он. – По вам не будет в полной мере понятно, что меняется, а что остается прежним. Здесь нужен свеженький Иной. – Бурнатов расплылся в ухмылке и развел руками. – Пойдемте, я вам покажу, что нужно делать. А это, – он указал на «стоматологическое» кресло, – сегодня этот трон занят мной.
Дозорный еще не успел отреагировать, еще не успел возразить или согласиться, как в процедурной появились столичные наблюдатели. Просто соткались из воздуха.
– Ну и чем это вы тут занимаетесь, умники? – деловито, но с насмешкой в голосе осведомился Семен.
Угорь подобрался. С москвичами им не справиться. Конечно, Светлый наблюдатель не торопится пускать Силу в ход, а тридцать лет его занятий японской борьбой джиу-джитсу не являлись для Евгения препятствием к тому, чтобы вступить в драку. Он бы нашел, что противопоставить. Но вот второй…
– Как всегда, – флегматично ответил Светлому Темный, окидывая застигнутых врасплох безразличным взглядом, от которого по коже побежали мурашки. – Изо всех сил пытаются доказать, что они умнее старших. За дурачков нас считают.
– Мы пытаемся проверить гипотезу… – начал возражать ему Угорь.
– Молодцы! – с охотой похвалил Семен. – Только у вас бы все равно ничего не вышло. «Противоядие», которое нейтрализует каносуг… гес… язык сломаешь, пока выговоришь! Проще говоря, нейтрализующие частоты находятся в инфракрасном диапазоне. Вы бы их неделю тут подбирали. А с учетом того, что низкие басы и определенный ритм приносят временное облегчение, вы бы совсем запутались, так и не дойдя до конца.
– Так вы знали?! – воскликнул пораженный Артем.
– Похоже, знали, – подхватил Евгений. – Может, даже с самого начала знали, но зачем-то им было нужно собрать нас здесь. Зачем?
Артур, внимательно разглядывающий свои ногти на левой руке, негромко произнес:
– Молодой человек, когда вы уже научитесь задавать правильные вопросы?
Намекнув таким образом, что разговор с Остыганом не остался незамеченным, Темный не счел нужным продолжать. Зато с видимым неудовольствием продолжил Семен:
– Важно не зачем вас здесь собрали. Важно, почему до сих пор держат. Может, присядем, покурим?
– Заметят – будут ругаться! – чувствуя себя ужасно глупо, предупредил Угорь.
– Не заметят. Заперто. А кто сможет открыть – тот точно ругаться не станет. Так вот, – сказал представитель московского Ночного Дозора, распахивая окно и доставая пачку «Полета», – ничего мы с самого начала не знали. Про частоты – это тут уже выяснилось. Благодаря вам, между прочим. – Он вежливо склонил голову. – Не буду скрывать – уже несколько дней, как выяснилось.
Бурнатов обиженно фыркнул.
– Ну, ты сам покумекай, парень! – обратился Семен непосредственно к нему. – Нашу братию вон как корежит от звуков симфонии, а ты, герой разэдакий, целый час туда-сюда ее в ателье катал. И что? Поплохело тебе?
– Я был осторожен! – насупившись, ответил Артем.
Семен отмахнулся; за рукой потянулся густой шлейф крепкого табачного дыма. Угорь машинально похлопал себя по карману, но сигареты, видимо, остались в палате, а «стрелять» у москвича он не захотел. Сделав несколько шагов, он все же уселся в «стоматологическое» кресло и расслабился. В неудобной ситуации найти удобное положение – уже хорошо.
– Значит, вы что-то сделали с записью симфонии, которую изучал Артем? – поинтересовался он задумчиво. – Или вы его самого предварительно обработали?
– Молодец, соображаешь. «Противоядие» можно принять как до, так и после воздействия. Вот этим сейчас занимаются Иные по всей стране. Потихонечку. Не афишируя. Наш доблестный злодей, думая, что опережает нас на шаг-другой, продолжает разносить ноты по консерваториям. А мы делаем вид, что сбиваемся с ног, пытаясь эти ноты изъять.
– Тянете время, – покивал Угорь. – А две сотни травмированных тут корчатся…
– Ну, ты не перегибай, Евгений Юрьич, – обиделся Семен. – Корчатся не все двести-то! Только те, кто вызвался добровольцем.
– Пф! – фыркнул Евгений. – Как будто, если бы мы знали, что имеется выбор, мы бы согласились на эти эксперименты!
– Согласились бы, – отвернувшись от окна, глядя оперативнику в лицо, серьезно сказал Семен. – Все равно согласились бы, потому что это для дела нужно. Только если бы мы вас ввели в курс – Хозяин рано или поздно разоблачил бы кого-нибудь, догадался бы. У вас же, ты уж прости, Евгений Юрьич, все на лицах написано – что у тебя, что у паренька этого, пианиста нашего гениального.
– Значит, Каскет здесь?
– И ближе, чем ты думаешь.
Подобравшись, Угорь спросил:
– И кто же?
– А вот этого тебе знать пока не следует.
– Почему?
– Потому что одного из вас завтра отсюда переведут на другой объект. – Семен мотнул подбородком в сторону Артема. – А другого… ну, не выпишут, конечно. Направят на дополнительное обследование в Томск.
– Не хотите, чтобы мы мешались под ногами?
– Безусловно, – подал голос молчавший бо́льшую часть разговора Артур. – Глупости – это же по вашей части? А нам тут глупости не нужны. Вы сегодня вечером собирались в Академгородок? Вот и поезжайте. А завтра утром – на выход с вещами и бумагами.
– Не поверите, Артур! – развеселился Угорь. – Я как раз собирался навести марафет перед поездкой – так вы же помешали! Там в Сумрак нужно заходить, чтобы в «числитель» попасть, а благодаря вашим резонам я этого проделать не смогу.
Темный холодно взглянул на Евгения.
– Многоуважаемый Семен, – подчеркнуто ровно обратился он к Светлому московскому коллеге, – вы ведь справитесь с аппаратурой?
* * *
Говорят, что по-настоящему оценить свободу может только тот, кто ее заслуживает. Чушь! Если спросить сотню уголовников, томящихся в застенках, половина как минимум скажет, что заслуживает лучшей участи. Но стоит им выйти на волю – куда что девается? Какое вальяжное, пренебрежительное, бросовое отношение к свободе, и стало быть, лучшая доля в их представлении – нечто другое.
Говорят, по-настоящему оценить свободу может только тот, кто за нее борется. И это, наверное, куда ближе к истине. Хотя порой сложно, а то и невозможно произвести оценку, если боролся ты не за личную свою свободу, а за свободу в глобальном смысле. Или вот как в данном случае: Евгений Угорь, Иной третьего уровня, Светлый, приложил немало усилий, пожертвовал комфортом, вызвался добровольцем для весьма болезненных опытов в Институте клинической и экспериментальной медицины – и все без каких-либо гарантий, все ради определенного рода свободы чужих, по сути, людей. Темные, Светлые, дозорные Иные и обитатели общины, знакомые оперативники и незнакомые шаманы – все они оказались в крайне неприятном положении, все ощутили на себе оковы, не позволяющие попасть в Сумрак и воспользоваться Силой. Хотя, фигурально выражаясь, происходящее больше напоминало не надетые кандалы, а массовое заражение неизвестным вирусом. И он рисковал своим здоровьем, своим благополучием – ради того, чтобы этот вирус был уничтожен, чтобы эпидемии не удалось распространиться, чтобы в стационарах не осталось ни одного Иного с подобными симптомами.
Но вышло так, что сей момент свободу обрели не они, а сам Евгений Юрьевич. Нежданно и, вполне возможно, незаслуженно. Однако он ничего не мог с собою поделать и, как бы это ни было эгоистично, ощущал себя, словно мальчишка во время первого поцелуя. «Хотелось летать» и «море по колено» – еще не самые банальные фразы, которыми оперативник, иронизируя, мог бы описать свое состояние. Давно уже ему не было настолько хорошо. И как же здорово, как же прекрасно, что вся эта человеческая наука, все эти исследования и эксперименты остались позади! Может, и впрямь сугубо человеческие методы познания – не для Иных? Может, и впрямь не следует соваться в Сумрак с линейкой и секундомером?
Кафе-клуб «Под интегралом» он себе представлял совсем иначе. Ему казалось, что столь известное заведение, в котором когда-то выступал Галич со своей до безрассудства смелой песней «Памяти Пастернака», где проходил первый в СССР конкурс красоты и где сталкивались в беспощадных дискуссиях лучшие молодые умы, должно выглядеть как дом культуры или кинотеатр – с колоннами, балкончиками и непременно высокой крышей. А здание оказалось всего лишь двухэтажной кирпичной коробкой, приплюснутой сверху четырьмя пологими скатами. И окна у здания были самые обычные, и вход – всего-то небольшой навес над дверьми да четыре ступеньки. Впрочем, и весь Академгородок никак не мог похвастаться изысканной архитектурой. Длинные каменные строения в два-три-четыре этажа, типовые институты и типовые жилые дома. Здание государственной конторы тут запросто можно было спутать со студенческим общежитием.
По пути выяснилось, что Артем, пригласивший Евгения на мероприятие, никогда в жизни в Академгородке не бывал, а всеми знаниями о числителях-знаменателях обязан новым знакомым из новосибирского Дозора, к которому он теперь был приписан. Надолго ли приписан – этот вопрос уже становился актуальным. Раз «противоядие» найдено, вскоре все травмированные сотрудники вернутся в строй, и, таким образом, необходимость в подкреплении отпадет. Возможно, уже завтра Бурнатова не просто перекинут на новый объект, как предвещали столичные наблюдатели, а отзовут обратно в Североморск.
Уже подойдя вплотную к пустому и неосвещенному кафе-клубу, Евгений посмотрел на него сквозь Сумрак. Вообще, надо сказать, он теперь получал удовольствие от самых, казалось бы, элементарных действий. Заглянуть на первый слой, запустить терморегуляцию организма, рассмотреть ауру собеседника, проверить наличие магических предметов и следов использования заклинаний в непосредственной близости – что может быть легче? Таким простым вещам инициированных Иных обучают едва ли не в первую очередь. И единственная забота, которая мешает новичкам в полной мере насладиться своими способностями в первые месяцы обучения, связана с сомнениями – все ли ты правильно запомнил, нигде ли не напортачил, творя первые в своей жизни чары, не переоценил ли свои возможности? Однако когда над тобой довлеет ответственность сотрудника Дозора и уж тем более руководителя – об удовольствии быстро забывается. А оказывается, как же это здорово – заходить на первый слой не из служебной необходимости, не напрягаясь, не боясь последствий в виде нервного тика! Зайти, чтобы увидеть, как выглядит Артем Бурнатов. Зайти, чтобы удостовериться в очевидном – в Сумраке «числитель» клуба не имеет ничего общего со скучным вторым этажом в реальном мире.
Гости уже были в сборе, Евгений с Артемом пришли в числе последних. В большом зале (куда большем, чем позволяла геометрия здания в реальном мире) присутствовало не так много народу – порядка двух десятков человек. Все – Светлые, большинство – совсем молодые. Ночной Дозор Академгородка состоял всего из двух сотрудников, да и не состоящих в Дозоре Иных в наукограде можно было пересчитать по пальцам. Выходило, что на встречу с Кайгусем приехали не только из Новосибирска, но и из других городов. Возможно, если бы не события последнего месяца, присутствующих было бы гораздо больше. А может быть, Кайгусь не пытался заработать ненужную популярность, делясь опытом со всеми подряд. Кому это действительно надо – узнает о мероприятии и придет. А остальным присутствовать вовсе не обязательно. В этом смысле Угорь даже чувствовал определенную неловкость – в такой компании он ощущал себя скорее праздным зевакой, нежели Иным, который мечтает прикоснуться к мастерству полиморфа. Правда, у него была своя цель – он надеялся, что в конце встречи ему удастся хоть недолго поговорить с древним магом, задать вопросы о временах, свидетелем которых не мог быть никто из знакомых Евгения. Даже Сибиряк, по его собственному признанию, «ходил пешком под стол, когда Дог уже был легендой».
Столики, которые в обычное время, вероятно, занимали все пространство зала, сейчас были сдвинуты к одной стене. Таким образом, высвободилась середина размером с полноценную волейбольную площадку. Здесь все было пропитано эмоциями – высокий потолок, выложенная плиткой стена, по которой, словно декоративный бордюр, шел целый ряд стенгазет, сатирических и информационных плакатов. Похоже, все это осталось еще с тех времен, когда кафе пользовались люди. И не появись тут Иные – наверняка «числитель» от пола до потолка оказался бы завален сугробами синего мха. Но любую его попытку столоваться тут регулярно выжигали и вымораживали (что, кстати, намекало на то, что в клуб «Под интегралом» захаживают не только Светлые), и потому эмоции, накапливавшиеся на протяжении многих лет в процессе выступлений и дискуссий, музыкальных фестивалей и праздников, ощущались буквально физически.
Общительный Артем уже смеялся в компании двух-трех молодых магов, у Евгения же настроение было благодушно-созерцательное. Он выбрал местечко возле огромного окна, расслабился и прикрыл глаза. Неужели все закончилось? Неужели то, что началось еще год назад, когда его назначили липовым руководителем отделения, все эти сумеречные аномалии, провокации, исчезновения Иных, общины, ворожеи и так далее – уже закончилось? И беспомощность, и ежедневные пытки звуком, и больничная стряпня – все это в прошлом? С каким бы удовольствием непривередливый обычно Угорь съел бы сейчас кулебяку или пару пирожков с вишней! Вернется завтра-послезавтра в райцентр – первым делом пойдет в Верин универсам. Контора, Танюша, отчеты – все подождет. Сперва пирожки, потом – целый вечер с Верой. А остальное – забыть, как страшный сон. Каскет на крючке у москвичей, за ним следят, его контролируют, и арест – дело времени. В любом случае это уже не забота Евгения.
Момент появления в зале Кайгуся Угорь пропустил – сообразил, что маг-зооморф уже тут, только по воцарившемуся благоговейному молчанию. Открыл наконец глаза и поприветствовал легендарную личность, вовремя подключившись к аплодисментам. Кайгусь выглядел не более древним, чем, скажем, Семен. Воображение Евгения рисовало колоритный образ в старинной остяцкой или еще более восточной одежде – все-таки долгое время этот маг провел в Бурятии и Казахстане времен Тохтамыша и Синей орды. Но одет Кайгусь был довольно современно, Угорь сказал бы даже – спортивно: трикотажная тенниска с коротким рукавом и свободного кроя брюки на эластичном ремне. И вообще такая внешность подходила кому угодно: футбольному тренеру, старшему технологу прокатного цеха или профсоюзному лидеру. Верно говорят – чем сильнее Иной, тем меньше он любит выделяться. Аесарон походил на чиновника, Сибиряк – на студента-физика, Химригон внешне ничем не отличался от шаманов какого-нибудь пятого-шестого уровня, Лиля путешествовала в обычной цыганской бричке, и даже столичные наблюдатели выглядели вполне обыденно.
Иные быстренько разместились за столиками. Кайгусь, плутовато поглядывая на их суетливые перемещения, прохаживался по центру зала туда-сюда. Наконец, когда все расселись, он остановился и звучно хлопнул в ладоши:
– Так! Доброй ночи, Светлые! Очень рад видеть тех, кого интересует мой опыт. Зная о занятости каждого из вас, я не стану читать длинных скучных лекций – о методиках трансформаций и псевдотрансформаций написано немало, мною в том числе, любой из вас может ознакомиться с материалами в архивах своих отделов. Но что может быть лучше наглядного примера и практических занятий, верно?
Судя по всему, Кайгусь не впервые участвовал в подобном мероприятии – слишком уверенно и профессионально он вел себя. Говорил быстро и четко, не рассусоливал. И уж тем более не пытался представить все как величайшее одолжение со своей стороны.
– Возможно, вам это покажется удивительным, но великим искусством псевдотрансформации владеет каждый из вас. Подчеркиваю – каждый! Степень умения – это уже другой вопрос. Корчить рожицы – едва ли не любимое занятие всех детей. Но скажите, разве вам никогда не доводилось пародировать своих знакомых, сослуживцев, руководителей? Разве не передразнивали вы кого-нибудь, копируя жесты и манеру разговаривать? Разве не пытались подражать известным актерам при знакомстве с девушками?
В зале послышались смешки. Угорь пока не мог понять, хорошо это или плохо, но гостю удалось несколькими фразами еще больше разрядить и без того непринужденную обстановку. Если у кого-то до сей минуты и был внутренний трепет от предстоящего знакомства с древним магом, то сейчас чего-то подобного не осталось и в помине.
– Давайте начнем с самого элементарного – с мимической составляющей. Вы и вы, – Кайгусь пальцем указал на двух магов, сидящих за одним столиком, – не сочтите за труд, выйдите ко мне!
Молодые люди поднялись со своих мест и, немного смущаясь, прошли на середину.
– На кого похожи эти люди? Вспомните фотографии в газетах и журналах, вспомните кадры из кинофильмов или спортивных трансляций. Можно ли сказать определенно, что каждый из этих парней похож на какую-то всем известную личность?
Шепоток пробежал между столиками, Угорь и сам с интересом рассматривал лица молодых людей, но не обнаруживал в них какого-либо сходства с популярными артистами, дикторами или спортсменами.
– Вот этот, справа, – наконец сказал кто-то из присутствующих, – немножко на Магомаева похож. Бровями, что ли?
– Забавно! – откликнулся Кайгусь, с хитрым прищуром разглядывая лицо парня справа. – А вот я уверен, что сходство может быть куда более очевидным. Следите за моими руками.
Он, словно скульптор, протянул к лицу парня обе ладони и весело прокомментировал:
– Не бойтесь, они чистые. Расслабьтесь. Я просто направлю вашу мимику в нужном направлении.
И он… Евгений не смог бы охарактеризовать эти действия каким-то термином. Кайгусь прикоснулся там, потянул здесь, провел подушечкой пальца по лбу и взлохматил волосы.
– Обращаю ваше внимание, – прокомментировал он, – что в моих действиях нет магии. Я не навешиваю ему новую личину, не превращаю одно лицо в другое посредством чар. Вы можете проверить это, взглянув сквозь Сумрак. Крохи, капельки Силы я использую исключительно для фиксации мимических мускулов в нужном положении. Сейчас это положение для них непривычно – точно так же, как никто из вас не сумеет сразу, без тренировки сесть на шпагат. Но если этим заниматься регулярно – растяжка уже не покажется вам чем-то сверхъестественным, правда? Потренировавшись, юноша сможет и сам, без моей помощи и без помощи магического воздействия, проделать то же самое. Каждый из вас сможет. И даже фиксация не понадобится – ваши мышцы научатся держать необходимую форму.
Он отступил на шаг, давая возможность оценить то, что получилось.
– Райкин! – ахнул кто-то.
Да, действительно, в центре зала стоял самый настоящий Аркадий Райкин – с чуть растрепанными волосами, нарочито округленными глазами и мягкой улыбкой, знакомой миллионам телезрителей по «Голубому огоньку», спектаклям и концертным выступлениям. Пока зрители оживленно обсуждали произошедшую метаморфозу, Кайгусь проделал то же самое со вторым молодым человеком.
– Никулин! – хором крикнули зрители.
В зале раздались аплодисменты, но Кайгусь не спешил благодарить немногочисленную публику.
– Может, кто-то из вас скажет, что я намеренно выбрал именно этих ребят, потому что их внешность подходила под типажи известных актеров. Ничего подобного!
Через минуту на месте Никулина и Райкина стояли Юрий Яковлев и, что самое поразительное, Наталья Крачковская, только значительно похудевшая и зачем-то надевшая мужской костюм.
– Управдом Бунша с женой! – восторженно крикнул кто-то, признав героев новой кинокомедии Гайдая.
– Конечно, такое перевоплощение не может считаться полным, – продолжил Кайгусь свое выступление. – Например, Бунша у нас вышел без растительности на лице. Тут уже пригодятся самые обычные приспособления – накладные бороды и усы, парики и так далее. Но я надеюсь, что никто из вас и не планирует занять место актеров. Моя демонстрация просто показывает, что в определенных обстоятельствах каждый из вас сможет обойтись без магии. Не мне вам рассказывать, как часто в оперативной работе бывает необходимо сменить внешность, не привлекая внимания магическими действиями. «Паранджу» ведьм распознать можно, а тут нет ни «паранджи», ни каких-либо заклятий – только ваши собственные лица. Поэтому там, где пользоваться способностями Иного категорически нельзя, такая мимическая псевдотрансформация однажды может спасти вам жизнь. Спасибо вам, друзья! – сказал он парням, отпуская их на место.
Те, все еще чувствуя себя немного смущенными, с недоверием ощупывали собственные лица, из которых, будто из пластилина, только что вылепили внешность других людей, и шепотом интересовались у знакомых – что, дескать, действительно было похоже?
Между тем Кайгусь не останавливал выступление.
– Аналогичным образом можно провести некоторые физические псевдотрансформации своего тела.
Он через голову стянул тенниску, затем расстегнул ремень и снял брюки.
– Надеюсь, моя нагота никого не смущает? – насмешливо изогнув уголки губ, спросил он. – Но даже если и так – я ничего не могу поделать, поскольку последующая демонстрация не предполагает наличия на мне одежды. Так! – Он звонко хлопнул в ладоши. – Маленькие дети, изображая в игре какое-нибудь животное, встают на четвереньки. Мне придется проделать то же самое. Осталось только выбрать, кого я стану изображать. Если позволите, я начну с простенького.
И снова Угорь не мог уловить каких-то конкретных движений – но вот вдруг необъяснимо утончились конечности, выдвинулись лопатки, заузились и сместились плечи, вспучилась грудь и поджались бока с животом… Нет, было понятно, что в центре зала по-прежнему находится человек, но человек, странным, непостижимым образом похожий на бесхвостую гиену.
– Напоминаю, – в полнейшей тишине проговорила гиена человеческим голосом, – что сейчас я использую только возможности организма. Да, у меня они развиты лучше, чем у вас, но никто не мешает и вам тренироваться. Мышцы, суставы, сухожилия, кожа – все это может быть пластичным, управляемым и приобретать ту форму, которую вы решите задать. Даже расположение внутренних органов – не проблема, если знать, как и куда что-то перемещать. Но это уже очень высокий уровень полиморфии. Предлагаю запомнить данный мыслеобраз, чтобы впоследствии в деталях рассмотреть, что именно я проделал с частями своего тела. Готовы? А теперь начинаем небольшие изменения…
Следующие полчаса Угорь сидел раскрыв рот, потому что на его глазах творились настоящие чудеса. Чудеса в понимании Иного – это то невероятное, что происходит без применения магии. Человек превращается в гиену, гиена в пантеру, пантера в собаку, собака в медведя – и все это вне Сумрака, Евгений раз пятьсот проверил! И никакой трансформации в традиционном понимании! Полиморф не наращивал массу, как это делают оборотни, не покрывался шерстью и не производил прочих изменений-перестроений скелета и тканей, присущих перевертышам. Только тело и его практически безграничные, как выяснилось, возможности.
Кайгусь комментировал каждое свое действие.
– Видите? Теперь я убираю плечевой сустав вот сюда и вытягиваю шею вот так. Чтобы подобие казалось еще более полным, таз нужно довернуть вот так. Всем понятно? Затем я делаю вот так… и вот так…
Угорь снова ущипнул себя. Нет, не сон. Остальные зрители имели вид не менее ошарашенный. Похоже, никто не ожидал, с чем именно придется столкнуться на этой встрече.
– Ну, вот, – удовлетворенно проговорил Кайгусь, поднимаясь на ноги уже в человеческом облике, но пока еще не делая попыток одеться. – Будем считать, что домашним заданием вы обеспечены на пару лет вперед. Не торопитесь, не старайтесь перепрыгнуть свой текущий уровень, не форсируйте процесс – давайте мышцам время привыкнуть, растянуться, адаптироваться. Будьте осторожнее с суставами – они у вас совсем не так эластичны, как у детишек, которых в пятилетнем возрасте отдали в гимнастику или на балет. Хотя, конечно, восстанавливаться после нагрузок вам, Иным, будет гораздо проще, чем нашим будущим чемпионам и примам. – Он улыбнулся. – Ну а теперь давайте попрактикуемся, займемся освоением того, что может пригодиться вам завтра. Тут уже не обойтись без магии, поэтому предлагаю вам воспользоваться сумеречным зрением.
Три часа пролетели как один миг. Вернее, за часами Угорь вообще не следил – тут и так было за чем следить.
– Смелее, друзья, смелее! – подбадривал неутомимый полиморф. – Я заторможу вашу скорость в полете, у вас будет достаточно времени, чтобы правильно произвести вращение и при этом не расшибиться. Давайте!
И происходило странное – два десятка голых мужиков разбегались и прыгали головой вперед, а потом запускался процесс псевдотрансформации. Мышцы, суставы, правильное положение тела и конечностей плюс немного магии – и уже на второй секунде любому стороннему наблюдателю начинало казаться, как на шкуре двух десятков замедлившихся в прыжке зверей проступают желто-черные полосы, как два десятка внушительных лап с не менее внушительными когтями проходят под тушами и, завершая вращение, с размаху обрушиваются на невидимого врага, а два десятка оскаленных тигриных пастей застывают над поверженным противником.
Артем был в восторге, Евгений все еще не мог прийти в себя от раскрывшихся способностей, которых он в себе даже не подозревал.
А потом где-то неподалеку Сумрак взвыл и обрушил на Иных всю палитру сумеречного эха высвобожденной энергии.
Практикующиеся, которых качнуло волной, похожей на затухающую взрывную, замерли в самых нелепых позах. Первым пришел в себя Угорь – выпрямился и, указав четкое направление, спросил в расчете получить ответ от местных:
– Что у вас там?
– Ближе всего – Институт автоматики и электрометрии, – откликнулся кто-то.
– Полкилометра, не дальше, верно? Да, значит, он. Там могут быть Иные?
– Нет.
– Артефакты?
– Да откуда?! Это обычный институт. Человеческий.
Угорь успел только натянуть брюки. Зашнуровывать демисезонные ботинки было некогда.
Бежать напрямик оказалось проще и быстрее всего. К тому же так Евгений видел перед собой светящееся пятно, которое мысленно определил как источник или эпицентр мощного выплеска. Кто-то бежал следом, он не стал дожидаться, чтобы уточнить, кто именно. Просто надеялся, что местные догадаются вызвать новосибирский Дозор, так как сомневался, что масштабы происходящего будут по зубам Дозорам Академгородка.
Институт автоматики и электрометрии пришлось огибать слева, поскольку пятно находилось где-то за углом корпуса. Впрочем, здесь, в непосредственной близости, след от недавней вспышки не казался всего лишь плоским пятном на темно-сером фоне. Это было нечто объемное – скорее облако, неравномерное и плотное, и по нему продолжали гулять извилистые разряды неведомых энергий. А еще оно медленно двигалось.
Здесь, на задворках института, вразнотык росли молодые деревья, а поверхность земли была слишком неровной, местами в застарелых строительных рытвинах, заполненных замерзшей грязью и снегом. Так что босому Евгению пришлось лавировать и терять время. Зато и подобрался он, хотелось надеяться, с неожиданной стороны. Конечно, если за явлением стоит живое существо, которое может чего-то ожидать или не ожидать.
Погружаясь временами в Сумрак, он уже успел понять, что сзади – Бурнатов и кто-то из иногородних гостей сегодняшней встречи. Остальные, насколько он мог судить, рванули к центральному входу в институт. Ну что ж, когда ты не один – встреча с неведомым уже не кажется слишком опасной. Угорь был, разумеется, без служебных амулетов. Да и Сила, которую он успел накопить с момента вернувшей его способности процедуры, изрядно поистратилась во время практических упражнений с полиморфом. Но сидеть и ждать подмогу?.. Шагнув на первый слой, он выглянул из укрытия.
Виновник обнаружился сразу же. Немолодой, щуплый, лысоватый мужчина в белом халате с чемоданчиком в руке медленно шел по территории, прилегающей к институтскому корпусу. Похоже, источником возмущений в Сумраке был как раз чемоданчик. Во всяком случае, энергетические нити, пронзающие облако, казалось, росли именно из него. Угорь попытался дотянуться и прочесть ауру человека, но ментальный доступ блокировался аккурат на границе облака. Может, какая-то защитная сфера? Евгений заглянул через второй слой: поразительно, но изменилось практически все, кроме владельца чемоданчика! Современное здание, всего лишь выцветшее на первом слое, здесь превратилось в мрачное каменное строение грубой кладки, с арочными окнами и высоким шпилем. Молодые деревья вокруг сменились дремучим лесом – сумеречным двойником того, который пришлось вырубить при строительстве института. Значит, Угорь действительно видел второй слой Сумрака! Вот только существо, гуляющее по первому слою, должно было проявляться здесь только в виде тени. Однако мужчина в центре облака оставался точно таким же, как и на предыдущем слое.
Вел себя он очень осторожно и как-то неуверенно. Озирался, наступал, выверяя каждый шаг, да и вообще создавалось впечатление, что он несколько потрясен тем, что видит вокруг. Самопроизвольная инициация? Дикий Иной? Или Иной, обнаруживший в стенах института артефакт, позволяющий находиться одновременно на двух слоях?
– Ночной Дозор! – рявкнул Евгений, выступая из-за деревьев. – Покиньте Сумрак!
Мужчина, до которого сейчас было шагов тридцать, подскочил, в ужасе обернулся на окрик и рывком подтянул к груди чемоданчик. Похоже, на его торце находился небольшой пульт с кнопками. Мужчина нажал одну из них, облако съежилось и погасло, а сам он вывалился в реальность. Но как только обнаружил приближающегося к нему Евгения, припустил со всех ног в сторону неприметной двери в задней стене корпуса, на ходу нажимая другие кнопки на пульте.
В Сумраке снова взвыло и полыхнуло так, что Угорь едва устоял на ногах.
– Ох ты! – выдохнул запыхавшийся Артем, нагнавший оперативника. – Евгений Юрьевич, что это?
Угорь и сам хотел бы это знать.
* * *
– Со вторым слоем дружишь? – уточнил Евгений у Бурнатова.
– Ну… так, – неопределенно ответил Иной-музыкант. – Если честно, не очень.
– Плохо. Этот, похоже, без проблем гуляет по второму. И значит, туда нужно постоянно поглядывать. А у меня силенок сейчас – как у севшей батарейки.
– Давайте дождемся ребят?
– А ты заметил среди них мага уровня третьего-второго? Вот то-то. Да и выдохлись они на практическом полиморфировании. Хорошо, если у кого-то из них амулет для восстановления имеется, но это вряд ли – не на операцию же по захвату шли, а на дружескую встречу с легендой.
Они осторожно передвигались по первому этажу института, по коридору со множеством дверей. Кабинеты, лаборатории, снова кабинеты, хозяйственные помещения… Черт ногу сломит! Этот лысоватый тип наверняка ориентируется здесь с закрытыми глазами, а они вынуждены пробираться на ощупь, наугад. Он ждет их появления, а они понятия не имеют, что у него припасено в арсенале. Правда, может, ничего и не припасено – уж слишком его метания при появлении оперативника напоминали панические. Дернулся в одну сторону (в смысле, в реальный мир), затем обратно, на первый слой, затем скрылся в недрах института. То есть понятно, что спрятаться в тот момент ему было важнее или выгоднее, чем вступить в бой. Но означает ли это, что у него в принципе нет средств для ведения боя? Вот как почувствует себя загнанным в угол, да как вытащит противотанковый пулемет… фигурально выражаясь.
Впереди, в дальнем конце коридора, мелькнула тень.
– Стоять! Ночной Дозор! – крикнул Артем, дергаясь туда.
– Свои! Ночной Дозор! – откликнулись из полумрака.
Те, кто добирался до института кружным путем, через главный вход, уже попали внутрь. И, судя по всему, никого не встретили ни по дороге, ни в вестибюле. Значит, лысоватый тип окопался где-то здесь, за одной из дверей. Вскрывать каждую?
Однако каждую вскрывать не пришлось. Видимо, у нарушителя спокойствия, заслышавшего голоса, не выдержали нервы. За металлической дверью с нарисованной по трафарету цифрой «9» раздался приглушенный звук работы какого-то электроприбора. Угорь нырнул в Сумрак, рядом тут же появился Артем и кто-то из занимавшихся у Кайгуся ребят – вроде бы тот, из которого слепили Райкина.
Потоки энергии, пронизывающей первый слой, сейчас неестественно подрагивали. Будто рядом работал мощный двигатель, заставляющий дребезжать и подпрыгивать в такт все окружающие мелкие предметы. То есть так бы это выглядело в реальности, в Сумраке же просто ощущалась некая глобальная вибрация, заставившая вновь вспомнить о Ворожее и устроенном им сумеречном торнадо. Неужели опять что-то подобное? Или это локальное проявление?
Разобраться с замком железной двери труда не составляло, вот только из-за свистопляски Евгений не мог рассмотреть, что ждет его внутри. Артем отошел влево, потрогал стену, испытующе посмотрел на Евгения – дескать, давай с разных сторон? Угорь кивнул и показал второму Иному место справа от двери – мол, заходи отсюда.
– На счет три? – улыбнувшись, одними губами спросил Бурнатов.
– Три! – выдохнул Угорь и рванулся вперед.
Все помещение было заставлено приборами и техникой, и все это гудело, дрожало, мигало и колебалось в сером сумеречном пространстве. Наверное, поэтому не сразу удалось понять, где притаился ожидавший их беглец. Буквально мига какого-то не хватило – мужчина развернул диковинную установку, луч которой попал четко в грудь Артему. Молодой маг тонко вскрикнул и опрокинулся навзничь. Загодя приготовленный «фриз» Евгения стремительно промчался через помещение – и завяз в светящемся облаке, окружившем стрелка. Тот дернул какой-то рубильник, и в сторону ворвавшихся в лабораторию понеслось нечто плотное и прозрачное. Пресс? Мгновенно выставленный Щит Мага от направленной струи чистой Силы не уберег, Евгения вышвырнуло из лаборатории и впечатало в противоположную стену коридора. Очухавшись, он снова ринулся внутрь. К тому моменту на первом слое оказались еще трое из тех, кто успел добраться до института. Не на шутку потревоженный Сумрак бурлил, вспышки файерболов сменялись внушительными ответными энергетическими выплесками со стороны обороняющегося типа. Похоже, парни держались на одном упрямстве. Поняв, что и их дела плохи, Угорь нырнул глубже, на второй слой.
И нос к носу столкнулся с Кайгусем. Без разговоров оба они метнулись за огромный диковинный трансформатор, бьющий извилистыми разрядами в потолок. Рядом прошелестела волна сокрушительного жара – похоже, мужчина прекрасно видел тех, кто явился к нему и с первого слоя, и со второго.
– Я не могу глубже! – шепнул Евгений полиморфу.
– И не надо. Мы не знаем, что там. Может, на третьем слое он еще сильнее.
– Есть предположения, кто он? Я не вижу, не понимаю! Откуда такая силища? Откуда такие странные артефакты? Как его проморгали местные?
Кайгусь пожал плечами, и оперативник ревниво подметил, что тот успел полностью облачиться – и в футболку, и в добротные спортивные туфли, и даже теплый джемпер сверху натянул. А подоспел фактически одновременно с Евгением. Впрочем, сейчас обоим было жарковато.
Угорь одернул себя: времени на посторонние мысли нет. Вообще-то это – второй слой! Как долго еще он здесь продержится, если уже сейчас начинает задыхаться от переутомления? На остатках Силы он еще раз попытался просканировать помещение. Бред какой-то! Да, здесь пахло магией, но совсем не в той степени, в какой должен ощущаться ее аромат, когда дело доходит до масштабных схваток с применением мощных артефактов. Паленой изоляцией воняет куда больше. Что же тогда представляет собой вся эта аппаратура?! Если это не магические артефакты – тогда что?! Какой силой заряжено, по какому принципу наносит столь ощутимый урон?
Ах, Артем, Артем…
– Послушайте! – поборов одышку, крикнул Угорь, по-прежнему не высовываясь из укрытия. – Мы не знаем, кто вы. Мы не знаем, чего вы добиваетесь. Но ваши силы не безграничны, а нас много. Мы в состоянии вести осаду столько, сколько потребуется, чтобы вы свалились от истощения. Может, все-таки лучше просто поговорить? Давайте вернемся в реальный мир, давайте обсудим проблему…
Новый залп был ему ответом. Худо.
– Я – все, – шепнул он Кайгусю. – Больше не продержусь.
Не дожидаясь реакции полиморфа, он отступил на первый слой.
Дышать стало чуть полегче. Схватка продолжалась, только расстановка бойцов отсюда была не видна, обзор закрывал кожух гудящего и подрагивающего генератора. Там – трансформатор, здесь – генератор. И пахнет паленой изоляцией…
– Это ваш последний шанс! – вновь подал он голос. – Я сейчас выйду с поднятыми руками. Обещаю, что не наврежу вам. Мы просто поговорим! Парни, прекратите огонь!
Его послушались. Через несколько секунд донесся хриплый голос:
– Ну, выходи… кто бы ты ни был. И учти – ты на мушке!
В этом Евгений не сомневался. Как не сомневался и в том, что противник без промедления выстрелит в него, если он совершит хоть одно лишнее движение, – распластанный на полу лаборатории Артем был слишком хорошим напоминанием.
Он выбрался из-за генератора, сделал один нетвердый шаг, другой…
– Достаточно! – крикнул мужчина, прячась за своей установкой. – Стой там! Говори, кто вы такие и чего от меня хотите!
– Мы – Ночной Дозор. Иные, которые следят за порядком и пресекают нарушения.
– Я ничего не нарушил! – отчаянно взвизгнул тип в белом халате. – Ничего такого, за что меня следовало бы убивать! Я просто проводил эксперимент!
Евгению нужно было сделать еще шаг, от силы – два. Но вряд ли противник позволил бы ему сместиться хоть на сантиметр.
– Никто не хочет вас убить. Мы… Мы как милиция. Мы не имеем права убивать при задержании. Но яростное сопротивление развязывает нам руки. Поэтому вам лучше…
– Я не сяду в тюрьму!
Где-то на заднем плане, за спиной у нарушителя, начала проступать фигура. Кайгусь? Очень своевременно. Но как же опасно! Там, где проявлялся полиморф, не было вообще ни одного укрытия, ничего такого, что могло бы защитить. Угорь надеялся, что древний маг знает, что делает. Видимо, нарушителя он обошел по третьему слою. Или попал в тыл каким-то другим хитрым способом. Как знать? Может, полиморфы и в змей умеют превращаться? Или в ма-аааленьких комаров.
То ли мужчина что-то почувствовал, то ли окончательно решил для себя, что переговоры бессмысленны, но он начал быстро перещелкивать какие-то тумблеры, и вокруг него вновь стало густеть то самое облако, которое не давало прочесть его ауру и делало неуязвимым для боевых заклинаний дозорных. И если это облако расползется еще капельку – оно зацепит Кайгуся. Что на первом слое, что на втором. А может, и на всех слоях Сумрака одновременно.
Поднятые руки сейчас были очень кстати: Евгений просто сделал еще один необходимый шаг. Кажется, взвизгнув, мужчина попытался выстрелить из своего диковинного агрегата, но Угорь уже опустил левую руку. Вместе с рубильником, торчащим из щитка на стене возле двери. Гудение и вибрации стихли. А в следующий миг на плечи нарушителя опустились две медвежьи лапы.
* * *
– Гранин Аристарх Филиппович, Иной, Темный, специализация отсутствует, но имеются явные способности к целительству. В реальности же – ученый-физик, руководитель лаборатории, испытывающей промышленные лазеры. Судя по всему, не так давно произошла спонтанная самоинициация – во время одного из экспериментов он оказался на волосок от гибели, ну и…
– Судя по всему – это судя по чему? – устало уточнил Евгений.
Его пригласили в местное отделение Ночного Дозора – небольшую комнатку в здании жэка. Сказали – для уточнений. После такой тяжелой ночи, после всех впечатлений, после того, как не приходящего в сознание Артема отправили в Новосибирск в надежде, что тамошние маги окажутся посильней да потолковей… В общем, после всего этого Угорь едва удерживал себя в вертикальном положении, даже несмотря на то, что сидел. Одно хорошо – за одеждой не пришлось возвращаться в кафе-клуб, ее прямиком сюда доставили.
– Судя по показаниям самого задержанного, – с удивлением посмотрел на Евгения Светлый дозорный, а его коллега из Дневного Дозора, прибывший по сигналу о задержании, презрительно усмехнулся.
– И как же вы это профукали? – осведомился Угорь. – Что, в городке так много самоинициировавшихся? Еще одного можно запросто не разглядеть в толпе?
Дозорный побагровел.
– Не по делу претензия, – вальяжно развалившись на соседнем стуле, бросил в пространство Темный. – Нас всех в тот момент в Томскую область перебросили. Слышал, наверное, о Ворожее? Ну вот, мы все там и были. А потом…
– Он говорит, что неделями не выходил из лаборатории, повода не доверять его словам нет.
Хотелось спать, хотелось домой, хотелось узнать, как там Артем, кто им занимается. Но почему-то Ночной Дозор Академгородка счел своим долгом выложить всю информацию о нарушителе ему, руководителю такого же маленького отделения из совершенно другой области. Да, он, конечно, непосредственно участвовал в задержании, но…
– Дальше… В тот момент в Академгородке действительно никого из Иных не осталось. Некому было обнаружить и элементарно просветить дикаря. А дикарь, соответственно, не подозревал о существовании других Иных. Считал, что входит в Сумрак при помощи своих приборов.
– А это не так? – заинтересовался наконец Угорь.
– Разумеется, нет! – поджал губы дозорный. – Это же невозможно. Где магия – и где наука! Прямо противоположные вещи. Неужели не знали?
– Знал, но…
Не рассказывать же им, что последние недели доказали, что Сумрак и наука если и не связаны напрямую, то местами пересечены. Как перпендикулярные прямые. А может, как две синусоиды – сразу во множестве мест.
– Нет, приборы тут совершенно ни при чем. Он их использовал как «костыли».
Угорь кивнул, показывая, что понимает. Приборы служили Гранину так же, как пассы неуверенному магу, как бубен шаману, как грибы и ароматный дым жрецу, как магический кристалл ведьме-гадалке. То есть можно обойтись и без них, но с ними – привычнее и надежнее.
– Правда… – Тут Светлый замялся и покосился на своего Темного коллегу. – Правда, выяснилось, что некоторые свойства реальных приборов могут проявляться и в Сумраке.
– Гиперболоид?
– Ну да. Лазерная установка, из которой он «отстреливался». И не только. Я не ученый, всех терминов и процессов не понимаю, но похоже, что мощное электромагнитное поле может взаимодействовать с энергией Сумрака. Одно дополняет другое и наоборот. По одной из версий, именно благодаря такому синтезу энергий он мог находиться сразу на двух слоях. Хотя возможно, что Гранин, сам того не ведая, наделил такими свойствами сконструированные приборы. Будем разбираться.
– Разбирайтесь, – пожал плечами Угорь. – Удачи вам в этом нелегком деле. Лабораторию опечатали?
– Разумеется. Самого ученого отправили в вышестоящую контору.
– На нем, между прочим, покушение на убийство висит, – напомнил Евгений, – не говоря уже о сопротивлении при задержании.
Представитель Дневного Дозора помрачнел. Еще раз покосившись на него, Светлый сказал:
– Вероятнее всего, не только покушение, но и убийство. Нет-нет, не волнуйтесь, ваш друг жив! Просто недавно у одного из сотрудников института странный сердечный приступ случился… Но мы…
– Будете разбираться, – закончил за него Угорь. – Но как бы то ни было, его ждет наказание, верно? Даже если в смерти институтского сотрудника он не виноват.
– Тут такой нюанс… Вы же знаете, как плохо обстоят дела с настоящими учеными среди Иных. Все наши научные отделы… – Светлый с досадой махнул рукой. – Да что говорить? Без его сотрудничества мы даже с чемоданчиком сто лет разбираться будем, не говоря уже про более сложную аппаратуру в девятой лаборатории.
– И?.. – настороженно сказал Угорь.
– И в связи с этим мы просим вас не выдвигать против Гранина обвинений, – собравшись с духом, выпалил дозорный.
Евгений решил, что ослышался, но эти двое так пристально смотрели на него, так ждали реакции…
– Ребят, вы офигели? – оторопело произнес Угорь. – Вы хотите, чтобы я отказался от своих показаний?
– От показаний – нет, ни в коем случае! – запротестовал Светлый. – Все зафиксировано, свидетелей много. Он – преступник, это сомнений не вызывает. Но нам бы… нашим руководителям хотелось бы, чтобы вы не настаивали на строгости наказания, когда дело дойдет до суда. Вернее, если дойдет. Он нам очень нужен.
Угорь начал угрожающе подниматься со стула, но тут в контору влетел второй оперативник Ночного Дозора Академгородка. В руках у него был знакомый Евгению чемоданчик.
– Там просто батарея села! – радостно объявил он. – Еще бы! Он же два раза его использовал, а аккумулятор только на один всплеск был рассчитан! Но я подзарядил. От обычной розетки, представляете?
– И зачем? – поинтересовался Темный. – Думаешь, он сейчас портал раскроет?
– Тебя не спросил! – обиженно огрызнулся Светлый. – Просто хочу проверить, что за штука.
Угорь, который еще минуту назад намеревался без разговоров покинуть помещение, задержался на пороге. Мало ли что эти сумасшедшие натворят?
– Кнопка «вкл» – она и в Африке «вкл», верно я говорю? – подмигнул дозорный-экспериментатор.
Он бережно погладил пульт на торце чемоданчика и вдавил кнопку. Пару секунд все молчали. Потом кто-то шумно выдохнул и раздельно проговорил:
– Ни-че-го. Что и требовалось доказать. Где Сумрак – и где наука!
Евгений сделал шаг за пределы комнатки.
– Да погоди ты! – благоговейным шепотом откликнулся второй. – Глядите-ка!
Угорь обернулся. Сперва не понял, в чем дело. А потом заметил.
У всех присутствующих в комнатушке – полупрозрачные, зыбкие и почти ненастоящие – сами собой поднялись с пола тени…
* * *
– Черт знает что! – буквально выплюнул Артур. – Вспоминайте, о чем вы вчера говорили, что делали, чем могли его спугнуть!
– Нас здесь практически не было! – Угорь не пытался оправдаться, он просто констатировал факт, но получалось, что все равно оправдывается. – Сразу после… процедуры, которую провел Семен, мы уехали.
– Сразу?
– Ну, почти. Я зашел в палату переодеться. Я же в больничной одежде был! Оставил книгу на тумбочке. Сказал соседям по палате, что вернусь поздно. Артем все это время ждал в фойе. Ну… а вернулся я под утро, вы сами знаете. Книги на тумбочке уже не было.
– Да далась вам эта книга, любезный! – в сердцах бросил Темный.
– Не скажите, – угрюмо буркнул Евгений. – Соседи ее не брали, посторонних в палате не видели. Кто-то же ее взял?
Артур только махнул рукой. Семен все это время сидел с кислой физиономией на месте медсестры, и непонятно было, размышляет ли он о чем-то напряженно или просто страдает.
– Пока находились в институте – точно Силой не пользовались?
– Да точно, точно. Про Бурнатова наверняка не скажу. Но он так и так не вызвал бы подозрений, даже если бы воспользовался. Было время Ночного Дозора, а он вроде как на службе.
– Черт знает что, – повторил Темный и нервно прошелся по кабинету № 5.
– Да уж, – вяло отозвался Семен. – Такие усилия, такая операция – все зазря.
– Ну, почему зазря? – попытался успокоить его Евгений. – «Противоядие» же в итоге нашли.
– «Противоядие»! – закатил глаза Артур. – Измерили температуру снега и установили, что он холодный. Отменный результат!
– Он хочет сказать, – пояснил Семен, – что в плане искомых отличий между психикой человека и Иного мы так и не продвинулись. Так и не поняли, каким образом Сын Дога вычислил все эти частоты и ритмы.
– А кто он? – шепотом спросил Угорь, обращаясь исключительно к Светлому наблюдателю. Темный в таком состоянии вряд ли удостоил бы оперативника ответом.
– Да Наташа, Наташа, – скривившись, будто от зубной боли, проговорил Семен.
– К… какая Наташа? – поперхнувшись, переспросил Евгений.
– Вот эта, – потыкав указательным пальцем в стол, за которым сидел, ответил Семен.
– Которая карточки заполняла?!
– Ага.
Голова шла кр
– И вы об этом знали?
– Безусловно, – процедил Темный. – С самого начала ее пасли. Делали вид, будто не догадываемся, кто она. А она делала вид, что не замечает нашего присутствия.
Как это все нелепо! Один Иной старался находиться поближе к научным изысканиям, угрожающим его преимуществу в определенной области, и считал, что держит ситуацию под контролем. Двое других Иных, держа в поле зрения первого, также считали, что контролируют операцию. В итоге по факту выяснилось, что никто ничего не контролировал. «Противоядие» давно найдено, несмотря на внимание со стороны злодея. Злодей исчез, несмотря на тотальную слежку. А Угорь сейчас – не виновник, нет, но раздражающий фактор, возникший в ненужном месте в ненужное время. Свидетель фиаско. И ведь претензий ему не предъявишь, поскольку ничего он не сделал, ничем вроде бы не спугнул преступника, и вместе с тем исчез преступник сразу после того, как Артем рассказал о своем открытии, а к Евгению вернулась способность управлять Силой. Совпадение?
Вот спрашивается, чего они ждали? Почему не схватили эту Наташу сразу же? Зачем весь этот цирк? Сомневались, что справятся с потомком Дога? Надеялись узнать о сообщниках, о долгосрочных планах? Нет, никогда, видимо, Евгению не понять резоны руководителей высоких уровней. Вот и случай с Граниным в этом смысле весьма показателен.
– Значит, у Дога был не сын, а дочь?
И тут Артур впервые взорвался по-настоящему.
– Вы их по одному лекалу набираете, что ли?! – прокричал он в сторону Семена. – И главный критерий – тупость? При прошлой нашей встрече, – обернул он пылающее гневом лицо к Евгению, – ты хоть что-то собой представлял!
– А мы разве уже… А. Да. Вероятно, в прошлой жизни.
– Евгений Юрьич, – с просящими интонациями в голосе обратился к оперативнику Семен, – ты иди уже, а? Вещи пакуй. Я распоряжусь – машина будет ждать тебя через полчаса у ворот, довезет до аэропорта. Там уж сам разберешься.
Угорь, не прощаясь, вышел. Не стал он прощаться вообще ни с кем. Разве что соседям по палате кивнул напоследок да охранникам-Иным на выходе.
Если бы в тот момент, когда он шел к воротам, что-то заставило его обернуться, Угорь наверняка заметил бы в окне второго этажа задумчиво глядящего ему вслед Остыгана.
Но Евгений не обернулся.
Угорь прошелся туда-сюда в фиолетовом «химическом» свете фонаря перед административным корпусом. Справа светились окна тюремных бараков, слева, от столовой, несло печным дымом. То и дело он примечал неясные тени и обходил их по первому слою – пусть охрана колонии спокойно дежурит на местах, незачем тревожить ее и объяснять каждому солдатику внутренних войск, по какой такой причине заезжий следователь шляется в темноте по зоне, беспрепятственно минуя перекрытые локалки.
Расследование шло вовсе не так, как он себе представлял[17]. Кусочки мозаики не просто не хотели складываться – они будто бы находились в совершенно разных, непредсказуемых местах: один в Австралии, другой подо льдами Арктики, третий на Марсе. Ну как, как связать убийство Махмудова с исчезновением Горина накануне? А есть ли связь между то ли перепутанным, то ли украденным «подогревом» и гибелью четверых заключенных-Иных? И почему тюремный надзорный Степанов так спокойно отпустил возможных свидетелей – Фадина и Супруна?
Не зная всей специфики зоны, не зная отношений внутри нее, Угорь терялся, не представлял, какие вопросы важны, а каких и задавать не стоит. Ведь глядишь – и всего одна фраза прольет свет на произошедшее! Но где ж ее взять, фразу эту… Не проверять же всех и каждого «ментальным щупом»?! Заклятье слишком сильное, без веской причины его употреблять не следует. Да и безосновательное применение «длинного языка» налево-направо может вызвать бурю протеста со стороны Дневного Дозора – презумпция невиновности, мать ее! Хотя еще неизвестно, чем там пользуется следователь от Темных, распутывая то же самое дело…
И тем не менее: вон, Федор Кузьмич Денисов, обычный деревенский участковый, вообще магию не использует – а дела раскрывает. «И еще какие дела!» – мысленно хмыкнул Угорь, вспомнив историю с интригой вокруг тайной общины.
Если на минутку забыть, где именно, в каком месте он сейчас находился, можно было представить, что он совершает свой обычный вечерний обход, ставший привычным за год работы на должности руководителя районного отделения. Сейчас Угорь невзначай пройдется мимо резиденции Дневного Дозора, отметит, что на втором этаже светится окно поистине министерского кабинета Темного мага Качашкина. На ступеньках райкомовской лестницы будет задумчиво вдыхать морозный воздух ведьмак Харламов. Потом Евгений дойдет до автовокзала, проконтролирует пассажиров, прибывших с последними рейсами из районных сел. Затем ноги сами понесут в сторону универсама возле пожарной части: через несколько минут закончится рабочий день у Веры. Если он придет чуть раньше – успеет «поужинать»: купит традиционный пирожок или ватрушку и съест тут же, в кафетерии, запивая соком. Если задержится – молоденькая продавщица обязательно дождется его на крылечке, кутаясь в пуховый платок и притопывая, и дальше они отправятся вместе. Пройдут через центр городка в сторону железнодорожного вокзала, затем, мимо бумфабрики, вернутся на площадь, к памятнику Ленину. Если в конторе Евгения будет подменять Танечка – он даже сможет позволить себе сводить девушку в кино на вечерний сеанс. Если Танечка как раз в этот день уедет в Томск с отчетами – он проводит Веру до дома и…
Невозможно! Нельзя, чтобы и дальше, изо дня в день, из месяца в месяц повторялось одно и то же! Его и самого мучила неопределенность в отношениях с Верой, а уж каково приходилось ей – даже представить трудно! Впрочем, почему же трудно? Конечно, Евгений никогда не позволял себе копаться в мыслях девушки, но оттенки ауры невольно выдавали ее эмоции: вот она искренне обрадовалась встрече; вот умиротворенно, с робкой нежностью поглядывает на него в темном кинотеатре, думая, что он не видит; вот в сомнениях молчит и идет рядом, опершись на его локоть; вот неуверенно ждет чего-то, надеется; вот постепенно в общий фон вкрадывается оттенок досады и легкого разочарования… Он очень, очень виноват перед ней, виноват в той самой неопределенности, с которой никак не может управиться! Нужно, в конце концов, сделать шаг, решиться на что-то, нужно, чтобы в цветах ее эмоций наконец-то появились уверенность и спокойствие – то самое, что должно преобладать в оттенках ауры молодой женщины, которая любит и любима.
Любима?
Евгений даже остановился, столь неожиданным для него самого оказалось это невольное признание.
Вера ему нравилась, ему было хорошо с ней в часы их прогулок, он скучал по ее улыбке и голосу, когда подолгу не мог выкроить время для встречи, – это да. Он думал о ней, вспоминал какие-то эпизоды, фразы, взгляды, поворот головы и тонкие, словно у девочки-подростка, пальчики – это да. Означало ли это, что он любит ее? Неужели за всеми событиями прошедшего года, за рутинной работой и встрясками он не заметил состояния влюбленности? Неужели его желание постоянно видеться с ней, неужели его чувство вины и мучающая неопределенность – это все оттуда, звенья той самой невидимой цепочки, что уже протянулась от него к ней?
Тогда для чего же он так усиленно сопротивляется? Почему не скажет об этом ей, почему не признается? Впрочем, он и себе-то до нынешнего вечера не признавался. Наоборот, всячески избегал мыслей о возникшей привязанности, со старательностью мазохиста обходя определение их с Верой отношений. Он нарочито не замечал, он отстранялся, отгораживался от того маленького человеческого счастья, которое готово было войти в его жизнь…
Человеческого! Вот то самое ключевое слово, которое, вероятно, на протяжении года блокировало какое-либо выражение эмоций с его стороны. Вера – обычный человек, ей никогда не стать Иной. Можно сколь угодно оправдывать себя тем, что нет, мол, никакой уверенности, нужен ли он, Угорь, неказистый и прямолинейный, вечно занятой и замороченный, такой чудесной девушке. И даже тому факту, что она сама привезла в новосибирскую больницу его теплые вещи, при желании можно найти сколько угодно объяснений. У Евгения и в самом деле не было уверенности в собственной нужности, но сейчас, в свете нежданного откровения, всплывал совсем другой подтекст. Получалось, что именно он, Иной, не может сделать выбор: следовало либо признать, что он не готов быть вместе с обычной девушкой, не готов постоянно утыкаться в ущербность ее возможностей и на протяжении долгих лет видеть, как она увядает и старится, признать это – и отпустить. Либо…
Подобная нерешительность называлась малодушием. Малодушием было и то, что он не звонил Вере, пока находился на лечении; малодушием было не мчаться с устроенных Сибиряком подготовительных курсов в райцентр при первой возможности; малодушием было не отправить ей самое обычное письмо или телеграмму пару дней назад, из Томска, – ведь он ей обещал дать о себе знать! Нелицеприятная, гаденькая позиция – авось, пока меня нет, что-нибудь решится без моего участия. Авось, пока меня нет, Вера сама разберется, как быть дальше. Возможно, после возвращения с этого задания Евгений уже не увидит оттенка радости в ее ауре; возможно, уже сегодня ее провожает до дома кто-то другой; возможно, Вере просто надоест постоянно на что-то надеяться и разочаровываться…
И что же он сделает, если это произойдет? Выдохнет с облегчением? Довольствуется воспоминаниями о долгих вечерних прогулках? Как ни в чем не бывало станет заходить в универсам за пирожками и кивать ей, будто старой знакомой? Да как же такое возможно?!
Угорь стиснул зубы. Вот ведь трус! Малодушный, лицемерный трус! А если бы Вера была Иной – он бы давным-давно все решил сам?
Смешно.
Если бы она была Светлой Иной, он бы сейчас приводил себе совсем другие аргументы. Заклятье «Каждый раз», наложенное на Евгения невесть когда и невесть кем, – это тоже весьма подходящий повод спихнуть с себя всякую ответственность. Дескать, ну, определимся мы с нашими отношениями, а через год или через месяц меня снова «накроет», позабуду все и всех – разве это гоже?
Выходит, дело вовсе не в том, кто она – обычный человек или Иная. Дело исключительно в том, что он боится сделать очередной шаг, боится, что жизнь его на данном отрезке претерпит серьезные изменения, боится, что в судьбе дозорного-одиночки появится близкий человек – по-настоящему близкий. Родной, любимый…
Евгений остервенело замотал головой, словно попытался вытрясти из нее несвоевременные мысли. Потом, все потом! Сейчас он на работе.
Сунув руку в карман пальто, Угорь нащупал тайком взятую из тюремного музея вещицу и вытащил наружу. Держа за кончик кожаного шнурка, он поднял ее повыше и полюбовался на то, как преломляется свет фонаря в гранях крупного красного камня. Конечно, это был не тот же самый амулет, названный участковым Денисовым миноискателем. Но это определенно был его родной брат-близнец. И, как иногда случается в человеческих семьях, один из братьев был Иным, а вот другому никаких способностей не досталось. Тот, первый амулет, случайно попавший год назад в Ночной Дозор, был заряжен Силой и умел распознавать места, где Сумрак истончился или попросту исчез, образовав локальную аномалию. Этот, выточенный в местной мастерской и помещенный в музей тюремного творчества, был просто камнем на кожаном шнурке. Но визуально их было не отличить друг от друга.
– Едрить твою редиску… – раздумчиво произнес Угорь.
Поднявшись по ступенькам и пройдя по коридору, он взялся за ручку двери, ведущей в выделенный ему кабинет, и вдруг подумал: «Женюсь. Вот выберусь отсюда – и сделаю Вере предложение».
В самый последний момент, уже открывая дверь, он понял, что маячившая в углу аура не может принадлежать хозяину кабинета, Светлому надзорному Степанову. Проклиная себя за беспечность, Угорь буквально на десяток сантиметров успел сдвинуться в сторону и лихорадочно прикрыться Щитом Мага. Темный дверной проем наискосок, оглушительно шипя и едва не задев Щит, рассекла извилистая искрящаяся полоса. Не «плеть Шааба», конечно (не по рангу противнику Евгения такое мощное оружие использовать!), но одна из ее «облегченных» разновидностей. Угорь наугад отмахнулся «картечью» – авось хоть куда-нибудь попадет. Тут же возле его ботинка вспухла из небытия и включилась на повышенных оборотах миниатюрная «соковыжималка». Щит Мага ей было не перемолоть, но энергии из него она могла выжать знатно! Щелчком пальцев взведя Тройное Лезвие, Угорь пригнулся и ринулся внутрь.
Аура Темного металась из стороны в сторону на манер безумного маятника: очень редкое и трудновыполнимое восточное заклятье «пинг-понг». Мгновенные, непредсказуемые, резкие перемещения внутри замкнутого объема походили на траекторию теннисного шарика, отскакивающего от любых твердых поверхностей в произвольном направлении – стена-пол-стена-стол-подоконник-потолок… Тройным Лезвием хрен подцепишь! Увернувшись от внезапно вылетевшего из темноты файербола и максимально ускорив себя, Угорь нырнул головой вперед. Как там учил товарищ Кайгусь?
Время застыло. Сейчас был самый опасный момент – момент псевдотрансформации, когда дозорный максимально уязвим. Но расчет Евгения оправдался, и шарахающийся из угла в угол противник не смог прицельно поразить летящее параллельно полу тело. А потом, наверное, и вовсе оторопел. Когда вместо мага, который абсолютно точно не является перевертышем, вдруг видишь растянувшуюся в прыжке тушу тигра, еще не так оторопеешь! Угорь же, прикрыв глаза и приготовив правую руку-лапу, начал вращение. «Скок-скок!» – прыгал неугомонный теннисный шарик по кабинету, а лапа уже прошла под корпусом Евгения, уже начала свой зачерпывающий замах. В Щит Мага впилось что-то острое, но незначительное, а в следующую секунду Угорь на противоходе сумел зацепить псевдокогтями своего соперника. Продолжая вращательное движение, он потянул его на себя и над собой, а затем, заканчивая разворот, с размаху опустил вниз. Окажись под рукой стол – разлетелся бы в щепки. Но под рукой оказалась раскладушка. Скрежетнул, прогибаясь, металлический каркас, истошно взвыли пружины, затрещал растянутый на них брезент, а затем Евгений мстительно сотворил «трамплин». Раскладушка взмыла под потолок, буквально впечатывая в него Темного. Приземлившись на четвереньки, дозорный с обеих рук послал вдогонку невидимые «гвозди», намертво фиксируя конструкцию в текущем положении сразу на двух слоях Сумрака.
– Вы с ума сошли! – врываясь в кабинет, крикнул Светлый надзорный Степанов. – А если бы я не успел?!
Угорь, отряхивая полы пальто и брюки, искоса глянул на него и резонно возразил:
– Ну, как видите, я и сам управился.
«Ты видишь, Вера? Я смог! Я все еще допускаю ошибки, я медленно соображаю – но соображаю-таки! Лучше поздно, чем никогда, правда? Наверное, настоящие, опытные следователи из Ночного Дозора засмеяли бы меня, наверное, я многое делал не так, как они учили, наверное, Темный столичный наблюдатель Артур снова сказал бы, что нас набирают по одному лекалу, но я справился! Я приеду – и мы с тобою все решим, я снова справлюсь, и все у нас будет хорошо…»
Проводница, пятясь, возила шваброй по проходу – на ближайшей же станции вошли еще несколько пассажиров, занеся на подошвах в вагон мокрый снег пополам с грязью. Вера, некстати задумавшись, не сразу обратила на нее внимание и лишь в последний момент суетливо поджала ноги, спасая сапожки от изгвазданной половой тряпки. Неловко двинула локтем – и смахнула со столика собственные перчатки. Она даже успела испугаться, успела представить, как новые, тонкой кожи, оттенка «кофе с молоком» перчатки, купленные специально «для города», шлепнутся в мутную лужу на полу плацкартного вагона и в каком состоянии окажутся, когда Вера их поднимет… И тут что-то произошло. Долговязый молчаливый пассажир, ехавший на одной из четырех полок через проход, молниеносно выбросил длинную тощую руку и подхватил их в считаных сантиметрах от пола. Пропустив проводницу со шваброй, он безмолвно протянул перчатки Вере.
– Аккуратнее, девушка! – весело сказал его сосед.
Стушевавшись, Вера пробормотала слова благодарности.
Она никак не могла решить, как ей относиться к своим попутчикам. С одной стороны, вроде порядочные мужчины, приятные и вежливые, с другой – ее немножко пугало их внимание и такая плотная опека. Сперва одному из них не понравился комплект постельного белья, который принесла Вере проводница.
– Безобразие! – возмутился он. – Непорядок! Наволочка серая, и на полотенце – дырка!
Невзирая на Верины протесты, он подхватил комплект и понес менять. Поклясться Вера не смогла бы, но ей показалось, что до купе проводника он не дошел, однако вернулся с таким бельем, какого девушка в поездах отродясь не видывала – накрахмаленные и отутюженные принадлежности сияли белизной.
Затем второй – кажется, не произнесший за время поездки ни слова, – принес ей стакан горячего чаю, хотя она его не просила, она всего лишь подумала, что неплохо бы сейчас чайку… Ну, может, кинула один-единственный взгляд в сторону титана с кипятком в начале вагона. Теперь он же спас ее обновку… Они что же – следят за каждым ее движением? Да ну, ерунда это все, случайность…
И вообще – зря Вера поторопилась. Сессию она закрыла только утром. Уверенности в том, что все зачеты удастся сдать с первого раза, у нее не было, поэтому обратный билет она загодя не брала. Ну, подумаешь – могла бы переночевать еще разочек у подруги! Зато завтра ехала бы с комфортом – уж если не в купе, так хотя бы на нижней полке плацкарта. А так – в кассе оставались только верхние боковые места. Конечно, путь из города Кемерово в родной районный центр в Томской области не так долог, можно и потерпеть. И все-таки ей было неуютно.
Будто нарочно закряхтел старичок, занимавший, согласно приобретенному билету, нижнюю боковую полку и сейчас сидевший напротив, через столик от нее. Посмотрел виновато:
– Ты уж прости, дочка! Спина болит – мочи нет! Мне бы прилечь.
Ну вот, пожалуйста. Сейчас столик превратится в часть спального места, старичок ляжет – а куда деваться ей? Забираться на свою полку и весь день мучиться-ворочаться, пялясь в потолок? Досадуя на себя за подобные мысли, девушка засуетилась:
– Конечно-конечно! Давайте я вам помогу с постелью.
И снова, пока она стелила беспрестанно извиняющемуся дедушке, а заодно и себе, что-то изменилось. Соседями опекавших ее мужчин были мать с сыном-подростком. С самого начала поездки они отчаянно уничтожали захваченную из дома нехитрую стряпню. Из вместительной клетчатой авоськи поочередно выкладывались на столик вареные яйца, куриные ножки, пирожки с капустой, картошка «в мундире», соленые огурцы, куски крупно, по-деревенски порезанного хлеба, печенье к чаю, молоко в стеклянной бутылке из-под «Боржоми» и так далее и тому подобное. Как в них столько влезало – неизвестно, но с момента посадки их челюсти не останавливались ни на секунду. Теперь же, невзначай обернувшись, Вера увидела их лежащими наверху. Причем со стороны казалось, что и мать, и великовозрастное дитятко натурально удивлены своим решением прервать трапезу, когда внизу, на столике, еще столько недоеденных продуктов: они попеременно бросали непонимающие взгляды то друг на друга, то на остатки еды. Впрочем, уже через минуту подросток отвернулся к стенке и захрапел. Мать ерзала подольше, но в результате тоже задремала. А самым странным было то, что одна из нижних полок совершенно точно принадлежала этой ненасытной семейке. Почему же они оба забрались наверх?
Когда с постелями было закончено, Вера выпрямилась и в задумчивости скривила губы: неужели действительно придется ложиться среди бела дня? Или, может, лучше пройтись до вагона-ресторана, перекусить?
– Девушка, да вы присаживайтесь! – вновь подал голос веселый пассажир. – Посмотрите, сколько тут свободного места!
Вера снова с сомнением оглядела отдельный закуток с четырьмя полками: мать с сыном по-прежнему спали наверху, долговязый попутчик, спасший Верины перчатки, переместился к окну и сейчас внимательно изучал газету «Гудок», второй мужчина, сидя рядом с ним, широким жестом указывал на абсолютно пустую полку напротив. Действительно, места вдоволь. И, в конце концов, они же ее не домой к себе приглашают! Она скромно присядет с краешку – и все. А если мать с сыном проснутся и спустятся – сразу же освободит место.
– Может, желаете еще чаю? – осведомился мужчина. – Или пива? У нас есть свежее «Жигулевское». Нет? Тогда, если хотите, я достану вина.
Вера замотала головой:
– Нет-нет, спасибо! Ничего не нужно.
– Тогда давайте просто знакомиться! Моя фамилия Фадин, а это – товарищ Супрун. Мы… специалисты в области металлообработки. Я – мастер на производстве, а товарищ Супрун – старший технолог. Товарищ Супрун, немедленно поздоровайтесь с девушкой! Экий вы бука с «Гудком»! Так вот: мы ездим по стране, внедряем на предприятиях технологию изготовления сетки-рабицы. Знаете, что это такое? О-о-о, незаменимая вещь, я вам скажу!
У Фадина было очень живое лицо: оно постоянно меняло выражение, кривлялось, и выходило это вовсе не отталкивающе, а наоборот, забавно. Глядя на молодого производственного мастера, невозможно было не улыбаться. Наверняка общение с ним всем и всегда дается легко, наверняка у него в запасе найдется куча шуток и каламбуров, наверняка он из тех, с кем не приходится скучать. Приятный молодой человек. Однако Вера, после предложения вина и знакомства, вдруг отчетливо осознала, почему так спешила домой, почему не осталась у подруги еще на одну ночь.
Отношения с Евгением складывались трудно. Вернее, пока совсем не складывались. В их редкие встречи Женя зачастую был задумчив и мрачен. Казалось, он по-прежнему не высыпается. Почему? Работа такая? Но что это за должность, когда работать приходится исключительно в ночные смены? Они были знакомы целый год, но Вера так и не осмелилась прямо спросить, кто он по профессии. Если припомнить все мелочи – вырисовывался какой-то неоднозначный образ: не то начальник, не то секретный агент КГБ, не то ревизор. Он много всего знал и был неплохим рассказчиком, но вот само желание о чем-то рассказать, поделиться чем-то важным, развлечь девушку занятной историей – подобное желание возникало у него нечасто. Да и когда теперь-то? Раньше они хотя бы подолгу гуляли вдвоем, несколько раз ходили в кино, а в последнее время и видеться почти перестали. В лучшем случае коротенькое письмо или еще более короткий разговор по телефону. Отчего-то Евгений до сих пор не сделал ни единой попытки сблизиться. А уж о том, чтобы обсудить их будущее, и говорить не стоит. Кто она ему? Друг? Невеста? Удобная спутница для вечерних прогулок?
И все же, несмотря на неопределенность, несмотря на «пионерское расстояние» в их отношениях, Веру тянуло к Евгению.
Начиная с сентября все еще больше разладилось. Сперва его длительное отсутствие «по состоянию здоровья». Воображение Веры мгновенно нарисовало тогда тяжелое ранение, полученное в перестрелке с вражеским шпионом. Как бы сотрудница Танечка ни убеждала ее, что все будет в порядке, Вера не успокоилась, пока сама не удостоверилась. Для этого пришлось пойти на хитрость – сказать той же Тане, что необходимо собрать и отвезти в больницу теплые вещи. Если Евгений идет на поправку – ему положены прогулки, а за то время, что он лечится в Новосибирске, и снег успел выпасть, и морозы ударили. Не в легкой же курточке гулять по территории лечебницы?! Танечка, все прекрасно поняв, с улыбкой протянула ей ключ от дома, в котором располагалась занятая Евгением служебная жилплощадь. Последнее посещение этой квартирки до сих пор вспоминалось как страшный сон. Тогда Вере показалось, что все рухнуло, мир перевернулся, а этот молодой человек оказался ничуть не лучше тех, о которых шепотом рассказывали подружки. Но потом все разъяснилось, и девушка чуть со стыда не сгорела, когда решительная сотрудница Танечка беспощадно уличала ее в безосновательности подозрений. В тот момент Вере показалось, что все обязательно наладится. Недолгая встреча в Жениной палате вернула надежду, придала сил…
А после – одна его командировка за другой… Вот и теперь они даже толком не попрощались: незадолго до Вериной поездки в Кемерово Женя и сам покинул райцентр, пообещав подать о себе весточку, как только представится такая возможность. Во время сессии у нее возникло стойкое ощущение, что дома ее наверняка уже ожидает письмо или телеграмма – так ведь бывает, что и чайник закипает, когда ты от него отвернулся, и известия приходят в тот момент, когда тебя нет дома. Именно поэтому, едва сдав последний зачет, Вера помчалась на вокзал за билетом, именно поэтому так торопилась вернуться…
– Товарищ Супрун, я уверен, что это именно ваш внешний вид навевает на девушку тоску и скуку, – донеслось до Веры. – Взгляните – она же отрешилась от бренного мира и грезит наяву, игнорируя мои вопросы! Ну-ка, товарищ старший технолог, расстегните-ка тугую пуговицу на воротничке батника и изобразите нам жизнерадостность!
Фадин уморительно морщил нос, и Вера догадалась, что он, видимо, обратился к ней с вопросом, а она так глубоко задумалась, что все прослушала. Неловко вышло.
– Что, простите? – краснея, пролепетала она.
– Я спросил, откуда и куда могут перемещаться в пространстве столь очаровательные барышни без должного сопровождения? Как могут звать небесное создание, приковавшее наши с товарищем Супруном взгляды с первых минут поездки, внезапно превратившейся в счастливое стечение обстоятельств и подарившей по-настоящему эстетическое наслаждение в разгар суровых трудовых будней?
Он окончательно сбил Веру с толку, заставив смутиться пуще прежнего. Да что же это такое? Этот Фадин настолько беззастенчиво флиртует с нею на глазах у всего вагона? С нейтральным лицом, лишь слегка сдвинув брови, дабы не выглядело, будто попытка замечена и одобрена, девушка принялась деловито и обстоятельно рассказывать о том, что работает она обычной продавщицей в универсаме в обычном районном центре, что сейчас возвращается домой, закрыв сессию в ЗИСТе – Заочном институте советской торговли. Веру всегда смешило, когда в здании учебно-консультационного пункта она читала на плакатах в коридорах сухие формулировки о создании кадров высшей квалификации для предприятий торговой сферы: выходило, что именно Вера – этот самый «кадр», и ее здесь «создают». Хотя на самом деле все куда проще, и в переводе на человеческий язык станет она после обучения, как и сотни других студентов-заочников, товароведом или экономистом. Однако сейчас и здесь, чувствуя на себе заинтересованные взгляды попутчиков, она без тени улыбки, очень серьезным тоном проговорила всю эту казенную формулировку. Ей показалось, что так будет правильно.
Правда, она так и не поняла, произвела ли ее неприступность хоть какое-то впечатление: Супрун продолжал читать газету, изредка поглядывая на Веру; Фадин балагурил и вообще старался всячески привлечь внимание к своей персоне. Так или иначе, большую часть пути девушка провела в веселой и, казалось, ни к чему не обязывающей беседе. Узнав о том, что приятели направляются в командировку в ее родной райцентр, она даже слегка обрадовалась. Мало ли? Впереди новогодние праздники, и посидеть за столом в большой компании, послушать анекдоты в исполнении Фадина, наверное, было бы вполне уместно и приятно.
За полчаса до прибытия поезда на станцию они дружно сдали проводнице постельное белье и стаканы в подстаканниках, дружно перетащили вещи в тамбур, дружно заверили, что обязательно пересекутся в ближайшее время. А потом, когда Вера уже спустилась из вагона по неудобной металлической лестнице на низенький перрон, Супрун, промолчавший всю дорогу, отодвинул плечом распинающегося Фадина и вдруг спросил:
– Ну что? В восемь часов в гостиничном ресторане?
* * *
Сначала Вера обстоятельно, со всеми подробностями описала маме свое пребывание в Кемерово, похвасталась успехами, продемонстрировала зачетку. Попили привезенный из города кофе. Затем Вера замочила в эмалированном тазике дорожную одежду. Потом… потом она еще что-то делала, какую-то домашнюю мелочевку, а сама время от времени ловила себя на нелепой мысли: «Почему я не привожу себя в порядок?»
– Да потому что я не собираюсь сегодня идти в ресторан! – вслух убедительно отвечала она сама себе, но тем не менее шла в ванную – ведь нужно же сполоснуться после поезда? Нужно.
Потом, намотав полотенце на манер чалмы, она с ногами забралась в кресло и попыталась распланировать завтрашний день. У нее есть еще один выходной, который надо бы чем-то занять… «Почему ты не укладываешь прическу?» – осведомлялся внутренний голос.
– Потому что я не иду в ресторан! – отмахивалась Вера, но накручивала челку на бигуди и вставала возле газовой плиты, держа над головой газету и сохраняя таким образом струящийся кверху жар, чтобы волосы быстрее высохли. Ведь негоже ходить дома с мокрой головой, правда? Сквозняки же!
Затем она провела ревизию в гардеробе. Нет, разумеется, это никак не было связано с приглашением в ресторан! Ну, мало ли – вдруг они с девчатами с работы среди недели соберутся отметить успешно сданную Верой сессию? Вот Вера и приготовит заранее свое праздничное платье – крепдешиновое, с рукавами «летучая мышь», с мелкими пуговками и изящным бантом на груди. А с рестораном это никак не связано. Разумеется, нет!
Потом она всплакнула. Потом так сильно разозлилась сама на себя, что в сердцах порвала фотографию актера Олега Даля: а вот нечего хитро улыбаться со стены, когда ей так плохо!
За две с лишним недели, пока Веры не было дома, от Евгения не пришло ни письма, ни телеграммы.
В половине восьмого девушка стала собираться в ресторан.
* * *
Безусловно, Данилка был самым умным ребенком на свете. У Федора Кузьмича этот факт не вызывал никаких сомнений. Четырехмесячный внук все делал как-то на особинку – пил молочко, агукал, улыбался во сне и наблюдал за проходящими мимо взрослыми. Денисов был уверен, что ни один другой младенец не умеет так тянуться за игрушкой, как Данилка, а уж когда внук глубокомысленно пускал пузыри – Федор Кузьмич лишь охал в полном восхищении:
– Энто ж надо, как придумал! Бабушка, иди глянь! Энто он меня увидел и признал, оттого и старается! Что, тигли-мигли, признал деду, озорник?!
Жена Денисова Людмила с нежной насмешкой качала головой. Отвык, старый, от детенышей в своем доме, оттого и сюсюкает, оттого и умиляется каждому движению, оттого и нарадоваться не может! Забыл уж, что и Катерина была у него «самой смышленой» в таком же возрасте.
Сама Людмила никаких иллюзий относительно развития внучка не питала: сообразительный и не капризный, это да. А насколько умный – потом ясно станет. Зато она прекрасно понимала, что Данилка – самый красивый на свете ребенок. Это было так очевидно, что даже дыхание перехватывало. Вон и глазки, как у Катерины, и носик такой же! Правда, невесомые и тонкие, словно паутина, волосенки пока не определились, какой породе им соответствовать, в кого пойти – в чернявого Николая или в маму-шатенку.
– Фигурой-то в отца будет! – ревниво подмечала она.
Федор Кузьмич лишь посмеивался – ну а в кого же пацану быть фигурой, как не в отца?!
Скучали бабушка с дедом по внуку страшно! Начнут обсуждать что-то по хозяйству – а через две минуты обнаруживают, что уже о Данилке разговаривают. Соседи по делу придут – так ведь снова к нему, кровиночке, беседа сворачивает. И вроде близко Вьюшка – а не наездишься. Да и понятие нужно иметь, что не всякому зятю зачастившие в гости родственники приятны. А уж такому зятю и подавно. Нет, Николай никогда, ни разу не предъявил Денисову претензию, ни разу не намекнул, что присутствие пожилого Светлого мага в его доме нежелательно. Может, и неприятно ему было, но терпел – ради Катерины, конечно, которая своих родителей любила и всегда с удовольствием принимала. Только это не давало повода испытывать терпение зятя, потому и старался Федор Кузьмич приезжать во Вьюшку большей частью по служебной необходимости, а в дом молодых Крюковых заходить – пока глава семьи на работе.
Заглядывать в Сумрак здесь было невмоготу. Благодаря травкам Матрены Воропаевой и в особенности репетициям Павки Галагуры Федор Кузьмич чувствовал себя довольно сносно, даже если на минутку-другую перемещался на первый слой. Однако дом Николая и Катерины, каким бы ни был опрятным и уютным в реальности, каким бы ни был веселым и радостным от присутствия ребенка, в Сумраке оказывался невыносимым для Светлого. Тьма сочилась здесь отовсюду, изо всех углов и щелей, Тьма ворочалась косматым зверем на чердаке, скользила холодной влажной змеей под половицами, Тьма давила, потрясала и заставляла сердце сжиматься от необъяснимого ужаса. Все было понятно Денисову: зять, напуганный летними событиями, перестраховывается, навешивает все новые и новые охранные заклятья, плетет защиту настолько многослойную и плотную, что в Сумраке дом кажется уже не просто жилищем Темного, а настоящей крепостью, бункером. И уж если говорить начистоту, Федор Кузьмич одобрял такую заботу о безопасности, хотя и попахивало тут уже Колькиной паранойей. Но понимать и одобрять – это одно, а находиться в самом эпицентре… Не зря говорят: Темный со Светлым вполне может ужиться, а вот Светлый с Темным – никогда.
Тяжело было Денисову. Нет, за дочь и внука он был спокоен, Колька их в обиду не даст. Но порой такая тоска накатывала от безысходности, что хоть волком вой.
В середине месяца Николая отправили на несколько дней в Москву – на ежегодную Всесоюзную конференцию передовиков сельского хозяйства. Федор Кузьмич с самого начала не сомневался, что однажды к этому придет: или по партийной линии его зять продвинется, или по управленческой. Уже сейчас – бригадир в колхозе «Светлый путь» и секретарь местной комсомольской ячейки, а что в ближайшем будущем? Поездки в область и в Москву, общение с нужными людьми, протекция районного комитета КПСС – и столько дорог откроется, что любую можно выбрать наугад, и все одно не ошибешься. Это среди Иных Колька – середка-наполовинку, в Дневном Дозоре мог бы стать всего лишь рядовым оперативником, а в мире людей далеко пойти может, ежели с умом к вопросу подойдет.
Катерина, обычно послушная и примерная жена, нежданно-негаданно решила воспользоваться отсутствием супруга. Нет, ничего такого предосудительного! Даже, можно сказать, наоборот. Однажды, смотря по телевизору вечерние новости, увидели они с Колькой председателя подмосковного совхоза, отвечающего на вопросы корреспондента. Ах, какой на нем был костюм! Всем костюмам костюм! И строчка аккуратная, и крой по-настоящему изящный, и искра́ по гладкой ткани пробегала, как у актеров в иностранных фильмах, – просто чудо! Катя видела, как понравился костюм мужу, и по его задумчивому взгляду в никуда догадалась, что представляет себя Колька в Москве на конференции вот в такой вот одежде. В райцентре, в универмаге, понятное дело, выбор был скудноватый. Чтобы приобрести такую красоту, следовало ехать в Томск. Только времени до Колькиной командировки уже не оставалось, чтобы запланировать еще и другую поездку. В итоге на конференцию он взял свой свадебный – тоже хороший, добротный, по фигуре, но без искры́ и элегантного кроя. Казалось бы, все, поезд ушел. Но Катя не без оснований верила, что и в следующем году Николая ждут самые разные ответственные мероприятия. Да и просто хотелось сделать любимому приятное. Если костюм так нравится – нужно найти и купить!
Вряд ли Колька или свекровь одобрили бы такую поездку. Да и сама Катя никогда не рвалась куда-то съездить, тем более – без мужа. Не принято так. Но впереди были новогодние праздники и годовщина свадьбы, а покупать подарок во Вьюшке, в сельпо, Катерина сочла невозможным. Вот и сделала вид, что собралась на пару дней в Светлый Клин – погостить у родителей, отдохнуть чуток, пока бабушка с дедушкой станут нянчиться с внуком. А сама уговорила Федора Кузьмича и Людмилу отпустить ее в Томск за костюмом. Данилка не капризный, постоянного внимания не требует – лежит себе, агукает, улыбается ребетячьим своим мыслям да пузыри пускает. Кушает с удовольствием, с погремушкой играет с охотой – одна радость за таким внуком следить!
А если кто-то из односельчан и заметит обман да донесет Николаю – Катерина надеялась, что сюрприз с лихвой оправдает ее поступок. Но времени до возвращения мужа оставалось с запасом, а обернуться Катя рассчитывала за световой день. Самолетом в ночь туда, в тот же день аккурат к вечернему автобусу назад.
Денисов не слишком-то был доволен задумкой дочери. Мало того что от мужа скрывает, а это уже само по себе нехорошо, даже если с благими намерениями. Так ведь тут еще и тот факт вмешивался, что Катерина всегда была домашней девочкой, в дальние поездки с самого детства отправлялась исключительно с семьей. Глупо, конечно, примерять былое к молодой женщине, жене и матери, давно уже вышедшей из-под родительской опеки и даже живущей уже в другом селе, вдалеке от родного дома. И все-таки одна, да на самолете, да в малознакомый большой город Томск… Но и отказать в просьбе Федор Кузьмич не мог. Не так уж часто дочка к нему обращалась. Когда еще возможность представится? А сделать Кате приятное ему хотелось не меньше, чем ей – мужу.
Вечером он сам, позаимствовав в гараже председательский «Виллис», проводил Катю. Посидел с нею в зале ожидания при аэродроме, проверил линии вероятности, насколько это было доступно, дождался взлета без четверти полночь и наконец успокоился. Она уже взрослая, она справится.
Следующий день был будним, и потому основная забота о внуке досталась Людмиле. Но и пожилой милиционер, чей рабочий кабинет находился буквально в двух шагах от дома, то и дело забегал узнать, все ли в порядке. Вернее, делал вид, что беспокоится и рвется помочь, а сам, как всякий дед, люто скучающий по внуку, использовал каждую свободную минутку, чтобы взять на руки, сделать двумя пальцами «козу рогатую», ощутить, как сладко пахнут волосенки, так и не определившиеся с породой, весело сказать «тигли-мигли» и восхищенно округлить губы в ответ на самое простое, обычное движение мальца.
Настоящее беспокойство он почувствовал ближе к вечеру. И небо хмурило, и снегопад зачастил, и предчувствие чего-то нехорошего придвинулось и лишило простора, словно сплошные снеговые тучи, грозящие целиком сорваться с тяжелого свинцового небосвода. Катя должна была вернуться с рейсовым автобусом. До него – еще достаточно времени. Почему же так тревожно сжимается сердце? В сотый раз пристыдив себя, что не поехал встречать дочку в райцентр, он не выдержал и позвонил из кабинета в диспетчерскую аэродрома. Вернее, попытался позвонить. Связи не было. Никакой. Обрыв на линии – явление для этих мест с их суровым климатом довольно частое, если не сказать – привычное. Но как же не вовремя!
То ли его волнение передалось Людмиле, то ли материнское сердце тоже что-то почувствовало – теперь еще и испуганные взгляды его жены добавились в общую копилочку. К приходу рейсового Федор Кузьмич оделся и добежал до остановки. Много односельчан сошло с автобуса. А Катерины не было.
– Из-за непогоды самолеты задержали, – успокоил Денисова водитель.
Участковый стал перед выбором – то ли уехать сейчас, с последним автобусом, в райцентр и там, на аэровокзале, дожидаться припозднившийся областной рейс, то ли вернуться домой, к супруге и внуку. Как знать – может, самолет из Томска только завтра выпустят? И просидит он сиднем в зале ожидания долгую ночь без всякой пользы, когда Людмиле помощь по уходу за Данилкой будет требоваться. С другой стороны, оставаться здесь, без связи, без известий…
Он бы, может, и надумал чего, да только послышался вдруг от Подкатной горки неурочный рокот трактора. Не нужно быть Иным, чтобы понять, кто так мчится со стороны Вьюшки. Стало быть, ни в какой райцентр он не поедет – будет держать ответ перед разгневанным Темным, законным супругом родной дочери.
– Здравствуй, сынок, – невесело произнес Денисов, когда зять, который, похоже, даже не стал переодеваться после возвращения из Москвы, выскочил из кабины «Беларуси». – Никак не ждали тебя, ранехонько обернулся.
– Здравствуйте, папа, – покосившись на пассажиров, поднимающихся в автобус, вежливо ответил Николай. – Да, удалось сэкономить два денечка, решил провести их с семьей. Все хорошо?
– Все замечательно! – бодрым тоном откликнулся участковый. – Пойдем домой, Данилка уж по тебе соскучился!
Фыркнул сизым выхлопом отъезжающий автобус, смахнули «дворники» с большого лобового стекла налипший снег, обдав крупяными холодными брызгами двух Иных, закачались в темноте уменьшающиеся алые огни. Николай, оглянувшись на кособоко приткнувшийся к обочине трактор, сделал несколько шагов следом за Денисовым, затем вдруг окликнул:
– Стойте!
Федор Кузьмич послушно остановился и обреченно вздохнул. Может, увидев сына, Колька не так остро отреагировал бы на отсутствие Катерины, но оттянуть момент признания не получилось.
– Катюха ведь не дома. Так?
– Силен ты стал, сынок, раз с такого расстояния видишь, – уважительно проговорил Денисов, но зять только отмахнулся.
– Где она?
– Ты только громко не кричи, Николай. Не надо. И себе хорошо не сделаешь, и соседское внимание привлечешь.
– Где она? – с угрозой в голосе повторил Крюков.
– Подарок тебе поехала покупать.
Такого ответа Николай не ожидал. Непонятно, что за подозрения закрались в его голову, но теперь напряженные плечи как-то вмиг отпустило, а сам он преглупо захлопал ресницами:
– Ка… какой подарок, что за ерунда?
– Хороший подарок, тебе непременно понравится, – убежденно сказал Денисов и похлопал зятя по плечу. – Ну, пойдем, пойдем в тепло, нечего посередь трассы стоять, продует.
– Никуда я не пойду, – упрямо проговорил молодой мужчина, ставший вдруг от растерянности похожим на подростка. – Куда она поехала? За каким подарком?
– Ты как добирался-то? – будто не слыша Николая, задал Федор Кузьмич вопрос.
– Самолетом из Москвы, из Томска – поездом, из райцентра на попутке, – как зачарованный, послушно отвечал подросток Колька.
– Вовремя самолет-то сел? Без задержек? – уточнил милиционер и, покивав сам себе, продолжил: – А вот Катюхе не повезло. Шофер чичас сказал – многие рейсы нынче перенесли из-за плохих погодных условий. Видать, застряла Катя в Томске. Знать бы заранее, что ты так удачно освободишься, – можно было бы подгадать и на одном поезде вам вернуться. Но уж очень она торопилась до твоего возвращения поспеть, так что чичас кукует, наверное, в аэропорту. И дозвониться не может, поскольку линия у нас оборвана.
– В Томске… – обескураженно повторил за тестем Николай, помолчал задумчиво, затем встрепенулся, вновь превращаясь в комсомольского лидера и бригадира. – Тогда мне некогда по гостям ходить. Надо в райцентр ехать. Вдруг рейс на ночь перенесут, прилетит она… где ночевать-то станет? На вокзале?
– На чем поедешь? – участливо спросил Денисов, даже не думая вступать в спор. – На энтом?
Он мотнул головой в сторону остывающего на обочине трактора, и Колька вдруг нехорошо осклабился, и проявилась, завозилась в его глазах косматая Тьма с чердака.
– А хоть бы и на этом! – холодно произнес он. – Пешком доберусь, если надо будет. А вы… вы идите в тепло… папа. Нечего вам посередь трассы стоять. Продует.
– Что, и с сыном не поздоровкаешься? – приуныл Федор Кузьмич.
– С сыном есть кому сидеть, верно? Не сомневаюсь, что он выкупан, накормлен и доволен жизнью. А вот где и с кем сейчас Катя – это благодаря вам непонятно. Как вы вообще могли ее отпустить?! Подарок какой-то выдумали…
Не глядя больше на Денисова, он вернулся к трактору, распахнул дверцу и ловко вскочил в кабину.
* * *
Пока Вера добиралась до «Привокзальной», на улице запуржило, замело, поэтому и без того подавленное настроение сделалось совершенно невыносимым. Хотелось плакать. Вера даже шмыгнула пару раз носом, будто проверяя, насколько близко подступили рыдания. Еще хотелось домой, в тепло, чтобы завывания метели доносились приглушенно, издалека, чтобы следить за пургой, глядя в окно, словно в экран телевизора, и кутаться в плед, и греть ладони о чашку привезенного из Кемерово кофе…
Пока она мялась возле входа в гостиницу, пока с завистью вглядывалась в струящееся электрическое тепло, проникающее из-за больших дверей, пока не решалась войти внутрь и не находила сил уйти, откуда-то из темноты вынырнула фигура без четких очертаний и молниеносно схватила девушку за локоть.
– Ай! – испуганно вскрикнула она и попыталась вырваться.
– Как хорошо, что вы все-таки пришли! – перекрикивая пургу, уведомила ее бесформенная фигура, на плечах которой извивались и приплясывали живые, кипящие снежные змейки. – Давайте скорее зайдем!
Открылись большие двери в гостиницу – и фигура мгновенно превратилась в долговязого сутулого попутчика.
– Здравствуйте, Вера! – сказал он, когда вой пурги отрезало массивными створками.
Казалось, ему хочется улыбнуться, но, видимо, губы отвыкли от проявления радости, оттого он неловко кривил их, покусывал и вообще всячески старался не смотреть на девушку прямо. «Волнуется!» – догадалась она.
Товарищ Супрун помог ей раздеться в гардеробе при ресторанчике, учтиво проводил за столик. Вера ощутила укол беспокойства.
– А мы что же, будем одни?
– Фадин присоединится к нам позднее, – не слишком внятно буркнул Супрун.
Вообще-то к подобному она оказалась не готова. В ее представлении они втроем должны были непринужденно поужинать, тем самым укрепив случайное знакомство. Компания приятелей за столом – это одно, а мужчина и женщина, вдвоем, друг напротив друга – это совсем другое. И со стороны они выглядят парой, да и самой Вере неуютно, словно она действительно пришла на свидание.
Между тем Супрун подозвал официанта и сделал заказ.
Вера изумленно распахнула глаза: вот как! Он даже не спросил, чего бы ей хотелось. Вероятнее всего, она бы скромно ограничилась салатом и соком и уж точно не стала бы заказывать сразу несколько блюд и вино. Ну, хорошо, вино, может быть, сейчас действительно подходит к случаю – ведь в поезде они втроем так и не выпили за знакомство. Но ведь он даже не поинтересовался, какое вино она предпочитает! Пусть бы хоть из вежливости, пусть бы хоть сделав вид, что ему это небезразлично… Все равно она в вине не разбирается, все равно бы предоставила выбор ему, но… Нельзя же так! Или… можно?
Чувствуя себя еще более стесненной и сбитой с толку, Вера стала разглядывать неказистый интерьер. Вообще-то считалось, что в городе есть один-единственный ресторан – неподалеку от центральной площади. Вот только он был закрыт на ремонт. Давно уже. И подвижек никаких не наблюдалось. Гостиничный ресторанчик предназначался для трапез приезжих, которые останавливались в «Привокзальной». Сюда не возбранялось приводить гостей, но так уж случилось, что Вера попала внутрь впервые. Больше всего ей понравились занавески, а остальное… ну, мало чем от общепитовской столовой отличалось. Разве что в столовой фужеры на столиках отсутствуют, и салфетки не так красиво уложены. Правда, тут еще играла музыка – она лилась откуда-то сверху. И это были отнюдь не бодрые эстрадные песни, но и не классика. Хорошая, приятная медленная мелодия без слов.
– Сейчас мы будем танцевать! – твердо сказал Супрун.
Вера не успела ни ответить, ни опомниться – а он уже вел ее на свободное место между столиками. Вокруг ужинали, пили кофе, разговаривали, и не было никого, кто вознамерился бы потанцевать. Кавалера это явно не смущало, а девушка, покраснев до самых корней волос, неловко и торопливо приглаживала бант на груди одной рукой, в то время как другая рука, сжатая крепкими пальцами, против воли увлекала ее за Супруном.
– Постойте! – пискнула Вера. – Мне кажется, это будет неуместно…
– Уместно! – решительно возразил Супрун и взял ее за талию.
Глупее не придумаешь, но теперь Вере казалось, что пурга на улице – это не так уж плохо. «Он не спросил, хочу ли я танцевать! – даже не с обидой, а с ощущением куда более глобальной несправедливости думала она, однако, завороженная его уверенностью, продолжала двигаться под музыку. – Он даже не спросил, умею ли я танцевать!»
Сам мужчина, на ее субъективный взгляд, чувствовал себя в своей тарелке. Он казался излишне сосредоточенным, словно выполнял какое-то важное дело, но само дело давалось ему легко, и оттого он был спокоен и уверен. Вел он так себе, больше просто перетаптывался с ноги на ногу, но рука на Вериной талии была тверда, и ее попытка чуть-чуть отодвинуться, увеличить двусмысленное расстояние успехом не увенчалась. Наконец она сдалась. Ну, все, все. Уже все желающие увидели ее в компании приезжего молодого человека, уже все убедились в том, что это – романтическое свидание. Ничего не поделаешь. Устраивать скандал – совестно. Закатывать истерику – неумно. Сама виновата, сама зачем-то притащилась через полгорода. Кажется, она кому-то что-то хотела доказать? Ну, вот теперь и нечего пенять.
– Наверное, достаточно? – вслух спросил Супрун, но Вера по его лицу поняла, что спрашивал он скорее сам себя.
Она вновь вспыхнула от неловкости, а он уже вел ее обратно к столику, где официант разливал бордовое вино по фужерам.
«Надо придумать какую-то правдоподобную причину, вежливо распрощаться и уйти!» – думала Вера. Ей не хотелось обижать нового знакомого, но и ощущать себя в роли бессловесной куклы, за которую все решили, все распланировали, она не желала. И тем не менее она почему-то продолжала сидеть за столиком в его компании, пить терпкий хмельной напиток и ждать, когда подадут горячее…
– Всем – искрометный сибирский привет! – весело протараторило над головами. – Смотрите, какое чудо я обнаружил в здешней глухомани! Знакомьтесь!
– Катя, – представилась стоящая рядом с Фадиным симпатичная девушка.
…Два часа прошли в каком-то непонятном сонном оцепенении. Фадин балагурил, рассказывал анекдоты и байки о своей работе в другом городе, Супрун молчал и изредка ухмылялся, захмелевшая Катя от души смеялась, да и сама Вера, кажется, тоже реагировала на шутки самым ожидаемым образом. Они вчетвером еще пару раз поднимались из-за столика, чтобы потанцевать. Что-то ели. О чем-то говорили.
Потом Супрун встал и, протянув руку, прежним твердым тоном сказал:
– Пошли.
Вера не понимала, куда он ее зовет. Ей казалось, что она догадывается, что вот-вот сообразит, но ее постоянно сбивало с мысли развеселое похохатывание Фадина, который шел рядом, по-свойски обняв Катю.
– Три нуль шесть и три нуль семь, и нижайше прошу не перепутать! – с нарочитой комичностью произнес он, проходя мимо стойки с великовозрастной администраторшей и протягивая руку за ключами.
Та, осуждающе поморщившись, предупредила:
– У нас посещения номеров разрешены до двадцати трех!
– Мы быстренько! – проникновенно ответил ей Фадин. – Но если вдруг задержимся…
Он похабно подмигнул и аккуратно вложил администраторше в ладонь смятую оранжевую купюру. Та отвела глаза и быстро спрятала червонец в выдвижной ящик.
Лифта в гостинице не было. Подниматься было очень, очень тяжело; Вера, ослабев и наплевав на приличия, буквально висела на сгибе локтя Супруна. Фадин со своей спутницей давно уже умчались вперед; наверху, на третьем этаже, звонко щелкал замок и раздавался Катин смех.
«Зачем мы туда идем? – снова пыталась сообразить Вера, но мысли шевелились вяло, нехотя, и в конце концов она решила: – Раз он ведет меня куда-то – значит, так нужно».
* * *
Томский рейс, хоть и со значительной задержкой, умудрился поспеть до начала пурги и благополучно приземлился в райцентре – Николай взглянул на запястье – уже больше трех часов назад. По описаниям сотрудника аэровокзала, симпатичная шатенка на борту была, и Крюков не сомневался, что это Катерина. Оставалось понять, где она теперь. В такую погоду найти попутку до Вьюшки нереально, такси тоже до утра в районные села не повезет.
Знакомые в райцентре у его жены, разумеется, были. Но стала бы она тревожить их, проситься на ночлег? Вряд ли. С учетом того, что она летала в область тайком от мужа, вряд ли бы она стала афишировать свое пребывание вдалеке от дома. А если и были знакомые, которым она настолько доверяла, то Николай запросто мог о них ничего не знать. Значит, поиски среди проживающих тут подруг следует отложить напоследок.
Николай добрался до почты, на круглосуточном телеграфе выяснил, что да, была не так давно девушка, которая несколько раз заказывала телефонный разговор со Светлым Клином, но из-за обрыва на линии так и не смогла прозвониться. Что дальше?
Зал ожидания на железнодорожном вокзале не в пример теплее и уютнее, чем при аэродроме. Может, она решила пересидеть там? С другой стороны, если у нее после поездки остались деньги, Катюха вполне могла остановиться в гостинице.
Будь ситуация типичной, Колька в два счета определил бы, куда могла податься его супруга. Однако она никогда никуда не ездила одна. И уж тем более не случалось такого, чтобы из-за непогоды она застряла где-то, не в состоянии ни родным о себе сообщить, ни найти возможности добраться до дома. Крюков ощущал бессилие, подобное тому, что испытал в конце лета, когда понял, как плотно его обложили со всех сторон Иные разных мастей. Да если бы его! Он всего лишь выступал в роли посредника, в роли самоходного двигателя, от которого зависело, куда и как скоро доставить младенца, в чьи руки его передать. Вариантов было много, а вот шанса отказаться от всех вариантов и выбрать свой собственный ему не оставили. Тогда вместе с растерянностью на него временами накатывала такая ярость, что он всерьез пугался – под горячую руку мог попасть кто угодно, включая любимую супругу или осторожного хитрого тестя. Ощущение бессилия – вот что в результате сподвигло его летом на решительные действия. Сейчас, аналогично понимая, как мало от него зависит, он бесился ничуть не меньше. Его Катя, его жена, мать его маленького сына – где-то здесь, посреди чужого городка, одна, ночью! Да все что угодно может произойти, учитывая, какая она доверчивая, домашняя, беспомощная!
В гостинице с претенциозным названием «Центральная» Катерины не оказалось. Ему пришлось немножко «пощупать» администратора, чтобы убедиться в правдивости его слов. Если бы сейчас поблизости патрулировал Угорь из Ночного Дозора, Колька стал бы для него легкой добычей: пусть воздействие на администратора было минимальным – Светлым и такого достаточно, чтобы зафиксировать нарушение.
Оставались «Привокзальная» и собственно вокзал. Топливо в тракторном баке плескалось практически на самом донышке, и вскоре Николаю придется снова обращаться к своим возможностям – лишь бы дотянуть до местного гаража, а уж переместить горючее из одного объема в другой он сумеет.
Присутствия Катерины он по-прежнему не ощущал. Правда, он пока и не пытался проводить глубокого изучения следов в Сумраке – это долго и затратно в плане расхода Силы. Куда проще сперва узнать что-либо человеческими методами. Замешкавшись на секунду, он все-таки свернул налево, в сторону гостиницы.
Пожилая администраторша поджала губы:
– Информацию о постояльцах мы не предоставляем!
– Екатерина Крюкова – моя жена! – Колька суетливо полез во внутренний карман пиджака в попытке нащупать паспорт, чтобы продемонстрировать штамп. – Разминулись, я не встретил, куда ей еще деваться? А дома ребенок четырехмесячный! Посмотрите, что вам стоит?
Администраторша заглянула в журнал и медленно помотала головой – мол, нет в списке Крюковой. Однако мелькнуло что-то такое в ее близоруких глазах, что заставило Николая насторожиться. А тут еще официант из ресторанчика, видимо, проводивший последнего посетителя, закончивший работу и собирающийся домой, коротко и с любопытством посмотрел на него. Колька сделал жест, который администраторша могла бы понять как «никуда не уходите, я сейчас!», и всем телом развернулся к официанту:
– Вы что-то хотели сказать?
– Нет-нет.
Парень всем своим видом показывал, что он совершенно не понимает, о чем речь. Николай глянул сквозь Сумрак. В оттенках ауры много чего читалось. Например, помимо любопытства там явно присутствовали и сочувствие, и насмешка. Колька, чувствуя, что потихонечку звереет, сделал шаг и едва удержался от того, чтобы взять парня за грудки.
– Ты что-то знаешь. Ты видел мою жену?
– Почем я знаю, твоя это жена или чья-то еще? – нагловато ухмыльнувшись, ответил официант.
– Ну? – с угрозой произнес Колька и сжал кулаки.
– Сидела тут компания. Винцо, танцы, все такое. Одну там точно Катей называли. Не из проживающих она была, ее постоялец привел.
– И давно они тут сидели?
Официант перекинулся взглядом с администраторшей, та едва заметно качнула головой – дескать, молчи.
– Да вы издеваетесь, что ли?! – повысил голос Николай и вернулся к стойке. – Ты. Сейчас же. Скажешь. Мне.
Великовозрастная служащая испуганно втянула голову в плечи. А еще через секунду Николай будто услышал чей-то голос: «Три нуль шесть и три нуль семь… Мы быстренько, но если вдруг задержимся…» Белое, неразбавленное, кристально чистое бешенство хлынуло в голову. Белая ярость – самая опасная и сокрушительная движущая сила Темных.
На третий этаж он буквально взлетел. На бегу, еще за несколько шагов до номера, мановением руки распахнул дверь в триста седьмой. Дверь гулко ударилась обо что-то внутри и, отскочив, вознамерилась снова закрыться, но Колька придержал ее. На единственной кровати под одеялом возились двое. Они еще не успели сообразить, что происходит, что это за грохот, а Колька уже шевельнул кистью, смахивая вместе с одеялом того, кто пыхтел сверху. В полумраке номера мелькнули в воздухе пятки и худые ягодицы, затем голый мужик с татуировкой во всю спину рухнул в угол, подмяв под себя тумбочку, застонал, а потом практически без перехода зарычал и вскочил на ноги. Крюков дернул щекой, отправляя мужика доламывать тумбочку, а сам приблизился к разворошенной постели. Прикрывшись подушкой, там сидела незнакомая блондинка и в ужасе глядела на ворвавшегося.
– Ты… кто? – глупо спросил Колька.
– Катя… – дрожа всем телом, ответила девушка и неожиданно разрыдалась: – Не убивайте! Пожалуйста, не убивайте!
– Ты – не Катя, – констатировал совершенно ошалевший Николай.
Из угла донесся смех, и Крюков перевел взгляд на поднимающегося мужика. Тот уже успел походя обернуть бедра одеялом, отпихнул с пути остатки того, что раньше было тумбочкой, и слизнул с ладони крупную каплю крови.
– Перепутал, братишка? – скалясь, весело произнес он. – Понима-ааю… Потому и предъяву кидать тебе не стану. Я пять лет баб не щупал, а тут, понимаешь ли, только залез – нарисовался хрен с бугра… Но я нынче сытый и довольный, так что…
В гостиничном коридоре скрипнула дверь, и Николай едва успел дернуться вправо – чей-то кулак в буквальном смысле слова просвистел рядом с левым ухом. Тот, кто явился из соседнего номера и напал сзади, без сомнения, ускорился, прежде чем нанести удар. Подняв с пола свою тень, Колька перешел в Сумрак. Темные. Слабые. В аурах у обоих пульсируют свежие отметки Тюремного Надзора – недавно освободились и даже на учет на воле встать не успели.
Сладить со вторым, долговязым, оказалось не сложнее, чем с первым. Изрядно крутанув на расстоянии его длинные конечности, Крюков отправил вопящее тело под ноги татуированному. Тот даже в сторонку сдвинуться не успел, не то что произнести какое-нибудь заклинание. Чертыхаясь, он в третий раз оказался на груде острых деревянных обломков.
– Убирайтесь из города, – испытывая брезгливость, проговорил Николай. – Оба. Немедленно.
– Братишка, – нехорошо сверкнув глазами, произнес первый, – ты, может, не разобрал: мы свои вообще-то.
– Не имеет значения.
– А ты вроде как не из Дозора, а? – устроившись на полу поудобнее и уже не пытаясь встать, поинтересовался татуированный. – Ты ж такой же, как мы, а? И с чего бы тебе перед нами борзеть? Не по понятиям это, братишка.
– Вы меня слышали. Час на сборы. Увижу через час – урою обоих. Ясно?
– Видишь, товарищ Супрун, как некрасиво нас на воле встречают?
Долговязый, бессмысленно ворочаясь в темноте, с трудом пытался сфокусировать взгляд и низким голосом невразумительно мычал.
– Во-от… – невесело ухмыльнулся Темный Иной и снова слизнул с ладони багровую каплю.
Крюков быстро вышел и едва не столкнулся в коридоре с возникшей из номера напротив девушкой. Пробормотав извинения, он собрался обогнать ее – и вдруг притормозил. Вон оно как, значит!
Вышла она из триста шестого – как раз из того самого номера, откуда, по догадке Николая, примчался на подмогу долговязый. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться: там должны были заниматься тем же самым, чем и татуированный кореш с блондинкой Катей в триста седьмом.
Девушка не просто так показалась знакомой: Николай был уверен, что именно ее видел однажды на улице идущей под руку с Евгением из районного Ночного Дозора.
* * *
Как только открылись двери электрички, он чуть не ослеп и чуть не задохнулся – так свирепо и беспощадно накинулась на него метель. Острый, наждачный ветер спешил содрать кожу. Угорь, прикрыв лицо рукавом пальто, буквально лег в тугую снежную струю – одну-единственную, мчащую из конца в конец пустого перрона, будто бесконечный скорый поезд, проходящий мимо станции. Разгульно, свободно было ветру нестись вдоль железнодорожных путей, где ничто не мешало взметывать сугробы, клонить к земле и ломать окаменевшие от мороза кустики, где подхваченная газета мигом обращалась в лохмотья и оказывалась в дальнем конце низенькой платформы быстрее, чем взгляд успевал проследить за ней.
Сильно наклоняясь вперед и едва переставляя ноги, Евгений кое-как добрался до освещенного места – входа в вокзал. Отряхивать одежду было бессмысленно, да и несподручно – тут устоять бы, не свалиться под натиском целой тонны снега! С трудом приоткрыв дверь, он скользнул в образовавшуюся щель. Снаружи взвыло обиженно и глухо – метель упустила добычу. Как же хорошо, что Угорь не брал с собой багажа! Не исключено, что сейчас его видавший виды чемоданчик порхал бы в поднебесье – доставай его оттуда при помощи хитрых заклинаний!
Зал ожидания был практически пуст. У открытого окошечка кассы отрешенно переминались с ноги на ногу два-три человека – видимо, ждали билетов. В противоположном конце зала, возле милицейской комнаты, скучал заспанный блюститель порядка. На длинной деревянной скамейке, подложив под голову пухлую авоську, дремал дед. Еще несколько пассажиров, придвинув поближе чемоданы, рюкзаки и баулы, изучали расписание и газетный стенд.
Все это оперативник примечал механически, по привычке, сложившейся за много месяцев. Железнодорожный вокзал входил в число мест, определенных Евгением как обязательные для патрулирования. Мало ли кого занесет в городок посреди ночи? Только обычно дозорный появлялся здесь незадолго до прибытия поезда. Сейчас в движении был большой перерыв, поэтому и уезжающих, а также встречающих-провожающих в здании оказалось совсем мало. А о том, что кто-то сейчас может находиться на улице, рядом с вокзалом, речи и вовсе не шло – ураган!
«Я не при исполнении!» – напомнил себе Евгений. Он только что прибыл, а для того, чтобы заступить на дежурство, нужно было хотя бы появиться в конторе, снарядить себя служебными амулетами, изучить ориентировки и инструкции, буде таковые имеются… Да и вообще – после почти трехнедельного отсутствия надо бы сначала узнать у Танюши, как дела. Наверняка Сашка Богданов или даже сам Сибиряк регулярно звонят ей, интересуются обстановкой, но это все не то.
Угорь и сам пока не мог понять, останется ли районное отделение или будет расформировано. Все-таки организовано оно было ради определенной цели и с самого начала являлось фиктивным, следовательно – временным. Правда, Евгений об этом даже не догадывался, а потому работал всерьез, на совесть, как и полагалось в его представлении. Перепись находящихся на вверенной территории Иных, учет мощных артефактов, регистрация прибывающих-убывающих, пресечение нарушений, разрешение конфликтов, контроль действий Темных коллег, соблюдение баланса сил – все, как и везде в Ночном Дозоре. Обидно, что усилия оказались всего лишь ширмой, прячущей развитие куда более существенных событий. Когда же отделение сыграло свою роль в большой игре Высших, Евгений и вовсе потерялся. По логике вещей, их с ведуньей Танечкой давным-давно следовало вернуть в Томск. Однако шли недели, Угорь некоторое время провел на лечении в Новосибирске, затем на стажировке в следственном отделе, затем на первом своем самостоятельном задании в тюремной колонии, откуда, собственно, сейчас возвращался. Казалось бы, столь длительное отсутствие руководителя должно было окончательно определить судьбу отделения в райцентре. Ни активного состава, ни оперативного резерва, ни начальника. Ведунья не в счет: она числилась приходящим сотрудником, и вообще прошлой зимой ее прислали помогать с бумажной работой, а вовсе не для дежурств и патрулирования. Однако областное руководство загадочно молчало. Позволило пройти курсы повышения квалификации, научиться необходимому объему следственных методик и мероприятий, чтобы почувствовать себя полноценным начальником, – и все. Где применять полученные навыки, как быть с отделением в райцентре – никаких четких указаний не поступало. Может, результаты проведенной в течение года работы показали необходимость таких маленьких, местечковых ячеек для контроля над Темными? Или готовилось решение о каком-то новом статусе отделения и его руководителя? Как знать… Поди пойми, что там в голове у Высшего Светлого, руководящего Дозором огромной Томской области! Особенно если в последнее время эта голова была занята совсем другими проблемами.
Отсиживаться на вокзале и пережидать метель Угорь не собирался. Тут метели такие, что по три дня не утихают! Но активировать заклинание, позволяющее защититься от непогоды, проще в спокойной обстановке, а не посреди урагана. Евгений уже был готов сложить пальцы определенным образом и выскочить за дверь, как вдруг заметил в зале ожидания еще одну пассажирку. Нет, заметил-то он ее наряду со всеми, определил как обычную девушку, не Иную, а больше сейчас и не требовалось. Пройдя же зал насквозь к выходу в город, он теперь видел помещение с другого ракурса и потому смог разглядеть лицо.
– Катя? – удивленно воскликнул он. – Вы что тут делаете? Что случилось, куда вы собрались?
– Ой! – вздрогнула дочка Светлого Денисова и жена Темного Крюкова. – Вы меня напугали… Здравствуйте! Я вас помню, вы – Евгений. Из райкома, верно? Вы к нам на репетицию в клуб приходили и с папой несколько раз встречались.
Угорь в очередной раз не стал переубеждать – пусть считает, что он из райкома. Он не сам пошел на обман, это жители Светлого Клина с подачи председательского водителя Витьки себе напридумывали. Тем более к делу это не относилось.
– Напугать я вас не хотел, простите. Но вы так и не ответили!
– А, – отмахнулась Катерина, – пустяки! Я из Томска сегодня вечером вернулась, а тут вон что творится! На рейсовый опоздала, до папы дозвониться не смогла, попутку в такой буран искать глупо. Ничего, не волнуйтесь за меня, дождусь утра – там что-нибудь придумаю.
– Данилка с Николаем?
Катерина, которая никак не могла предполагать, что представитель райкома настолько хорошо осведомлен о членах ее семьи, удивленно, по-отцовски вскинула брови:
– Нет, Данилка с мамой и папой… А что такое?
– Ну, мне просто кажется, что уместнее было бы, если бы вы не мучились на вокзале, а поскорее вернулись к сыну.
– Я же уже объяснила, – с улыбкой сказала девушка, – сейчас транспорта не отыщешь…
– Отыщу! – перебил ее Угорь. – Сидите здесь и никуда не уходите, я найду вам попутку!
Катерина, вновь взметнув брови, неуверенно пожала плечами. Чудак человек! Какая попутка?! Ночь на дворе, метель! Тридцать пять километров до Светлого Клина, а дорога не чищена. Да и дороги-то никакой, наверное, не осталось – все занесло! Вот выведет спозаранок из гаража в колхозе «Светлый Клин» Петр Красилов свой гусеничный трактор с косым ножом для уборки снега и ковшом для расчистки завалов, потратит часа два-три на путь до райцентра – только тогда о какой-то дороге можно будет говорить. А до того времени ищи не ищи транспорт – никто везти не возьмется. Пустое это.
Благодаря заклинанию дыхание больше не перехватывало, да и смотреть вперед можно было, не опасаясь за глаза. Вот только разглядеть в этой круговерти что-либо дальше вытянутой руки без способностей Иного было попросту невероятно. Не напрасно ли он настроил Катерину на скорое возвращение домой? Похоже, во всем городе не осталось ни одной машины с заведенным двигателем. Но даже если найдет он машину, даже если обеспечит водителю отличную видимость – по лесной трассе не каждая пройдет. Вон даже здесь, в городе, проезжая часть занесена чуть ли не по колено! Тут не просто автомобиль нужен, а что-то большое, могучее, вроде тягача или трактора…
И трактор возник словно по волшебству. Сначала в глаза Евгению ударил яркий даже сквозь пургу свет двух близко посаженных фар, и лишь потом донесся рокот двигателя, с трудом перекрывающий завывания бурана. Угорь несколько раз широко взмахнул руками, привлекая внимание полуночного тракториста, «Беларусь» снизила скорость, а потом и вовсе остановилась, не доезжая до оперативника пары шагов. Щурясь в свете фар, дозорный сместился в сторону.
– Доброй ночки, товарищ Угорь! – донеслось сверху.
Открыв дверцу и с усилием удерживая ее под порывами ветра, из кабины высунулся Николай Крюков.
– Ты? – опешил Евгений.
– А ты ждал кого-то еще, дозорный? Неподходящее время выбрал, неподходящее! – с издевательским сочувствием прокричал он. – Сегодня много не напатрулируешь, потому как все нормальные Иные дома сидят, а не руками посреди дороги размахивают. Чего под колеса-то бросаешься? Зачем я тебе понадобился?
– Да не нужен ты мне сто лет! – с досадой крикнул в ответ Угорь. – Машину я собирался поймать. Для твоей жены, между прочим.
Николай изменился в лице – это было заметно даже сквозь завихрения снежной крупы.
– Она здесь? На вокзале? Все в порядке?
– Здесь, здесь, – пряча внезапное раздражение, подтвердил Евгений. – Все, счастливо вам добраться.
Он зашагал в сторону центра города, но уже через двадцать секунд Крюков нагнал, хлопнул по плечу.
– Ну, что еще? – недовольно обернулся Угорь.
– Тут это… – замялся Николай. – Так уж случилось – я только что твою работу выполнил. Залетные в городе объявились. По всему видать, из колонии.
– Буянили? – насторожился дозорный.
– Развлекались. Ну, ты же знаешь, какие у откинувшихся развлечения – спиртное да бабы… В общем, я им час дал на сборы. Они тут остановились, в «Привокзальной». – Колька махнул рукой в сторону скрытой во мраке и в метели гостиницы. – Ты уж проверь, чтобы они и впрямь уехали.
Угорь помедлил.
– Темные? – уточнил он на всякий случай.
– Ну!
– Чем же тебе свои-то не угодили?
– Не твое дело, дозорный! В общем, я тебя предупредил, а дальше – как знаешь.
– Ну… спасибо. Бывай! – Евгений отвернулся, но Крюков снова схватил его за плечо.
– Тут еще одно…
Угорь неприязненным движением сбросил с плеча Колькину ладонь. Крюков мялся, отводил явно смущенный взгляд, что для любого Темного было нонсенсом. Уж чего-чего, а стыда и совести у них обычно наблюдался откровенный дефицит. Поведение зятя Денисова не могло не настораживать.
– Ну? – нетерпеливо произнес оперативник.
– С одним из них твоя была.
Угорь ничего не понял. Это он Танечку, что ли, имеет в виду? Что за бред?! Светлая ведунья, сотрудница Дозора – и развлекается с Темным уголовником?!
– Еще раз, – попросил он. – Кто с ними был?
– Ну, я не знаю, кто она тебе. Вместе вас видел. Еще весной. Или летом, что ли, еще до всех этих событий…
– Вера?!
– Может, и Вера, мы друг другу не представлялись. – Николай вновь превратился в самого обычного Темного, самодовольного и нагловатого. – А я-то думал, что вы, святоши, подружек себе выбираете тщательнее!
Евгений снова развернулся и молча зашагал прочь. Не может быть! Вера?! Нет, Колька просто ошибся. Не могла она пойти с уголовником в гостиницу. Никак не могла.
– Вот так и живем, Федор Кузьмич, – со вздохом закончил Угорь свой рассказ.
– М-да, дела-а… – протянул пожилой милиционер, задумчиво мешая ложечкой дольки поздней антоновки в стакане сладкого чая. – И что же энтот Гранин таперича? Совсем безнаказанный уйдет?
– Да уже, считайте, ушел, – с невеселой усмешкой покачал головой Евгений. – Доказательств, что имело место убийство, нет и уже не будет. Сердце у покойного парторга действительно было слабое, больное. Может, и впрямь приступ случился. Ученый свою причастность отрицает. А чтобы проверить – это глубокое ментальное сканирование нужно провести. Сами знаете, чем чревато. Суд такого решения не принял, а Дозоры и не настаивали. В тот момент наши начальники единодушно рассчитывали, что он сотрудничать станет, а для этого требовалось, чтобы голова у него была в полном порядке.
– Я не пойму – а что ж не стал сотрудничать-то?
– Разочаровался, – пожал плечами руководитель районного отделения. – Он себе уже планы построил: как принесет открытие свое в Академию наук и в КГБ, как примутся его восхвалять да на руках носить. Мировая известность, всевозможные блага! А тут оказалось, что «открытием» многие тысячи Иных испокон веков пользуются, и разглашать это дело перед обычными людьми категорически нельзя. Ни известности, ни всемирной славы, ни перспектив. Ему условие поставили: или он работает на Дозор – или ему в качестве наказания устанавливают запрет на пользование магией лет на двадцать. Незнание закона не освобождает от ответственности, так ведь? А он все-таки сопротивлялся при задержании, нанес серьезные раны сотрудникам… Знаете, что он сказал? Что плевать хотел на способности, если он о них открыто заявить не может! Позиция истинного Темного, хоть и глупость, по сути. Так что теперь будет он снова возиться с лазерами, раз его такого глобального «открытия» лишили.
– Но ведь чемоданчик-то его работает! – возразил Денисов. – Чем не открытие?
– Там все сложно, Федор Кузьмич. Научные отделы обоих Дозоров пытаются разобраться, но пока так и не смогли обнаружить ту грань, на которой в этом изобретении заканчиваются технические разработки и начинается энергетика Сумрака. Переплелось там все очень сильно.
– Переплелось? – недоверчиво хмыкнул участковый. – Ишь ты!
– Я вот тоже всегда считал, что отличия между наукой и магией очевидны. А потом почитал кой-чего… – Угорь оживился, одним глотком допил чай. – Вы вот слышали про Всемирную выставку во Франции в одна тысяча девятисотом году? Оказывается, параллельно в Париже проходило заседание специальной коллегии Инквизиции с участием самых значимых фигур от Темных и Светлых. А причиной заседания была угроза, которую в тот момент представляло стремительное развитие человеческой науки и техники. Прогресс тогда действительно так лихо шагнул вперед, что для обывателей, современников Уэллса и Горького, определить границы реальности и фантастики стало трудновато. Электричество – это понятие физическое или магическое? А радиоволны? А аэропланы? А фотография и кино? Ведь раньше осветить помещение без помощи свечей и факелов, пообщаться на расстоянии, подняться над землей и продемонстрировать кому-либо четкое изображение человека или события – все это раньше было доступно только магам! И вдруг обычные люди приблизились к способностям Иных чуть ли не вплотную. Опасно? Опасно. В то время в Европе даже орден патентоведов был учрежден – сидели опытные маги и пытались отделить научные достижения от заковыристых заклятий.
– Ишь ты! – уважительно поджал губы пожилой участковый, подошел к печке-голландке, открыл чугунную дверцу и пошерудил кочергой; вспыхнули, затрещали поленья, разлился по милицейскому кабинету густой, обволакивающий, маслянистый жар.
Угорь довольно потянулся – век бы так сидеть и болтать обо всем подряд!
– А вот энтот его лазер, который до второго слоя достреливал, – он в итоге нормальным оказался? Или тоже – того, заговоренным?
Евгений пожал плечами и улетел мыслями в тот вечер, когда они штурмом брали лабораторию в Институте автоматики и электрометрии.
– Артем, кстати, поправился, – задумчиво произнес он. – Вылечили. Теперь обратно в Североморск вернулся, звонил мне недавно… К себе зовет.
Денисов вернулся на место, посидел молча, затем спросил:
– А ты? Неужели надумал уехать, Евгений Юрьич? Я ить по голосу твоему чувствую, что крепко ты предложение своего знакомого обдумываешь.
– Обдумываю, Федор Кузьмич, – не стал отрицать Угорь. – Трудно мне здесь, среди полутонов и реверансов.
Денисов вздернул брови, округлил удивленно рот, посидел так, затем задвигался, засопел.
– Трудно? – после длинной паузы наконец переспросил он.
– Федор Кузьмич, все понимаю – негоже так говорить! – прижал руки к груди Евгений. – Нам ли трудностей бояться? Только когда скрытничает, обманывает, хитрит и изворачивается враг – это одно. А когда свои же непонятно себя ведут – это другое. Устал я разбираться, где интрига противника, а где родное начальство очередную пешку отдает, намеренно под чужого ферзя подставляет.
– Энто ты чичас про клинику?
– И про нее тоже. Вот объясните мне, Федор Кузьмич, как такое возможно? Наблюдатели эти московские оставались для меня невидимыми, и уровень их я проверить потом, когда Силу мне вернули, никак не мог – это почему?
– Ну, понятное дело, потому, что повыше рангом они.
– Верно! Уж никак не ниже второго ранга. Но при этом они вычислили, что Каскет скрывается под личиной девушки-медсестры. А мы ведь с вами знаем, что Сын Дога – Высший Шаман, а может, и Великий! Как же они его могли раскрыть, а?
Денисов усмехнулся, потер бровь, посмотрел весело:
– Евгений Юрьич, ежели твое описание было совсем-совсем точным, то, кажется, я догадываюсь, что за Артур из Москвы в Новосибирск наведывался! И энто ишшо одно доказательство сурьезности проблемы, когда
Угорь замер, осмысливая сказанное, сообразил и оттого раздраженно сморщился:
– Ну вот, опять! Сколько тайн, сколько сложностей! Два мага вне категорий пасут друг друга, караулят друг у друга на глазах, в поддавки играют – зачем, для чего? Или, может, Темным выгодно, чтобы Каскет цел и невредим оставался, как и ученый Гранин? Не могу я так, не хочу! Хочу туда, где понятно – вот Свет, вот Тьма. Напился вампир крови – к ногтю его! Навела порчу ведьма – наказать! Подчинил себе колдун десяток человек – под арест гада! И никаких церемоний, никаких реверансов! Они – враги, с ними нужно сражаться!
– Да ты чего раздухарился-то так, Евгений Юрьич? – всплеснул руками Денисов. – Знаешь, что? Чичас время к обеду подходит. Пойдем-ка ко мне, Людмила нас покормит. На голодный желудок про сурьезное болтать – мышей смешить. Одевайся-ка, я пока задвижку прикрою, чтобы жар весь не вышел.
Светлый Клин сиял, искрился под солнцем. Ровные, округлые, будто циркулем выведенные кипенно-белые сугробы возвышались вдоль заборов. Исчезли запахи – замерзли, улетучились, и лишь печной дымок кое-где чудился. Звуки сделались четкими и гулкими, а за звуками этими стояла ясная, морозная тишина сибирской деревни. Разве могут быть в таком чудесном мире бураны? Разве может нарушить такую тишину рев ветра? Разве может быть такое, чтобы в живой бурлящей темноте тебе попросту не хватало воздуха для вдоха?
Здесь, в центре села, тропинку успели почистить так, что идти можно было не гуськом, а рядом. Они и шли рядом – пожилой деревенский оперуполномоченный лейтенант милиции и моложавый руководитель районного отделения Ночного Дозора. Шли медленно, чтобы успеть поговорить о том, о чем в присутствии Людмилы говорить не хотелось.
– Мне тут односельчанин не так давно жалобу подал: дескать, жена всякое уважение потеряла, солонку на стол в обед не ставит. Кому-то ерунда, а кому-то повод для скандала. Должна быть соль на столе – и все тут! А что солонка у них в шкафике неудачно стоит, наклоняться за ней надобно низко, а у жены спина больная от возраста, тяжело ей стало гнуться впополам – так ить энто и есть полутона! Кому в них разбираться охота?
– Вам охота! – улыбнулся тихонечко Угорь.
– Мне-то и по службе положено, и охота, да. Имею внутреннюю потребность вникнуть, разобраться, отделить очевидное от незаметных нюансов. А ты бы, касайся оно дозорных дел, сразу бы из-за солонки старушку в интриганки и нарушители записал, верно?
– Вы, конечно, утрируете, – засмеялся Евгений. – Если под таким углом смотреть, то я получаюсь персонажем далеко не положительным. Просто изверг какой-то, а не Светлый Иной!
– На самом деле тебе трудно именно от неприятия полутонов, Евгений Юрьич, – мотнул непокрытой седой головой Денисов. – Любому от энтого трудно. Когда человек в душе своей допускает полутона – энто не всегда означает сделку с совестью. Энто ишшо и богатую палитру обеспечивает. Ить ежели у человека гармония в душе, ежели умеет он различать, уважать и любить полутона внутри себя – так и снаружи ему вести себя проще! Когда черное и белое раздельно – энто почти всегда война, Евгений Юрьич, и в первую очередь – с самим собой война. А полутона – энто надежда на перемирие. Может, вся богатая палитра оттенков не потребуется тебе вапче никогда, но важно, что они, энти разные оттенки, в тебе имеются. Понимаешь? А ежели ушел ты внутри себя в самую крайнюю точку, ежели оставил себе для пользования одну сплошную белизну, отстирал ее да накрахмалил, а остальное насовсем вычеркнул – так тебе от любого малюсенького серого пятнышка худо сделается. Сомнение посетило, мысль странная в голову пришла, задумался о сделанном и не сделанном – для других энто нормально, а для тебя – мука. Сам себе такие рамки организовал, сам себя в такой струне держишь, оттого и мучаешься. Ежели ты принимал бы полутона – ты бы смог разобраться, что за пятнышко, откуда оно. Но отсутствие других красок в палитре тебе энтого не позволяет, ты все меряешь белизной и пуще прежнего страдаешь. А когда внутри уже и так все горит и воет – как же ты должен на наружные проблемы реагировать? Как ты сможешь навести порядок снаружи, ежели в собственной душе мира нет?
Они уже дошли до калитки дома Денисовых, но Федор Кузьмич показал жестом – давай, мол, еще пройдемся.
– Тебя, может, кто-то по-другому учил, Евгений Юрьич: дескать, гармония и самодостаточность – идеалы Темных, а Светлый должен быть как оголенный нерв – энто его долг, его крест, его предназначение. Может статься, так оно и есть. Но я тебе вот что скажу: ежели нерв действительно оголен, то ему что жгучая горчица, что сладкое варенье – одинаково больно будет. Не всякий Светлый обязательно закадычный друг тебе, не всякий Темный – непременно заклятый враг. Я тебе ровно то же самое и год назад говорил, и чичас повторяю. А ты все в бой рвешься, все с шашкой наголо куда-то мчаться намереваешься… р-руководитель!
– Вы, Федор Кузьмич, должно быть, забываете, что я – боевой маг, – рассудительно заметил Угорь. – Как бы ни хотелось мне перерасти такое свое предназначение – видимо, Сумрак мою специализацию определил раз и навсегда. Вы были на фронте, Федор Кузьмич, и значит, понимаете разницу между передовой и разведкой в глубоком тылу. Вы танк себе представьте: в бою он несокрушим и смертоносен, а в разведке много ли толку от него будет? Шумный, неуклюжий, неповоротливый. Вот это все – про меня.
– Неповоротливый и шумный? – хмыкнул Денисов. – Энто да, энто ты в точку. Гибкости тебе не хватает, Евгений Юрьич. Прямолинейный ты. Даже не как танк, а как торпеда.
Милиционер сокрушенно покачал головой и протянул руку к калитке:
– Пойдем, достаточно подышали. Теперь самое время горячего супчику, а?
Людмила, давно уже заметившая шатавшихся под окнами мужчин, накрывала на стол. Когда с любезностями было покончено, Угорь огляделся. Ничего не изменилось в доме участкового с тех пор, как Евгений приезжал сюда. Впрочем, нет, изменилось: к двум десяткам уже знакомых фотографий, приколотых по деревенской традиции к обоям на самом видном месте, добавилось еще штук пять-семь. Данилка у мамы на ручках. Данилка, потягивающийся на пеленке. Данилка в профиль и анфас. И всего один снимок со свадьбы Катерины и Николая. А других фотокарточек с Крюковым Евгений не обнаружил.
Не о таких ли полутонах говорил ему совсем недавно Денисов?
– Ты какой ложкой щи хлебать любишь? – шутливо спросил Федор Кузьмич.
На столе лежали и самые обычные, алюминиевые ложки, и деревянные, идеально отполированные, с резной фигурной ручкой, сделанные явно вручную. Может быть, даже самим Денисовым. Угорь, привыкший к городскому укладу, взял алюминиевую.
Щи оказались неслыханно вкусными, и некоторое время Евгений уплетал так, что самому было неловко перед хозяевами, однако ничего он с собою поделать не мог. Когда он в последний раз ел домашнюю пищу? Похоже, в сентябре, когда Танюша наготовила много всего после его возвращения из Загарино. Ну да, именно так. После этого была либо больничная, либо общепитовская стряпня. Однако хозяева никакого конфуза не замечали, Федор Кузьмич одобрительно крякал, Людмила смотрела умиленно и караулила, чтобы вовремя подлить горячей добавки.
Когда первый голод был утолен, Угорь снизил скорость, перестала так отчаянно стучать по донышку миски ложка, движения сделались размеренными и, хотелось надеяться, солидными. Денисов подпихнул в его сторону тарелку с крупно нарезанным хлебом.
– Ешь, ешь, Евгений Юрьич. А то как знать, чем тебе в Североморске кормиться придется…
Оперативник, не отрываясь от щей, искоса взглянул на участкового – подначивает, что ли? Но не понять было по раскрасневшемуся благодушному лицу пожилого Светлого мага, всерьез он сказал или шутя. Впрочем, он тут же продолжил, своей ложкой указывая на миску Евгения, но говоря при этом совсем о другом:
– А вот уедешь ты – как же с Верой быть?
Ну, все понятно. Денисов мыслями снова ушел в ту степь, где Евгению некому ни спину зеленкой помазать, ни накормить вкусно.
– А при чем тут Вера? – прожевав, с деланым равнодушием спросил дозорный.
«Я сам хотел, чтобы ситуация разрешилась без моего участия! – напомнил он себе. – Ходил по территории колонии строгого режима и мечтал, чтобы к моему возвращению все стало предельно ясно. Так и произошло. Некоторым желаниям свойственно сбываться…»
– Людмила, – шепнул Денисов, обращаясь к супруге, – ты насчет чайку-то давай подсуетись, а то мы уж заканчиваем…
Людмила скрылась за печкой.
– Что случилось? – еще тише спросил Федор Кузьмич у Евгения.
Угорь вздохнул, с сожалением оторвался от еды, откинулся на спинку стула и прикинул, стоит ли рассказывать. Наверное, ради того, чтобы прекратились подобные подначки, стоит. И он поведал участковому о том, как встретил Кольку Крюкова посреди пурги и какими фактами тот с ним поделился.
Денисов, наблюдая за тем, как Евгений, выговорившись, задумчиво крошит хлеб в тарелку с остатками щей, помолчал, а потом произнес:
– Евгений Юрьич, а не забываешь ли ты о том, что Колька – Темный? Он ить мог и запросто так ляпнуть.
– Самое смешное, Федор Кузьмич, что в тот момент он был человеком. Полутона, полутона… – Он с кривой усмешкой неопределенно повращал свободной рукой перед лицом. – Самым обычным человеком, если вы меня понимаете. Простым, переживающим. Это под конец он вдруг застыдился такой своей человечности и принялся язвить, а в первый момент… В первый момент это была как бы благодарность за то, что я пытался позаботиться о Катерине. В первый момент он не унизить меня хотел, а предупреждал.
– Да я просто поверить не могу в такую… информацию! – зашевелился, задвигался на стуле Денисов. – Чтобы Вера – и с другим?! Да ишшо и с Темным?! Ерунда энто, едрить твою редиску!
– Вы разве ее знаете? – через силу выговорил Угорь и сглотнул. – Даже я ее, получается, не знаю, а вы с нею только по моим рассказам и знакомы.
Пожилой маг завозился на стуле еще интенсивнее, закряхтел еще досадливей.
– Евгений Юрьич, ты уж прости, но так выходит, что я ее получше тебя знаю, – развел он руками. – Ты историю с оборотнем-гепардом, «шестеркой» Аесарона, помнишь ли?
– С Пардусом? Еще бы не помнить!
– Ну, вот. Энто ты весь такой благородный, никакого вторжения в сознание близкого человека не допускаешь. И энто правильно, правильно! – Он выставил ладони, предупреждая возмущение Светлого дозорного. – А мне в тот раз очень нужно было, чтобы она Пардуса к нужному месту вывела.
– Едрить твою редиску! – машинально повторил Угорь присказку милиционера. – Точно! Вы же тогда воздействие на нее произвели!
– Не просто произвел – я ее долго вел, направлял в сторону сумеречной аномалии. Пардус за нею, ты – за Пардусом… На большом расстоянии трудно направить, потому и пришлось под контролем девочку долго держать… Нет, в личном я не копался, в мысли Верины не заглядывал, даже не пытался! Но контакт у нас был. Понимаешь? Пустячный, не глубокий, но все же был. И там…
– Стоп! – Евгений поднял руку, прерывая Денисова. – Не нужно, Федор Кузьмич. Спасибо за то, что пытаетесь меня приободрить, но не стоит. То, о чем вы говорите, произошло год назад. За это время много всего случилось. Я сам-то уже другим стал. Вера тоже могла измениться.
– И ты даже не поговоришь с ней? – изумленно вытаращился участковый. – А вдруг и не было там ничего? А вдруг ее принудили? Темные же!
– Федор Кузьмич, – проговорил Евгений, отводя взгляд, – вот вы меня считаете слишком правильным, слишком прямолинейным. А на самом деле… хех!.. на самом деле серые пятнышки в моей палитре присутствуют, ничего не попишешь, глупо скрывать. В ее сознание я никогда не заглядывал – это верно. Но ее защиту от магического воздействия я все-таки себе позволил.
– Охранный амулет? – мрачно уточнил Денисов.
– Что-то типа того. Если бы на нее попытались наложить заклятие полного подчинения, да и любое другое Темное заклятие – защита бы сработала. А это значит, что в гостиничный номер она поднялась по доброй воле.
Федор Кузьмич беспокойно, суматошно замахал руками, будто отбивался от целого роя навязчивых мух.
– Ничего энто не значит! Может, я прав, и ничего там не было! Не дошло у них до дела, понимаешь?! Может, как-то по-другому ее в номер заманили! Она же одетая вышла? И долговязый, что на помощь своему дружку примчался, тоже в одежде был! Может, Колька что-то перепутал? Нельзя так, Евгений Юрьич, не разобравшись-то!
– А мне кажется, все проще, Федор Кузьмич, – посмотрев участковому прямо в глаза, сказал Угорь. – Она меня просто не дождалась.
Денисов поник, присмирел, уставился в скатерть. Людмила гремела за печкой посудой, разливался по кухоньке аромат свежезаваренного чая, тикали ходики, угрюмо сопел недовольный хозяин… И вдруг, выпучив глаза, завопил дурным голосом, подхватился с места, сгреб со стола деревянную ложку, взмахнул ею, будто отражая удар невидимой сабли…
– Матрена!!! – взвыл он с ужасом и смертной тоской и застыл, замер, окаменел с вытянутой рукой…
Потом сел на стул и, глядя на Евгения невидящими глазами, растерянно проговорил:
– Не успел…
Угорь, поджавшись от неожиданности, с испугом наблюдал за происходящим.
– Не успел… – словно заклинание, бормотал участковый и таращился так, словно не мог поверить во что-то жуткое, что случилось прямо сейчас. – Не успел я, Евгений Юрьич! Ах, холера… Ах ты, господи, не успел…
– Федор Кузьмич… – осторожно начал оперативник.
– Да что ж мы сидим-то? – встрепенувшись, перебил его Денисов и вскочил на ноги. – Бежать надо! Может, догоним ишшо!
– Федор Кузьмич! – повысил голос Угорь, приметив затуманенный взор пожилого мага. – Что с вами? Что стряслось?
– Матрену Воропаеву убили, – выдохнул участковый.
* * *
На ходу наматывая клетчатый шарф и застегивая пальто, Евгений неосознанно отметил, что Денисов так и бежал с ложкой в руке. Потом, когда расчищенная тропинка вдоль села сузилась и по обе стороны от бегущих возникли чуть ли не ростовые сугробы, резная деревянная ручка то и дело снова возникала перед носом дозорного – так активно помогал себе на бегу руками спешащий впереди участковый. «Ложка… – думал Угорь, когда она вновь попадала в поле его зрения. – Глупо как. Надо бы сказать, чтобы в карман убрал. – Потом в его мозгу что-то щелкнуло и начало складываться. – Ложка?..»
– Ложка?! – невразумительно прокричал он в спину милиционера. – Федор Кузьмич, ложка?!
Но пожилой маг то ли не слышал, то ли был занят совсем другими мыслями.
Домишко Матрены Воропаевой был самым крайним в селе, поэтому даже бегом быстро добраться не получилось. По местной привычке, даже здесь, у ведьмы в жилище, дверь была не заперта. А может, ее оставил открытой тот, кто приходил сюда незадолго до Федора Кузьмича и Евгения.
Внутри, в помещении, пожилой лейтенант милиции принялся озираться – затравленно и словно не узнавая чего-то. Всегда яркая, светлая, уютная и прибранная передняя комната друг помрачнела и скособочилась. Нет, на подушках по-прежнему лежали кружевные салфетки, а по углам не было никакого намека на мусор и паутину, и все-таки что-то отсюда исчезло – раз и навсегда, будто сняли заклятье, или оно развеялось в связи с гибелью хозяйки. А может, такое впечатление комната производила по причине трагедии, которая здесь произошла.
В самом центре комнаты на полу лежало иссохшее от старости тело женщины, прожившей никак не меньше двухсот лет. Страшная, неправдоподобная мумия – в момент смерти к Матрене вернулся ее истинный облик. Но не морщины, не глаза с бельмами, не гнилые пеньки сточенных зубов и не клочья седых волос были самым страшным: лицо, руки и тело убитой, лежащей в луже собственной крови, были вдоль и поперек беспощадно исполосованы то ли лезвием, то ли бритвенно-острыми когтями.
– Матрена, Матрена, – снова забормотал осунувшийся участковый. – Как же так?!
– Вампир поработал, – глухо констатировал Угорь, изучая сквозь Сумрак постепенно развеивающуюся тропку.
Федор Кузьмич коротко на него оглянулся и промолчал – и так все было понятно. Да, тут побывал вампир. И, судя по тому, что не взял ни капли крови убитой, он сюда не охотиться приходил, а с вполне очевидным заданием.
– Я ить ей недавно совсем сказал, что нечего ей бояться, никто про нее не знает и не узнает… Ах ты, холера, ах, напасть!.. Как же он узнал-то?!
– Кто? – не понял Угорь.
– Аесарон, кто же ишшо… Она его больше двадцати лет боялась и ждала, больше двадцати лет тряслась от страха, четверть века, почитай, хоронилась! А тут я ее успокоил, обнадежил, вот и расслабилась… Ах, Матрена, Матрена… Кто же ему донес-то?
Евгений, чувствуя, как отливает кровь от лица, как натягивается кожа на скулах, с трудом, судорожно сглотнул и выпрямился.
– Федор Кузьмич, – окликнул он пожилого мага. – Это я про Матрену рассказал…
Денисов медленно повернулся. Глядеть на него сейчас было по-настоящему жутко. Сперва робкая, жалкая, болезненная улыбка тронула губы – дескать, да ты шутишь, что ли, р-руководитель? Затем лицо вытянулось и окаменело. Ни слова упрека, ни гневного жеста – он просто стоял и смотрел на Евгения, и такая мука плескалась в глазах, такое отчаяние, такая досада на самого себя, такое разочарование!.. Угорь покачнулся, не в силах противостоять настолько сильным эмоциям – Сумрак, насытившийся свежей кровью Темной Иной, не поглощал их, не впитывал, а позволял в чистом, неразбавленном виде буквально бомбардировать ауру Светлого дозорного. Чтобы утвердиться на ногах, ему пришлось сделать ненужный шаг в сторону и отвернуть лицо.
– У нас тогда совещание посреди леса было. Сразу после первого явления Неваляшки. Мы еще не знали, кто это, что это. Разные варианты прорабатывали, в том числе и приход Зеркала. Но чтобы наверняка подтвердить или исключить эту гипотезу, надо было понять, на чьей стороне перевес в области, из-за кого баланс сил нарушен. Вспоминали и перечисляли всех сильных Светлых и Темных.
– И ты назвал Матрену… – констатировал Денисов чужим голосом.
– А разве мог не назвать? Я знал, что вы за ней приглядываете, знал, что ручаетесь за нее, хотя мы с вами никогда это не обсуждали. Но она была очень сильной Темной! Пряталась Воропаева по своей воле – значит, по своей же воле могла и перестать скрываться, внести свой вклад в нарушение баланса.
Федор Кузьмич внимательно слушал и молчал, и не понять было, то ли соглашается он с услышанным, то ли поверить не может, что друг так его подвел. Казалось бы, что такого ужасного? Жертва – ведьма. Чудовищно сильная и не менее опасная – иначе не стала бы в свое время правой рукой, помощницей и заместительницей самой старшей в Конклаве. Убита кем-то из своих – в смысле, Темным. И это, по сути, невероятная удача – когда ведьма погибает от руки вампира, а о претензиях к Ночному Дозору и речи быть не может, настолько все очевидно. Но Евгений не тешил себя надеждами, что Федор Кузьмич примет все это во внимание. Дело даже не в том, что Воропаева была его знакомой и временами консультировала Денисова, в числе прочего и по просьбе оперативника. Дело в том, что пожилой маг чувствовал себя ответственным за безопасность и благополучие Матрены – и как законопослушной жительницы Светлого Клина, и как Иной, которая фактически доверила ему свою тайну. А теперь, как выясняется, и жизнь.
– Это не мог быть Аесарон, – после паузы медленно покачал головой Угорь. – Незачем ему было отдавать такое распоряжение.
– Ерунду ты чичас говоришь, Евгений Юрьич, – со вздохом проговорил Денисов и задвигался, вернулся к трупу ведьмы. – Всем другим, окромя Аесарона, ее смерть без надобности.
– Федор Кузьмич, он даже не понял, о ком идет речь, когда я ее имя назвал.
– Или сделал вид, что не понял, – ответил Денисов, низко нагнувшись и изучая какие-то детали – одежды, положения тела, выражения лица.
– Нет, – дозорный упрямо набычился, – я ведь потом навел справки. По всему выходит, что бояться его мести она могла из-за одного-единственного факта: в сорок восьмом году Аесарона, который тогда еще не состоял в Дозоре и назывался человеческим, а не сумеречным именем, арестовали и посадили на несколько лет в колонию. Видимо, эту «заслугу» Матрена приписывала себе. Может, случайно подставила его, может, где-то что-то ляпнула. Так или иначе, чувствовала за собой вину.
– Ну?
– Конклав к тому времени разогнали. Воропаева наверняка находилась в полной растерянности, оставшись без поддержки такой мощной организованной структуры. Глава Конклава, опять же, исчезла, бросив товарку на произвол судьбы. Матрена, может, и сильная ведьма, но к войне с обиженным Темным магом и его дружками была не готова. К тому же отправили Аесарона на обычную зону. Почему позволил себя арестовать? Почему не сбежал? Может, его и способностей лишили на срок отбывания? Может, ее вина перед ним серьезнее, чем она себе представляет? Должно быть, Воропаева ответов на эти вопросы не находила. Никак не могла разобраться, не понимала. И потому это мучило и пугало ее еще сильнее. До одури пугало, до паранойи.
– И?..
– А все оказалось проще. Аесарон тогда был настоящим бандитом. Сами знаете, сколько их в ту пору развелось, – страна в руинах лежала, нормальных мужиков почти не осталось, чтобы за порядком следить. В городах-то еще более или менее, а в провинции, в сельской местности… Вы ведь и сами тут были единственным представителем власти на несколько сел, на сотню километров! Ну и колобродили, мрази… А он считался авторитетом, вот ему на воровской сходке и поручили стать «смотрящим» на зоне. Должен был проводить обучение и разрешать конфликты среди потенциальных и инициированных уже в колонии Иных. То есть фактически ему требовался любой повод, чтобы попасться органам правопорядка с последующим заключением под стражу. Скорее всего он и воспользовался чем-то, что случайно подстроила ему Воропаева. А может, она и вовсе ни при чем тут, сама себе все напридумывала, а на самом деле – просто так совпало.
– Возможно, должно быть, скорее всего… – устало вздохнул Денисов и поднялся с корточек. – Энто только предположения. А боялась она взаправду, лишнего слова сказать не могла. И любой пустяк с его грядущей местью связывала. Хочешь сказать, из ума выжила? Нет, Евгений Юрьич. Матрена даже очень в рассудке была. Я пришел к ней про «миноискатель» спрашивать – так она прямо онемела…
– Кстати, да! – Угорь пошарил в кармане брюк и вытащил два одинаковых украшения – крупные красные камни на кожаных шнурках. – Помните? Вот этот – наш, который Силой заряжен. Мы им пользовались для поиска аномалий. А вот этот – из колонии, «пустышка». В тюрьмах их делают, понимаете? Десятками делают. Возможно, и Аесарон когда-то такие своей Силой заряжал. Вот оттого и испугалась она, ошибочно связав Темный амулет из тюрьмы и Аесарона, оттого и не хотела вам ничего рассказывать. Ну, скажите, если за всем этим стоит он – для чего же так долго ждал? Три месяца назад узнал, где она прячется, а расправиться решил только сегодня?
Участковый с сомнением покачал головой и простер руку:
– Ты ж и сам видишь: по чьему-то приказу убили. Ликвидировали. Поизмывались вдоволь, но кровь оставили, следы замели. Опять же, не забывай, какой сильной ведьмой она была – уничтожить такую только Высшему вампиру, может, и по силам. Есть у нас в районе Высшие вампиры? Нет. Скажешь, «гастролер» заявился? Нет. Зачем бы «гастролеру» убивать, раз кровь пить не собирался? А у Аесарона в команде Высшая нежить уж наверняка найдется. Все одно к одному, Евгений Юрьич. Видишь? Она даже дернуться не успела.
Трудно, невозможно было смотреть на печального, осунувшегося Денисова. Но Угорь заставлял себя не прятать взгляд, заставлял себя выдерживать и впитывать ту боль, косвенной причиной которой Евгения считал его пожилой друг.
– Вы допускаете ошибку, Федор Кузьмич. Понимаю, что сейчас вы воспримете мои слова как еще одно доказательство настигшего Воропаеву возмездия. Я пока не знаю, насколько сильным был вампир, но его сила и опыт не имеют в данном случае никакого значения. Потому что ведьма не сопротивлялась. Вообще. Даже попытки не сделала. Хотя под рукой у нее было полным-полно средств, и она находилась на своей территории, в своей крепости. Выглядит так, словно она смирилась, увидев убийцу. Так? Так. Но! Ни один руководитель не отправит вампира на задание туда, где может потребоваться проникновение в жилище. Вампир не может войти без приглашения. Этот – вошел. Значит, его впустила сама хозяйка. Мог Аесарон такое заранее предполагать? Вряд ли. Не стал бы он рисковать и оставлять Воропаевой шанс если и не спастись, так хотя бы задорого продать свою жизнь, шум устроить на всю деревню.
– Тут ты прав, Евгений Юрьич, – подумав, согласился Денисов. – Ежели бы кто-то проломиться сквозь защиту пытался – я бы энто раньше почуял. Сама она убийцу впустила, сама. С перепугу, что ли? Следов борьбы нет, а ить полосовали ее долго и жестоко… Ты чего замолк? Заметил что-то?
– Вспоминаю, кто еще в тот момент у костра присутствовал, когда я имя ведьмы назвал…
– Не нужно ломать голову, Светлые! – донесся снаружи голос и одновременно – звук шагов на тропинке, ведущей от калитки к крылечку. – Я войду?
Из вороха обрывочных детских воспоминаний Аньке никогда толком не удавалось выцепить что-то конкретное. Вот, скажем, фраза «Все наладится». Иногда по поводу, иногда без – эти слова регулярно всплывали на поверхность откуда-то из глубин подсознания, и Анька принималась мусолить их, будто мантру, будто навязший на зубах куплет дурацкой песенки. Она помнила дремотное тепло момента, когда мама произнесла эту коротенькую фразу; она помнила ощущение – мамина ладонь гладит ее волосы, под щеку подпихнут уголок одеялка, а усталость прошедшего дня накатывает сладкими волнами. Она помнила, что в видимом из комнаты углу прихожей поблескивает странная длинная закорюка, в которой позднее Анька опознала бампер от «эмки». (Боже, ну откуда в их прихожей появился бампер?! Зачем он там стоял? Куда делся потом?) Она помнила звуки – приглушенно стукает дверь подъезда, вдалеке побрехивают глупые дворняги. Она даже помнила мамины интонации. А вот к чему фраза была сказана – уже и не угадать. Тогда, давно, Анька была уверена, что слово «наладится» неразрывно связано с дядь-Лешей. В один из своих приездов он наладил патефон, который молчал в углу бесконечно долго, так долго, что пятилетняя Анька успела забыть, что этот громоздкий ящик с раструбом в виде цветка-колокольчика, оказывается, умеет издавать звуки. Дядь-Леша приехал – и
Зато каждый дядь-Лешин приезд она помнила прекрасно. Буквально каждый.
Будучи еще совсем маленькой, в назначенный день она с самого утра ждала во дворе на качелях – не столько качалась, сколько нетерпеливо толкала пяткой сухую пыль в ямке, прошарканной аккурат под неудобным скрипучим сиденьем тысячами прикосновений детских ботиков. Наконец на повороте во двор показывалась груженная тюками телега. Спереди понукал лошадку и сердито дергал вожжи один из бородатых дядек, дежуривших возле вокзала и постоянно ссорящихся из-за того, кому первому везти прибывших пассажиров. Позднее, перед самой войной, в Анькиных воспоминаниях телегу заменил новенький таксомотор ГАЗ-А. Фырча выхлопом, подвывая нутром, автомобиль задом подавал к подъезду, открывалась пассажирская дверца, а Анька уже стремглав неслась наперерез, чтобы в самом конце, еще ничего не успев разглядеть толком, попасть в теплые, пахнущие медом лапы дядь-Леши. (Почему, кстати, медом? Ведь у него никогда не было пчел!)
– Здравствуй, красивая девочка! – улыбаясь, говорил он и подбрасывал Аньку вверх, так высоко, что казалось, будто облака озадаченно отшатываются, боясь задеть верещащее от восторга существо. – Ну, беги, докладывай…
И Анька, счастливо сверкая коленками, мчалась на второй этаж, и барабанила в дверь, и торопливо, запыхавшись, «докладывала» улыбающейся маме. И снова ждала – пока большой, неуклюжий и медлительный взрослый дотащится по ступенькам до их с мамой квартиры. Анька возмущалась и притопывала от досады: нельзя ли поскорее?! И почему эти старики с таким трудом переставляют ноги?!
Позднее, став лет на пять постарше, она вдруг сообразит: раз дядь-Леша – мамин сокурсник, значит, он должен быть ее ровесником. И, стало быть, в ту пору, когда Аньке было пять, ему стукнуло от силы лет двадцать шесть – двадцать семь. Хорош старик!
И были чудесные выходные, с зоопарком и дневными детскими киносеансами, с леденцами «монпансье», с шутливыми песнями под гитару, с неумелыми, но отчаянными танцами под пластинки и демонстрацией нарисованных за время дядь-Лешиного отсутствия рисунков. А после его отъезда Анька еще долго крутилась возле зеркала, кривлялась так и эдак, проверяя истинность дядь-Лешиных слов: «Да, я – красивая девочка!»
– Здравствуй, красивая девочка! – говорил он одиннадцатилетней Аньке, и, вероятно, только это помогло ей пережить чудовищный этап переходного возраста.
Она в ту пору была нескладным, угловатым и, как казалось ей самой, совершенно бесполым подростком. Пу́гало. Гадкий утенок был хотя бы утенком, а она… В лучшем случае богомол – тощая, длинная, с острыми, словно торчащими врастопыр локтями и коленками, да еще и какой-то мелкий мускул оказался недоразвитым, отчего ее правый глаз временами начинал косить, так что приходилось носить очки для коррекции. Жуткое зрелище! Однако дядь-Леша будто и не замечал ничего дурного в ее внешности, он по-прежнему подхватывал Аньку на руки, только уже не подбрасывал под облака (вот еще! Она же взрослая почти!), а крепко прижимал к себе. И шептал в багровеющее от неловкости и удовольствия ушко:
– Здравствуй, красивая девочка!
Однажды, видимо, из-за какого-то особенно мощного выплеска в формирующемся организме Анькина слезливость не проходила три дня кряду. Даже фраза-выручалочка «все наладится» не спасала. Вконец изведенная и обессиленная, она потребовала у мамы ответа:
– Почему он так говорит? Ведь я уродина! Или, может, он из вежливости? Или считает красивыми всех детей ваших сокурсников?!
Мама, сидящая рядом на диване и обнимающая Аньку за плечи, улыбнулась уголками губ.
– Нет, насколько я знаю, так он называет только тебя.
– Но почему?!
– Он взрослый человек, Анют. Он умеет правильно увидеть. А ты – пока еще нет.
Анька посидела, помолчала задумчиво, похлюпала носом и пошла к зеркалу – учиться правильно видеть себя.
Потом была война. Дядь-Леша ушел на фронт не сразу и вернулся, к счастью, довольно быстро – состояние здоровья после ранения не позволило снова стать в строй. К счастью – потому что Анька не представляла, как бы они прожили эти годы без его помощи и поддержки. Картошка и капуста с дядь-Лешиного огорода в их доме появлялись чаще, чем хлеб из магазина.
На заключительном этапе переходного периода, лет в четырнадцать, она, как и многие подростки, перепутала смелость и откровенность с наглостью и хамством. Ей хотелось получать ответы, но она не представляла, как правильно задать вопрос.
– Мам, а мое отчество – точно Викторовна? – откинувшись на спинку стула, с ленцой спрашивала она и безжалостно наблюдала, как мучительно краснеет мама.
– Анют, ты что такое говоришь?!
Анька ноготками подхватывала из стеклянной розетки с дядь-Лешиным вареньем сморщенную, липкую от сиропа вишенку и аккуратно надкусывала ее передними зубками (да, была у нее такая поражающая многих привычка – не класть ягоды в рот целиком, а кусать их, как яблоко, в несколько приемов).
– Мам, ну а что такого? Про папу ты мне никогда ничего подробно не рассказывала – ну, бросил и бросил, спасибо, что из квартиры не выписал. Ты ведь даже не стала придумывать истории для меня. Могла бы, например, сказать, что он отважный полярник, замерзший во льдах. Или что геройски погиб в Мангышлаке. Но ты даже не потрудилась сочинить легенду. А это значит, что отец у меня все же есть. Вот я и подумала, что это было бы за-ме-ча-тельно, если бы я была дочерью дядь-Леши…
– Прекрати! – кричала мама. – Как ты смеешь?!
Анька пожимала плечами и откусывала от вишенки в третий раз.
– А что мне думать? Он приезжает из своей деревни по нескольку раз в год, продуктов всяких привозит, варенье вон… Деньгами тебе помогает… Ой, да я видела, мам, как он тебе каждый раз в карман халата купюры сует! Ко мне, опять же, так замечательно относится. Может, я все же Алексеевна?
Еще через пару лет она зашла с другой стороны:
– Мам, а почему вы с дядь-Лешей не сойдетесь?
– С кем?! – ахала мама и принималась хохотать.
Анька даже обижалась:
– Не, ну а что? Вы оба еще не старые. Одинокие. А он добрый, головастый, руки откуда надо растут. И симпатичный, кстати. Ну, для своего возраста.
Мама отмахивалась:
– Симпатичный, симпатичный. Такой симпатичный, что по нему со школы мильен кумушек сохнет. И руки его… ни одной юбки его руки не пропускают! Бабник он страшный, Анют. Куда мне такой? – Мама на секундочку задумывалась, будто представляла что-то или вспоминала о чем-то. – Нет, Анют, Алексей – очень хороший друг, а вот мужем стал бы скверным, это ты уж мне поверь.
– А у вас с ним когда-нибудь что-нибудь было?
– Аня!
– Да я не про сейчас! В институте, например.
– Анька!!!
– Все, молчу, молчу…
Когда ей исполнилось семнадцать, когда она уже не пыталась разглядеть в зеркале, а попросту констатировала очевидную свою красоту, подтвержденную десятками признаний в любви и сотнями комплиментов, дядь-Леша вдруг стал… стесняться ее, что ли? Теперь при встречах он уже, разумеется, не подхватывал ее на руки и даже не пытался обнять – теперь он стремился целомудренно, как маму, чмокнуть Аньку в щеку и этим ограничиться. Было и обидно, и смешно, и Анька всегда перехватывала инициативу и вцеплялась в него мертвой хваткой, прижималась так крепко, как только могла, чувствуя, как боится дядь-Леша прикосновения ее налитой груди.
– Здравствуй, красивая девочка! – смущенно шептал он и все старался побыстрее покончить с ритуалом встречи, отстраниться, сбежать на спасительные ступеньки полутемной лестницы.
Конечно, теперь уже не было жестоких танцев по вечерам, хотя пластинки время от времени доставались из запыленной коробки, живущей ныне на антресолях. Не было и леденцов – их заменили скучные и скверные послевоенные деликатесы. И хвастаться своими сомнительными успехами на работе в троллейбусном парке, как некогда рисунками, Анька остерегалась.
И все-таки что-то происходило в каждый его приезд. Анька не раз пыталась разобраться, что именно, пыталась подобрать определение. Ее мутило от банальных фраз типа «будто солнышко выглянуло». Она знала, что, едва он появлялся, едва выходил из таксомотора, ей становилось так хорошо, как бывало только в детстве. Покойно и вместе с тем взбудораженно. Уютно и вместе с тем просторно. И стены раздвигались, и краски становились ярче, и звуки приобретали совсем иную мелодию, и запах мужчины в доме дразнил и тревожил. Однажды, застав дядь-Лешу за починкой стула, она увидела под задравшейся на боку застиранной гимнастеркой звездчатый шрам и едва не закричала – таким сильным было желание прикоснуться к этой розовой звездочке кончиками пальцев, губами…
«А ведь я люблю его…» – то с изумлением, то с сомнением мысленно проговаривала она и, откинувшись на спинку стула, в глубокой задумчивости рассматривала дядь-Лешу. Он, разумеется, замечал ее взгляд, терялся, но виду не показывал. В такие минуты он, будто обороняясь, принимался громогласно рассказывать об электрификации, которая полным ходом шла в его деревне, или заводил разговоры о школе рабочей молодежи, о том, как важно сейчас учиться… Анька «делала мордочку» – то есть уморительно морщилась, всем своим видом показывая: «Учеба? Ах, какая скука! Дядь-Леша, дядь-Леша, а я-то была о тебе лучшего мнения!»
Когда в очередной раз после его отъезда Анька заставляла себя свыкнуться с тишиной и тусклостью будней, ее вдруг ошпарила догадка: ведь дядь-Леша, приезжая в гости, не делает жизнь лучше! Нет, нисколечко! С ним жизнь как раз становится такой, какой она и должна быть! Все эти звуки, краски, уют и простор – ведь они существуют в этом мире изначально, он не привозит их с собою, как капусту и вишневое варенье, и уж тем более не забирает обратно! Но для того, чтобы правильно видеть, чтобы наслаждаться теплом и покоем, быть взбудораженной и с трудом сдерживать эмоции, ей, Аньке, требуется неказистый мамин сокурсник. Дядь-Леша не мастерит какой-то другой, новый мир, он просто одним своим присутствием
* * *
Раза три или четыре они проводили мамин отпуск в деревне дядь-Леши. Анька никогда не вдавалась в подробности, как и почему он перебрался из города в сельскую местность. Но в деревне он явно чувствовал себя в своей тарелке – работа в совхозе, собственное большое хозяйство с садом, огородом, скотиной и прочими прелестями. Здесь купалось и загоралось куда лучше, чем на море. Здесь можно было часами бродить в зарослях малинника и собственноручно выращивать на выделенной грядке редиску. Здесь самая обычная картошка в обед уминалась так, что только треск за ушами стоял, а засыпалось – как в младенчестве, стоило коснуться щекою набитой сеном, душистой и немножко колкой подушки. Здесь сверчки ночами лишь подчеркивали тишину, а закаты непостижимо и до слез бередили душу…
Короче, дорогу к дядь-Лешиному дому Анька знала прекрасно.
Он был не просто растерян, когда, звякнув чугунной щеколдой-вертушкой, открыл дверь в ответ на ее нетерпеливый стук, – пусть на секундочку, но он не на шутку испугался. Впрочем, тут же взял себя в руки.
– Что-то с мамой? – фальшивым голосом спросил он, конечно же, прекрасно понимая, что не может быть на лице дочери такой ясной, светлой, счастливой улыбки, если с матерью что-то случилось. – Проходи, проходи, не стой на крыльце…
Разочарование кольнуло Аньку. Совсем не так она представляла эту встречу. Разумеется, она не ждала, что он подхватит ее на руки и радостно закружит по полянке возле ворот, но… Ведь он даже не сказал: «Здравствуй, красивая девочка!»
Еще хуже ей сделалось, когда, пройдя через темные сени следом за озадаченным и смущенным дядь-Лешей, она обнаружила в горнице женщину – обычную деревенскую бабу, пышнотелую и молодящуюся, в простеньком халате (сплошные незабудки на голубом ситце) и с темными от въевшегося чернозема босыми ступнями. Женщина никак не вписывалась в Анькины планы. Да и вообще Анька не представляла, что у нее может быть соперница. Разве имелись хоть какие-то причины, хоть какой-то повод, чтобы принять всерьез мамино высказывание про бабника? Ну, может, и не пропускал когда-то дядь-Леша ни одной юбки, ну, может, и жил когда-то с кем-то. Так ведь это было давно, еще в те времена, когда Анька даже не догадывалась, что праздничные, светлые, радостные выходные – не исключение, а норма! И вдруг теперь, решившись и приехав, чтобы объяснить дядь-Леше, как нужно поступить, чтобы все и всегда было хорошо, она наблюдает такое вот нежданное препятствие с выдающимся бюстом.
Женщина смерила ее заинтересованным взглядом. Видимо, почуяв Анькино замешательство, улыбнулась снисходительно:
– Да ты пройди, пройди! Лешка, чего застыл? Принимай гостью, как следоват. Я потом зайду.
Анька воспрянула духом: значит, эта тетка здесь не живет! Может, она всего лишь соседка, зашедшая по делам. Однако то, как по-хозяйски она прошмыгнула в спальню и забрала оттуда что-то, Аньке совсем не понравилось, и потому провожала она тетку недобрым взглядом исподлобья.
– Кто она? – спросила Анька, едва звякнула щеколда.
– Может быть, ты для начала объяснишь, что это за приключение? – раздраженно отозвался дядь-Леша. – Как ты здесь оказалась? Почему без предупреждения?
Аньке вдруг сделалось так тоскливо, что проще стало развернуться и уйти, нежели отвечать на вопросы.
– Так… – Дядь-Леша взлохматил пятерней волосы, вдохнул-выдохнул и виновато развел руками. – Прости. Это я от неожиданности. Садись. Будем пить чай. У меня есть конфеты «помадка». Помнишь такие? В детстве тебе очень нравились.
Анька совершенно бездумно опустилась на стул – на место, ставшее привычным за череду маминых отпусков. Внутри было пусто. В смысле, в груди ныло от исчезновения эмоций, связанных с присутствием в доступной близости дядь-Леши, а из головы улетучились те мысли, с которыми Анька не расставалась всю дорогу в этот деревенский домишко. Зачем она сюда приехала? Почему не поверила маме? Как вообще могла вообразить, будто у нее может получиться задуманное? Как, какими словами она намеревалась донести до дядь-Леши все то, что почувствовала и поняла?
Чай был слишком горячим, «помадки» – безвкусными. От них, как и от вишенок, она умудрялась откусить по четыре раза, хотя неказистые конфетки были крошечными, с ноготок большого пальца.
– Анют, что стряслось? – нарушил молчание хозяин.
Теперь он хмурился, был встревожен. На самом деле встревожен, а не так, как на крыльце, когда делал вид, что своим появлением она заставила его думать, будто с мамой что-то произошло.
– Тебе нужна моя помощь?
Анька молчала, обдумывая ответ. Говорить или нет?
– Ты мне не рад, дядь-Леш… – наконец выдавила она.
– Глупости! – попытался он возмутиться. – Колоссальные глупости!
– Не рад, – покачала она головой, словно и не слышала его возражений. – Я понимаю, я нарушила твои планы, побеспокоила…
«Сняла тебя с бабы!» – хотелось сказать Аньке, но она догадывалась, что обидчивость и дерзость сейчас – не самые лучшие ее друзья.
– В нашем болоте, – невесело усмехнувшись, сказал дядь-Леша, – слишком быстро отвыкаешь от приятных сюрпризов. Если нежданный гость стучится в двери, можно ждать чего угодно, в том числе и беды. Ты никогда не приезжала сюда без предупреждения, тем более – одна, поэтому, увидав тебя на пороге, я и подумал бог весть что… А ведь ты явно собиралась что-то мне сообщить? Давай-ка ты не станешь заставлять меня чувствовать себя виноватым, а попросту расскажешь, чем вызван твой приезд, и мы вместе попробуем решить твою проблему.
Анька совсем притихла, сидела не шевелясь. Вон оно как – решить ее проблему! Она не знала, чего ей больше хочется – плакать или смеяться. Ну конечно, разумеется: проблемы – это только у них с мамой, а дядь-Леша, видимо, настолько доволен жизнью, настолько целостен и самодостаточен, что ему не требуются никакие дополнительные кусочки мозаики. Все, что можно было наладить, он давным-давно уже довел до состояния нормы, и Анька тут совершенно ни при чем. Видимо, его норма – это огород, скотина и сплошные незабудки на дешевеньком ситце.
– Поеду я, дядь-Леш, – устало выговорила она и поднялась. – Извини, что потревожила.
– Анька, да что стряслось-то?! – в сердцах почти выкрикнул он. – Куда ты поедешь?!
Анька безразлично пожала плечами. Он этот жест воспринял как-то по-своему.
– Так! – Он положил свои лапищи на ее плечи, заглянул в глаза. – Ну-ка! Анют, ты же понимаешь, что я не отпущу тебя, пока ты мне не скажешь…
– Да что сказать-то?! – вспылила она, глядя в сторону, на оконные занавески-раздвигушки, на печь, на свежеокрашенные доски пола – куда угодно, только не на дядь-Лешу. – Я хочу с тобой жить! Понятно?!
– То есть… Ты что, из дома сбежала? С мамой поссорилась? Так мы это быстро поправим!
«Не услышал. Не понял», – с горечью констатировала она и перестала прятать от него глаза.
– Я хочу с тобой жить, – повторила она, и до него наконец дошло – так славно дошло, что он в испуге мгновенно сдернул свои лапищи с ее плеч.
– Ты… с ума сошла? – ошарашенно спросил дядь-Леша.
Сейчас, наверное, нужно было быстренько уйти и попытаться забыть произошедшее, но где-то внутри у Аньки уже включилась та бесстыжая и хамоватая девочка-подросток, умевшая задавать неудобные вопросы.
– Дядь-Ле-ош, перестань делать вид, что для тебя это откровение какое-то! – ехидно ухмыльнувшись, с ленцой протянула она. – В чем сумасшествие? Все закономерно, все к этому шло. Разве нет? Ведь я же тебе нравлюсь!
– Анют, нравишься, конечно, – оторопело подтвердил он и отступил еще на полшага подальше от нее, – но не как женщина…
Она приблизилась на те же полшага и, глядя в упор, невинным голоском поинтересовалась:
– Дядь-Леш, ты – пидор?
– Чего?! – Он беспомощно и уморительно вытаращился.
– Ну, если ты пидор, тогда понятно. Если же ты нормальный мужик – я не могу тебе не нравиться как женщина. Ну или как там?.. Как красивая юная фея.
– Аня, ты же ребенок…
– Ой, прекрати! – с досадой отмахнулась она. – Этот ребенок, между прочим, уже умеет…
– Стоп! – внезапно рассердившись, пришел в себя дядь-Леша. – Интимные подробности мне точно ни к чему! Анют, я не знаю, чего там тебе примечталось… возможно, я сам виноват в этом… но то, о чем ты говоришь, совершенно невозможно.
Прищурившись, Анька еще раз оглядела горницу – колышущиеся от теплого дуновения занавесочки, печку, дурацкое панно с горой Казбек на стене, недопитый чай и «помадки» в блюдечке. За окошком воробьиная стайка облепила куст и сейчас переливчато и оголтело чирикала на всю улицу.
– Ну, хорошо, – мирно сказала она. – Нет так нет. Не бери в голову, дядь-Леш. Приезжай в гости. Физкульт-привет, я побежала!
* * *
Когда живешь в одной комнате вдвоем с мамой, личное пространство организовать бывает крайне сложно. Саму Аньку это не слишком напрягало – куда больше ее раздражало, что подружка Виленка, приходя в гости, вообще не задается вопросом каких-то там пространств и поэтому запросто может перепутать Анькину блузку с маминой и начать примерять, пока хозяйка на кухне делает бутерброды. Или, вот как сейчас, без спроса красить ресницы маминой тушью. Сделаешь замечание – удивится: у вас же коробочки рядышком лежат, в одной куче! И вообще, если это так принципиально, подписывайте всю свою косметику, где чье. О том, что можно просто спросить разрешения, прежде чем воспользоваться, Виленка никогда не догадывалась. Но что поделаешь? Подруг выбирают по каким-то иным, подчас необъяснимым критериям.
– И вот тогда… – Вилена говорила с большими паузами, во время которых, пошире раскрыв глаза и для чего-то округлив рот, наносила влажной щеточкой-расческой на ресницы еще пару штрихов. – И вот тогда я решила, что обязательно поеду на дачу к Максиму Исааковичу. Раз там будет Васечка Легецкий – у меня появится шанс на… ну, по обстоятельствам, короче.
Анька, забравшись на стул с ногами, задумчиво покусывала клубничку. Потом не вытерпела и спросила:
– Слушай, а как познакомились твои бабушка и дедушка?
– Так на фронте же, во время Империалистической! – изумившись перемене темы, отозвалась Виленка. – Я же рассказывала: бабушка дедушку с того света буквально вытащила. Она сестрой милосердия была в полевом госпитале. Потом, когда дед поправился после ранения, вернулся обратно в полк, разыскал ее… Ну и закрутилось.
– Понятно… А родители как встретились?
– Матушка, что с тобою сегодня, а? – Виленка даже развернулась к ней, забыв о ресницах. – Что за расспросы такие?
– Тебе трудно, что ли, ответить?
– Да обычно встретились. – Подружка пожала плечами. – В круизе по рекам и озерам. В агитбригаде, в общем. В первый же день на пароходе познакомились, а потом папа на каждой пристани сбегал, чтобы букет ей раздобыть или сувенирчик. Романтика! А теперь рассказывай: для чего тебе это понадобилось?
Анька вздохнула и переменила положение.
– А это не мне понадобилось. Это тебе понадобится. Ты, матушка, слишком уж повернута на своем Васечке Легецком. Если когда-нибудь кто-нибудь попросит твою дочку рассказать вот такую вот историю о своих родителях – что она расскажет? Что мама по пьяни отдалась папе на профессорской даче?
Виленка загоготала.
– Дура ты, – с жалостью поглядев на подружку, снова вздохнула Анька. – Дохохочешься однажды…
– Не будь занудой, матушка! – бодро откликнулась Виленка. – Я все равно туда поеду.
– Да я и не думала отговаривать, – равнодушно пожала плечами Анька. – Наоборот, ты мне нужна как прикрытие.
– В смысле?
– Я маме скажу, что вместе с тобою к Максиму Исааковичу на дачу еду.
– И?.. – заинтересовалась Виленка. – Скажешь – а сама куда?
– Туда, матушка, туда.
– К своему?! – восторженно всплеснула руками подружка. – В деревню? Правда, что ли?! Вторая попытка?
– Да, по сути, первая. – Анька поднялась со стула, прошлась по комнате туда-сюда, зачем-то покусала нижнюю губу. – Тогда даже не попытка была, а так… разведка боем. И непредвиденный фактор вмешался.
Глядя вопросительно, Виленка изобразила жестом грудь необъятных размеров.
– Ну да, – подтвердила Анька. – Незабудка… И дядь-Леша тоже не был готов к тому разговору. Может, действительно привык воспринимать меня маленькой девочкой, дочкой своей сокурсницы… А за эту неделю, я уверена, он уже не раз сам себя проклял за то, что так себя повел. Я вот просто-таки чувствую, что всю неделю он только обо мне и думал.
Виленка вновь загоготала, и Анька раздраженно шикнула на нее.
– Ну хорошо, – присмирев, серьезно проговорила подруга. – А на этот раз ты что ему скажешь?
– Говорить я в этот раз буду мало. – Анька с сомнением посмотрела на подругу, внимательно, будто примеряясь, стоит ли рассказывать секрет. – Помнишь, у меня глаз косил?
– Помню, что до войны ты ходила в жутких очках.
– Очки, может, и помогали, но медленно и ненадежно. Тогда дядь-Леша свозил нас с мамой в свою деревню. Там на окраине у них бабка живет, всякие-разные болезни заговаривает.
– Ведьма, что ли? – восторженно выпучив глаза, уточнила Виленка.
– Ну, может, и не ведьма, но кой-чего, видимо, умеет. Глаз, во всяком случае, с тех пор не беспокоил.
– Попросишь ее приворот сделать?
– Ну, не порчу же навести! – с досадой ответила Анька. – И приворот, и отворот, и еще чего-нибудь… ну, чтоб наверняка. Надеюсь, получится. А не получится – так хоть пошалю маленько. Сама-то я, может, и не так уж сильно верю в колдовство. Но тут главное, что верит дядь-Леша. Намекну ему, к кому зашла по дороге к его дому, авось это произведет впечатление.
– Жжжжуть! И правильно, матушка! За свое счастье нужно бороться.
В ответ Анька рассеянно покивала и вернулась на стул.
* * *
В избенке местной знахарки было светло, солнце косыми лучами расчерчивало горницу по диагонали. Никаких тебе нетопырей, змеиной кожи и непременного черного кота. Полы выметены, в вещах порядок, все чистенько и аккуратно. На стене панно с горой Казбек – точно такое же, как у дядь-Леши: видимо, что завезли в сельпо, то деревенские жители и расхватали. А может, мода такая.
Порядку Анька не особо удивилась, поскольку прекрасно помнила свой давнишний, еще довоенный сеанс у целительницы. И саму бабку помнила замечательно – та, казалось, совсем не изменилась за прошедшие семь лет. Куда удивительнее, что и бабка ее узнала.
– Здравствуй, Анюта! Проходи, проходи.
– Вы не можете меня помнить! – неуверенно произнесла Анька.
– Почему это? – всплеснула руками бабка. – Что рост изменился да фигурка оформилась – это ерунда. Человек-то тот же самый остался, верно?
Еще более неуверенно Анька пожала плечами. Танцевали в диагональных лучах пылинки, радостно гомонили на улице воробьи, было тепло и солнечно, и все это совершенно не вязалось с внутренним состоянием. Имеет ли она право на то, чтобы приворожить мужчину, которого любит? Имеет ли право бороться за свое счастье любыми способами? А если то, за чем она сюда пришла, всего лишь шалость, то почему так зябко в груди? Почему слова даются с таким трудом? Почему с таким сомнением она ощупывает в кармане золотой прабабушкин кулон – богатство, которым она собиралась расплатиться за услуги колдуньи?
Наконец она решилась и рассказала, для чего пришла. Не упоминая дядь-Лешу. Не вдаваясь в подробности их нынешних взаимоотношений.
– Мне нужно, – торопливо, боясь сбиться или передумать, говорила Анька, – чтобы ни одна женщина больше не переступила порог его дома. Мне нужно, чтобы сам он никогда больше не смог шляться по бабам. Мне нужно, чтобы во всем мире для него осталась только я, чтобы любил он меня до самой смерти…
– До чьей? – перебив Аньку, уточнила бабка.
– Что? – летая мыслями где-то далеко-высоко, не поняла Анька.
– До чьей смерти? До евойной или до твоей?
Это был жестокий вопрос, который никак не вязался с романтизмом фразы – «любить до самой смерти». Анька вздернула губу:
– А пусть мы умрем в один день! Так ведь можно?
– Все можно, – вздохнула старуха. – Только ведь… люди, надо быть, не всегда понимают, чего хотят.
– Я хочу быть с ним, – уверенно произнесла Анька и даже кивнула, подтверждая сказанное. – Без него наша жизнь… – Она хотела добавить «моя и мамы», но передумала. – Жизнь без него – это череда будней. А с ним она становится такой, какой и должна быть. Ведь это же грандиозная несправедливость, если людям хорошо вместе, но они никак не могут быть вместе постоянно! Нечестно!
– Нечестно, – согласилась бабка.
– Вот я и хочу все исправить. Сам он… то ли решиться не может, то ли…
– То ли в счастье свое поверить не хочет, – договорила за нее бабка. – Девка ты на загляденье, любой позавидует, да не каждый решится с такой раскрасавицей судьбу связать… А раз он, как ты говоришь, кобелина страшный… – Анька поморщилась, но кивком подтвердила. – Раз кобелина – надо быть, не особо разборчив. Да, такое дело нужно исправить. Чем расплачиваться-то будешь, голуба моя?
Анька молча вынула из кармана кулон, положила украшение на стол. Глаза у бабки вдруг вспыхнули алчным огнем, она просто-таки всем телом подалась к столу. Протянутая к кулону рука дрожала, и казалось, что бабка прилагает все усилия, чтобы не схватить эту вещицу.
– Убери, убери! – придя в себя, хрипло, но строго сказала она. – После расплатишься, когда дело сделано будет да когда поймешь, что все по-твоему вышло. Правила такие, их нарушать не следоват.
Анька пожала плечами и засунула золото обратно в карман. Мурашки продолжали бегать по спине, и она время от времени передергивалась, будто от холода.
– Значится, так: я сейчас кой-какой отвар сделаю, а ты пойди-ка пока в сени, там ширмочка имеется. Вот тебе струмент, возьмешь у себя мазок.
– Чего? – не поняла Анька, рассматривая протянутый ей металлический стерженек с лопаточкой на конце.
– Никогда у женского врача, что ли, не бывала? – недовольно отозвалась бабка.
– Бывала… А… зачем мазок?!
– В вагинальных жидкостях – самая сила для таких дел! – важно произнесла бабка. – Не соплю же у тебя просить?
Анька послушно взяла «струмент», послушно зашла за ширмочку и только там неожиданно в голос расхохоталась. Истерично подвизгивая и всхлипывая, начала задирать длинную юбку. Это надо же! Вот тебе и знахарка, вот тебе и народная целительница, вот тебе и колдунья! «Вагинальные жидкости» – это ж умереть можно! Виленка точно будет в восторге!
Через полчаса пузырек с «колдовским зельем», как мысленно окрестила отвар Анька, перекочевал в ее сумочку.
– Ну, гляди, – вновь построжала бабка, – как все сполнится – не забудь про оплату! А забудешь – надо быть, сама приду и потребую.
– Договорились, – усмехнулась Анька. – До свидания!
– Удачи тебе, касатка! – И милая старушка расплылась в улыбке.
* * *
На сей раз в гостях у дядь-Леши никого не было. Возможно, поэтому новый Анькин визит он воспринял гораздо спокойнее. Впрочем, в разговоре все равно чувствовалась обоюдная скованность, хотя щекотливую тему прошлого Анькиного вторжения они оба усердно обходили стороной.
День был субботний, и потому он возился по хозяйству – обирал жуков с картофельной ботвы. Анька принялась помогать. Дело было знакомое, брезгливости она не испытывала, к тому же ей сейчас хотелось такой вот обыденности – пусть руки будут заняты, раз уж скрыть их дрожь невозможно. Говорили, что давить жука бесполезно, все равно либо сам выживет, либо успеет потомство оставить. Личинок и взрослых насекомых, собранных с картошки, дядь-Леша кидал в бидон с керосином, который стоял тут же, на огороде, в тенечке. Как ни старалась Анька, платье, ладони и волосы мгновенно пропахли, и потом она еще долго переживала – руки хоть отмыть можно, а смену одежды она с собою взять не додумалась. Но дядь-Леша таких вещей, казалось, не замечает.
Наконец зашли в дом.
Ее все еще потряхивало, ей по-прежнему было неуютно – но на этот раз, к счастью, не из-за того, что дядь-Леша не был рад ее приезду, а от того, что она сама не была уверена в правильности задуманного. Пузырек, лежащий в сумочке, оставленной на печном приступке, словно жег ее на расстоянии. И сердце подскакивало, расположившись где-то не на положенном месте. Как все будет, когда она подольет отвар в дядь-Лешин чай? Сработает ли зелье сразу? Или придется подождать неделю-другую: вернуться домой и уже там надеяться, что дядь-Леша вот-вот примчится на машине с шашечками, чтобы просить у мамы руки и сердца ее дочери?
– Дядь-Ле-ош, – нерешительно произнесла она, – а можно я у тебя сегодня останусь?
Он нахмурился, выглянул зачем-то в окно, почесал бровь.
– А мама?
– Она знает, что я здесь, – глядя в глаза, соврала Анька. – И я ее предупреждала, что скорее всего задержусь тут до завтра.
– Как-то это все… неправильно, Анют!
И тут над деревней смачно раскатился гром. Еще минуту назад светило солнце и натужно орали петухи – и вдруг зашумело, зарокотало, задуло. Мгновенно стемнело так, будто наступил вечер, а потом ливануло как из ведра. Анька рассмеялась:
– Неправильно – это выдворять гостей в такую погоду, дядь-Леш!
Он несмело улыбнулся в ответ, и на сердце у Аньки чуть-чуть потеплело от этой улыбки: раз он уже не сердится, значит, и не прогонит.
– Ну, тогда давай ужинать! – по-простому предложил он.
Во время ужина Анька улучила момент и опорожнила пузырек с зельем. Дядь-Леша, запивавший толченую картошку квасом, ничего не заметил.
– Спой мне, пожалуйста! – подрагивая от напряжения и обнимая себя руками за плечи, чтобы скрыть эту дрожь, попросила Анька.
Дядь-Леша подхватил гитару, с видимым удовольствием провел по струнам и уточнил:
– Нашу?
– Нашу, – согласилась Анька. Ей было абсолютно безразлично, что он будет петь, – ей просто необходимо было свыкнуться с тем, что дело сделано, и отыграть назад нельзя, и как оно обернется дальше – неведомо. Дядь-Леша улыбался и пел, и никаких видимых изменений в нем не наблюдалось, и на Анькины робкие взгляды он отвечал прямо и без смущения…
Потом он отложил гитару и, вдруг засомневавшись в чем-то, проговорил:
– Поздно уже. Я тебе на терраске постелю, где вы с мамой обычно спали.
Анька моментально расстроилась. Ну, здрасьте! А как же колдовство? Не для того она на ночь оставалась, не для того обманывала маму, что едет на дачу профессора Максима Исааковича вместе с Виленкой, чтобы теперь ее на терраску выдворили! Может, все-таки намекнуть ему, что она натворила, и тогда зелье подействует быстрее? Из-за самовнушения?
– А ты?
– А я пока посижу еще. Мне подумать надо… кое о чем.
Анюта чуть-чуть успокоилась. Подумать – это хорошо, это обнадеживающий признак. Она сделает вид, что послушная девочка, уйдет на терраску, но засыпать не станет. Ни в коем случае! Вдруг он все же что-то надумает и посреди ночи придет к ней?
Умывшись в сенях и как следует почистив зубы, она выскользнула на двор. Двор у дядь-Леши был крытый, так что по пути в нужник можно было не бояться промокнуть. Каково же было удивление Аньки, когда она услышала влажные шлепки капель прямо перед собой. «Крыша, что ли, протекает?» – подумала она, а потом различила – в темноте начал проявляться силуэт человека. Вскрикнуть она не успела, потому что практически сразу признала старушку-знахарку. С нее ручьем текла вода – под таким сильным дождем ей пришлось добираться до дома дядь-Леши.
– Вы чего тут? – шепотом спросила Анька, сообразив, что не к хозяину пожаловала поздняя гостья. – С приворотом что-то не так?
– Все так, касатка, не беспокойся. Я свое дело знаю.
– Ну, пока не все складывается, как бы мне хотелось! – обиженно, с вызовом проинформировала девушка.
– Раз ты здесь – значится, все идет как надо.
– Тогда для чего вы здесь?
– Нужда у меня возникла внезапная, – опустила глаза колдунья. – Хочу попросить у тебя оплату, о которой мы договаривались.
Анька поразмыслила и уперла руку в бок:
– Это с какой такой радости? У нас же другой уговор был! Интересный поворот! Что это за нужда такая внезапная посреди ночи?! – Она начала кипятиться. – Может, вы сбежать планируете! Утром станет ясно, что не работает ваше зелье, а вас уже и след простыл!
– Зачем напрасные слова говоришь, голуба моя? – мягко укорила ее бабка. – Никуда я не сбегу. Вещица, что ты мне пообещала, особенная. Тебе это без надобности, ты все одно ее особинкой воспользоваться не сможешь. А я после твоего ухода книгу почитала… Так выходит, что нынче до рассвета использовать ту вещицу надобно, иначе еще год ждать придется ночи подходящей.
Анька пожала плечами.
– Да хоть два года, хоть три! Я же жду, когда ваш отвар подействует? Мне, может, тоже хочется, чтобы поскорее все исполнилось! Но я же не ропщу? Нет. Покорно жду, хотя вы мне вообще никаких сроков не называли. Вдруг все только к следующему лету сбудется? Тогда и вы оплату тем летом получите. Как раз к следующей подходящей ночи.
Лицо старушки жалобно сморщилось, но Анюта решила держаться до последнего. В крайнем случае можно будет позвать дядь-Лешу, чтобы он выдворил попрошайку.
– Бабушкин кулон-то? – неожиданно спросила колдунья.
– Прабабушкин.
– Хорошая, видать, была женщина. И вы молодцы, что в семье его сохранили. Это ж надо – война была, люди последнее с себя снимали, чтобы пропитаться, а вы золотое украшение не продали, на хлеб не обменяли…
– Вот только подлизываться не надо, ладно? – с независимым видом заявила Анька. – Ненавижу лесть. И вообще: пропустите уже меня! Мне надо… туда.
– Значит, не отдашь вещицу? – обреченно спросила бабка.
– Отдам, как уговаривались – когда приворот подействует. В полном объеме.
– Ну, прости, касатка, что потревожила. Доброй ночи!
– И вам того же, – ответила Анька, с недоумением провожая взглядом растворяющийся во тьме двора силуэт.
– Ты с кем там разговариваешь, Анют? – выглянул с крыльца встревоженный дядь-Леша.
– Я… я стихотворение вспомнила! Повторяю вот. Глупость, да?
Дядь-Леша хмыкнул, затем сказал:
– Ну, ты не задерживайся. Сырость. Постель тебе я уже приготовил.
Постель! Это слово, вскользь произнесенное любимым мужчиной, будоражило Аньку, заставляло внутренне поджиматься и трепетать. Как бы ни хотелось ей казаться опытной и искушенной, как бы ни намекала она дядь-Леше в прошлый раз – мол, кое-что ей не впервой, а на самом деле была Анечка самым настоящим синим чулком! Даже целоваться с мальчиками боялась, хотя до этого пару раз все же доходило. Ну, любопытно было, всего-навсего. А уж о том, чтобы зайти дальше, девушка даже подумать не могла! Дальше – это только с дядь-Лешей. Как иначе?
В эту минуту она вдруг в полной мере, со всей ясностью осознала, что
Вернувшись в сени, она достала украшение из кармана и попыталась повнимательнее разглядеть его в свете тусклой лампочки, появившейся здесь совсем недавно, уже после череды маминых отпусков и электрификации, о которой любил рассказывать дядь-Леша. Кулон как кулон. Его даже изящным не назовешь – просто крупная золотая капля с невнятным рисунком. Непонятно было, в каких случаях надевала его прабабушка, но уж точно не на великосветские приемы. Что же за особинка скрыта в нем? Что это за свойство, которое проявляется раз в год? Может, действительно стоит подождать и посмотреть, что с ним произойдет сегодня до рассвета?
Прежде чем уйти на терраску, Анька, не удержавшись, тихонечко приоткрыла избяную дверь и заглянула в горницу. Дядь-Леша сидел на стуле в глубокой задумчивости, обняв гитару и легонечко проводя по струнам. Девушка старалась не шуметь, но все же он что-то почувствовал – может, дуновение из сеней. Вскинув голову, он встретился с нею глазами.
– Анюта?
– Я пришла пожелать спокойной ночи! – скромно потупившись, произнесла она «девочкиным» голосом.
Он улыбнулся.
– А что за стихотворение ты декламировала там, в темноте?
Анька смутилась, поскольку все подходящие строки, как назло, мгновенно выдуло из ее головы.
– Да я толком его и не вспомнила. Так, обрывки какие-то…
– Ну, расскажи хоть обрывки.
Анька вздохнула, зашла в горницу, прикрыла дверь, чтобы дядь-Леше не сквозило из сеней, стала прямо.
– Только оно такое… – Она замялась.
– Какое?
– Комсорг бы не одобрил! – ехидно усмехнулась она. – Готов слушать?
Снег над лесом кружится не спеша
Стаей белых ворон на последний пир.
У шамана дрожит тетивой душа
И взмывает в небо сквозь серый мир.
В сером мире снег на себя не похож,
Словно это пепел и сизый дым.
В нем удары бубна рождают дрожь,
Серый мир шамана признал своим.
И шаман в удивлении кривит бровь,
И его слова – это чистый крик.
Говорят, у шамана паучья кровь,
Говорят, он знает птичий язык.
Снег над лесом кружится сотню лет,
Разделяя два мира сплошной стеной,
Вновь шаман выходит из тьмы на свет,
Говорят, в этот раз он пришел за мной…[18]
Дядь-Леша недоуменно молчал.
– Не понравилось?
– Понравилось. Только… неожиданные стихи. Откуда? Кто автор?
Анька беззаботно махнула рукой:
– Старые какие-то стихи. Я их в прабабушкином дневнике нашла. Там много всяких было. Это, – Анька понизила голос до наигранно зловещего шепота, – самое таинственное!
Дядь-Леша засмеялся, и на душе вновь стало легко-легко, светло и просторно, как в те дни, когда он приезжал к ним с мамой на выходные. Девушка засмеялась в ответ и в нежданном порыве вдруг подбежала и чмокнула его в щеку.
– Спокойной ночи! – выдохнула она ему в ухо таким шепотом, после которого ночь уже точно не может быть спокойной. Выдохнула – и убежала на терраску.
Там, пряча мечтательную, счастливую улыбку, мигом скинула платье и, оставшись в одной комбинашке, забралась под одеяло – мягкое, толстое, пушистое! Подушка кололась и пахла сеном, по крыше глухо постукивали капли утихающего дождя, а низ живота сжимался от ожидания и предвкушения. Сегодня все произойдет! Обязательно, непременно сегодня! Теперь Анька в этом даже не сомневалась.
И потому, когда минут через десять кто-то тихонечко поскребся в дверь, она расслабленно выгнулась, чуть прикрыла глаза и выдохнула:
– Да! Входи!
Дверь скрипнула, в темноте что-то задвигалось, а потом возле кровати, совсем близко, Анька почувствовала чужое, холодное и сырое. Она рывком села, прижала к груди край одеяла.
– Вы?!
Это уже переходило все границы! Все та же жуткая старуха, мокрая, растрепанная и с лихорадочным блеском в глазах, снова явилась в дом!
– Голуба моя, молю, не гони! Вот, возьми!
Бабка почти под нос сунула Аньке промокшие смятые купюры. Анька ничего не понимала, хлопала глазами и ужасно боялась, что именно сейчас может прийти дядь-Леша. Какая уж ночь любви после подобного зрелища?!
– Продай! Продай мне его сейчас, пока еще есть время! За приворот платы с тебя никакой не возьму, а если потом еще что-то понадобится – все за так сделаю! Продай, касатка!
– Нет, это уже слишком! – возмущенно прошипела Анька. – Вы с ума сошли?! Убирайтесь! Сейчас же, немедленно!
– Продай! – заныла старуха. – Христом-богом прошу!
– Бога вспомнили?! – Анька в гневе начала подниматься. – Сначала колдуете, а потом Бога вспоминаете?! Вон отсюда!!! Я сейчас закричу!
– Не продашь? – уронив руку с деньгами, будто окончательно лишившись сил, жалобно спросила бабка.
– Я уже все сказала: пока не сбудется то, что вы мне пообещали, шиш с маслом вы получите, а не кулон! Ясно?
– Ясно, касатка, ясно. Сбудется, сбудется, не волнуйся… Совсем скоро сбудется…
И бабка, бормоча что-то под нос, исчезла из терраски, оставив после себя зябкое ощущение сырости.
Дядь-Леша не шел и не шел. Наконец Аньке наскучило пялиться в темноту.
– Да что ж такое-то? – озадаченно спросила она пустоту перед собой. – Что за мужик такой? Хорош бабник! Его тут ждут, а он…
Она выскользнула из-под одеяла и на цыпочках прошла через сени. Прислушалась – тихо. Неужели спать лег?! Она потянула избяную дверь.
Нет, дядь-Леша все так же сидел в горнице, держа возле живота гитару и не замечая ее. Под глазами наметились темные круги, на лбу выступила испарина, губа была прикушена. Все говорило о том, что сейчас ему плохо, беспокойно, муторно. Анька догадалась и заулыбалась во весь рот: ему хочется пойти к ней, на терраску, а он себя сдерживает изо всех сил! Вот дурачок! Ты только приди – и все наладится, вот увидишь! Не станут одолевать сомнения, не будешь ты корить себя за это желание, перестанешь метаться и мучиться! Да, я младше, да, я дочка твоей сокурсницы, да, ты меня подбрасывал в облака и хвалил мои детские каракули. Но теперь-то я выросла! Теперь я совсем другая! Я уже не красивая девочка, я – красивая женщина, я готова ею стать, а ты все раздумываешь, все клянешь себя за мысли, которые считаешь неправильными… Хватит, брось! Иди сюда!
Анька распахнула дверь и шагнула внутрь.
И тут погас свет.
– Черт!!! – вдруг вскрикнул дядь-Леша и, кинув гитару на топчан, подлетел к окну.
Испуганно вытянувшись в струнку, Анька обнаружила за окошком светящуюся и шипящую змею, извивающуюся в палисаднике. Вернее, голова змеи и большая часть длинного гибкого туловища были задраны к небесам, а хвост яростно хлестал по мокрой земле, по гнущимся книзу цветам и кустам смородины, по едва наметившимся кочанам капусты и картофельной ботве.
– Провода… – почти простонал дядь-Леша. – Ветром оборвало. Ох, как нескладно! Черт, черт! У меня же там керосин…
И на этих его словах за окном полыхнуло так, что Анька на пару секунд ослепла полностью. В приоткрытое окно ринулся жар, потом дядь-Лешина лапа подхватила ее за шкирку и поволокла куда-то прочь из горницы…
* * *
– Анют, мне придется отвезти тебя на станцию.
– А как же ты? – вцепившись в дядь-Лешин рукав, с ужасом глядя на пепелище на месте знакомого с детства домика, всхлипнула Анька.
– А мне сейчас придется протоколы подписывать… Да и вообще – ты же понимаешь, что сейчас мне немножко не до тебя будет.
Он широким жестом обвел кучу вещей, которые им удалось вытащить из пылающей избы. Вещи смердели так, что подступала тошнота.
– Понимаю, – закивала Анька, не выпуская рукав. – А где ты будешь ночевать? Поедем к нам с мамой! Поживешь у нас!
– Анют, – терпеливо принялся объяснять он, – надо скотину куда-то перевести, вещи пристроить, документами заняться… Я найду, где переночевать. Давай-ка, садись в машину.
Полпути до станции Анька подавленно молчала, мечтая, чтобы рыдван, взятый дядь-Лешей в совхозном гараже, заглох, и им пришлось вернуться. Но машина ползла и ползла сквозь темноту и ливень, а потом…
А потом на них сверху что-то рухнуло. Удар по голове был таким сильным, что Анька мгновенно потеряла сознание, а когда очнулась – долго не могла понять, где она и что с ней. Потом услышала слева сдавленные стоны и все вспомнила.
Смяв крышу, на машине лежало необъятного обхвата дерево. Левая дверца переломилась и вошла внутрь, раздробив дядь-Леше ноги, правая, пассажирская, была намертво заблокирована. Да даже будь она распахнута – Анька не могла пошевелиться, сжатая со всех сторон приборной панелью, спинкой сиденья и чем-то еще. По лицу текло липкое, в живот будто раскаленную иглу воткнули, но куда сильнее ее беспокоили затихающие стоны дядь-Леши. Пахло кровью и топливом, а еще – диким, враждебным лесом, что колыхался со всех сторон.
«Нас тут никогда не найдут! – с ужасом думала она. – Мы истечем кровью, и никто нам не поможет!»
«До чьей смерти? До твоей или евойной?» – вдруг вспомнилось Аньке.
«И бабы к нему теперь ходить не будут, – полуобморочно констатировала она, – потому что дома больше нет. И сам он по бабам бегать не сможет… И до конца жизни рядом с ним буду только я… И умрем мы в один день».
– Дядь-Леш, я люблю тебя! – выговорила она хрипло, изгибаясь так, чтобы увидеть его лицо. – Слышишь? Скажи, что ты это услышал! Пожалуйста, скажи!
«Все наладится», – мелькнуло в голове. Мелькнуло и исчезло.
* * *
Она не чувствовала ни рук, ни ног, голова ничего не соображала, ее мутило, и временами Анька впадала в забытье, и только боль возвращала ее в реальность.
А потом она ощутила, как кто-то обшаривает ее карманы.
– Помогите! – шепнула она, не слыша собственного голоса.
– Так я же помогла тебе уже, касатка! – сквозь пульсирующий гул в ушах донесся знакомый голос. – Как ты пожелала – так и сбылось. Пожелала, чтобы скорее сбылось, – оно и произошло скорее. А о большем мы с тобою, голуба моя, не договаривались.
Потом колдунья радостно вскрикнула, и Анька поняла, что старуха обнаружила кулон.
– Жаль мне тебя, – с сочувствием произнесла бабка. – Красивая, молодая – жить бы да жить! Но глупая. Надо быть, всякому известно, что любое желание по-разному исполнить можно. Зря тебя прабабушка этой мудрости не научила.
Голос пропал, и Анька еще какое-то время не могла поверить, что пропал насовсем. Разве возможно такое, чтобы кто-то бросил беспомощного, раненого человека посреди леса, не помог, не спас, оставил умирать?
– Эй! – хрипнула Анька. – Эй, вы где?
Не было ответа, только заново зарядивший дождь лупил по исковерканной металлической крыше что есть мочи да шумел вдоль дороги темный страшный лес. Анька расплакалась – уже не от боли и не от обиды, а просто потому, что отчетливо осознала: все. Больше уже ничего не будет, ничего не случится. Не станет Виленка путать ее косметику с маминой, не станут водители троллейбусов подмигивать симпатичной табельщице, не достанут они с дядь-Лешей коробку с пластинками с антресолей… Все – это значит все.
– Куда Дозор смотрит, а? Совсем ведьмы распоясались. Ты со мной согласен? А?! Гущин, чего молчишь? А, вижу, вижу. Кровушку унюхал, зубки прорезались, мозг отключился.
Оказывается, в мире все еще существовали веселые голоса. Оказывается, Анька все еще была в состоянии слышать и реагировать.
– Спасите…
– Вот странный ты человек, дамочка! Как же я тебя спасу, когда ты уже практически на том свете, а?!
В поле зрения появилось лицо с восточными чертами. Мужчина озабоченно осмотрел искореженный салон автомобиля.
– Не, тут бесполезно, – заключил он. – Если мы попытаемся разогнуть вот эти железяки – тебе, краля, брюхо порвет окончательно. Гущин, ты же сейчас можешь железяки разогнуть? Только ей это не поможет, согласен? А?! Да убери ты рожу свою от меня! Знал бы ты, нежить, какой ты страшный, когда трансформируешься! Ух!.. Так, фифа, сейчас к тебе обращаюсь. Если помирать совсем не хочется – всего один способ имеется. Правда, у нас лицензии на это нет. Гущин, у тебя же нет на это лицензии, а? Но если ты, красавица, никому не скажешь…
* * *
– Не сопротивляюсь! – произнесла Анна Мельникова, входя в переднюю комнату. – Читай положенную формулу, дозорный! – Она обернулась к Денисову. – Здравствуй, хитрый дедушка!
Федор Кузьмич очумело пялился на молодую вампиршу.
– Ну, чего ты, Светлый Клин? – улыбнулась Анна. – Никак я в твою теорию не вписываюсь? Ну, прости, что разочаровала. Аесарон тут действительно ни при чем. Личные счеты. Это давняя история, а ностальгировать я нынче не настроена. Поверите на слово?
Пока Угорь зачитывал формулу, необходимую для официального ареста Темной, Анна, прищурившись, смотрела на изуродованное тело Матрены. Наконец, когда он завершил ритуал, вампирша с грустью мотнула головой в сторону трупа:
– Старая карга так и не поняла, за что именно. Все прощения просила за то, что посреди леса меня подыхать оставила. Дура!
– А на самом деле? – чужим, глухим голосом спросил участковый милиционер.
– На самом деле-то? – Мельникова рассмеялась. – Вряд ли ты поймешь, что творится в душе девчонки, которая мечтала провести свою первую ночь с любимым мужчиной. Пусть даже считается, что души у таких, как я, нет. У меня был первый и, как потом оказалось, последний шанс заняться любовью, пока я еще оставалась человеком. А она меня этого шанса лишила. Ради Темной побрякушки, изготовленной моей прабабкой. Понимаешь, Светлый, что это такое – так ни разу и не ощутить настоящей мужской ласки? А ведь все было так близко, так возможно…
Уже когда Угорь выводил ее из дома, Федор Кузьмич придержал его за рукав пальто.
– И что с ней теперь будет, Евгений Юрьич?
Оперативник пожал плечами:
– Честное слово, не знаю. На моей практике впервые такое, чтобы вампир, убивший Темную ведьму, пришел сдаваться в Ночной Дозор. Решать не мне. Наши-то, возможно, зачтут ей и явку с повинной, и всякие-разные обстоятельства. А вот как Дневной Дозор отреагирует… В общем, не берусь сказать, что ее ждет.
Участковый помялся.
– Ты, Евгений Юрьич, ежели все-таки надумаешь уезжать в Североморск, загляни перед отъездом, что ли.
– Загляну, Федор Кузьмич, – улыбнулся дозорный. – Я ведь еще про ложку хочу у вас разузнать!
– Ложку? – непонимающе переспросил Денисов.
– Ложку, ложку! Ладно, простите, пора. Нехорошо заставлять даму ждать, верно? А сюда я группу зачистки направлю. Так что не волнуйтесь, никаких следов преступления не останется. Легенду для односельчан сами придумайте – мол, к родственникам уехала Воропаева. Ну или еще что-то.
– Не беспокойся. Занимайся своими делами, а я со своими как-нибудь управлюсь.
– Прощай, хитрый дедушка! – донеслось из палисадника.
– Прощай, красавица.
«Цотон славился хорошими конями: один из них, чалой масти, бежал быстрее горного потока, свергающегося в стремнину; другой был светло-буланой масти, мог обогнать бегущую напрямки лису; третий был белым и мчался, как стремительный блик на шлеме воина из города Солнца…»
Нет, не то! Угорь перелистнул несколько страниц, нашел начало следующей легенды.
«Эсеге Малан вошел в градинку; когда она упала на землю, ее проглотила тринадцатилетняя Мелюк, которая затем родила…»
Не то!
«Государь десяти стран света Гесер-Гарбо-Донруб жил в веселии и радости, пока не появился таинственный один оборотень десятисильного мангуса. И сел Гесер-хан на своего гнедого вещего коня, надел свой темно-синий панцирь цвета сияющей росы и свой шлем, на котором выкованы рядом солнце и луна, вложил в колчан тридцать белых стрел с зазубринами из драгоценного камня и поскакал мимо десяти племен родных, мимо десяти племен диких, мимо десяти племен невидимых…»
Хм… Куда интереснее, но все равно – не то! Было бы, конечно, любопытно ознакомиться с монгольской интерпретацией подвигов Пресветлого Гесера, нынешнего руководителя Ночного Дозора Москвы… если, конечно, в легенде упомянут тот самый Гесер. Но сейчас вовсе не это требовалось Евгению.
Уже решив для себя, что следует перебраться туда, где он будет востребован в качестве самостоятельной боевой единицы с навыками оперативника и следователя, а не в качестве марионетки и безмолвной шахматной фигуры, Угорь неожиданно понял, что решению этому не суждено воплотиться до тех пор, пока он не разберется с одним вопросом. С самым, может быть, важным вопросом, к разгадке которого он когда-либо имел отношение. Сумеречные аномалии – это, безусловно, важно, но ответ уже был найден. Явление Ворожея – это, несомненно, тоже важно, но и тут все понятно. Влияние звуковых волн на психику Иного – проблема сложнейшая и актуальнейшая, но и с ней рано или поздно разберутся. И даже взаимодействием электромагнитных полей с энергией Сумрака есть кому заняться. А вот мелочи, которые не шли у Евгения из головы, похоже, беспокоят исключительно его одного.
Не просто так в свое время Угорь попросил Сибиряка отправить его на стажировку в следственный отдел. Ход мысли следователя основан на тщательном и непредвзятом анализе информации, поступающей от оперативников или собранной самостоятельно. Необходимо из вороха данных выбрать то, что действительно имеет отношение к делу, и всесторонне рассмотреть выбранный факт. Разве не это подразумевал Остыган Сулемхай, когда говорил: «Нужно найти самый главный вопрос – и тогда разгадка приведет к ответам на все прочие!»
В свое время Федор Кузьмич Денисов, задавшись вопросом, когда и с чего именно начались провокации в районе, пришел к выводам, которые Евгению и не снились, и выстроил цепочку событий, которые невозможно было связать друг с другом, не найдя ответа на тот самый, правильный, главный вопрос.
Так что опыт проведения следственных мероприятий был Евгению необходим и сам по себе. Но не это стало причиной просьбы о стажировке в другом отделе. Там, как надеялся оперативник, он сможет быть в курсе событий – как продвигаются дела с поиском Хозяина, какие версии о причинах возникновения в тайге тайной общины рассматриваются, сколько всего информации вообще удалось собрать о личности Каскета. Преступник и его мотивы – вот что больше всего интересовало Евгения. По мнению Остыгана, выходило, что вопрос «для чего была создана община» – не самый главный. Угорь попробовал зайти с другой стороны: почему община была создана именно сейчас? Что мешало Каскету организовать ее сто лет назад? Или двести? Или пятьсот? Или, наоборот, в следующем тысячелетии?
Дозорный не знал, может ли данный вопрос претендовать на роль главного, но был крайне удивлен, когда выяснил, что в следственном отделе этот аспект вообще не рассматривается. Есть факт: кто-то организовал что-то типа секты, с непременным поклонением создателю, с неясными целями, с угрозой благополучию законопослушных Иных. Секта разогнана, виновник скрылся. В общем, все как в случае с разогнанным Конклавом ведьм и его исчезнувшей главой. Только предназначение Конклава очевидно. А предназначение «магического совхоза»? Всего лишь претящая логике общность обычных людей и Иных разных оттенков?
Угорь считал, что корни следует искать в прошлом Каскета. А с этим как раз возникли проблемы – информация о Сыне Великого Дога практически отсутствовала. И ладно бы только в архивах Ночного Дозора! Может, сыночек был паинькой и все эти столетия вел себя настолько в рамках Великого Договора, что его имени ни разу не довелось фигурировать в отчетах и сводках. Но отсутствие упоминаний в легендах и мифах – это же вообще нонсенс! Колдун невероятной силы, а народная молва его игнорировала? Трудно поверить. Как трудно поверить и в то, что ни в одной сказке не упомянуто, как и когда мог погибнуть его отец, Первый Шаман.
Казалось, искомое уже было в руках – когда Артем Бурнатов, вернувшись после нейтрализации ведьмы-нарушительницы, подарил Евгению потрепанный томик бурятских легенд. По его словам, там упоминался Дог, и у дозорного имелись все основания подозревать, что не просто так этот сборник сказок стоял у пойманной ведьмы на одной полочке с травниками и сонниками, не просто так был украден из его палаты. Старшим магам не было никакого дела до пропажи. У них сам Хозяин общины из-под носа исчез, о какой книжке может идти речь?! Угорь же считал, что два этих события могут быть связаны. Вот только как?
Конечно, было похоже, что преступник попросту стащил улику. Но разве это не глупо? Сборник сказок когда-то давно продавался в книжных магазинах. Следовательно, раздобыть другой экземпляр не должно составить особого труда. Надеялся, что о такой мелочи забудут? Надежда на самом деле оправданная – если бы Угорь не интересовался этим вопросом сверх всякой меры, он бы давно уже забыл про презент Бурнатова.
Значит, нужно было достать другой экземпляр и попытаться определить, что же так встревожило преступника, что насторожило, что спровоцировало на кражу непосредственно перед побегом? Не ностальгия же по прежним временам! И вот тут Евгений столкнулся с проблемой. Тираж книги, каким бы он ни был приличным, оказался давным-давно распродан. В городских библиотеках Томска это издание отсутствовало. В архиве областного Ночного Дозора – тоже. Помня слова Бурнатова о том, что в новосибирском архиве данный сборник имеется, Угорь направил туда официальный запрос. Книга, конечно, не исторический документ, не секретная информация и не артефакт, однако бюрократические штучки не позволяли стороннему сотруднику просто так прийти в архив и «взять почитать» что угодно, словно в обычном читальном зале. Пока же, чтобы не тратить время, Угорь принялся изучать близкие эпосы. Не секрет, что в авторских сказках попадаются повторяющиеся мотивы и сюжеты. Например, в одной европейской сказке вздорная старуха возжелала стать не Владычицей морскою, а папой Римским, за что и поплатилась. Аналогично и в фольклоре разных народов, особенно если народы эти – географические соседи. В бурятских легендах могли присутствовать отголоски и кетской, и монгольской мифологии. А если предположить, что и в монгольском эпосе имеются отсылки к приключениям героев кетских мифов?
Вот по этой причине Угорь сейчас и штудировал истории о ламах, тридцати трех тэнгриях, Гесере-Гарбо-Донрубе и небесной белой деве Арье-Аламкари.
«Старый, как байкальские горы, шаман Дансаран-Гэлэг, к которому ходили за советом ламы, скорбел возле изумрудной гробницы Асимары, обретшей святость Будды, когда его потревожил Джалим-хоса.
– Прости, учитель, я подвел тебя! – воскликнул Джалим-хоса, падая в ноги старику…»
Дозорный вздохнул. Вряд ли когда-нибудь в легендах появятся строки о том, как стоял участковый Денисов над телом «обретшей святость Будды», то есть покинувшей этот мир, Матрены Воропаевой и как хотелось Евгению в этот момент упасть в ноги и воскликнуть: «Прости, учитель, я подвел тебя!» Не появятся – потому что глупость это и неправда. Не был Денисов наставником Евгения. Не сделал дозорный ничего такого, о чем можно было бы сказать – подвел. Он выполнял свою работу, которая как раз и заключалась в поиске и учете незарегистрированных Иных на вверенной территории. Разве Федор Кузьмич просил его сохранить тайну ведьмы, прячущейся от возмездия? Нет. Тогда почему же Евгению было так плохо в тот момент, почему ощущал виноватым себя, почему хотелось просить прощения у пожилого деревенского мага? Нет, он не падал в ноги Денисову, но он принялся оправдываться, будто действительно была какая-то его вина в произошедшем.
Почему Денисов так переживал из-за смерти Темной? Уж точно не из-за того, что испытывал симпатии. Просто потому, что не справился с возложенными на себя обязанностями по защите? Но ведь она – ведьма! Ее гибель – не повод для сожалений и уж тем более страданий. Погибла – туда ей и дорога! Слишком много чести – защищать таких.
С другой стороны… Разве сам Евгений не спасал ведьмака Харламова из районного Дневного Дозора, когда на того накинулся рой нетопырей? Разве не закрывал своей спиной низших Темных, когда из дремучей тайги на лагерь надвигалась тень Ворожея? Разве не готов был до последнего защищать дом Николая Крюкова, когда в окрестностях вдруг обнаружилась «миграция гагар»? Разве не ради всех без разбору Иных вызвался добровольцем для экспериментов в ИКЭМе?
Угорь вздрогнул. Отголосок какого-то воспоминания коснулся его сознания. Когда и по какому поводу он недавно уже вспоминал поляну с палатками геологов-оборотней и противостояние возле Загарино? Почему это связано с ИКЭМом?
А вот почему. Они тогда с Герычем разговорились о сотрудничестве и взаимодействии Светлых и Темных. Жутко скалящийся от нервного тика маг утверждал, что такое сотрудничество возможно только под принуждением. А Угорь считал, что иногда и сторонние обстоятельства заставляют объединиться непримиримых противников. Что же было общего в тех случаях, о которых вспомнилось Евгению? Парящий орел – вот что было общим!
Оперативник подскочил со своего места, каким-то нелепым, судорожным движением провел ладонью по внезапно выступившей на лбу испарине. Вот ведь гад! Он же все время наблюдал за совместными усилиями двух Дозоров! Не суть важно, чем именно занимались Светлые и Темные в тот момент. Важно, что они делали это вместе, по доброй воле или в силу обстоятельств. Сам Хозяин общины, паря в образе орла и с высоты следя за возней внизу, хотел в чем-то убедиться? Или участникам того или иного события хотел при случае доказать, что подобное объединение возможно, что в действиях самого Каскета нет ничего противозаконного и претящего внутренней, моральной организации любого Иного? И тогда собранные на лечение шаманы и маги совершенно разных оттенков и уровней Силы, которым досталось во время штурма общины, – это еще одна ступенька, еще один кусочек мозаики, еще один элемент в череде экспериментов любопытного древнего Иного. Еще одно доказательство того, что структура, подобная «магическому совхозу», не только в теории возможна, но и в реальности вполне жизнеспособна!
Но стоит ли за этим что-то еще, кроме любопытства? Какую глобальную цель преследовал Хозяин, начав с небольшой тайной общины и с наблюдения за тотальным сотрудничеством в одном маленьком таежном районе? Всеобщее объединение Иных? Ликвидация Дозоров и Великого Договора? Поголовное «осерение» Светлых и Темных?
Зачем?! Чтобы прекратить извечную войну? Или чтобы… быть Хозяином для всех Иных? Хотя одно другому, конечно, не помеха.
Возможно, как раз сейчас Каскет готовится к следующему этапу своего эксперимента. И это будет не община и не звуковая атака, а что-то совсем новое, непредсказуемое. Значит, некогда ждать сборник сказок. Нужно думать и искать прямо сейчас.
Он снял трубку с аппарата, мимоходом запустив заклинание в вечно перекручивающийся телефонный шнур; узлы и кольца сами собой размотались.
– Дежурный Гущин! – прошипело на том конце провода, и оперативник поморщился. Лучше бы сегодня дежурил ведьмак, поскольку с вампиром общаться ну вот совершенно не хотелось.
– Угорь, – сухо представился Евгений. – Мне нужна информация о Высших Темных шаманах, проживавших на территории Сибири…
– Химригон! – отозвался удивленный вампир Гущин.
– …за всю историю, – закончил Угорь.
– И не сосчитать! – самодовольно хмыкнув, ответил Темный.
«Все-то вы любите похвастаться! – мрачно подумал Евгений. – Мы такие, мы сякие, а как до дела доходит – так тут же пеняете на численное превосходство Высших Светлых!»
– Сосчитали. Наверняка ведь сосчитали, а, Гущин? Не могли не сосчитать.
– А тебе зачем? – насторожился вампир, и Евгений почувствовал, как через телефонный провод к нему подползает что-то тонкое, липкое и мерзкое, словно крысиный язычок. Стряхнув с трубки дуболомную попытку вампира проникнуть в мысли, Угорь ответил:
– Спрашиваю – значит надо. Информация ведь не закрытая? Просто мне нужно будет до нашего архива в Томске дозваниваться, данные запрашивать… а у вас наверняка все под рукой. Небось наизусть все сумеречные имена вызубрили?
Гущин снова хмыкнул.
– А ты дозвонись, Светлый, запроси данные-то! – посоветовал он язвительно. – Что это я буду за вас вашу работу выполнять?
– Хорошо, – вздохнул Евгений. – Если Аесарон попросит тебя передать мне какую-то информацию по данному поводу – ты уж изволь перезвонить мне, не сочти за труд.
– Аесарон? – с недоумением переспросил вампир. – А почему он может меня об этом попросить?
– А потому что ты сейчас обязательно доложишь ему о таком странном моем звонке, верно? Ну, бывай, Гущин. До связи!
Евгений несколько раз постучал по клавишам отбоя и набрал другой номер.
– Оперативный дежурный! – мурлыкнул в хрипящей помехами трубке хитрый кот Богданов.
– Привет, Сашка! Скажи, сколько на территории Сибири Высших шаманов?
– Двое, – немедленно ответил Богданов. – У Темных – Химригон, у нас – Дансаран-Гэлэг.
– Он что, жив?! – изумился Угорь, который полчаса назад видел это имя в монгольских легендах.
– А куда ж он денется? Живет в своем дацане на берегу Байкала… Привет, кстати. Для чего они тебе понадобились?
– Погоди, не сбивай меня. А за всю историю? Меня только Темные интересуют.
Богданов присвистнул:
– Да многовато за всю историю-то… – И тут же, без паузы и без запинок, он начал перечислять, будто читал с листка: – Дог, Моргон, Бохоли-Хара, Дамба-Бакши, Цаган-Эбугун…
– Стоп! Понял. Действительно, многовато. А Великим только Дог считается?
– Ну да, – подумав, отозвался Александр. – Западнее и южнее я и других Великих знаю, а вот чтобы прямо в Сибири… А тебе зачем?
– Погоди! Все потом. Слу-уушай, а скажи, пожалуйста, среди Высших были такие, которые пытались объединиться со Светлыми?
– Ну, ты даешь! Это в архивах покопаться надо. Думаю, такие случаи бывали. В старину же шаманы редко жили сами по себе. Пока силы и опыта набирались – обитали в основном в одиночестве, в тайге, в горах или в тундре. А как достигали определенного уровня, примыкали либо к племени, либо к войску какого-нибудь князя. Ну и становились советниками вождя или нойона. Объединением племен еще отец Чингисхана начал заниматься, знаешь? А какое государство потом сам Чингисхан построил – не мне тебе рассказывать, в школе небось учил.
– Историю я знаю прекрасно. Сам недавно Чингисхана в пример приводил, но… Он же не был Иным!
– Не-ет, он людей объединял, конечно. Вернее, целые племена – татарские, монгольские, бурятские. А практически у каждого племени был свой шаман. Где-то Светлый, где-то Темный. Ну, вот и приходилось им, наверное, заключать между собой союз. Куда деваться-то? Попробуй-ка шепни своему князю, что подчиняться Чингисхану не нужно – тут, пожалуй, и без князя останешься, и без племени, и без собственной головы. Вот и мирились с неприятным соседством.
– Логично. – Руки у Евгения начали подрагивать. Ну надо же! Ведь действительно он совсем недавно Герычу про хана Темуджина рассказывал, а самого очевидного вывода, вытекающего из истории, не сделал! – Ты ведь это не сам придумал, Саш?
– Ты про что?
– Про объединение племен вместе с Темными и Светлыми шаманами.
– Да ну тебя! – обиделся Богданов.
– Большое спасибо, дружище! Очень помог. И еще больше поможешь, если назовешь мне кого-нибудь, кто хорошо знаком с бурятскими сказками.
Сашка хохотнул.
– Подскажу! – мстительно заявил он. – У Темных тремя областями руководит один бурят – большо-ой любитель кино и сказок.
– Сволочь ты! – беззлобно, но от души сказал Угорь, затем добавил: – С Аесароном я и так свяжусь.
– Э! – забеспокоился Богданов. – Зачем с Аесароном? Ты чего там задумал-то?!
– Ничего. Все нормально. До связи!
Евгений вытащил из внутреннего кармана пиджака записную книжку, нашел нужный номер.
– Оперативный дежурный!
– Руководитель районного отделения Ночного Дозора Томской области Евгений Угорь. Скажите, могу я сейчас как-то связаться с Артемом Бурнатовым?
– Подождите минуту, я попробую переключить ваш звонок.
Пока сотрудник североморского Дозора нажимал кнопки на селекторе, Евгений накручивал недавно распутанный провод на палец и задумчиво пялился в столешницу. Вон оно как, значит. Значит, Чингисхан…
В ухо грянула «Тройка» Георгия Свиридова из фильма «Метель».
– Алло? – едва пробился сквозь музыку растерянный голос Артема.
– Ты что, на концерте?! – спросил Угорь, недоумевая, как мог оперативный дежурный переключить звонок в зал, где играет настоящий оркестр.
– Евгений Юрьевич? Ой… Здрасьте! Нет, в комнате отдыха. Это мы тут репетируем! Новый год же скоро, мы с ребятами в свободное от смен время…
– Ни хрена себе у вас там ребята! – буркнул несколько ошеломленный ответом Угорь и пожаловался: – Хочу к вам. Вот теперь точно хочу. После Свиридова – однозначно. Возьмите меня к себе – я на гармошке умею!
– Приезжайте! – немедленно откликнулся молодой маг, и по его голосу чувствовалось, что улыбается при этом он во все тридцать два.
– Погоди, я тут одно дело закончу, куплю гармошку – и вперед! – Угорь переждал особенно громкий музыкальный пассаж. – Ладно, шутки в сторону. Артем, помощь твоя требуется. Ты ведь говорил, что заглядывал в тот сборник бурятских сказок? Ну, раз видел, что там Дог упоминается, значит, заглядывал. Вспомни, пожалуйста, о ком там еще шла речь?
– Да я толком не вчитывался, Евгений Юрьевич. Там кто-то призывал Дога, чтобы тот помог Пляшущему шаману.
– В смысле, помог плясать? Или кто-то вызывал дух Дога, пока шаман камлал?
– Там длинная история. – Артем вздохнул и, как Евгению показалось, с сожалением оглянулся на репетирующих ребят. – В общем, там в начале сказки один шаман заставил другого плясать на скале тысячу лет, пока не сотрется либо камень, либо ноги шамана.
– Потрясающе! И что было дальше?
– Ну, другие шаманы раз за разом пытались беднягу освободить. А злодей приходил и расправлялся с любым посягнувшим на его жертву. А последний, про кого в сказке говорилось, воззвал к Догу – дескать, приди, помоги Пляшущему шаману, ты один в состоянии одолеть злодея!
– И что? Пришел Дог?
– Нет, сказка трагично закончилась.
Оркестр на заднем плане перешел к «Вальсу» из той же «Метели». Интересно, сколько же там музыкантов и, как следствие, инструментов? Не может же быть в Североморске больше двух десятков Светлых Иных? Даже если вдруг и есть – не все же из них профессионально увлечены музыкой? Тогда откуда такой мощный звук? Волонтеров из числа обычных людей набрали? Или там всего два-три сменившихся с дежурства оперативника, которые дирижируют зависшими в воздухе скрипками, альтами, виолончелями и всякими-разными духовыми? А что, вон Михальчук, по показаниям свидетелей, именно так свою симфонию и записывал на пленку. Его жена Алена накачивала инструменты магией, а Михальчук управлял звучанием оркестра невидимок.
– Так, Артем, теперь, пожалуйста, напряги свою светлую голову. Как звали всех персонажей? И самое главное – как звали негодяя?
– Евгений Юрьевич! – с укором проговорил молодой оперативник. – Там старинные бурятские имена вообще-то. Я их читал-то с трудом, да мельком, а уж запомнить…
Угорь, жалея, что не дослушал Сашку Богданова, по памяти начал перечислять:
– Цаган-Эбугун.
– Нет.
– Дамба-Бакши.
– Нет.
– Бохоли-Хара.
– Да! Точно! Бохоли-Хара!
– Та-ак, – удовлетворенно протянул Угорь. – Значит, нашего злодея звали…
– Нет! – перебил музыкант. – Бохоли-Хара – это как раз жертва! Пляшущий шаман.
– Да не может быть! – пробормотал Евгений. – Артем, ты ничего не путаешь?
– Точно, точно!
Как говорят в деревнях, с ума можно рехнуться. А теперь давайте угадаем с трех раз, какого уровня должен быть Иной, чтобы заставить Высшего Темного шамана плясать на скале!
– Артем, а как же звали негодяя?
– Не помню, честное слово, – признался расстроенный Бурнатов. – А хотя… Погодите, а его имени там вообще не называлось! В сказке было просто – Черный бурлящий господин! Или нет… клокочущий! Да, точно!
– Как?!
– Черный клокочущий господин… – неуверенно повторил Артем. – Как-то так.
– Ну, спасибо, дружище. Дал ты мне пищу для размышлений. Счастливо!
– До свидания, Евгений Юрьевич!
Стоило повесить трубку – тренькнул звонок.
– Угорь у аппарата!
– Женька!!! Здоро́во!!! Куда пропал, а?
Евгений возвел очи горе.
– Добрый день, Аесарон! – вежливо сказал он в трубку.
– Мне тут передали, что тебе моя услуга требуется, а? – запросто, без каких-либо вкрадчивых интонаций, спросил Аесарон.
– Не услуга, – аккуратно поправил Угорь, зная, чем обычно заканчиваются услуги, оказанные Темными. – А вот добровольная помощь со стороны Дневного Дозора мне бы не помешала.
– Хитрый какой! – захихикал глава Темных Томской и еще двух сопредельных областей. – Научился, набрался опыта, осторожным стал! А?! Ладно, добровольная так добровольная. Спрашивай.
Евгений пару секунд подумал и задал вовсе не тот вопрос, который изначально планировал.
– Скажи, Аесарон, кто был приближенным шаманом Чингисхана?
– Тэб Тэнгри.
– Что с ним стало?
– Убит братом.
– Хм… А кто был, допустим, главным шаманом при хане Батые?
– Верховным шаманом, – поправил Аесарон, которому тема разговора явно понравилась. – Гокчу его звали.
– А, например, при хане Узбеке?
– А при Узбек-хане в Монгольском государстве был принят ислам. Шаманы… оказались в опале. Кого казнили, кто сбежал.
– Хорошо, зайдем с другой стороны.
– Зайдем! – согласился руководитель Дневного Дозора.
– Чьим шаманом был Моргон?
– Тохтамыша, – охотно ответил Аесарон.
– А Бохоли-Хара?
– Когда Тохтамыш отправился в Тайбугинский юрт, прихватив с собой Моргона, Бохоли-Хара остался при темнике Едигее.
– И что с ним стало потом?
– Женьк, а что это за экзамен такой интересный, а? Ты меня в какой университет принимаешь сейчас? Хоть намекни! А?!
– Аесарон, поверь, у меня сейчас голова пухнет от имен, мне не до шуток, – устало проговорил Угорь. – Много ли еще Высших Темных шаманов было во времена Золотой Орды?
– Много, Жень, много. За всю историю можно насчитать больше пяти десятков ханов и беклярбеков, и у каждого был свой верховный шаман, а то и не один. В том смысле, что одного шамана могли поменять на другого, другого на третьего и так далее. Сам понимаешь, каждый стремился быть поближе к владыке, так что недостатка в кандидатах не ощущалось. – Аесарон засмеялся. – Столько лет прошло – а ничего ведь не изменилось, а?
– Скажи, Аесарон, а были ли среди кандидатов Великие?
– Жень, ты всерьез считаешь, что я не копал в этом направлении? Да как только речь о Хозяине общины зашла – сразу и начал освежать в памяти всю историю.
– И что же удалось накопать? – терпеливо спросил Угорь.
– Ничего. Не было ни одного Великого Темного.
– Ну как же? – усмехнулся Евгений. – Дог-то был!
– А кто тебе сказал, – с хитринкой в голосе поинтересовался Аесарон, – что Дог был Темным?
Угорь натуральным образом поперхнулся. Да, действительно, год назад он так и не смог найти в легендах определенного указания на цвет Первого Шамана. Его деяния были настолько разнообразными и неоднозначными (во всяком случае, в глазах людей, записавших легенды), что сказать наверняка Евгений бы поостерегся.
– Ты чего замолчал? Все узнал, что хотел, а?
– Еще два вопроса, Аесарон, – справился с эмоциями руководитель районного Ночного Дозора. – Если позволишь, конечно.
– Валяй!
– Как погиб Дог?
– Вот чего не знаю, того не знаю! Видно, не сдать мне экзамен, а?
– Ладно. А кто такой Черный клокочущий господин, который заставил верховного шамана Бохоли-Хару, Высшего Темного, плясать на скале?
– Откуда про него знаешь? – как-то сразу напрягся глава Дневного Дозора.
– В бурятской сказке о нем говорится.
– В сказках много чего говорится. Я и такие читал, где сказано, что это Бохоли-Хара кого-то плясать заставил, а не наоборот. А еще другие читал, в которых точно указано, что за скала, где находится. Три самых точных и самых разных места в трех разных концах Бурятии! Каково, а?! Дескать, до сих пор там Пляшущий шаман бьет колотушкой в бубен и притопывает. Вот только ни на одной из трех скал нет Пляшущего шамана. Я лично проверил. Так что враки это все!
– А у Черного клокочущего господина есть какое-нибудь другое имя? На сумеречное даже не надеюсь, но хотя бы человеческое – кетское, монгольское или бурятское?
Аесарон помолчал.
– Нет имени, Жень. Перевести на бурятский я тебе, конечно, могу. Хара баргыя тоен – так это звучит в сказках, которые на родном языке. Только это ничего тебе не даст. Ну, – совсем другим, приподнятым тоном проговорил Высший Темный маг, – ты закончил? А?!
– Закончил, Аесарон. Спасибо за ответы. Надеюсь, Ночной Дозор ничего тебе не должен?
– Ночной Дозор? – удивился руководитель Темных. – А разве ты не для себя спрашивал? Не как частное лицо, а? Расслабься, никаких претензий я к тебе не имею.
Евгений не соврал – его мозг действительно закипал, пытаясь усвоить, структурировать и проанализировать информацию. Почему он так тянул? Почему раньше не подал запрос в новосибирский архив? Может, если бы он сам прочитал тот сборник, многое стало бы ясно? Ведь Артем всего лишь пролистал сказки, а не изучал, как привык это делать Угорь. Ох, как много всего требовалось узнать!
Тяжко, в несколько приемов вдохнув и шумно выдохнув, он набрал еще один номер.
– Здравствуйте, Федор Кузьмич! Рад, что застал вас на работе. Не отвлекаю?
– Лимит происшествий в нашем сонном муравейнике исчерпан до Нового года, Евгений Юрьич. Тишь да гладь. Сижу, тараканов пересчитываю.
– У вас в кабинете нет тараканов!
– А я с собой принес! Шучу, шучу, Евгений Юрьич. А то ить обратно подумаешь о старике невесть что.
Трудно давался непринужденный разговор руководителю отделения – недавние мысли о том, что он подвел участкового, все еще давали о себе знать. Но обратиться, по сути, было больше не к кому.
– Федор Кузьмич, мне Остыган Сулемхай посоветовал найти главный вопрос. Помните, я вам рассказывал?
– Энто хороший совет, – подтвердил Денисов.
– Я сегодня со многими беседовал. Много новой информации получил. Часть из нее ценности никакой не имеет – ну, разве что заполнил пробелы в образовании. Другая же часть требует осмысления. Поможете?
– Отчего же не помочь? – раздумчиво протянул пожилой маг. – Давай попробуем.
Евгений пересказал ему все, что узнал за сегодняшний день. Прибавил то, до чего дошел сам. Обозначил все слабые места, все то, что его беспокоило. Денисов некоторое время сопел в трубку, мысленно перерабатывая такой массив. Затем медленно, с растяжечкой, заговорил:
– Ну, давай загибать пальцы. Первый. Ты помнишь ли, друг мой ситный, как мы гадали в штабной палатке, кто может скрываться в Загарино?
– Помню, Федор Кузьмич.
– Я ишшо спросил Сибиряка, уж не Дог ли сидит за магическим щитом, а он мне ответил: «Мы предполагаем, что там один из его сыновей». Почему они энто предположили? На какой основе сделали выводы? – Денисов посопел еще. – Может, скажут, может, нет. Поди разбери энтих Высших… Но раз вывод сделан – стало быть, имелась и зацепка. Какая? Надо понять. Второй палец: может, ты и прав, и энтот Клокочущий господин застал момент основания большого государства. Сперва племена насильно объединили, смешали в кучу людей и Иных всех мастей – Каскет в своем «совхозе» аккурат с энтого и начал. Потом Чингисхан присоединял уже не просто племена, а цельные народы. И что получилось? А получилось, что татаро-монголы прошли всю Азию, всю Европу и шлемами воду в Атлантическом океане зачерпнули. Значит, делаем предположение, что Клокочущий был поблизости, когда Орда достигла своего расцвета, потом долгое время отсутствовал и вернулся к тому времени, когда Тохтамыш перебрался в Тайбугинский юрт, а Бохоли-Хара находился при Едигее. Для ровного счета возьмем годы от тыща двести пятидесятого до тыща четырехсотого. И где же энто он мог находиться цельных сто пятьдесят лет?
Вопрос был с подначкой, Евгений даже рассердился на секунду. Да где угодно мог находиться этот Клокочущий! Хоть в Хорезме, хоть в Багдаде, хоть в гостях у китайских императоров! Потом он застыл, наткнувшись на такую очевидную мысль, что аж дух захватило. Между столицей Монгольского государства и Европой лежали тысячи и тысячи километров. Велика земля, которая ныне считается русской!
– Возможно, я не те легенды и мифы изучал? – ворчливо проговорил Евгений. – Возможно, мне стоило вспомнить про Калина-царя и русских богатырей?
– Есть такая вероятность, р-руководитель! – усмехнулся Денисов. – Фактов у нас никаких не имеется, но по годам все замечательно сходится. Например, находился он при войске Мамая, а как Куликовская битва случилась – решил обратно вернуться. В родных краях его никто не знал, никто не помнил, забыли за сто пятьдесят лет, оттого и прозвали его не местным именем, не Клокочущим шаманом, например, а Клокочущим господином. Господином, ты заметь! То бишь Хозяином.
– А ведь есть одно доказательство, Федор Кузьмич, – подрагивая от нервного возбуждения, медленно произнес Евгений. – Оно, конечно, косвенное, но… Мне не давало покоя, почему это сын кетского шамана, остяк по происхождению, там, в общине, в Сумраке, строил себе не гигантскую юрту из драгоценных камней, не дворец, не дацан, не пагоду, а русский терем? Да он просто насмотрелся на такие терема, пока Мамаево войско по Руси шастало!
Участковый на том конце провода удовлетворенно крякнул.
– Отседова можно, кстати говоря, сделать вывод, почему у наших Высших возникла догадка о личности Хозяина. Что сам Сибиряк мог в Куликовской битве участвовать – энто вряд ли. Мал слишком был, а то и вовсе не родился. Но ить мог же его наставник или просто старший товарищ скинуть ему мысленный образ, слепок ауры колдуна, который при чужом войске в тот исторический момент был? Я Катьке своей фотографию Гитлера, ирода проклятого, показывал, когда она мала была. Вот, говорю, смотри и запоминай, кто на родину твою посягнул, кто миллионы людей на смерть, горе и разруху обрек… И Данилке, как подрастет, тоже покажу. В общем, мог Сибиряк энтот образ запомнить и признать как-то в нынешнем Хозяине тогдашнего колдуна.
– Это все, конечно, прекрасно, Федор Кузьмич, вот только все равно не дает ответа на вопрос, почему Каскет решил организовать общину именно сейчас. Что стало поводом, причиной? Для чего ему понадобилось заняться всеобщим объединением не сто лет назад и не сто лет спустя, а в прошлом году? Что изменилось, исчезло или появилось? Что его перестало устраивать или что вынудило пойти на такой шаг?
– Тут ты прав, Евгений Юрьич. У всего должна быть причина. – Участковый помолчал, и Евгению представилось, как он, сидя за столом, трет свой лоб, шевелит раздумчиво густыми седыми бровями, таращится в никуда, сопоставляя имеющиеся данные, сводя воедино известные факты и зыбкие предположения. – Нет, Евгений Юрьич, не выходит у меня. То ли мало информации у нас с тобой, то ли не тот вопрос мы себе задаем.
Угорь не то чтобы расстроился, не то чтобы обиделся, но распереживался: на его взгляд, вопрос «почему именно сейчас» как нельзя лучше подходил на роль главного. Ответишь на него – и все остальное мгновенно станет ясно!
– Я покумекаю ишшо, – заверил его Денисов. – Ну и вапче – в таких делах спешить никак нельзя. Придумаю что – перезвоню.
Попрощавшись с милиционером из Светлого Клина, Евгений покачался на стуле, обхватив голову руками. Ну и денек! Легко сказать – спешить никак нельзя! Тут, пожалуй, не пошевелишься – враг нанесет новый удар. На непредвиденном направлении.
Интересно, а за что Клокочущий заставил беднягу плясать на скале? За то, что тот не пожелал освободить место верховного шамана при тогдашнем повелителе? Или причиной наказания стало что-то другое?
Легенды и мифы, передаваемые людьми из уст в уста, из поколения в поколение, и так-то изрядно приукрашивали события, а со временем еще и обрастали поистине сказочными подробностями. Примерно то же происходит сейчас со слухами и сплетнями. Флюиды в этой стране такие, что ли?
Какой неправдоподобной мощью должно обладать заклинание, рассчитанное на тысячу лет?! Сколько Силы было вбухано в него… ради чего? Ну, обратил бы Великий провинившегося Высшего в камень – чего проще? Развеял бы в Сумраке, уничтожил раз и навсегда – но нет! Ему было важно не просто победить, не просто наказать, но и вдоволь поизмываться. Тысяча лет, подумать только! «Пока не сотрутся либо камни, либо ноги…» Ладно, чего уж там, ноги-то сотрутся куда раньше. Может, лет пятьдесят-сто и продержался тот шаман на накопленной Силе, а может, только в легенде тысячелетие и упомянуто, а на самом деле Черный клокочущий господин имел в виду двадцать четыре года или тридцать три…
Евгений расцепил руки и выпрямился. Ничего подобного.
Аесарон обмолвился, что лично проверил все три скалы, упомянутые в разных сказках. Проверил. Лично. Значит, не подвергает сомнению срок наказания. Значит, пытался найти несчастного и… И что? Освободить? Спасти? Или просто убедиться в его существовании?
Глава Темных в означенных местах никого не нашел. Означало ли это, что легенды все же лгут? Или срок наказания благополучно истек? Или не благополучно, а просто Пляшущий шаман развоплотился от истощения? Или заклятье удалось кому-то снять?
Или Аесарон не там искал?
* * *
На всякий случай Евгений еще раз оглянулся и посмотрел сквозь Сумрак. Проступила радужная пленка нескольких охранных сфер, защищающих от проникновения в кабинет руководителя Ночного Дозора. Вспыхнули светлячки служебных заклятий, наложенных на сейф и ящик стола. Заискрились по периметру прямоугольники окна и двери. Все в порядке, можно спокойно отправляться в патруль.
Угорь отвернулся, спустился по ступенькам крыльца и мгновенно почуял сильного Иного, который пока был далековато, но направлялся явно в эту сторону. Сжав в кармане пальто боевой жезл, оперативник решил не заставлять гостя ждать и пошагал навстречу. Сыпал легкий снежок, морозило, фонари утаптывали ярким электрическим светом проезжую часть и невольно рождали за сугробами вдоль обочин непроглядно черную, густую, лениво шевелящуюся тень.
«Полутона, полутона… – размышлял Угорь, шагая вперед. – Как бы Федору Кузьмичу понравилась такая иллюстрация? Вот она – прямая и светлая дорога, и я по ней иду, потому что так удобно и целесообразно. А кому-то нравится подслеповато щуриться, шарахаться по неосвещенным подворотням, копаться во мраке, ему именно там комфортно. И встречаемся мы только тогда, когда один из нас пересекает границу света и тени. Или, говоря более пафосно, границу Света и Тьмы. Но самое смешное и непостижимое, что я на этой дороге – как на ладони. Почему же тот, кто идет во мраке, не виден мне так же хорошо, как я ему?»
– Ночной Дозор! Назовитесь и предъявите регистрационную метку!
Фигура в объемных одеждах шагнула в круг, очерченный фонарем, будто циркулем.
– Остыган?
– Флегонт Бочкин, Иной, Темный. Это хорошо, что я тебя встретил. Евгений Угорь, мне нужно передать тебе одну вещь.
Евгений чуть не попятился.
– Дежавю какое-то, честное слово!
В памяти еще слишком свежи и отчетливы были эпизоды годичной давности: вот он конфискует «Всадника в красном» у спешащего на аэровокзал Остыгана Сулемхая; вот Анна Мельникова несколько часов водит его за собою по городу; вот сквозной пролом в глинобитной стене его прежнего кабинета… вот звонит Аесарон и сообщает о найденном сейфе… И тут же воспоминания куда более свежие: Денисов, стоя на крутом берегу реки, протягивает «Всадника в красном» еле живому, ползущему на четвереньках Ворожею…
– Тебе нужна.
Угорь вгляделся. Откуда-то из складок объемного, бесформенного одеяния Темный шаман вынул книгу. Бурятские сказки. Евгений медленно поднял глаза на Остыгана.
– Значит, это вы ее взяли из палаты?
Шаман отрицательно покачал головой.
– Все мы догадываемся, кто взял. Раз взял – не вернет. Я знал, у кого есть. Пришел, попросил. Привез тебе. Не та, другая, но такая же. Надо будет вернуть.
Теперь Евгений и сам разглядел, что книга – другая. Та была истрепана так, словно ее читали на ночь не одному поколению детей и внуков. Хотя дозорный был уверен, что читали ее по другому поводу. С этой же обращались куда бережнее.
– Что я должен вам за нее? – нейтральным голосом спросил он.
– Ничего.
– Жест доброй воли? – усмехнулся Угорь. – Сегодня все Темные отчего-то добрые, сговорчивые и услужливые. Может, кто-то артефакт задействовал, а я и не почувствовал? Реморализовал всю Томскую область, а я и не в курсе! Надо будет к Качашкину зайти, попросить у него безвозмездное разрешение на внеплановое Светлое воздействие степени эдак третьей. Как думаете, Флегонт, пойдет он мне навстречу?
– Ты по-прежнему говоришь много ненужных слов, – упрекнул старый шаман и сокрушенно покачал головой, опуская руку с книгой. – Не нужна? Зря привез?
– Да в том-то и дело, что нужна. Завтра-послезавтра мне, может, из Новосибирска этот сборник пришлют. Невелика задержка, конечно, однако времени терять не хочется.
– Возьми, – снова протянул томик Остыган Сулемхай.
– У тебя нет власти надо мной… – виновато забормотал дозорный, принимая вещь из рук Темного.
Шаман снисходительно улыбнулся и, вынув из кармана уже дымящуюся тонкую трубку, втянул и выпустил в морозный воздух горький дым. Евгений машинально хлопнул себя по карману в поисках сигарет и призадумался. Он не помнил, когда в последний раз курил. Может, он давным-давно уже бросил – и не заметил? Или запамятовал?
Взвесив сборник на ладони, он вежливо кивнул Остыгану:
– Спасибо. Я запомню этот жест. Верну в целости и сохранности. Флегонт, а кто надоумил, что нужно привезти мне эти сказки?
Шаман хитро покосился и снова сделал затяжку.
– Духи, – коротко ответил он и, не прощаясь, шагнул в темноту.
* * *
Безусловно, страшно хотелось вернуться в кабинет. То, о чем он мечтал и из-за отсутствия чего страдал не первый день, а сегодня особенно, наконец-то было в руках. Ну, вернее, не в руках, а под пальто, надежно скрытое от посторонних глаз и намертво приклеенное к Евгению заклинанием. Однако в каком бы статусе теперь ни числилось районное отделение, работу следовало выполнять в соответствии с представлениями о служебных обязанностях. Полагается по инструкции патрулировать вечерние и ночные улочки города – значит, будем патрулировать.
Дозорный не спеша двигался знакомым маршрутом и еще раз перебирал в памяти события и разговоры прошедшего дня. Слишком уж легко все давалось сегодня. Само все в руки шло. Азартный игрок обязательно воспользовался бы таким фартом и сделал очередную рискованную ставку. К сожалению или к счастью, речь сейчас шла не об игре. Да и не был Евгений азартным. Мог увлечься (книгой, погоней, расследованием), но так, чтобы при этом забыть обо всем на свете, – исключено.
Угорь образца прошлого года не стал бы звонить Гущину и Аесарону. Но если бы получил от них какую-то информацию, принял бы это как факт само собой разумеющийся: взаимодействие структур, обмен оперативными и тактическими данными. Угорь образца начала-середины года текущего, уже вкусивший горький опыт провокаций, превентивных мер и повсеместных интриг, обязательно заподозрил бы неладное и помчался советоваться с Денисовым или писать докладную Сибиряку. Ни тот, ни другой Угорь не могли и помыслить полгода-год назад, что можно поступать так, как он поступил сегодня. Может, зря он упорствовал, пытаясь доказать Федору Кузьмичу, что он по-прежнему самый обычный, примитивный в своих представлениях о добре и зле боевой маг? Может быть, полутонов в нем куда больше, чем кажется? Может, принимает он их куда спокойнее и охотнее? Может, его категоричность, прямолинейность и внутренняя потребность в простоте окружающего мира – вовсе не следствие стопроцентной приверженности Свету, а всего лишь сволочные, неудобные свойства характера?
Кто-то шел тем же маршрутом. Угорь не сразу это заметил. Вернее, поверхностная проверка всех, кто попадал в поле сумеречного зрения, была доведена до такого автоматизма, что Евгений мог позволить себе не отвлекаться на каждого прохожего или жителя окрестных домов. В случае чего – подсознание забьет тревогу, подозрительный объект нальется красным цветом, запульсирует на общем фоне. Тут и захочешь пропустить – не пропустишь. Если же сумеречное зрение не обнаружило ничего опасного и подозрительного – значит, и приглядываться к объекту нет необходимости. Однако, как бы ни был задумчив дозорный, обычное, человеческое зрение раз за разом фиксировало фигуру человека, который уже долгое время двигался впереди, будто заранее угадывая каждый поворот, намеченный Евгением. И было что-то знакомое в том, как косолапит и оскальзывается этот человек, когда идти приходится по льду, как сильно топает, если нужно подниматься в горку, как балансирует руками…
Угорь прибавил шагу, но нагонять и приближаться вплотную пока не стал. Удивительно! Меньше всего он ожидал встречи здесь и сейчас. Еще удивительнее то, что человек и не искал встречи. Он не надеялся случайно столкнуться с дозорным, не рассчитывал перехватить его посреди привычного маршрута. Человек был сам по себе, он брел, не торопясь и не глазея по сторонам, не испытывал досады и нетерпения, которые непременно проявились бы в походке и жестах. Человек просто шел, словно совершал вечерний моцион. Зачем же? Почему? Для чего?..
Впервые Евгений чуть не пошел на сделку со своей совестью. Впервые едва не потянулся к человеческому сознанию, дабы найти ответы на все вопросы. Впервые едва не позволил себе без служебной необходимости покопаться в памяти человека, чтобы удостовериться в том, что еще совсем недавно причиняло боль, бередило душу, а теперь было загнано в самый дальний ее уголок, отгорожено стеной, фактически замуровано.
Ему казалось, что он уже отпустил ситуацию. Ему казалось, что он уже научился справляться с болью. Ведь прошло несколько дней – а он все еще жив! Более того – он в полном рассудке, работоспособен и даже строит планы на будущее. Наверное, все дело в том, что подсознательно он с самого начала был готов к такому финалу.
А сейчас увидел – и заметался. Зачем, почему она идет по тем местам, которые они вдоль и поперек исходили вдвоем?! Ведь уже ясно, что ничего не выйдет, ничего не получится! У нее своя жизнь, у него – совсем другая судьба, судьба Иного. Их ничего не связывает, ничто не объединяет! Ей следует забыть и идти своей дорогой, а не повторять их совместный прошлогодний маршрут!
Она все-таки что-то почувствовала и обернулась. Остановилась и подождала, пока он дошагает до нее и остановится в паре метров.
– Добрый вечер, Вера.
– Здравствуй, Женя.
«Личину», что ли, нацепить? Нельзя, нельзя показывать, как растерян он, как волнуется, как злится! Впрочем, даже не пользуясь сумеречным зрением, он видел, как растеряна она сама, слышал, как колотится ее сердце, как рвется она и не может преодолеть оставшихся до него двух-трех шагов.
– Поздновато для прогулок. Что ты здесь делаешь? – сглотнув, выдавил из себя он.
– Дышу свежим воздухом, – проговорила Вера.
«Вспоминаю», – проговорили ее глаза.
– Будь осторожнее. В темноте много кто может повстречаться.
– Я постараюсь, – ответила она.
«Я знаю, что ты знаешь про гостиницу, – ответили ее глаза. – Это была ошибка и глупость! Мне нет и не может быть прощения».
– До свидания, Вера, – пробормотал он, делая шаг вперед.
– До свидания, Женя, – тихо откликнулась она, тоже делая шаг.
Их лица оказались близко, совсем близко.
– Всего хорошего, – шепнул он, случайно касаясь ее облачком пара, сорвавшимся с губ.
– Всего доброго, – донесло облачко, сорвавшееся с ее губ.
…Целоваться на морозе посреди улицы – не самая разумная затея. Во всех смыслах этих слов. Однако они целовались и не могли остановиться. И что-то подсказывало Евгению, что до чтения вожделенных сказок он дойдет только утром.
* * *
Дико хотелось спать, однако он не мог позволить себе потратить еще больше времени. Первым порывом было пролистать сборник и найти ту самую сказку, о которой говорил Артем. Тем не менее Евгений заставил вести себя так, как и положено настоящему исследователю: начать с самого начала и не пропускать ни одной мелочи, планомерно двигаясь к концу.
«Однажды Бохоли-Хара остановился на ночлег у гостеприимного нойона Икирита.
– Чем можешь ты удивить мои глаза и порадовать мое сердце? – спросил нойон, когда Черный шаман разделил с ним трапезу и попробовал вина.
Бохоли-Хара встал посреди шатра и хлопнул в ладоши. Ослепительное сияние окутало шамана. Свет был таким ярким, что нойону пришлось закрыть глаза руками, дабы уберечь их от слепоты. Когда же он отнял ладони от лица, в шатре перед ним стояло сразу два Бохоли-Хары. Они оба говорили, и смеялись, и двигались, и вели себя как два разных человека.
– Если многоуважаемый нойон Икирит сумеет определить, который из нас настоящий… – проговорил один шаман.
– …его ждет награда, – продолжил второй шаман.
Луна успела на целую ладонь подняться над степью, а хозяин все ходил между двумя шаманами, задавал вопросы, трогал их одежду, волосы и плечи, но так и не смог понять, который из них настоящий. А когда признал свое поражение, один из шаманов превратился в орла и взмыл в небо, а другой поблагодарил хозяина за трапезу и отправился спать…»
«В ту пору некий свирепый демон, превращаясь в черного ворона, выклевывал глаза у новорожденных детей. Разгневался Черный клокочущий господин, опрокинувший отца своего, что кто-то ослепляет детей, и устроил демону ловушку…»
«Три дня и три ночи камлал Черный клокочущий господин, становясь то орлом в небе, то медведем в лесу, то гагарой в камышах болотных, а потом сел в свой бубен и поднялся в нем, как в лодке, на седьмое небо…»
«Нойон Икирит был бездетным. Обратился он однажды к Бохоли-Харе с просьбой сотворить ему сына-наследника. Бохоли-Хара знал, что только тэнгрии могут решать, кого наградить наследником, а кого оставить бездетным. Но знал он и другого шамана, который шел против воли тэнгриев. «Если ему можно – то почему нельзя мне?» – подумал Бохоли-Хара и выполнил просьбу нойона. Едва ребенок сделал первый шаг, съел первую миску бараньей похлебки, сказал первые слова и убежал играть с другими детьми, явился к Бохоли-Харе Черный клокочущий господин и проговорил громовым раскатом: «Разве не знал ты, что награждать людей потомством дозволено только тэнгриям и мне?» Бохоли-Хара, поняв, что в открытом бою ему соперника не одолеть, спрятался на дне озера – но нашел его там Черный клокочущий господин. Тогда Бохоли-Хара взмыл в небо – но нагнал его Черный клокочущий господин. Тогда Бохоли-Хара скрылся в лесах и болотах самоедских, но и там настигла его погоня. «Плясать тебе на этом камне тысячу лет! – повелел Черный клокочущий господин. – Если первым сотрется камень – обретешь ты свободу. Если же сначала сотрутся твои ноги – уменьшится сила других шаманов. Сотрешься до пояса – вполовину слабее станут шаманы. Сотрешься до черепа – станут они обычными людьми, а шаманство уйдет из этого мира, как уходит весной снег из степи…»
«…И пришел тогда к скале тридцать третий шаман. Это был старый Моргон, который знал Бохоли-Хару и не желал ему такой судьбы. Стал он думать, как вызволить Бохоли-Хару, как избавить от наказания. Не успел придумать – явился Черный клокочущий господин.
– Знаешь ли ты, старик, что тридцать и еще два шамана приходили до тебя, чтобы снять заклятье с Пляшущего?
Старый Моргон знал это, но решил, что сумеет одолеть злодея. Достал он бубен с колотушкой, ударил раз – задрожал воздух, ударил другой – затряслась земля, ударил третий – вышла из берегов река, ударил четвертый – сошел с неба огонь в виде молнии.
Захохотал Черный клокочущий господин.
– Этим-то ты хочешь напугать меня, старик?
И понял Моргон, что ничем не одолеть злодея. И взмолился он:
– Взываю к тебе, Великий Дог, Первый Шаман! Восстань и помоги Пляшущему шаману!
Подошел к старому Моргону Черный клокочущий господин, поднял его над головой и выжал, как выжимают мокрый халат, а выжатое бросил под ноги Бохоли-Харе, чтобы в пляске своей размолол он в муку тело того, кто осмелился звать на помощь Дога…»
Все оказалось так просто и настолько очевидно, что оставалось только диву даваться, почему никто не сообразил раньше. Сказка – ложь, да в ней намек? Еще какой намек, причем не один!
Аккуратно и последовательно выписывая себе в тетрадку самые важные моменты, Угорь одновременно укладывал в голове новые данные. Итак, и Бохоли-Хара, и Клокочущий умели создавать копии людей и себя самих. Копии визуально и тактильно неотличимые, самостоятельные, умеющие двигаться и разговаривать. Как долго мог просуществовать такой дубликат, в сказках не говорилось. Но даже если два-три дня – это многое меняло. Собственно, меняло практически все. Изначально Угорь, как и все прочие, подходил к вычислению Хозяина, имея на руках ошибочные исходные данные. Он полагал, что Каскет не может находиться у всех на глазах, приняв чей-то облик, и одновременно – в небе, в образе парящего орла. Это само по себе сокращало количество подозреваемых, ограничивая их круг теми, кто прятался в общине, за магическим щитом. Теперь же получалось, что на роль злодея годится кто угодно – и Аесарон, и Сибиряк, и Лиля, и Химригон.
Он отложил авторучку, нервно сцепил пальцы и невидящим взором уставился в окно. Посмотреть со стороны – так и сам Угорь прекрасно подходит. А если вспомнить про злосчастный «Каждый раз» – так он и вовсе становится подозреваемым номер один. Ну а что? Прошлой своей жизни не помнит, где и кем был лет двести-триста назад – даже не догадывается. И с чего он взял, что его собственный возраст – именно такой, как ему сказали? Вон Семен при первой встрече обмолвился, что церковная книга, где имеется запись о крещении Евгения, была восстановлена после пожара. Что мешало внести туда запись, совершенно не относящуюся ни к одна тысяча шестисотому, ни к одна тысяча пятьсот девяносто девятому году? Ровным счетом ничего. И информацию об инициации Евгения, которую так надежно оберегает Сибиряк, фактически скрыв ее в архиве под грифом «секретно» ото всех сотрудников, также можно было подделать. Так, может, Угорь и есть Хозяин? Вернее, вторая его составляющая, копия, созданная для отвода глаз? Кукла, которая во всем соответствует живому человеку, Иному, вот только волей своей обладает лишь отчасти? Буратинка.
Это было по-настоящему страшно. Будто в романе Уилки Коллинза[19], поиски преступника привели героя к себе самому. Угорь потряс головой.
Богатое воображение – плохой помощник в дозорных делах. Тут и так порой происходит такое, что ни в какие рамки не вписывается. А уж если начать придумывать и домысливать…
Нет, нужно анализировать факты. Никаких домыслов. Только факты и только анализ! Хотя тут впору от души рассмеяться и поклониться Госпоже Иронии: если некто на полном серьезе считает фактами события из сказок – остается лишь посочувствовать психике оного. Но тут уж ничего не попишешь.
Угорь взглянул на часы и набрал телефонный номер.
– Доброго денечка, Евгений Юрьич! – мгновенно откликнулся Денисов, будто специально сидел и ждал звонка.
– Федор Кузьмич, я нашел главный вопрос, – уверенным тоном сказал оперативник.
– Нашел? Ишь ты! И какой же?
– Не «почему именно сейчас», а «почему именно здесь»!
Участковый помолчал, затем уважительно произнес:
– Да, энто очень хороший вопрос! Приезжай, обсудим.
* * *
Собираясь в Светлый Клин, Угорь решил, что неплохо было бы оставить для Танечки записку. Она, отгуляв часть накопившихся за время его отсутствия выходных, должна была приехать из Томска вечером, чтобы сменить его в конторе. Уже застегнув пальто и намотав на шею шотландский шарф в крупную клетку, Евгений вернулся к столу и наклонился над листом бумаги. В этот самый момент ему почудилось, что за спиной находится Сибиряк. Нет, разумеется, никого за спиной не было, но ощущение, что на диване, откинувшись на кожаную спинку и положив руку на пухлый подлокотник, сидит руководитель томского областного Ночного Дозора, молчит, копается свободной рукой в нагрудном кармане и внимательно наблюдает за Евгением, – это ощущение было полным. Чертыхнувшись, Угорь размотал шарф, обошел стол, сел и снял трубку с аппарата.
На сей раз дежурил не Богданов, а совершенно незнакомый маг, который сразу же, без вопросов, перевел звонок на Сибиряка.
– Я уж думал, ты совсем не позвонишь, – хмыкнул руководитель, переждав особо яростный треск помех на линии.
– Так ведь не было повода! Никаких происшествий, никаких нарушений. Зачем бы мне вас тревожить…
– А Гущина, Аесарона и Богданова повод потревожить, значит, был, – не то спросил, не то констатировал Сибиряк.
– Прослу-уууушка! – с веселым изумлением протянул Угорь и посмотрел на телефон сквозь Сумрак. Нет, сейчас никаких следов магических воздействий на аппарат не наблюдалось, да и не любит этого техника, но как знать, что тут было подвешено вчера или даже пять минут назад. Евгений и сам накануне провод распутывал при помощи заклинания – а вот не видно этого уже, развеялась магия без остатка. – Знаете, а я даже не обижаюсь. Все правильно, я бы сам с себя глаз не спускал!
– Не язви и не драматизируй.
– Смилуйся, государыня рыбка, как можно?! Надо было у Темных «самописец Розанова» попросить, чтобы каждое мое слово фиксировал – один экземпляр здесь, а другой у вас в кабинете. Вечером бы по каждому пункту проводили разбор полетов: вы бы критиковали мои высказывания, я бы делал на своем экземпляре пометки.
– Евгений, прекрати, иначе я решу, что ты хочешь со мной поссориться.
Ссора с Высшим Светлым – удовольствие сомнительное. В первую очередь даже не из-за последствий. В первую очередь потому, что сам себе всю душу потом вымотаешь сомнениями, изведешь себя укорами. Как же так? Ведь он же – Светлый! Он не мог иметь в виду ничего плохого!
– Ладно, происшествий не было, повода позвонить руководству не было, – сквозь шипение и треск донесся голос Сибиряка. – Но ты все же позвонил. Для чего?
– Хотел поинтересоваться, как у вас обстоит с делом Анны Мельниковой.
Связь была настолько паршивой, что Евгений не столько услышал, сколько догадался о том, что глава Ночного Дозора хмыкнул. Наверное, еще поправил очки, сползшие на кончик носа, и полез свободной рукой в очередной карман.
– Евгений, а почему тебя это интересует?
– Ну как же? – уже всерьез удивился Угорь. – Убийство произошло на вверенной мне территории, убийцу, так уж вышло, арестовал я лично. Мне кажется, это достаточные основания, чтобы следить за тем, как продвигается процесс.
– Вполне, – согласился Сибиряк. – А если я, допустим, скажу тебе, что вампиршу упокоили, тебя такой ответ удовлетворит?
– Упокоили… – округлил глаза Евгений и расстегнул пуговицы пальто – почему-то внезапно сделалось слишком жарко.
– Что за реакция? – участливо осведомился Сибиряк. – Не слышу радости в голосе того, кто лично арестовал убийцу.
– Да как-то не радостно, – посетовал оперативник.
– Ты еще скажи, что тебе ее жалко, – рассеянно кинул Сибиряк.
Евгений осклабился. Как же все они достали с провокациями!
– Знаете, да. Жалко. Наверное, я перетрудился.
– Что-что?
Шум помех в трубке мгновенно стих, и Угорь с тоской подумал: «Я тоже так хочу! Мне тоже нужно такое заклинание, чтобы раз! – и все отчетливо».
– Перетрудился, говорю. Видения всякие преследуют.
– Например?
– Например, начал видеть в Темных людей, – со злостью рубанул Угорь.
– Поздравляю! – флегматично произнес начальник. – Значит, время подошло.
– Время для чего? – уточнил Евгений осторожно.
– Наконец-то осознать свое место в этом мире.
– Ну, что за патетика?! – с досадой скривился оперативник.
– Один мой знакомый из Свердловска говорил: «Однажды ты перестаешь сражаться супротив Тьмы и Дневного Дозора и начинаешь бороться за Свет». Как тебе такая формулировка?
Голова ни с того ни с сего начала зверски, дико, невыносимо болеть.
– Как же я устал! – раздельно, буквально по слогам произнес Евгений и потер висок.
– Приказ о твоем внеочередном оплачиваемом отпуске подготовлен позавчера.
– А если я устал сильнее? – усмехнулся Угорь.
– Приказ о твоем переводе в Североморск, – медленно выговорил Сибиряк, – подготовлен вчера.
– О! Город моей мечты! – хохотнул оперативник. – Там к Новому году репетируют Свиридова, представляете? В натуральном симфоническом исполнении, как мы с вами любим. Там ночные улицы, не в пример нашей заповедной глухомани, полны опасностей, а начальники доверяют своим сотрудникам целиком и полностью. А еще напутствуют и снабжают служебными амулетами, если вдруг предстоит что-то сложное. Мечта! Вы ведь и не догадывались об этом, признайтесь!
Сибиряк помедлил.
– Приказ о твоем увольнении из рядов Ночного Дозора лежит прямо передо мной. Какой из трех подписывать?
– Дадите денек подумать?
– Ты, главное, бед не натвори за этот денек, хорошо? Со служебными амулетами-то.
– А вы, главное, далеко со стола приказ не убирайте. Если что – задним числом подпишете.
– Воспитали хама на свою голову… – вздохнул руководитель.
– Да вы не переживайте! – успокоил его Угорь. – Ща «Каждый раз» ка-аак грянет! Сразу забуду, какое там время у меня подошло.
– Ну-ну, – сочувственно выговорил Сибиряк и повесил трубку.
Во как. Напутствовал, называется, сотрудника. Поди разбери, то ли ему карт-бланш выдали, то ли со счетов списали. Никогда еще он так не говорил со своим руководством. И что-то подсказывало, что больше и не доведется.
Дорога была той же самой, а вот время года другим, и машина другой, и, самое главное, настроение. Угорь, которому Федор Кузьмич дал поспать пару часов на заднем сиденье, завозился, поднял голову, окинул мутным взглядом заснеженный пейзаж слева-справа и крепко потер ладонями лицо. Затем, уже окончательно вернувшись из страны снов в реальность, улыбнулся:
– Как в старые добрые времена, да?
Денисов как раз думал о том, что в прошлый раз сам он был подавлен и растерян сверх всякой меры, поскольку тогда дело касалось его внука и зятя, Катюхиного мужа. Пугала неизвестность, пугало количество Иных, стекающихся в известном направлении, пугало все на свете, включая то, что он фактически вынуждал сотрудника Ночного Дозора совершить… даже не проступок, а самое натуральное преступление. Это хорошо, что в прошлый раз все закончилось благополучно. А если бы Денисов ошибся – не сносить бы дозорному головы. Теперь все выглядело похоже, да по-другому. Уже не участковый тащил с собой Светлого боевого мага, а сам руководитель районного Дозора предложил составить себе компанию. Да так предложил, что отказаться было попросту невозможно!
– Ну, – глянув в зеркальце заднего вида на заворочавшегося оперативника, сказал Денисов, – уж теперь-то достаточно отъехали. «Хвоста» нет, пикетов на пути нет, через Сумрак никаких распоряжений не поступило. Может, скажешь уже, как ты энто все вычислил, м-м?
– Ой, да тут много всего! – сообщил Угорь и украдкой зевнул. – Можно интуицией назвать, но в таком случае выйдет, что я все факты подгонял под тот результат, на который с самого начала рассчитывал. Федор Кузьмич, вы все-таки имейте в виду, что я могу ошибаться! Не зря ведь говорят, что снаряд дважды в одну воронку не падает!
– Не падает? Ну-ну. Поглядим.
– Мне кажется, – продолжил Евгений, – что книжку у меня из палаты утащили из-за одной-единственной строчки. В разных интерпретациях этой сказки указаны точные места, где находится та самая скала, на которой пляшет наказанный шаман. По словам Аесарона, он лично проверил три таких места в Бурятии и следов не обнаружил. А в этом сборнике, – Угорь похлопал себя по груди, где под пальто, надежно защищенная заклинаниями от утери и кражи, лежала книжка, – мельком сказано, что Бохоли-Хара пытался спрятаться от Клокочущего в болотах и лесах самоедских. Самоедье, земля остяков, сотни и сотни километров – и никаких точных указаний на место! Даже если кто-то когда-то за эту строчку случайно зацепился – не прочесывать же всю тайгу, все бескрайние болота?!
Двигатель «ГАЗ-69» урчал ровно, без надрыва, автомобиль повышенной проходимости легко шел по трассе, которая, кстати сказать, почищена была ничуть не хуже, чем дорога от Светлого Клина до райцентра. У кого и каким образом реквизировал машину Угорь, участковый не стал любопытствовать. Хотелось надеяться, что аргументы он привел такие, что у владельца «бобика» не останется шансов отвернуться от Света.
– А ты, стало быть, крайне заинтересован, Евгений Юрьич? Я правильно тебя понимаю?
– А я хочу этот груз с плеч скинуть, прежде чем что-то новое начать. – Оперативник пошевелил плечами, будто и в самом деле проверил, что тяжесть по-прежнему на них. – Уж слишком меня этот Каскет тревожит. У меня из-за него, можно сказать, вся жизнь развернулась круто и бесповоротно. И получается, что не успокоюсь я до тех пор, пока не выясню все, что его касается. Удастся ли при этом на него самого выйти – вопрос другой. Я надеюсь, что удастся. Но даже если я просто разгадаю тайну Пляшущего шамана – это тоже будет очень неплохой результат. На данном этапе.
Участковый посопел, поежился, включил обогрев кабины на полную мощность и наконец негромко ответил:
– Удастся.
– Что?
– Я говорю, кажется мне, что выйдем мы на Каскета. Уж слишком нервно он реагировал на любое посягательство, какой-то пунктик у него насчет энтого Черного шамана. Как только кто-то пытался его освободить – чичас же Клокочущий являлся. Сколько там в сказке претендентов было?
– Тридцать два, Моргон – тридцать третий.
Денисов засмеялся:
– Аесарон, получается, тридцать четвертым был бы, ежели обнаружил бы место, а Угорь, выходит, тридцать пятым. Ты в достойной компании, Евгений Юрьич!
Будто не услышав последней фразы, оперативник принялся рассуждать вслух:
– Вот я тоже думаю: с чего бы он вдруг так ожесточенно препятствовал любой попытке освободить Бохоли-Хару? Только ли в уязвленном самолюбии было дело? Только ли в гордыне? Дескать, как я сказал – так и будет? Но ведь в округе много всего творилось, много такого, что наверняка противоречило его представлениям и потребностям! Верховные шаманы менялись, Узбек-хан новую для большинства монголов веру сделал в стране основной религией, Дозоры свой порядок наводили, да мало ли, что еще! Почему же в те дела он не вмешивался и вообще вел себя так, что ни разу не попал ни в наши сводки, ни в народные легенды, а тут упорно стоял на своем?
– Сам-то что на энтот счет думаешь? – усмехнулся Денисов.
– А сам я думаю, Федор Кузьмич, – с торжественной медлительностью проговорил Угорь, – что Бохоли-Хара, возможно, единственный, кто что-то знает о смерти Дога. Ну или не о смерти, а о его судьбе. И Каскету невыгодно, чтобы это знание выплыло наружу. Вот оттого он и мешает его освобождению.
Денисов кивнул, и Евгений даже немножко расстроился – настолько просто выглядел этот кивок. Дескать, ну да, так я и думал.
– Правда, в таком случае непонятно, – язвительно добавил оперативник, – зачем он его вообще в живых оставил. Легче было от такого свидетеля избавиться раз и навсегда.
– Избавиться? Хм… Энто нам с тобою так кажется, что легче. А у него могли быть свои резоны и обстоятельства. – Милиционер пригнулся, высматривая что-то снаружи, вытянул шею, заглядывая вправо, за рядок заснеженных сосенок. – Евгений Юрьич, подъезжаем. В Загарино будем показываться? Или напрямки?
– Ну, если отсюда есть прямая дорога к реке… Само Загарино-то нам ни к чему.
По последней информации, жители села уже начали приходить в себя. Два года за магическим щитом, странные чужаки, странные чудеса, потом практически целый месяц дознаний-допросов – и вот наконец все вернулось к норме. Наверное, не так просто было вновь войти в ритм привычной колхозной жизни. Хотя кое-кто из местных утверждал, что особой разницы не заметил, а кое-кому жизнь при Хозяине даже больше приглянулась – им он казался всего лишь новым председателем колхоза, который хоть и с придурью был, но заботливый. Что царские хоромы себе отгрохал – это, конечно, подозрительно и по-буржуйски. Но ведь с обратной стороны – он и другим не мешал из дармового леса пристройки к вековым срубам делать!
Дорога к реке нашлась, Федор Кузьмич лихо вырулил на нее с трассы и теперь аккуратно вел машину вдоль леса – похоже, вдоль того самого, с опушки которого потрепанное войско Иных наблюдало за разбушевавшимся Неваляшкой. Само село, с непременным рыком тракторов, лаем собак и тянущимися из труб столбиками дыма, осталось слева, в нескольких сотнях метров.
Угорь подтянулся, сел ровнее, прижался виском к холодному боковому стеклу. Местность можно было узнать с большим трудом. Тогда, в самом начале осени, здесь вплоть до обрыва зелено-бурым ковром стелилась луговая трава, да еще одинокий осокорь торчал на пустыре. Теперь не было ни травы, ни обрыва, ни самой реки, ни холмов за нею – все сравняла нерукотворная монолитная белизна, все сливалось друг с дружкой, и не понять было, что ближе, что дальше. Один лишь стройный ствол с голой верхушкой казался черной риской, отмечавшей что-то посреди целины.
Посерьезневший оперативник проговорил:
– Федор Кузьмич, мы сегодня, может, ничего решать и не станем. Просто оглядимся на месте, попробуем разобраться, как и что. За просмотр же денег не берут? Ну, вот мы и посмотрим.
– Энто все понятно, р-руководитель! Ты лучше скажи мне, куда рулить? Машину тут оставим или сперва на ту сторону перемахнем?
Угорь попытался в деталях вспомнить, как все было в сентябре. Магический купол, делавший Загарино невидимым и защищенным от проникновения, накрывал не только село, но и окрестные земли – кусочек тайги, приличный отрезок реки и часть более пологого берега на той стороне. Ну, пологий не пологий, а возвышенность на противоположном берегу имелась, и после снятия магического щита стало видно, что там, на возвышенности, расположен невероятных размеров терем, из которого, наверное, Хозяину было забавно наблюдать за игрушечной деревенькой внизу, за рекой. Этакий владелец солидного имения с сотнями душ крепостных и несчетными десятинами земли. Барин.
– Перемахнем, – ответил Угорь и напомнил: – Мы снова без поддержки, Федор Кузьмич. Если что – рассчитывать придется только на себя.
– Что, неужто Сибиряк не выручит сотрудника, ежели чего? – хитро прищурился Денисов.
– Сомневаюсь, – мрачно отозвался Евгений. – Но оно сейчас и к лучшему. Без него мне как-то понятнее. А с ним опять пришлось бы искать подтекст у каждого распоряжения, у каждого действия.
– Он хоть знает, куда ты намылился?
Евгений развел руками:
– Вот уж я не уточнил! Про глухомань и симфоническую музыку я ему намекнул, а там уж… Сами понимаете: не захочет он лезть в это дело – сделает вид, что намека не распознал, и поди докажи потом, что операция с ведома руководителя Ночного Дозора проводилась. Перестраховывается, короче. А я и не препятствую ему в этом. В конце концов, разобраться – это мое право, и никакой ордер, никакие санкции со стороны начальства мне сейчас не требуются.
– Не помешал бы нам чичас кто-нибудь из Высших, ох, не помешал бы, Евгений Юрьич!
– А если Сибиряк и есть Каскет?
Денисов сосредоточенно кивнул.
Лед на реке в декабре – что бетонная магистраль. Тяжелые трактора по нему ходят, груженые лесовозы с прицепами-роспусками – что такому льду маленький «бобик»?
– Ежели начать разбираться, – глухо сказал пожилой милиционер, и Угорь весь обратился в слух: ему нравилось, когда Денисов пускался в пространные рассуждения, после которых картина становилась куда нагляднее и четче, – то у нас любой из Высших и подходит на роль Хозяина, и не подходит. К примеру сказать, Лиля. Я Марусю Бухарову особо-то и не знал. Видел до войны пару раз во Вьюшке – она же младше, а в ту пору – девчонка совсем, тоись контингентом для меня была малоинтересным. Потом слышал, что ушла с табором, энто у нас в округе до-олго обсуждалось. Тоись, получается, Маруся вроде как не может быть Каскетом, раз на глазах у всех родилась и выросла. А Лиля, которая по весне вернулась в наши края, вполне может. До войны-то я и сам инициирован не был, оттого и не знаю, числилась ли Маруся среди потенциальных Иных или обычной девочкой росла. Стало быть, кто-то запросто мог воспользоваться ее обликом. Ить нет же никаких доказательств, что Лиля – энто и есть Маруся! С Аесароном другая петрушка: ну, встречался я с ним двадцать лет назад на судебном процессе, ну, числился он тогда третьим рангом. Так ить для Высшего запудрить мозги – проще некуда! Он же тогда себя никак не проявлял, сидел в сторонке в качестве наблюдателя от Темных и молчал в тряпочку. Вряд ли к нему кто-нибудь всерьез приглядывался. Химригон – совсем темная личность, ты уж прости за каламбур. Сидит в тайге, с медведями общается. А сколько лет сидит? Точно ли двести? А может, все пятьсот, м-м? Ему сумеречным именем позволили пользоваться, по нашим меркам, относительно недавно. А как его до той поры звали? Не было ли другого сумеречного имени, от которого он вовремя избавился, а следы замел, чтобы сопоставить было невозможно? – Денисов посопел, поерзал на водительском сиденье. – Ежели разобраться, все они были в лагере, когда готовился штурм общины. Однако заметь: никто из них непосредственного участия в разгроме не принимал! Мы их с самого начала считали союзниками – и руководителей Дозоров, и Лилю с Химригоном, которые по доброй воле в лагерь пришли. А против кого им на самом деле довелось сражаться? Разве против Каскета? Нет! Против Ворожея, который Хозяину общины был заглавным врагом и вапче – непредвиденным фактором! Сибиряк с Аесароном страдали из-за лишенных Силы и разбежавшихся сотрудников, но отчего-то медлили с атакой. Химригон и Лиля, так замечательно и вовремя вступившие в противостояние, в итоге «выдернули» Ворожея из межслойного пространства Сумрака, помяли его маленько – и энтим ограничились. К Загарино они даже близко не подошли, вломиться внутрь не пытались! Стало быть, каждый из четверых под подозрением.
Угорь ревниво следил за ходом мысли Денисова, но пока получалось, что, за исключением деталей, участковый проговаривал то, что Евгений и сам уже обмозговал, прежде чем в Светлый Клин звонить. И пока от рассуждений деревенского мага картина яснее не становилась.
– Про меня не забывайте, Федор Кузьмич! – вставил он. – С моим прошлым тоже сплошной гопак с кадрилью вытанцовывается. Чего вы улыбаетесь? Каскет в ИКЭМе обычным человеком прикинулся, молоденькой медсестрой! Сколько там дееспособных Иных было – ни один ничего не заподозрил! Ну, кроме столичных… Может, я намеренно себе до поры до времени память заблокировал, чтобы никто не докопался? А как обнаружим Бохоли-Хару… Да что вы все смеетесь-то?
– Смеюсь-то? Н-да… Ты, стало быть, в ИКЭМе сам у себя книжку похитил, чтобы потом другую такую же искать и про себя самого там вычитывать? Экая многоходовка знатная! Всех вокруг пальца обвел!
– Издевайтесь, издевайтесь… – хмуро буркнул Евгений.
Собственно, они уже были на месте. Та возвышенность, на которой стоял в свое время гигантский, словно Московский университет, терем с башенками и лесенками, сейчас напоминала взорванный склад стройматериалов, надежно упакованный метровым слоем снега. После того как Ворожей-Неваляшка разрушил циклопическое сооружение, наверняка отсюда много бревен вывезли – и на бумфабрику в райцентр, и на пилорамы, и в лесные заготконторы, а многое, наверное, и к местным жителям на участки перекочевало. Но слишком уж большой объем был, не успели с ним управиться до снегопадов – так и валялись тонны кирпича и сотни кубометров строевого леса под открытым небом. Вернее, под метровой толщины белоснежным пуховым одеялом.
– Тут, что ли? – кивнув на гору обломков, задал Денисов риторический вопрос.
Угорь посмотрел через Сумрак и, честно говоря, не поверил собственному зрению: никаких следов сильных заклятий, никакого буйства магической энергии!
– Как же так? – озадаченно прошептал он.
Неужели ошибка? А ведь как складно все вырисовывалось! Некто возводит колоссальное сооружение, накачивает магией, поверх устанавливает защитный купол – и все ради того, чтобы в этом водовороте изначальных Сил скрыть место своего давнего преступления! Разве не логично? Еще как логично! Вот только никаких признаков того, от чего Каскет пытался отвлечь внимание, не наблюдалось.
– Федор Кузьмич, вы что-нибудь видите?
Участковый обернулся:
– Э-э, Евгений Юрьич, тут я тебе не помощник.
Угорь уставился на него – уже не сквозь Сумрак, а самым обычным зрением. Что он имеет в виду? Почему всегда помогал, а тут, когда они у цели, – не помощник?!
И тут дурацкая мысль, словно случайная искра от костра, ужалила Евгения: а что, если это – Денисов? Что, если за всем этим стоит скромный деревенский маг? Он тоже постоянно находился поблизости, он тоже был в курсе всех планов…
– Ну, чего ты вытаращился, Евгений Юрьич? – недовольно повысил голос милиционер. – Не ходок я в Сумрак. Ежели что-то серьезное, ежели опасность какая – рискну, конечно. А рассматривать место и улики искать – энто тебе одному придется.
– Почему не ходок? – тупо переспросил Угорь.
– А вот такая вещь со мной после сумеречных похождений случается! – Раздраженный участковый изобразил руками трясучку. – Так что извини, друг мой ситный.
Евгений еще больше вытаращил глаза и потрясенно открыл рот.
– Федор Кузьмич… – выдохнул он, от неожиданной догадки перейдя на шепот. – Федор Кузьмич, а вы что же – не вылечились?!
– Ну, так-то я лечусь помаленьку… Матрена травками кой-какими отпаивала, пока жива была, а ишшо лучше репетиции Павки Галагуры помогают. Приду к нему под окна или в пионерскую комнату, послушаю барабанные дроби полчасика – и отпускает потихоньку…
Впору было схватиться за голову. За всеми событиями осени и начала зимы Евгений совершенно забыл проследить за тем, как обстоят дела у пожилого друга. Стыд-то какой! Это что же? Значит, все это время Денисов мучился, как сам Угорь во время процедур в институте?!
– Федор Кузьмич, родненький… Противоядие давно уже нашли! Я был уверен, что к вам его тоже применили, как и ко всем, кто подвергся воздействию симфонии Михальчука… Почему же вы никому не позвонили, не сообщили?!
– Дык… а кто ж знал-то? – пожал плечами растерянный милиционер. – Чего сообщать, ежели в то время со всеми такая же чехарда творилась? Я думал, и так все в курсе, только поправить ничего не могут. Чего бы мне занятых людей дергать, от дел отрывать, на здоровье жаловаться? Не привык я как-то…
Уж насколько хладнокровно старался держаться Угорь в любой ситуации, а тут слезы сами готовы были брызнуть из глаз – от чудовищной несправедливости, от стыда за собственную несообразительность и халатность, от того, что снова, в очередной раз подвел учителя… пусть даже тот не числился официальным наставником.
– Не переживай, парниша! – улыбнувшись, мягкими интонациями постарался Денисов ободрить Евгения. – Я же говорю – нашелся способ бороться с недугом! Ритм – энто, я тебе скажу, страшная силища!
– Да, мне в ИКЭМе говорили, что басы и ритм могут принести временное облегчение… – потерянно проговорил Угорь. – Временное! Настоящее противоядие – в области инфразвука…
– Так! Ну-ка, не раскисать! Р-руководитель…
– Закончим с этим, – Евгений мотнул головой в сторону возвышенности, – лично отвезу вас в Томск. Лично! И незамедлительно! – Потом подумал немного и возмутился: – Как же так, Федор Кузьмич?! Я же видел информацию о том, что право на «Светлый Клин» вам вернули! Значит, про право на воздействие они вспомнили, а про контузию – нет?!
– «Они» – энто кто такие, Евгений Юрьич? – хитро прищурился милиционер.
– Ну… Сибиряк, Гесер… или кто там занимается рассмотрением дел о правомерности использования артефактов?
– Вот в том-то и закавыка, друг мой ситный. Никто из ваших верховных главнокомандующих отношения к энтому делу не имеет! «Светлый Клин» – не из арсенала Дозоров. Не они решают, восстановить право на его использование или нет. Рассматривать-то они могут сколь им влезет! Суды устраивать, дискутировать…
– Но тогда… кто? Инквизиция?
– И тут мимо, Евгений Юрьич! – улыбнулся Денисов. – Предполагаю, что ни Инквизиция, ни дозорные всех мастей, да и вапче ни один из Иных не знает, кто заведует артефактами такого рода. Думаю, что и не стоит за энтим кто-то конкретный. Из Сумрака, видать, поручение исходит. Может, какие-то Тени Владык за нами следят? Может, духи, которые подле Шаманского дерева обретаются?
– Но если никто из ответственных официальных лиц с вами не связывается, как же тогда вы понимаете, что право вам вернули?
– Как понимаю-то? – хохотнул Денисов. – Ох, Евгений Юрьич, продемонстрировал бы я тебе отметку… Когда тебе вдруг плечо до кости белым огнем прожигает – трудно не заметить, что право вернулось! Ладно, раскалякались мы с тобой, что бабы в нашем магазине. Пора уже! А то возвертаться в потемках придется.
– Нет уж, погодите, Федор Кузьмич! – с жаром возразил Угорь, все еще пристыженный и оттого сердитый. – Пять минут погоды не сделают. Раз уж разговор зашел – хочу до конца все выяснить!
– Прям до конца? Ишь ты! Ну, давай выясняй.
– Отметка отметкой, а кто вам ложку принес?
– Ложку? – выпучил глаза Денисов, искренне не понимая, о чем идет речь.
– Ложку, ложку! Деревянную такую, с резной ручкой. Простите, я сейчас не самый приятный эпизод напомню, да деваться некуда. Вы ведь ложкой взмахнули, когда нападение Мельниковой почуяли! И с собой через все село пронесли, когда к дому Матрены спешили!
Несколько секунд Евгений думал, что участковый, вспомнив обстоятельства убийства Воропаевой, расстроится или, того хуже, разразится гневной отповедью. Федор Кузьмич же ни с того ни с сего вдруг надул щеки, словно пытался удержать что-то, готовое вырваться изо рта, но все-таки не справился и расхохотался в голос. По-настоящему так расхохотался, со всхлипами и слезами в уголках глаз.
– Ты уж извиняй, Евгений Юрьич! – отсмеявшись, обратился он к нахохлившемуся оперативнику. – Не обижайся на старика! Ить по сути-то ты все верно подметил! Энто надо же – ложка! – Денисов снова судорожно, в несколько заходов всхлипнул. – Нет, ты, конечно, молодец, что подметил и запомнил. Только выводы сделал не совсем правильные. Эх, р-руководитель, ежельше тебя энтот вопрос столько времени мучил – что ж ты ишшо год назад вопрос про «Светлый Клин» не задал? Постеснялся, что ли?
Угорь в ответ пробормотал что-то невразумительное и отвернулся – белая-белая целина за пределами машины. Правда, вблизи не такая чистая, как казалось издалека. С полутонами от неровностей рельефа и прочих теней.
– Артефакт – энто, получается, я сам. Знак на мне, право на мне, да и Сила для воздействия – тоже во мне копится. Трать ее не трать – а в нужный момент организм свое доберет, был бы Сумрак рядом. Деревянная тросточка, выструганная дудка, рыбацкая удочка из орешника… да любая щепка, с родной земли подобранная, любая деревяшка, на родной земле когда-то выросшая, в ладонях носителя становятся атрибутом «Светлого Клина». Ложка у меня в тот раз случайно в руке оказалась – вот и махнул ею! А мог бы и не махать. К примеру, стол, за каким мы тогда сидели, из кедра сделан, который в соседнем лесу вырос, – он бы тоже в качестве атрибута сгодился. Но Сила не в столе и не в штакетнике заключена, и уж тем более не в столовых принадлежностях. Тут она, Сила! – И участковый ударил себя в грудь могучим кулаком.
– Едрить твою редиску… – прошептал зачарованный дозорный.
* * *
Тусклое зимнее солнце падало за горизонт так стремительно, будто кто-то закрепил его на конце секундной стрелки. Мороз стоял совсем не такой трескучий, как в прошлом году в эту же пору, однако Угорь успел озябнуть, даже несмотря на терморегуляцию Иного. Ползать по пояс в снегу по груде сваленных как попало, насквозь, до металлической твердости промерзших бревен – занятие не самое приятное. После очередного захода он вернулся к «бобику». Денисов молча протянул ему кружку чая из термоса. Чай уже успел подостыть, но Евгений был рад и такому. Сделав внушительный глоток перенасыщенного сахаром напитка (знал старый маг, что придется в Сумрак лазить, а после восполнять потери!), оперативник с благодарностью кивнул Денисову и спросил:
– Слу-ууушайте, а вот когда вы с Ворожеем в общину проникли, вы через какой слой шли?
– А шут его знает, Евгений Юрьич! – призадумался милиционер. – Мне тогда не до счету было. Он меня за собой протащил, как нитку за иголкой, – все быстро, непонятно и боязно. – Потом он еще подумал и добавил: – Может, и через пятый даже.
– А меня на четвертый выкинуло, – сообщил Угорь. – Пытаюсь вспомнить, что я там видел. Точнее, видел-то я там бушующего Неваляшку и гнойник купола, жрущего и травящего все вокруг себя. Это были такие очевидные объекты, они так настырно притягивали взгляд, что ничего другого я, честно говоря, и не приметил. Но если Каскету по силам было такой купол создать, чтобы закрывал общину вплоть до четвертого слоя, то что ему мешало и Пляшущего шамана поглубже отправить? Или даже не самого Бохоли-Хару на третий-четвертый слой погрузить, а просто такую защиту соорудить, которая не позволяла бы до самой-самой глубины обнаружить подходы к нему. Верно я говорю? Маг третьего ранга вроде меня вряд ли сможет так глубоко заглянуть, а уж о том, чтобы снять заклятие, наложенное Высшим, и вовсе речи быть не может. Верно? Чтобы не отвлекаться на всякую мелочь, которая мимо шастает, Каскет использовал что-то такое, что и отследить, и обезвредить сможет только равный ему. Если сможет.
– И если успеет! Обычно Клокочущий аккурат в тот момент являлся, когда кто-то попытку делал, – подсказал Денисов и с сомнением покачал головой. – Вижу я, Евгений Юрьич, что ты уж нацелился на поход по нижним слоям. Хватит сил-то? Может, все-таки к кому-нибудь из Высших обратиться? Сибиряк – он же Светлый, в конце-то концов! Неужто не поможет несчастного вызволить?
– Угу. Особенно если он сам его туда и запихнул. Федор Кузьмич, вы сами мне все уши прожужжали, что у Высших Иных могут быть такие резоны, которые оправдывают их в любом случае, вне зависимости от того, Светлые они или Темные. Вот скажите мне, каким, по-вашему, был Дог?
Участковый пожал плечами.
– Вот именно! – выставил указательный палец оперативник. – Никто точно не знает. Поскольку величие Дога вне сомнений, можно предположить, что он мог взяться воспитывать и Темного, и Светлого – ему на самом-то деле без разницы было! И мы снова возвращаемся к началу: его сыном может быть каждый из наших старых знакомых. А то и совсем незнакомый персонаж. Пока не выманим его сюда – не поймем, кто это. А теперь еще и неясно, сможем ли выманить, если я ничего здесь не чувствую… Пока не чувствую. И значит, Федор Кузьмич, придется мне лезть вниз, в глубину.
* * *
Евгений не хотел отпускать от себя Федора Кузьмича. Мало ли? Подобная разобщенность может сыграть нехорошую шутку. Причем как в одну сторону, так и в другую. Денисова могли как-то нейтрализовать. Не обязательно убить – имелись и другие способы. Например, его могли вынудить раньше времени применить «Светлый Клин». Или обманом и шантажом увести в такую степь, из которой помощи от пожилого мага уже точно не дождешься. Ну а что? Пожалуй, тут достаточно намекнуть, что дочери и внуку грозит опасность – и все, сразу же понятно, где участковый проведет всю следующую ночь.
Впрочем, Евгений признавался сам себе, что и вторая сторона разобщенности не менее неприятна. Без Денисова он – всего лишь боевой маг третьего уровня Силы. Однажды Аесарон со товарищи уже продемонстрировал, как легко и, главное, легально избавиться от помехи в лице руководителя районного Ночного Дозора: достаточно придумать или припомнить некое нарушение – и вот он, повод для задержания! Пока то да се, пока разберутся, что повод липовый, – время уйдет, будет упущено. А Каскет, вполне возможно, уже наметил, куда и чем ударить. Воображение у него богатое, никакие аналитические выкладки и превентивные меры не помогут. Опять же – как знать? Может быть, Сибиряк, просмотрев линии вероятности, уже подписал один из трех приказов, подготовленных заранее, практически на все случаи жизни. Сегодня Угорь все еще начальник отделения, а завтра? Отпускник? Рядовой сотрудник североморского Дозора? Или вообще – свободный Иной, без полномочий и подстраховки, с лимитированным количеством воздействий и без служебных амулетов?
В общем, подчиняясь логике и целесообразности, следовало держаться вместе.
Однако у Федора Кузьмича была другая логика. А вернее – долг, связанный с местом работы. Когда участковый милиционер денно и нощно отсутствует на посту, и случиться в селе может разное, и начальство по головке не погладит, если какой-нибудь «доброжелатель» сообщит, куда следует, о регулярных прогулах представителя власти. Его, как когда-то и самого Евгения, подменить на службе было некому.
В общем, Денисов весьма настойчиво просил завезти его в Светлый Клин. Пока Угорь будет совершать вояж в Новосибирск, он, дескать, со всеми делами разберется. И куда, спрашивается, было деваться? Разумеется, он посреди ночи доставил милиционера домой, а сам поехал дальше в гордом одиночестве. Без поддержки и прикрытия.
Вторая бессонная ночь… Пары часов, что он покемарил по дороге в Загарино на заднем сиденье «бобика», даже Иному было мало. А между двумя этими ночами – крайне тяжелый день. И если от воспоминаний о том, что произошло между ним и Верой сутки назад, Евгения до сих пор накатом охватывала волна жара напополам со сладким ознобом, то воспоминания дня текущего трансформировались в гнетущие, пакостные образы. Вкупе с недосыпом эти муторные видения не прибавляли оперативнику ни сил, ни настроения.
Вот и сейчас: стоило вспомнить о погружении в Сумрак на возвышенности возле Загарино – его снова передернуло.
Первый слой, который наверняка проверили не раз и не два и до штурма общины, и после ее разгрома, в этом месте был тих, спокоен и пустынен. Как и положено первому слою в тех местах, где никто не живет, да и ездит нечасто. Та силища, что хлестала через край, наполняя магией исполинское жилище Хозяина и осушая Сумрак в окрестностях, не оставила никаких следов: Великий Потоп, устроенный Ворожеем, «ополоснул всю Землю», взболтал энергию всех слоев, выровняв между собой пространства, где ранее образовались избыток и недостаток Силы. И сейчас не было заметно никакой разницы между тем местом, где в сентябре проходило кольцо бессумеречной пустоши, и тем, где направленная Каскетом Сила бурлила, била фонтаном, расходовалась без оглядки и учета.
Так обстояли дела на первом слое. По предварительной оценке, то же было и на втором. И лишь переместившись туда, Угорь почувствовал слабую, еле уловимую вибрацию свинцового тумана. Если не знать, что искать, – и не обнаружишь, если не задаваться целью – и не поймешь.
Это в начальные посещения Сумрака любой Иной впитывает в себя новые ощущения и образы. Приглушенный низкий гул и ледяной ветер первого слоя, силуэты людей и контуры предметов, сквозь которые можно проходить. На втором – мертвый свет из-под облаков днем и три луны, три далеких, мутных, разноцветных пятна ночью. Багровое огненное облако на месте солнца, эта единственная цветная деталь на третьем слое… Поначалу все впечатляет и запоминается. Но чем дальше – тем меньше ты обращаешь внимания на антураж. Хотя, случается, даже бывалых и подготовленных сибирских магов пробирает дрожь при взгляде на Шаманское дерево, заметное на третьем слое отовсюду, откуда бы ты ни двигался, куда бы ни направлялся. Занятый своими делами – теми самыми, ради которых ты и шагнул вперед, в очередной раз подняв свою тень, – ты запросто можешь не заметить нюансов. Например, где-то есть синий мох, где-то нет – ни то, ни другое не является трагедией. А уж такая малость, как незаметная дрожь льнущего к поверхности тяжелого тумана, тебя станет интересовать в самую последнюю очередь. Особенно если ты и так с трудом добрался до второго слоя. Дрожит – и пусть себе дрожит! Главное, что не кусает и обратно не выдавливает.
Совсем другое дело, если ты ожидаешь встретить Пляшущего шамана, сотни лет бьющего колотушкой в бубен. Тут ты волей-неволей начнешь прислушиваться, приглядываться и выискивать те самые нюансы, на которые в другой ситуации попросту не обратил бы внимания. Тут тебе уже точно не покажется, что едва различимая вибрация – это продолжение шума «морского прибоя», который так завораживает новичков на первом слое.
Кто бы знал, как достал Евгения ритм во всех его проявлениях! Кто бы знал, как хотелось бы ему уехать туда, где нет ни тамтамов, ни барабанов, ни литавр, ни бубнов, ни кастаньет – туда, где вообще не знают, что можно поднять с земли деревяшку и начать выстукивать ею по пальме или валуну нечто упорядоченное! Но разве есть на Земле подобные места? Сентябрьские события вообще заставили его с подозрением относиться к любой звуковой вибрации, а последующее экспериментальное лечение чуть не привило отвращение к музыке в целом. Однако сейчас его пожеланий никто не спрашивал – Угорь сам влез в это дело.
Второй слой тянул силы, выкачивал их из тела вместе с теплом. Евгений нащупал третью сверху пуговицу посеревшего и будто отсыревшего в Сумраке пальто и переломил ее пальцами. Его окутал плотный кокон, не дающий внутренней энергии утекать так быстро и бессмысленно. Однако вместе с ощущением тепла и относительного покоя пришла и тишина – внутри кокона он перестал чувствовать вибрацию свинцовых облаков, поселившихся возле поверхности, прямо на нагромождении сухих извилистых лиан невероятной длины и мелких булыжников, в которые превратились рассыпавшиеся под ударами Ворожея кирпичи из фундамента терема. Чертыхнувшись, Угорь снял защитное заклинание, ставшее внезапной помехой.
Нужно было шагать еще глубже, лезть в ненасытную глотку Сумрака, истосковавшегося по таким вкусным гостям. Евгений бывал там – правда, считаное количество раз и не подолгу. Да чего уж? Он и на четвертом слое однажды побывал! Правда, не по своей воле, а как раз-таки по воле Сумрака. Или его порождения – Ворожея. И воспоминания о том, как он едва не растворился, едва не упокоился… ну, скажем так, не были любимыми воспоминаниями дозорного. Но одно дело, когда тебя ненароком зашвырнуло, а другое – когда тебе нужно самому туда попасть, предварительно штурмовав промежуточный Эверест – переход со второго слоя на третий.
Эту Джомолунгму Угорь все же покорил – правда, на четвереньках. Утвердился на коленях и только через минуту поверил в то, что глубинные течения уже не выдавят его обратно. Хотелось отдышаться, прийти в себя после столь трудного перемещения, но каждый лишний вдох здесь был эквивалентен лишнему глотку жизненной силы, которую с большим удовольствием потреблял Сумрак. Несвоевременные мысли, мол, надо было чаще практиковаться, Евгений постарался загнать подальше. И наконец осмотрелся.
Ему несказанно повезло: еще десяток шагов – и он оказался бы точнехонько в вертикальном потоке Силы. Здесь, на третьем слое, поток этот виделся бесцветным струящимся маревом – таким нежным, легким, таким безобидным. Но всего лишь беглого взгляда на следующий слой хватило, чтобы понять – здесь задействованы поистине чудовищные энергии. Неосторожное касание – и тебя разорвет в клочья. Не спеша перейти на четвертый, куда скорее всего придется вползать по-пластунски, дозорный поднялся на ноги и, пошатываясь, обошел поток. Струя, а точнее – столб, состоящий из множества переплетенных прозрачных струй, был диаметром с железнодорожную цистерну. Направление потока определить было невозможно: то ли из мира людей Сила текла на глубину, то ли, наоборот, с глубинных слоев наружу, то ли просто гуляла по кругу – зыбкое струящееся марево, казалось, не обладает вектором.
Вероятно, в реальности третьего слоя столб достигал небес с их облаками, набитыми сверкающими металлическими опилками. А то и протыкал их насквозь, устремляясь туда, куда ни один Иной еще не сумел ни подняться, ни заглянуть. Что же касается поверхности… Евгений поостерегся подходить к потоку Силы вплотную, но даже издалека сквозь марево угадывалось идеально круглое, ровное отверстие. Словно кто-то выкопал колодец и укрепил его стенки бетонными кольцами. В отверстие спускались лоснящиеся, будто лакированные, стебли или корни. Или наоборот – не спускались, а тянулись из недр наверх? Даже отсюда было понятно, что заглядывать внутрь – безумие, но подобраться поближе Угорь все-таки рискнул.
Шаг, всего-навсего один маленький шажочек – и плотная атмосфера будто стала еще плотнее. Еще шаг – и Евгений почувствовал, как невидимое нечто настойчиво его отпихивает. Не от колодца отпихивает, а прочь, прочь с этого слоя. «Ну уж дудки! – стиснул зубы оперативник. – Я не для того столько времени и сил потратил!» Он вынул из-за отворота невзрачного длиннополого камзола, в который теперь превратилось кашемировое пальто оттенка «кофе с молоком», гирлянду из четырех стеклянных флакончиков из-под йода. В каждом хранились законсервированные воспоминания – гневно-яростные, прекрасные, жуткие и чувственно-интимные. К счастью, не его воспоминания – со своими бы он, наверное, так просто не расстался. Да и не имел привычки консервировать на память какой-то яркий момент собственной жизни. Флакончики когда-то по отдельности хранились на складе служебных амулетов томского отдела, а соединить их в одну связку Угорь додумался сам. Как раз на такой случай. Больше года пролежали в арсенале районного отделения – и очередь наконец дошла и до них! Кинув гирлянду себе под ноги, он наступил на нее подошвой диковинного сапога со шпорой, вдавил каблуком в поверхность до хруста. Из-под ноги хлынула квинтэссенция чужих эмоций. Третий слой, привычный к тому, что такого рода пища попадает сюда либо непосредственно с носителем, либо просеянной сквозь сито двух верхних слоев, содрогнулся. Невиданная концентрация разноплановых чувств в одно время в одном месте! Это заставило Сумрак на время позабыть о вторжении Иного и заняться перевариванием более доступной и менее сопротивляющейся субстанции. То, что несколько секунд назад пыталось вытолкнуть, выдавить Евгения отсюда, отвлеклось, отступило, ослабило напряжение. И он умудрился сделать еще два шага. Теперь он стоял так, что марево, струящееся не то вверх, не то вниз, не то по кругу, буквально касалось его лица. Чуть ближе – и в лучшем случае сдерет кожу и оставит без носа. В худшем – примет гостя в водоворот, разорвет на мелкие кусочки и переработает материю в энергию. Страшно, да. Зато отсюда было видно отверстие в поверхности.
Круглая дыра напоминала темный зев бездонной вертикальной шахты, в которой не видно дальше вытянутой руки, сколько ни свети фонариком. Тем не менее верхнюю кромку оперативник рассмотрел примерно на полметра вглубь. Нет, не бетонные кольца уложены в качестве стен. И не такие уж они гладкие, как показалось сначала. Глаз выделял тысячи и тысячи однотипных щербинок в монолитной каменной породе, будто кто-то настойчиво ковырял, точил, обрабатывал ее ручным резаком. Несмотря на очевидную грубость мелких изъянов, сами стены вызывали ощущение сглаженных, оплавленных. Или отполированных. Кем отполированных, чем? Евгения бросило в жар, когда он сам себе ответил на этот вопрос.
Миллионами, миллиардами прикосновений притопывающих ног – вот чем! Шаман не был виден, но он точно был там, внизу, и скала за сотни лет успела стереться в месте его безумной пляски на много-много метров вглубь.
Со дна колодца глухо, как сквозь подушку, доносился рокот бубна.
* * *
Герыч ждал в условленном месте. По обычаю Темных, он до поры до времени сливался с густой черной тенью. Если бы не сумеречное зрение, которым Угорь беспокойно сканировал окрестности, он бы Герыча и не приметил. Не подав руки, не поприветствовав даже кивком, Темный маг протянул Евгению увесистый рюкзак и сердито спросил:
– Объяснишь?
Угорь закинул рюкзак за спину, подтянул лямки, поерзал, поежился, пристраивая его на плечах поудобнее, и только после этого ответил:
– А чего объяснять? Подробности тебе все равно ни к чему. А какую рыбку я ловлю – ты и сам, поди, догадываешься.
Герыч сплюнул в снег, с тоской посмотрел на небо и задумчиво, будто бы невзначай, притронулся к кожаному браслету наручных часов. Даже не входя в Сумрак, руководитель районного Ночного Дозора понимал, что ремешок заряжен Силой. То ли Герычу просто было спокойнее ощущать эту Силу, то ли он и впрямь решал, не стоит ли ею воспользоваться здесь и сейчас.
– Ты понимаешь, что с меня три шкуры спустят, если обнаружат пропажу? – с неожиданной злобой уточнил он.
«Ты злишься – потому что боишься, – стараясь не показать понимающей улыбки, подумал Угорь. – Не меня боишься. И не тех, кто может обвинить тебя в пособничестве. Ты боишься того, кто может сделать плохо всем нам. Потому и помогаешь».
Нет, разумеется, Евгений отдавал себе отчет: как бы оно ни выглядело со стороны, помощь Темных вызвана отнюдь не альтруизмом. И Аесарон, и Остыган, и Герыч – все они пленники страха, каждый из них эгоистично надеется на то, что удастся выгрести за счет другого. В данном случае – за счет Евгения. Раз он сам взялся за проблему – честь и хвала, а мы в сторонке постоим, понаблюдаем. Вдруг получится? Мешать, препятствовать – это же просто не выгодно! Хочет информацию – будет информация. Хочет сборник сказок – достанем. Хочет странную фиговину из загашников научного отдела – умыкнем. Каждый по-своему воспользовался случаем откупиться задешево и спихнуть решение общих неприятностей на плечи Светлого дозорного.
Впрочем, Герыч, судя по деталям поведения и разговоров в ИКЭМе, несколько выделялся из данной компании. Не просто же так он, единственный из подвергшихся воздействию каносуггестии Темных, вызвался добровольцем для болезненных процедур? Возможно, когда-то, будучи еще человеком, он был предрасположен к Свету. Но что-то заставило его при первом посещении Сумрака принять другую сторону. Несчастная любовь? Жестокая драка? Предательство друга? Смерть близкого человека?
Как же много в нашей жизни причин стать адептом Тьмы, хочешь ты того или не хочешь! И как мало шансов уберечь в себе то, что позволит, несмотря на подстерегающие на каждом шагу человеческие невзгоды и лишения, сохранить внутри Свет.
Герыч все еще ждал ответа. Какого? Разве бывают ответы на риторические вопросы? Или это еще одно из проявлений сущности Темных – загонять вопросом в тупик, ставить в неловкое положение, требовать неудобных и ненужных подтверждений? Или это снова все тот же страх, боязнь ответственности? Скажет Угорь «Понимаю!» – значит, и ответственность уже, считай, переложена. Скажет «Не понимаю!» – значит, нужно будет убедить, описать во всех красках и подробностях, какому риску подвергнуты все три шкуры Темного мага – те самые, которые непременно спустят, сдерут, если узнают о преступном содействии Ночному Дозору.
– Ты еще можешь передумать, – глядя Герычу в глаза, проговорил Угорь. – А еще лучше – кинжал мне в спину воткни, едва я отвернусь. Ты ведь, кажется, именно это пророчил для нашей встречи, помнишь? Своим соврешь, что застукал вора. Героем станешь. М-м?..
У Герыча едва дым из ноздрей не повалил – не легкий пар от дыхания, а настоящий, ядреный дым с запахом серы.
– Вали! – проскрежетал он.
Угорь развернулся и пошел в сторону машины. Правда, первые десять метров он всерьез ждал либо окрика, либо более активного действия со стороны своего знакомого. Затем улыбнулся и ускорил шаг.
Он заправил бак под завязку, да еще и две двадцатилитровые канистры наполнил про запас, чтобы уже не отвлекаться на поиск бензоколонок по дороге. Конечно, неплохо было бы еще и выспаться как следует, и хорошенько подкрепиться. Евгений улыбнулся, вспомнив, как накануне, вывалившись из Сумрака, он принялся на глазах у изумленного Денисова пихать в рот все подряд – соленое домашнее сало, шоколад, вяленую рыбу, карамельку с повидлом и политый подсолнечным маслом черный хлеб. Он жевал все это минут пять без остановки, а Федор Кузьмич только ухал и почесывал затылок, не забывая доливать в кружку совсем остывший сладкий чай. Восполнить растраченные силы в тот момент было крайне, просто жизненно необходимо. Никогда еще Евгений не проникал самостоятельно так глубоко, никогда не проводил там столько времени!
Пользуясь заминкой, вызванной расконсервацией человеческих эмоций, он все же поперся на четвертый слой. Ползком, рывком, толчками – всеми способами пытаясь впихнуть себя в собственную неподатливую тень, словно в игольное ушко, он добился буквально пятисекундного пребывания на абсолютно гладкой серой равнине под розовато-белым, цвета раздавленной в молоке брусники, небом. Здесь наличие «родных» красок можно было только угадать, здесь песчинки нехотя демонстрировали таящиеся в себе перламутровые искорки. Вот только времени на то, чтобы разглядывать песок, становящийся радужным лишь при долгом и пристальном внимании со стороны наблюдателя, не было. К тому же помимо «родных» красок слоя тут присутствовала как минимум одна чужеродная. Прозрачное марево, зависшее над колодцем, здесь, на четвертом слое, превратилось в столб фиолетово-черного пламени.
Это явление Угорь однажды уже наблюдал. Вот только по иронии судьбы связал его не с Пляшущим шаманом, о котором в ту пору и не слыхивал, а с более грандиозной и реальной причиной. В сентябре, спеша на выручку к Денисову, он стремглав мчался по этой бескрайней пустыне в сторону гнойного нарыва, в который на данном слое превратился магический купол. Фиолетово-черные языки огня облизывали многокилометровый гнойник и уносились ввысь. Ядовитое даже на вид пламя казалось неотъемлемой частью магического щита; отравленная, почерневшая почва вокруг купола лишь усиливала эту мнимую взаимосвязь. И он перепутал причину и следствие. Не фантастический фиолетовый огонь родился благодаря чарам, спрятавшим от посторонних глаз Загарино, – нет! Это община с ее грандиозным колпаком появилась, дабы замаскировать бьющий в небо фонтан колдовского пламени!
Да, тогда цельный поток разбился на составляющие, ему пришлось обтекать стенки купола. В результате Евгений увидел не акцентированный энергетический столб, а лишь отдельные эффектные сполохи. Вот и обманулся. И немудрено, поскольку именно на это и рассчитывал Хозяин, именно этого и добивался.
Но теперь рядом не было ни Неваляшки, ни Каскета, ни защитных сводов. Теперь потоку Силы ничего не мешало. Теперь Угорь находился так близко, что можно было разглядеть, как в переплетенных струях, вихрях и отблесках Тьмы купаются, крутятся и перемешиваются, словно горошины перца в кипящем бульоне, сияющие магические символы. От их мельтешения и от упадка сил подкатила дурнота. Евгений, который, не в состоянии подняться на ноги, так и лежал плашмя, придавленный Силой четвертого слоя, изогнулся – и его тут же вырвало выпитым чаем пополам с желчью. Желудочный сок и желчь, конечно, не кровь, но Сумрак заинтересовался и таким гостинцем. Воспользовавшись очередной заминкой, Светлый маг отполз на третий слой, затем на второй… На первом слое он даже умудрился привести себя в порядок и подпитаться Силой, поэтому в реальность вывалился более или менее в норме. Только жутко голодным.
Потом был длительный «разбор полетов» на пару с участковым оперуполномоченным. Дозорный не только скинул ему мыслеобраз потока с пляшущими внутри символами, но и аккуратно начертил в тетради каждый знак. Следовало расшифровать это странное плетение, понять, что чему соответствует и как друг с другом взаимодействует, описать и структурировать – и лишь потом решать, что делать дальше.
– Жаль, Матрены уже нет в живых, – раздумчиво сказал Федор Кузьмич, заглядывая в тетрадь.
Без упрека сказал, просто констатировал факт. Угорь и сам понимал, что расшифровка колдовских символов и знаков – это по части ведьм и шаманов. Да и то – не каждому по силам окажется. Ведунья Танечка со своим невысоким уровнем вряд ли разгадала бы суть заклятья над колодцем, даже если бы провела в архиве Дозора месяц-другой. Аналогично и ведьмак Харламов. Кто еще мог бы помочь? Остыган Сулемхай? Или его брат Амос Бочкин? Лиля? Химригон? Да где же их отыщешь-то сию минуту, особенно если действовать следует быстро?
В итоге Евгений начал помечать знакомые изображения. Глядишь, методом исключения удастся выяснить, что означают незнакомые. Федор Кузьмич из-за плеча дозорного наблюдал за карандашом и иногда одобрительно покрякивал. Правда, пару раз хмыкнул с явным сомнением, но пока Угорь был в своих знаниях уверен. Тем не менее получалась какая-то каша. В одной куче оказались Руна Мерлина, символ «скорбь Шааба», арабская вязь, обозначавшая одно из имен Пресветлого Фазуллаха, и многие-многие другие знаки, совершенно несовместимые, на взгляд Евгения. И дело даже не в том, что здесь были составные части Темных и Светлых заклятий – дозорный и сам неоднократно использовал «трофейные» Темные приспособления наряду со служебными амулетами Ночного Дозора. Дело в том, что невозможно в здравом уме соединить друг с другом жесточайшее самурайское «хиути-букуро» и милосердное «слезоточение младенца». Какое из них и каким образом должно дополнять и усиливать другое в подобной связке?
– Не ндравится мне энто, – пропыхтел над ухом Денисов. – Ну-ка… – Он протянул руку и пальцем указал на три разных знака. – Не кажется ли тебе, друг мой ситный, что они вапче тут случайно оказались?
– Думаю, что тут не может быть ничего случайного. Как вариант – Каскет хотел запутать тех, кто начнет расплетать заклятье, и добавил сюда несколько сбивающих с толку символов. Отвлекающий маневр, липовый шифр.
Участковый помолчал, задумчиво склоняя голову то к одному плечу, то к другому, примеряясь к каракулям Евгения так и эдак.
– Ну-ка, – снова сказал он, – подмогни-ка мне.
Угорь быстро сообразил, чего от него хочет опасающийся пользоваться Силой пожилой маг. Он провел ладонью над записями, и символы чуть припухли, обрели объем, словно миниатюрные барельефы на листочках в клетку. Теперь Денисов мог перемещать их по поверхности, чем, собственно, и занялся. В правый нижний угол, повинуясь движению указательного пальца Федора Кузьмича, отправились совсем непонятные значки. В левом верхнем он оставил штук пять-семь картинок, вверх и направо он сместил чуть больше дюжины, еще столько же перекочевало на середину тетрадного листа.
– Гляди! Нет ли у тебя ощущения, Евгений Юрьич, что вот энти символы залетели сюда из другого кино?
– То есть?
– «Черный дождь» и «хиути-букуро» – энто знаки боевых заклинаний Темных. «Копье Света» и Тройное Лезвие – знаки боевых заклинаний Светлых. Боевых, Евгений Юрьич! Драка здесь была, Евгений Юрьич, и драка знатная. Может, Черный шаман и сопротивлялся, когда его Клокочущий нагнал. Но не «копьем Света» же?! Думается мне, в его арсенале были куда более… аутентичные заклинания. Значит, кто-то другой сражался. А когда лес рубят – щепки летят. Вот и кажется мне, что энти символы – щепки. В водоворот Силы попали случайно и прямого отношения к Пляшущему не имеют. Мы их пока в сторонке оставим. Смотрим дальше. А дальше у нас – «Алавастр», «скорбь Шааба», Руна Мерлина, «печать забвения» и «Улуу тойон[20] Отца Небо». Знаки подчинения и превосходства над поверженным врагом, охранные знаки. Заклинания для наших мест чуждые, импортные: из Европы, с Ближнего Востока и Тибета. Энти уже могут относиться непосредственно к заточению твоего Бохоли-Хары, поскольку мы догадываемся, что Клокочущий вволю попутешествовал, вдоволь всего увидел-узнал. Стало быть, мог научиться их применять. Ну и применил на обидчике. Согласен? А вот энта группа значков… Приглядись, Евгений Юрьич! Ничего не примечаешь?
Особняком Денисов оставил несколько примитивных картинок. Примитивных не потому, что Угорь был плохим художником, да еще и торопился нарисовать от руки. Отнюдь, изобразил он эти значки максимально точно – так, как сумел увидеть и запомнить, выделив из мешанины бурлящих в потоке Силы символов. Здесь был смешной человечек, похожий на скелет ящерки с круглой головой и торчащими в разные стороны волосами (на самом деле схематично изображенными мыслями, пронзающими мир), – так обычно на кетских костюмах и бубнах рисовали Первого Шамана Дога. Здесь было семь косых черточек одна под другой – так остяки обозначали семь небес, по которым ходил Дог, семь слоев Сумрака, доступных Великому. Здесь же были весьма условные изображения еккаденг[21], бокдэденг[22] и колмасам[23].
– Это местные символы! – после небольшой паузы ответил Угорь.
– Верно мыслишь, р-руководитель! – усмехнулся Денисов. – Энто у нас уже пошла магия кетских шаманов. Теперь добавим сюда же вот энти остяцкие закорючки: знак рода, знаки орла и гагары, знак крови… Энто не та кровь, что ты подумал! Тут имеется в виду кровное родство. А вот энто – парный символ.
– Отец и сын! – выдохнул Евгений, не столько признав, сколько угадав значение. – «Опрокинувший отца…» Слу-ушайте, Федор Кузьмич, а как бы вы перевели на человеческий язык былинное слово «опрокинуть»? Ведь понятно же, что Клокочущий из бурятской сказки не с лавочки своего отца опрокинул, не лодку его перевернул, не с царства скинул! Я был уверен, что это – аналог слова «убил»!
– Может, и убил. – Участковый оперуполномоченный пожал плечами, стянутыми милицейским полушубком. – А может, и…
Угорь оглянулся на груду бревен и несколько минут просто смотрел на нее, не совершая никаких действий.
– Матрешка… – пробормотал он наконец и тут же продолжил с неуместно громкими, восторженными интонациями: – Это матрешка, Федор Кузьмич! Здесь одно прячет под собой другое, а другое скрывает третье! Община с магическим куполом была прикрытием для места наказания Бохоли-Хары, а сам Пляшущий шаман является ширмой для… – Тут он сам испугался своей догадки и последнее предположение высказал буквально шепотом: – …могилы Дога?
– Так, Евгений Юрьич, – зашевелился, засуетился милиционер, – во-первых, давай-ка мы в машину сядем да отъедем подальше отсель. А во-вторых, покумекаем по пути, погадаем, чем же могила может быть так опасна, что ее необходимо маскировать…
* * *
Покумекали они в тот вечер славно. Так славно, что сделали предположение, еще более пугающее обоих: чисто теоретически пляшущий Бохоли-Хара мог быть не просто прикрытием – он мог выполнять функцию пробки, которой заткнули некий канал. Знаки отца и сына, рода и крови могли означать только одно – связь между Догом и Каскетом существует и поныне. «Опрокинутый», то есть повергнутый отец, проваливаясь на глубинные слои Сумрака, мог напоследок сотворить заклятье – намеренно или рефлекторно. Так падающий в пропасть хватает и увлекает за собой того, кто его туда подтолкнул. Каскет нашел способ не рухнуть в бездну следом за отцом, но канал, видимо, оставался. Только ли сына тянул он вниз? Или эта же сумеречная веревка, протянутая сквозь все слои до реального мира, могла однажды вытянуть наверх Первого Шамана?
Вот тогда становились объяснимыми осколки Светлых и Темных заклятий, случайно вплетенные в колдовской узор фиолетово-черного пламени. Не Бохоли-Хара дрался с Клокочущим, не он сопротивлялся всеми способами, а сам Дог, Великий Светлый шаман Дог задолго до истории с Пляшущим шаманом сражался со своим Темным отпрыском!
Вот тогда несоразмерность провинности и наказания становилась ясна: Каскету был необходим любой повод, чтобы загнать подходящего кандидата в нужное место и заставить плясать в этом месте тысячу лет. В те времена – скала, в нынешние – возвышенность возле села Загарино. И пусть поклонники бурятских легенд ищут скалу на территории Бурятии! А на самом деле Бохоли-Хара здесь, среди лесов и болот древнего Самоедья, бьет колотушкой в бубен и притопывает, стирая ноги и камень. С единственной целью – замкнуть канал, связывающий преступника и жертву.
Вот тогда становились очевидными причины невероятных познаний Хозяина в области звука и ритма. Если перед тобой такой прекрасный образчик подавляющей мощи вибраций – ты рано или поздно сам попытаешься применить чужое умение на собственной практике.
Вот тогда становилась понятной мгновенная реакция Каскета на любую попытку спасти Пляшущего шамана! Что произойдет в случае освобождения бедолаги от наложенного заклятья? Провалится ли в тартарары Клокочущий? Или в реальный мир вернется бесследно сгинувший сотни лет назад Великий Дог?
– Ну что ж, Евгений Юрьич, ты нашел не только главный вопрос, но и ответ на него. А следом и прочие ответы пришли, верно?
Угорь мысленно загнул пальцы: «почему именно здесь?» – да, «для чего?» – да, «почему именно сейчас?» – нет. Непорядок. Дозорный вновь вернулся к вопросу, который на промежуточном этапе его расследования считался основным. Что мешало Хозяину основать общину сто-двести лет назад или сто-двести лет спустя? Что его так встревожило или даже напугало именно сейчас, в начале семидесятых годов двадцатого века? Стремительное техническое развитие человечества? Активность Дозоров в Сибири-матушке? Полеты в космос?
Или все проще, и его деяния никак не связаны с внешними факторами? Тогда что – энергия, ресурсы? Похоже, это самая реальная причина.
В месте гибели любого Высшего мага происходит выплеск Силы. Выплеск настолько мощный, что его можно наблюдать спустя годы и десятилетия. Затем локальная буря развеивается. Вероятно, Каскет нашел способ перенаправить энергию выплеска в полезное для себя русло: веками сохранять Пляшущего шамана дееспособным. Поначалу желающих освободить Бохоли-Хару было достаточно – сюда шли Высшие маги и шаманы, жаждущие бросить вызов Клокочущему. Каскет не просто избавлялся от претендентов – он еще и использовал каждый случай их гибели в качестве топлива для Бохоли-Хары. Как там говорилось в сказке? Выжал старика Моргона, словно мокрый халат, и бросил под ноги Пляшущему. Читай – залил полный бак бензина.
Со временем поток горе-освободителей иссяк, а подманивать других стало опасно: Иные уже не просто заключили между собой Великий Договор, не просто разделились на две структуры, осуществляющие контроль в крупных городах Европы и Азии, – Дозоры стали ощутимой, реальной силой, влияющей на события в мире. Томск, Новосибирск, Тюмень, Иркутск, а также множество совсем молодых сибирских городов обзавелись своими дозорными дружинами. Попробуй обидеть кого-нибудь из Иных – примчится целый отряд! Попробуй подманить поближе и уничтожить кого-нибудь из сильных магов нового мира – мигом сюда нагрянет не один мститель, а целый десяток подготовленных, вооруженных мощными служебными артефактами оперативников разных уровней. Что же остается в таком случае? Собрать собственную гвардию, способную защитить не только полководца, но и – самое главное! – место дислокации. Похоже, ради этого и была основана община. Мировое господство – это, конечно, лакомая цель. Но куда важнее самому остаться целым и невредимым, не провалиться в тартарары и не дать шанса отцу восстать из мертвых.
Евгений пересказал свои мысли Денисову. Тот пошевелил бровями, пожевал губы и резюмировал:
– Складно выходит. Конечно, все энто предположения, но… складно. Похоже на правду. И ведь как везет подлецу! Не успел он разойтись, как его прищучили, разгромили общину. Еще чуть-чуть – и остановится Пляшущий шаман. Вроде все, можно лапки кверху – и тут Ворожей Силу взболтал, торнадо свое устроил! Ежели и намечался дефицит магического топлива – он тут же и ликвидировался сам собой.
– Ненадолго, Федор Кузьмич, ненадолго! – возразил Угорь. – Ворожей невольно дал ему возможность передохнуть и оправиться. Придумать новый план. Подготовиться. Не сегодня-завтра где-нибудь задымится и рванет. А пока мы будем разбираться с последствиями, он… какую-нибудь альтернативную энергию изобретет! Или станет кидать в топку не одного Высшего раз в сто лет, а по десятку третьеуровневых в год!
– Но мы-то теперича знаем, где у него слабое место!
– Вот именно, дорогой мой Федор Кузьмич! – рассмеялся Евгений. – Знаем – и можем остановить его здесь и сейчас!
– Да не по силам энто нам с тобой, – покачал седой головой деревенский маг. – Нужно звать кого-нибудь на подмогу.
– По силам, Федор Кузьмич, в том-то и дело! Еще как по силам!
Они сидели в машине. Пока никуда не ехали, просто включили двигатель ради обогрева. Стемнело окончательно, и лишь где-то вдалеке виднелись огни Загарино. Мрачная заснеженная тайга нависала над пронзающей ее тоненькой ниточкой трассы. Река и пресловутая возвышенность совсем исчезли, слились с черным небом.
– Смотрите, Федор Кузьмич, – оживленно начал объяснять Угорь. – Тут вся операция – аккурат для моего третьего уровня!..
– Второго, – перебив дозорного, хмуро буркнул Денисов. – Ты вапче-то на четвертый слой смог пройти. Сам. Энто второй ранг, Евгений Юрьич. Пусть и с натяжкой.
Угорь посидел, осмысливая слова старшего товарища, затем тряхнул головой, отгоняя несвоевременные мысли:
– С этим потом разберемся. Будем считать, что ранг по-прежнему третий. Знаете, какую ошибку совершали Моргон и все остальные? Они действительно пытались вытащить оттуда Бохоли-Хару! Освободить его, понимаете? Ну, представьте себе пробку в винной бутылке, которая так глубоко вбита в горлышко, что край ее не достать, не подцепить обычным штопором! Понимаете? – Угорь вновь рассмеялся. – Попробуй исхитрись вытянуть ее оттуда, особенно когда от тебя только этого и ждут, караулят тебя! В этом-то случае – конечно, Высший уровень требуется, чтобы и заклятье распутывать, и атаке Каскета противостоять.
– А ты что предлагаешь? – совсем мрачно осведомился участковый, уже догадываясь, к чему клонит руководитель районного Ночного Дозора.
Угорь посерьезнел, сделал глубокий вдох.
– Не нужно тратить силы на то, чтобы вытащить пробку. Ее проще продавить внутрь бутылки. Тут подойдет обычный карандаш и легкий нажим.
– Тоись ты хочешь убить Бохоли-Хару.
Денисов не использовал вопросительную интонацию. Он не уточнял, не переспрашивал – он просто констатировал. И было в этой констатации что-то такое, что заставило Евгения на миг почувствовать себя совсем худо. Но он быстро собрался с духом.
– Я не ставлю перед собой такую задачу. Мне нужно всего лишь выбить пробку из канала. Возможно, Бохоли-Хара при этом не пострадает или пострадает незначительно. Мы не можем знать, в каком он сейчас состоянии. Мы не можем знать, что с ним произойдет, когда он окажется вне колодца и вне потока Силы. Но этого не могли знать и те, кто во главу угла ставил его освобождение. Спасти для того, чтобы он тут же сдох, как загнанная лошадь? Вряд ли кто-то из освободителей вообще об этом задумывался, так что… Намеренно я убивать не стану. Но если вдруг это произойдет…
– Понима-аааю, – с кривой ухмылкой, отвернувшись от оперативника, протянул участковый. – Меньшее из зол, цель оправдывает средства, всего лишь какой-то там Темный…
Лицо Евгения окаменело.
– Наверное, вы имеете полное право так думать, – медленно произнес он. – Возможно, именно так все это выглядит сейчас и будет выглядеть потом, после. Но… Вы не пробовали поставить себя на место Пляшущего? Не пробовали представить себе все эти сотни лет, проведенные в танце? Целые столетия заточения! И не просто заточения – изощренной пытки! – Денисов коротко взглянул на него и снова отвел глаза. – Я вот представил себя там, на дне колодца, вытоптанного моими ступнями в твердом камне… Без какой-либо надежды на избавление… Без веры в милосердие… В темноте и во Тьме… Один на один со своим сумасшествием, ибо невозможно остаться в здравом уме, если каждую секунду знаешь, что впереди тебя ждет еще один год, и еще, и еще… Сколько он уже пляшет? Лет шестьсот или около того? Ну, значит, осталось четыреста. Четыреста бесконечных, однообразно чудовищных лет!.. – Евгений сглотнул сухой шершавый комок и добавил практически шепотом: – Я бы в такой ситуации хотел только одного – умереть. Смерть – это тоже освобождение…
Повисла пауза, длинная и холодная, такая длинная и такая холодная, что Угорь, отчаявшись дождаться от пожилого милиционера хоть слова, хоть жеста, принялся просчитывать варианты. Сможет ли он справиться с этим делом без Денисова? Сможет ли уговорить кого-нибудь подстраховать в самый ответственный момент? Он так увлекся, перебирая всех подряд знакомых, что голос Федора Кузьмича заставил его вздрогнуть.
– Молодой, горячий, азартный… – с улыбкой протянул Светлый маг негромко. – Ну, валяй, посвящай меня в свой план.
* * *
Утро участкового оперуполномоченного Денисова начиналось с гимнастики. Правда, за двадцать пять лет службы комплекс упражнений серьезно подсократился, да и темп стал более щадящим. Умывание, бритье, плотный, из трех блюд, завтрак. Пятиминутный променад от дома до работы. Ровно в десять он отпирал дверь милицейского кабинета. Включал репродуктор и, внимательно слушая последние известия и «Пионерскую зорьку», подходил к окну, распахивал настежь и терпеливо ждал, пока помещение проветрится. Зимой обычно прихватывал в сенцах несколько поленьев и растапливал печку-голландку, и только после этого (в Москве – 7:20, в селе – начало одиннадцатого) отправлялся на обход.
Сегодняшнее утро мало чем отличалось от прочих. Поленья принялись охотно, зашипела, защелкала смола, потянуло дымком. Наполовину прикрыв верхнюю печную задвижку, чтобы не выпустить весь жар, Денисов запер кабинет и направился вдоль села.
По пути ему встретился председатель Семен Семенович, которому Федор Кузьмич со всей строгостью напомнил, что не следует выдавать премию трелевщикам и чокеровщикам под выходной. Перевыполнение плана – это, конечно, повод порадоваться и даже, может быть, слегка отметить это дело. Но выходной день расслабляет, можно увлечься и не заметить, как пропьешь все премиальные. Так что лучше всего приурочить выдачу премии к известной дате зарплаты – так и жены, и матери смогут проконтролировать самых неблагонадежных и самых молодых колхозных работничков.
Потом Федор Кузьмич шутливо погрозил пальцем Райке-продавщице, которая, обслужив утренних покупателей, уже вовсю пыхала сигаретным дымом возле форточки в подсобке сельпо.
Потом он вежливо поздоровался с заведующей клубом Зиной, которая как раз отпирала массивный замок, собираясь провести генеральную репетицию молодежного новогоднего концерта.
Потом весело отмахнулся от старика и старухи Агафоновых, попытавшихся втянуть его в свой очередной несерьезный скандал.
Потом постоял под окнами дома Павки Галагуры, послушал бесконечные барабанные дроби и, уважительно поджав губы, мотнул головой – ишь ты, как наяривает!
Мельком глянул на слепые окна опустевшего домика на самой окраине села. Группа зачистки Ночного Дозора справилась на отлично – никаких следов магии не оставила. Ничего из принадлежавшего Матрене Воропаевой. Ничего, что напоминало бы о прежней хозяйке аккуратной избушки.
Обратно он шел в обход, задами, вдоль реки, мимо фермы и рыбацких сараев. Полный порядок был и там, однако Федор Кузьмич то и дело останавливался, чтобы посмотреть то на недавно образовавшуюся искристую наледь, то на зацепившееся за верхушку могучего кедра солнышко, то на холмы за рекой, где отчаянно и радостно, тонкими комариными голосами переговаривались бензопилы передвижного лесопункта.
Хорошая была минутка, добрая, и отвлекаться от нее не хотелось, но участкового ждали другие дела в милицейском кабинете. Да и не только в нем.
Жена хлопотала на кухне. Федор Кузьмич заранее предупредил ее, что и к обеду нынче следует накрыть пораньше, и в дорогу ему собрать снеди побольше. В прошлый раз Евгений Юрьевич так лихо все умял, что Денисову весь обратный путь пришлось урчать животом с голодухи. Непорядок!
Он постоял подле Людмилы, наблюдая, как шустро двигаются ее умелые руки, как справно выходят кулечки и сверточки и как успевает она промежду прочим еще и помешивать густой картофельный суп. Людмила, не привыкшая к мужскому вниманию в кухонных делах, смущалась и, косясь на мужа, гнала его в горницу. А ему было так хорошо здесь, так тепло и уютно возле жены, что выходить с кухоньки он наотрез отказывался.
– К Новому году надо бы игрушку мальцу купить, – раздумчиво проговорил он.
Людмила помолчала, размышляя, затем с непременной для серьезных разговоров медлительностью ответила:
– Игрушку рано, он все равно акромя погремушек ничего не признает. Мож, одежку какую лучше?
– Одежку – энто взрослым. У Катюхи шуба-то ее цела ли? Которую мы на шестнадцатилетие покупали? Мож, Катюхе шубу новую, Николаю куртку хорошую вельветовую, а пацану все-таки игрушку? Большую, с овцу ростом, м-м? Я в городе видал. Все память будет. А из одежки вырастет – и нету памяти. Что скажешь, мать?
– Скажу, не слишком ли ты разошелся, отец? Шу-уубу, ку-ууртку… Себе-то сапоги хотел купить – что не покупашь? Али на себя уж и потратить жалко?
– Подождут мои сапоги, – смутился отчего-то Федор Кузьмич. – Не ко времени они чичас мне. А про все другое подумай. Деньги на книжке есть, да ты и сама, чай, знаешь. Что я тебе тут рапортую? В общем, поимей в виду. С Витькой председательским я договорюсь, чтобы отвез тебя в райцентр, а ты съезди, приценись, м-м?
– Хорошо, отец, как скажешь…
Обед был вкусным и сытным, и чаю Федор Кузьмич, как обычно, выпил не один стакан и даже не два. Людмила смотрела на него, и легкая тень пробегала по ее лицу – тревожно вдруг стало ей, неспокойно. Может, просто год выдался тяжелым? То одно, то другое, то третье – вот и утомился супруг?
Денисов, допив чай, украдкой выложил из кармана два ключа – от милицейского кабинета и от сейфа, где хранился казенный фотоаппарат и табельный пистолет, оставил ключи на печном приступке. Затем по-военному быстро собрался и вышел на крыльцо, сел на ступеньки. Людмила вышла следом. Поставила рядом авоську с термосом и собранной в дорогу едой, но уходить не стала, так и стояла рядышком до тех пор, пока не загудел мотор приближающегося «бобика». Федор Кузьмич поднялся, повернулся, пристально посмотрел на нее, озябшую и переживающую, тронул за плечо и молча кивнул на прощание. Хорошая жена. Все почувствовала, обо всем догадалась, а виду не подала, ни словечка не сказала. Хорошая жена Людмила. Настоящее сокровище.
* * *
– Энто что же? – удивлялся Денисов, разглядывая чемоданчик, подскакивающий на заднем сиденье. – Энто завтра любой сможет кнопку нажать и в Сумрак зайти?
– Нет, Федор Кузьмич, любой не сможет! – смеясь, ответил Угорь. – В научном отделе Дневного Дозора определили, что магии тут все-таки больше, чем техники-электроники. Переоценил товарищ Гранин значение законов фундаментальной физики при создании этого прибора. Людям он совсем не пригодится, а Иным проще тень своими силами поднимать, чтобы не таскать повсюду этот чемоданчик. Ну, разве что при обучении аппарат может пригодиться – демонстрировать новичкам разные особенности перехода в Сумрак.
Участковый помолчал, но затем все же уточнил:
– Какого-какого Дозора?
– Дневного. Новосибирского. Не удивляйтесь. Очередной виток сотрудничества.
– Прям сотрудничества? Ишь ты! Что же – и Сибиряк знает, у кого ты энту ерундистику позаимствовал?
Евгений нахмурился. Ох, и неприятный разговор с начальством ему предстоит после возвращения! Если, конечно, Сибиряк не окажется тем самым…
– Уйду я из Дозора, Федор Кузьмич, – твердо выговорил он, глядя на дорогу перед собой. – Похоже, это уже окончательно.
– Тоже виток?
– Тоже, Федор Кузьмич, тоже. Между прочим, ничего забавного! Вы бы знали, какое у меня отношение к каждому такому этапу… Я ведь постоянно ищу взаимосвязь между этими этапами и «каждым разом». Постоянно ищу зависимость: вдруг вот сейчас я дорасту до уверенного третьего уровня – и шарахнет? Вдруг поступлю на работу в Дозор – и грянет? Вдруг что-то совершу – и общий привет? Вдруг научусь чему-то такому или что-то такое узнаю, что спровоцирует… Все мне кажется, что обнуление меня как личности не просто так происходит. Может, и зря кажется… А может, и не зря. Вы правы были, когда про неприятие полутонов мне сказали. Полутона – это неопределенность. Когда ты что-то осознал четко и ясно – это этап. Когда ты мучишься в сомнениях… есть в этом какая-то незавершенность.
– А чичас-то ты в сомнениях или наоборот?
Угорь сжал зубы, вздулись на скулах желваки. Да и костяшки пальцев, стиснутых на руле, побелели.
– Федор Кузьмич, именно из-за сомнений я и хочу покинуть Ночной Дозор. Я не в нем сомневаюсь, нет! Я в себе не уверен. Раньше – да, раньше я всегда знал, что правильно. Что угодно, а что противно делу Света. Да вы и сами были этому свидетелем! – Он криво усмехнулся. – Теперь я по-старому не могу, а по-новому не хочу.
Денисов кивнул, принимая сказанное.
– А уйдешь – и куда дальше?
– Не знаю. – Он наконец расслабил пальцы, даже побарабанил ими по оплетке руля. – К вам перееду, в Светлый Клин! – Евгений улыбнулся и внимательно посмотрел на сидящего справа милиционера. – Примете? Буду работать в колхозе, лес валить, к примеру. Или лекции в клубе читать про местный фольклор и старинные легенды. О-о, я теперь столько всего про это знаю! Целый год могу вещать без перерыва, как Телеграфное агентство Советского Союза! А, что скажете? Со временем выделят мне дом от колхоза, а пока я могу и… например, в доме Воропаевой пожить. А?
Участковый покачал головой: «О-хо-хонюшки… Видать, осознал ты кой-чего, Евгений Юрьич, кой-чего понял, раз не в большой город переехать стремишься, а в нашей глуши деревенской свои сомнения излечить хочешь…»
Вслух же он сказал совсем другое:
– Ладно, р-руководитель, об энтом после. Ты мне лучше объясни, как мы энту штуковину использовать будем?
* * *
План был прост и, наверное, именно поэтому казался хорошим. Да, строился он отчасти на интуиции дозорного и на неподтвержденных предположениях; имелось несколько белых пятен, которые пришлось либо игнорировать совсем, либо ставить себе в уме галку – «с этим придется разбираться по ходу». Например, пока невозможно было сказать наверняка, имеет ли энергетический канал двустороннюю активность. Да, Дог и его сын связаны – это несомненно. Но что собой сейчас представляет сгинувший Великий? Развеянную на глубине ауру? Или, может, он теперь – одна из Теней усопших, что ютятся на ветвях Шаманского дерева практически неразличимыми облачками и изредка помогают тем, кто к ним взывает? Или он там, на глубине, находится в коконе, в магическом саркофаге, в анабиозе, в летаргическом сне, в скованном или бессознательном состоянии, и разблокирование канала приведет в действие некий механизм восстановления, и Дог «воскреснет» в реальности?
– Афера, Евгений Юрьич, натуральная афера! – тянул Денисов. – И я, пожилой человек, потакаю такому аферисту, как ты! Вот восстанет он из мертвых – что делать будем?
– Восстанет Великий Светлый – что в этом плохого?
– Энто ж баланс изначальных Сил нарушится!
– Баланс в этих краях был, когда с одной стороны Дог, а с другой – его Темный отпрыск. Вы вспомните, сколько сейчас в округе сильных Темных магов и шаманов! Даже несмотря на то, скольких сам Каскет уничтожил, оберегая родительскую могилу! Вспомнили? А теперь назовите хоть одного местного по-настоящему сильного Светлого! Да и потом… Вы же понимаете, ради чего я все это затеял. Я не пытаюсь возродить Дога. Я пытаюсь одолеть врага, который представляет угрозу здесь и сейчас. И что же? Не уничтожать его из-за проблем взаимоотношений Дозоров? Терпеть из страха, что тебе предъявят претензию товарищи начальники, из страха, что придется отвечать перед Трибуналом? Пусть сейчас все плохо, лишь бы не стало хуже?
Денисов разводил руками, сокрушенно качал головой, но не знал, что тут можно возразить и как вообще следует поступить в этой ситуации. Он и так уже сделал все, что мог.
Вернее, не все – ему еще предстояло страховать Евгения, когда он полезет в самое пекло. Очевидно, что в ответ на рисковое и наглое посягательство должен объявиться Каскет. Если это произойдет, Угорь должен будет выбить пробку – Пляшущего шамана. Канал откроется, и Хозяина засосет на глубину, куда сотни лет назад был «опрокинут» его собственный отец. Все просто.
За исключением одного момента: Каскет может явиться не в Сумраке, а на реальном слое. Утянет ли его сумеречный поток в этом случае? Неизвестно. Значит, нужно устроить так, чтобы Хозяин непременно оказался хотя бы на первом слое. Но как заставить сделать то, чего не хочет Иной? Насильно ему тень не поднимешь!
Вернее, это раньше было невыполнимым занятием – собственноручно поднять чужую тень. А теперь в арсенале Иных имелся чемоданчик Гранина.
* * *
После утреннего звонка Федора Кузьмича из милицейского кабинета в Светлом Клине Сибиряк раздумывал недолго. Собственно, сейчас постепенно вырисовывался один из тех ста двадцати восьми вариантов, которые он скрупулезно просчитывал всю последнюю неделю. Накануне линии вероятностей сместились и видоизменились – некоторые укоротились, некоторые вытянулись, какие-то исчезли вовсе, а какие-то только-только наметились. Теперь Сибиряк понимал, с чем это связано. Неугомонный сотрудник, чересчур склонный в последнее время к самостоятельным действиям, снова полез туда, куда его не просили. Но данное поползновение неожиданно принесло потрясающие результаты! Евгений Угорь, Иной, боевой маг третьего уровня, обнаружил то, что не удавалось найти с тех пор, как Сибиряк впервые услышал о Доге и Каскете.
Руководитель Ночного Дозора Томской области выудил из воздуха три самых обыкновенных бумажных листа, внимательно просмотрел каждый из них, два лишних развеял, а на третьем сама собой появилась светящаяся подпись Сибиряка.
Затем он направил в бюро Инквизиции весьма объемный запрос. Тут имелась характеристика бывшего сотрудника со всеми известными нюансами его необычной жизни и службы в Дозоре в последние шесть лет. Далее шло описание текущей ситуации – как представлял ее сам Сибиряк. В завершение он просил рекомендаций относительно дальнейших действий областного отдела Ночного Дозора.
Копия сумеречного послания была отправлена в Москву, лично Пресветлому Гесеру с пометкой «Срочно! Важно!».
Руководитель трех областных отделов Дневного Дозора Аесарон после утреннего звонка Федора Денисова, носителя артефакта «Светлый Клин» из одноименного села в небольшом райончике Томской области, занялся составлением аналогичного запроса. Тут, правда, не было никаких характеристик, только описание текущей ситуации – как представлял ее себе глава Темных. Ему пришлось обойти вниманием тот унизительный факт, что в свое время ему, Высшему магу, не удалось отыскать на территории Бурятии то, что обнаружил вездесущий Угорь. И не где-нибудь обнаружил, а прямо под носом!
В конце послания Аесарон просил разъяснений и рекомендаций по поводу того, что следует предпринять Дневному Дозору области и лично его руководителю.
Сумеречная копия была отправлена по прямому каналу лично Завулону.
Оба руководителя, каждый в своем кабинете, отгородились от других насущных дел. Они ждали ответа. Сибиряк то и дело поправлял сползающие на кончик носа очки и лихорадочно шарил по карманам. Аесарон сгрыз ногти до мяса, наблюдая за хронометром с четырьмя циферблатами, который отсчитывал один и тот же временной отрезок, но не только в реальности, а еще и на трех слоях Сумрака.
Ответ задерживался.
* * *
Угорь поискал глазами подходящее место, а затем просто воткнул в снег обледеневшую деревяшку.
– Энто что такое? – осведомился Денисов, перетаптывающийся с ноги на ногу – не столько от холода, сколько из-за мандража.
– «Лебедка», Федор Кузьмич. Нехитрое заклинание. В случае чего – меня оттуда выдернет сюда, прямо к этому колышку.
– Ну-ну…
– Федор Кузьмич, вы, главное, не нервничайте! Вам, надеюсь, делать ничего и не придется. Моих сил должно хватить на все. Вы – моя группа прикрытия. Ну и козырь на какой-нибудь непредвиденный случай. Если вдруг увидите, что творится нечто незапланированное, вы знаете, как поступить. Ведь знаете? – вдруг нахмурился Угорь.
Денисов развел руками.
– Ты ить помнишь, Евгений Юрьич: «Светлый Клин» – энто оборонительное оружие. Защитить тебя, в случае чего, постараюсь. А вот проделать с тобою то же, что ты задумал проделать с Пляшущим… Ежели такая ситуевина возникнет – никаких гарантий нет, что артефакт сработает. Не смогу я тебя «опрокинуть», даже ежели энто станет единственным способом закончить… запланированное и незапланированное.
– И не надо! – бодро отозвался Угорь. – До этого не дойдет, я уверен. А если вдруг вам покажется, что доходит, – так не сомневайтесь. Используйте воздействие первого уровня. Пусть без гарантий. Лучше сделать попытку, чем потом сожалеть о том, что даже не попытался сделать, верно?
И он подмигнул пожилому милиционеру. Затем проверил амулеты, лежащие в карманах и закрепленные на одежде. Проверил заклинания, подвешенные на язык и руки. Воткнул в ухо каучуковую затычку-берушу и прокомментировал:
– Через эту штуку, надеюсь, я буду вас слышать не только с первого слоя. Любое изменение в реальном мире – кричите.
Участковый уныло кивнул. Не так он представлял себе происходящее. Вернее, никак не представлял, просто надеялся, что… Впрочем, на что конкретно он надеялся, Денисов тоже не знал. Не на «Светлый Клин» – уж точно.
Кстати, это тоже было проблемой. Когда Федор Кузьмич в последний раз пытался задействовать артефакт, у него ничего не вышло. Возможно, причина крылась в том, что Матрена Воропаева была ведьмой. Никто никогда не говорил Денисову, что не получится спасти Темного Иного при помощи Светлого заклинания первого уровня. Для участкового это само собой разумелось, но вдруг он ошибался? Однако сам он грешил не на ограничения, связанные с правомочностью использования «Светлого Клина» по отношению к людям или Иным разных оттенков, а на собственную неповоротливость. Последствия каносуггестии – или, проще говоря, звуковой контузии – не позволяли ему постоянно сканировать пространство. Вот и не обнаружил он вовремя Анну Мельникову, не распознал ее намерений за миг до того, как она нанесла смертельный удар Матрене. Контузия никуда не делась, тем не менее придется как минимум смотреть сквозь Сумрак – и терпеть. Дрожь в руках терпеть, тошноту, нервный тик и кенгуриную лапку. Как долго он выдержит? Как скоро свалится в снег у подножия горы стройматериалов? Как управится дозорный без его опеки и помощи?
Угорь взял в левую руку чемоданчик, правую протянул Денисову для рукопожатия и тепло улыбнулся:
– С Богом, Федор Кузьмич?
– С Богом, Евгений Юрьич!
Оперативник тут же исчез – перешел на первый слой. «О-хо-хонюшки…» – вздохнул Денисов и приготовился ждать.
Сам Евгений при первом же соприкосновении с Сумраком почувствовал… не дискомфорт, нет. Но какое-то изменение точно было. Потратив несколько мгновений на изучение себя самого, он наконец обнаружил причину – и беззлобно ощерился. Следовало догадаться! Яркая эмблема, печать на ауре, метка, идентифицирующая его как действующего сотрудника Ночного Дозора, исчезла. Сибиряк подписал приказ. Открестился окончательно и бесповоротно? Или полностью развязал Евгению руки? Поди пойми этих Высших…
Не задерживаясь более на первом слое, он шагнул глубже. Вот она, дрожь свинцовых облаков! Вот он, ритм, выбиваемый Пляшущим шаманом. Никуда не делся.
Уже с трудом, но все так же не мешкая, Угорь поднял тень, дающую доступ на третий слой. Достаточно ли этого? Сможет ли он уже отсюда приступить к воплощению задуманного? Не придется ли лезть еще глубже?
Зыбкое марево кружилось над отверстием в поверхности. Он заглянул на четвертый слой – плескался под ногами серый песок с таящимися внутри каждой песчинки искорками, хаотично метались в фиолетово-черном столбе пламени яркие символы. Надо удостовериться еще раз – ничего ли он не упустил из виду, верно ли запомнил и истолковал символы? Ведь если он ошибся, если они вдвоем с Денисовым неправильно расшифровали заклятье, если пришли к искаженным от недостатка опыта и изначальной информации выводам… Последствия могут быть непредсказуемыми.
Неожиданно в полном безмолвии густого третьего слоя раздался басовитый монотонный гул. Евгений огляделся, но источник гула был явно ближе. Внутри. В голове. Точнее, в ухе.
«Леееееетииииитоооооореоооооолееееетииитооореооо…» – басом гудело в затычке-беруше. Звук длился и длился, не собираясь заканчиваться. Возможно, Денисов говорил что-то еще, но разобрать в монотонном гудении Угорь смог только это. Летит орел. Прекрасно. Значит, в этом они не просчитались.
Евгений пошевелил пальцами правой руки, зачерпнул горсть свинцового тумана и, шипя, сжал зубы. Кто бы знал, что при взаимодействии с чарами эти низкие, клубящиеся возле поверхности облака начинают обжигать, будто кислота? Сила из ладони вошла, перекочевала в подрагивающий в горсти дымный «снежок» – внутри протянулись извилистые светящиеся линии, сверкнули бесцветные звездочки. А потом туманный сгусток начал сам собой расти, прибывать, словно мыльная пена, взбиваемая в стаканчике для бритья. Когда объем его достиг размеров футбольного мяча, Угорь бережно «перелил» искрящуюся субстанцию на границу, образованную зыбким маревом. Заряженный кусочек облака продолжал расти, расширяться и постепенно растекаться по поверхности марева, словно по стеклу. Убедившись, что сплетенные чары включились в водоворот Силы, хлещущей то ли из мира людей на глубинные слои, то ли из глубины в реальность, то ли просто гуляющей по кругу, Евгений отступил на второй слой. Начало положено. Все остальное он сможет сделать и отсюда, не тратя энергию на сопротивление голодному Сумраку третьего слоя.
Возле того места, где располагался невидимый и неощутимый фиолетово-черный поток, он оставил две невзрачные побрякушки, вынутые из кармана. Одна должна была сработать как детонатор, вторая – проламывая границы ближайших слоев, направить энергию удара на дно колодца. Никакого адского пламени и ядерной реакции – это будет удар чистой Силой. Пресс, усиленный заряженными амулетами. Ведь у него нет задачи убить несчастного Бохоли-Хару? Нет. Он должен всего лишь выбить пробку, протолкнуть ее вглубь.
Теперь можно было возвращаться еще ближе к реальному миру.
Первый слой, как всегда, встречал порывами ледяного ветра, но после свинцового тумана и ненасытного Сумрака третьего слоя даже ураган показался бы легким сквознячком. Евгений выдохнул. Ну? И где же злодей?
Вглядевшись в реальность, он приметил размытую тень Федора Кузьмича. Одного. Где обещанный орел? Почему Хозяин медлит?
Только совсем выйдя из Сумрака, Угорь его увидел. Он находился с противоположной стороны возвышенности – так, будто не хотел, чтобы участковый Денисов его заметил. Евгений никак не мог рассмотреть издалека, кто это. Потом сообразил – фигура выглядит настолько неопределенной по одной причине: она постоянно меняется. Дозорный (вернее, уже бывший дозорный) силился распознать все образы, и ему даже казалось, что некоторые он узнает. Вот, кажется, Темный маг, которого они с Денисовым встретили год назад на аэровокзале в райцентре, когда пытались догнать Анюту Мельникову. А вот медсестра Наташа, заполнявшая карточку в ИКЭМе. А вот еще кто-то смутно знакомый, в шаманском облачении, а вот самый обычный остяк, каких Угорь встречал в районе сотнями, – может, грибник, может, рыбак. Наконец фигура определилась и оформилась.
Солнце светило ему в спину, и золотые нити, вплетенные в узор черного шелкового халата, мерцающим в закатных лучах контуром обрисовывали его силуэт. Полы халата трепетали в ногах, поднимая поземку и изредка взмывая до пояса; длинные волосы разметались. Тонкие губы сложились в улыбку, глаза-щелочки смотрели внимательно и холодно. Незнакомец. Угорь выдохнул. Хорошо, что не Сибиряк. Хорошо, что не Лиля и никто из добрых знакомых.
Теперь оставалось самое простое, но действовать следовало быстро. Одно движение – и сработает детонатор. Другое – и начнут проламываться слои. Третье – и столетиями натягиваемый канат освободится от препятствия в виде Пляшущего шамана. Намеренно, рефлекторно или вынужденно, но Каскет обязательно сделает движение вперед. Не может не сделать! И к этому времени его тень уже должна быть поднята, поскольку включится прибор Гранина.
* * *
Федор Кузьмич, понявший, что Евгений Юрьевич не просто так застыл на заснеженной верхушке горы из кирпича и строевого леса, не просто так уставился в направлении садящегося солнца, пробежался по целине, высоко задирая колени. Сместившись в сторону, он теперь и сам увидел Хозяина общины, Каскета, сына Первого Шамана Дога. Завороженный, он, как и Угорь, пытался рассмотреть того, кто доставил столько бед. Это благодаря ему руководители Дозоров начали долгую многоходовую операцию, в ходе которой Кольку Крюкова, нынешнего зятя Денисова, превратили в Темного. Это из-за него был украден из родного дома Данилка. Это из-за него, из-за его действий едва не погибли и едва не сошли с ума сотни Иных, собравшихся около Загарино. Скольких он убил? Скольких извел? Сколько мучений принес в этот мир, начав с того, что погубил собственного отца?
Неужели сейчас все кончится?
Федор Кузьмич сконцентрировался, знак на его плече ответил легким шевелением Силы. Если что – он готов.
Как часто дурацкие, несвоевременные мысли лезут в голову в неподходящий момент! И как часто те же мысли меняют все очевидное, ставят с ног на голову. Денисов вспомнил про колышек, воткнутый Евгением в снег, и обернулся всего лишь для того, чтобы убедиться, на месте ли он, не свалило ли его ветром.
Мгновение они смотрели друг на друга, мгновение буравили взглядами.
– Драствуйтя! – вежливо сказал престарелый мужчина в скромной кепочке, похожий на охотника-селькупа Кульманакова из деревни Кедровка. – Бывайтя здоровехоньки, Светлый Клин!
Денисов моментально осознал, куда и с какой целью шагает Химригон. Колышек! Сейчас Угорь задействует весь свой арсенал – и его засосет в колодец вместе с тем, кто стоит там, на той стороне возвышенности! С липовым Каскетом. С идеальной копией, куклой. «Лебедка» не сработает, если древний шаман, настоящий, взаправдашний сын Дога, доберется до колышка раньше!
– Кнопку, Евгений Юрьич, жми кнопку! – заорал Федор Кузьмич, рванувшись наперерез Химригону.
Угорь был боевым магом, он умел мгновенно реагировать на приказы старших. Пусть даже Денисов номинально не мог считаться старшим. Пусть даже приказ был отдан так истошно.
Объемные тени одновременно взметнулись из-под ног Химригона и Федора Кузьмича.
Инстинктивно провалившись в Сумрак, Евгений произвел весь необходимый каскад движений и жестов. Оглушительно рявкнуло и проявилось на первом слое бушующее фиолетово-черное пламя. Во внезапно почерневшем небе зажглись на секунду три разноцветные луны, но их тут же заслонили набитые стальными опилками глицериновые облака. Из-под земли на миг вынесло странное высушенное существо в истлевших лохмотьях, с остановившимся взглядом и непрерывно шевелящимися конечностями, с бубном и колотушкой в мертвых руках, вынесло – и тут же впечатало обратно. Длинноволосый незнакомец в черном с золотом халате переломился пополам, попытался обратиться орлом – но его уже влекло, неудержимо тащило в невидимую, но абсолютно реальную пропасть. Такую глубокую, что и не снилось никому, кроме, может быть, Дога. Угорь и сам почувствовал, как его затягивает в поток Силы, но тут же сработала «лебедка» – и его рвануло в другую сторону, в безопасную снежную целину реального мира.
На какую-то долю секунды взгляд его, стремглав несущегося вниз по склону, ухватил странную пару, сцепившуюся в смертельных объятиях, которую волокло по камням и бревнам в противоход Евгению, от подножия наверх. Показалось, или там действительно мелькнул белый милицейский полушубок с планочками под погоны?
Вскочив на ноги и отшвырнув уже не нужный чемоданчик, он снова ринулся в Сумрак. Невесть откуда взявшийся Химригон изо всех сил цеплялся за первый слой, схватившись за вросший в землю валун. Ноги его при этом болтались в воздухе параллельно земле – их тянула к себе фиолетово-черная энергия потока, который из столба вдруг превратился в гигантскую воронку смерча. Высота воронки стремительно снижалась, она будто уходила в землю, ввинчивалась, стремясь напоследок вобрать в себя как можно больше. На плечах Химригона висел Федор Кузьмич. Он сосредоточенно, совершенно по-человечески, без помощи магии, по одному разжимал Высшему шаману пальцы, которыми тот вцепился в валун. Угорь не успел ни предпринять что-либо, ни вскрикнуть. А Денисов был так занят, что даже не взглянул в его сторону. Вспышка – и воронка схлопнулась. Все исчезло.
Евгений, вышвырнутый в реальный мир ударной волной, вскочил на ноги, осмотрелся – никого! Рывком поднятая тень в который раз за день впустила его в сумеречный мир – никого! Второй слой – пусто! На третий слой Угорь ворвался с воем отчаяния, которого не замечал и который вряд ли смог бы унять, даже если бы и заметил.
Ни следа фиолетово-черного канала. Ни следа протоптанного в скале колодца. Ни следа участкового Федора Кузьмича.
Еще долго, практически до полной потери сознания, он ждал, что сейчас поверхность разойдется, и глубинные слои выпустят то лишнее, что прихватили по ошибке. А может, в мир явится воскресший Дог, умеющий путешествовать по всем слоям, вплоть до седьмого неба. И он, конечно же, не откажется сходить туда за Светлым магом Денисовым…
Потом он выполз в реальность.
«Кавалерия» уже была на месте. Кто бы сомневался! «Расчетливо и своевременно», как говорил когда-то Федор Кузьмич. Сибиряк подслеповато щурился, глядя на верхушку возвышенности. Аесарон стоял с непокрытой головой, теребя в руках каракулевую шапку-«пирожок». Здесь же был кто-то в сером балахоне. Инквизитор, что ли?
Начисто лишенный сил что-либо говорить и делать, Угорь поднялся на ноги и пошел прочь. Буквально двух шагов не доходя до «бобика», он вдруг схватился за плечо, заорал от боли и упал на колени. Белый огонь прожигал кожу и плоть до самых костей. Федор Кузьмич и здесь был прав. Когда тебе вручают столь ценный артефакт – этого трудно не заметить.
Внимательно посмотрев на корчащегося Евгения, Сибиряк едва заметно кивнул своим мыслям и покопался в кармане.
Весеннее солнце рвалось в дом, будто хмельной сосед с добрым известием. Евгения кто-то настойчиво пихал в бок, но, едва разлепив глаза и чуть не ослепнув от потоков льющегося в окна света, он поспешно натянул одеяло на голову.
– Жень, вставай! – повторял кто-то несносный. – Вставай, я на рейсовый опоздаю! Или ты что, даже не пойдешь меня провожать?!
Заулыбавшись, но по-прежнему не открывая глаз, он резко развернулся, сграбастал в охапку то теплое и мягкое, что птичьим голоском возмущалось на том краю постели, и прижался лицом к животу.
– Угорь! – взвизгнула девушка. – Прекрати, я щекотки боюсь! Женька, перестань немедленно! Я опаздываю!
– Вер, переезжай сюда, а? – глухо и невнятно проговорил он, даже не думая о том, что можно перестать прижиматься лицом к животу, даже не представляя, что такую несусветную глупость можно себе позволить. – Ну, не дело же это – приезжать ко мне по выходным и мчаться обратно по понедельникам с первыми петухами! Я только-только научился высыпаться ночами, а ты мне весь режим портишь, негодяйка! Переезжай!
Она притихла, сидя на постели и задумчиво перебирая его волосы, совсем забыв о том, что ей должно быть щекотно и вообще – скоро уже пойдет первый утренний автобус до райцентра.
– А может, ты ко мне? – негромко спросила она и зарделась.
Он повернул голову и открыл один глаз:
– А я – не могу! Мне нужно быть тут.
– Жень… – Она замешкалась. – Это такое назначение, да? Задание? Или ссылка?
– Назначение.
– Надолго?
– Как знать… Может, и навсегда.
– И ты мне предлагаешь, как жене декабриста…
– Я тебе предлагаю выйти за меня замуж и переехать в Светлый Клин. Здесь замечательные люди!
– Да я верю, верю…
– Не хочешь? – настороженно спросил он, приподнимаясь на локте.
Она подумала, с сомнением покривила губы. Наконец тихонько ответила:
– Хочу. А замуж… – Она ойкнула, плюхнулась на подушку и подтянула одеяло, укрывшись с головой, – спряталась. – А замуж ты меня правда зовешь?
– Едрить твою редиску, Вера! Сельсовет открывается в восемь. Может, ну его, этот рейсовый? Может, прямо сегодня и подадим заявление?
Светлый Клин давно уже проснулся, в селе вовсю кипела жизнь. Горланили петухи, брехали собаки, рокотали трактора, в полях за трассой стрекотали сеялки. И только маленький домишко на окраине все еще благоухал сонной нежностью, все еще никак не мог надышаться свежестью нового утра.
Нойон (
Ли – китайская единица измерения расстояния. В древности составляла 300 или 360 шагов.
Бохоли-Хара (
Река Енисей.
Тайджи – господин (хакасский титул).
Дворец Ли Лина – строение, воздвигнутое в I веке до н. э. Находится на территории современного Абакана.
Тохтамыш – хан Золотой Орды в 1380–1395 гг., хан Тюменского ханства (Тайбугинского юрта) с 1400 г., один из потомков Джучи, старшего сына Чингисхана.
Чинги-Тура – столица Тайбугинского юрта. В картах XVI века этот город уже называется Тюменью.
События возле села Загарино Томской области, произошедшие в августе 1973 года, описаны в третьей части романа «Участковый» Сергея Лукьяненко и Алекса де Клемешье.
Великий Холод и события времен Карибского кризиса описаны в романе Николая Желунова «Дозоры не работают вместе».
Андерс Цельсиус (Цельсий) – шведский ученый, в 1742 году окончательно установивший на термометре две постоянные точки. Первоначально он ставил 0° в точке кипения воды, а 100° в точке ее замерзания. Уже после смерти Цельсия шкалу перевернули, приняв за 0° точку замерзания воды.
Остяки – обобщенное название народов, проживающих в Сибири (хантов, кетов, югов, селькупов и т. д.).
It's not my cup of tea (
Le Roi Soleil (
Павка Корчагин – главный герой романа Н. Островского «Как закалялась сталь».
Каносуггестия – воздействие на человеческую психику посредством звука, музыки и ритма.
О расследовании убийства Иных в колонии строгого режима читайте в рассказе «По Иному этапу» Алекса де Клемешье в сборнике «Мелкий Дозор» (АСТ, 2015).
Стихотворение Юлии Гладкой.
Имеется в виду роман «Лунный камень» английского писателя Уильяма Уилки Коллинза (1824–1889). «Лунный камень» считается первым детективным романом на английском языке.
Улуу тойон (
Еккаденг (
Бокдэденг (
Колмасам – колдунья, чертовка в кетской мифологии.