5.IV.67. Хорошо, раздевшись до тельняшки, на солнце и снегу телодвигаться и чувствовать, как тебя отовсюду: от волны ветра, от многогласия птиц, через блеск и тень, через ноздри, — бытие мыслями обвевает, и сам ты — просто мембрана, приемник, чьим голосом они, переведенные с какого-то языка, на человечьем внятно глаголить начинают. Вон она борьба миров: святости снега и чёрноземности жизни — распростерта у ног… Мои деревья уже все до корней открылись, снег спал в котловину — ему уже отселе не выбраться: не потечь вместе с полевыми снегами куда-нибудь в даль, к морю и воле, — нет, ему одна дорога, — в глубь, в прорву. Но зато он отверстие в утробу земную и пробивает: образует зрак озера, и в нем — что я вижу! — мои деревья обращенные, перевернутые теснятся — сумрачные, тусклые, зеленоватые, бесцветные: их потусторонние прообразы мерцают. Так вот он, «тот свет» — наяву!

Собачка — щенок черненький — пробежала, над телогрейкой моей, на снег брошенной, ногу задрала и брызнула. Рассмеялись с хозяином: это она, как возвышение увидит, — поливает.

Пока хватит. Затраву дал — вот тема сегодняшнего умозрения, данная пока не как мысль, а как настроение. Теперь начнем въедаться и попробуем реализовать ее как мысль.

Мысль, которую вчера, в пустой день (хлопот) все вспоминал и старался не расплескать и с которой проснулся сегодня — это: что радость — не просто самое приятное для нашего существа состояние: безразличное, в общем, для познания. Нет, радость есть познавательная позиция, определенная точка (какая «точка», когда тут целый материк!) зрения. Она добывает нам то знание о бытии, которое не откроется, когда мы в тоске или страдании, в ожидании или в воспоминании: в последних Истина = «естина» выступает не сама по себе, а в обличии цели (когда мы в состоянии ожидания будущей радости) или причины (когда вспоминаем во дни печали — прошлые радости, как Данте сказал). А то, что есть настоящее (подлинное, не мнимое), — открывается человеку в том состоянии, когда он полностью присутствует в настоящем . мгновении (Фауст: «Остановись, мгновение! Прекрасно ты, продлись, постой!»), а таковое состояние есть радость, счастье.

Между тем почему-то распространилось в человечестве мнение, что для истины, чтоб добыть ее, надо пострадать: через страдание лишь открывается свет и суть, а когда человек в счастье — он туп для истины, ровно ничего не постигает. Уже с библейского мифа о грехопадении провозглашено расхождение познания и счастья: добыв себе познание, люди тем самым отлучились от блаженства. И пошло далее рассечение бытия на жизнь и познание — как полярные друг другу, и стали сетовать, что «древо познания не есть древо жизни», и что «горек плод познания». и что «во многой мудрости много печали, и кто умножает познание, умножает скорбь» (Экклезиаст), и что «суха теория, мой друг, а древо жизни пышно зеленеет» (Гёте) и т. п.

Нет, конечно, и в страдании открываются человеку особые стороны бытия: опыт, например, есть «пытка» — и исследуемой вещи, и меня… Но я другой вопрос задаю: если я сейчас не страдаю, не вперен в конец и смерть и не могу проницать мыслью, добывать знание с помощью страдания, а, напротив, переполнен жизненностью, во мне хлещет и переливается радость. и чую. что мне разверзаются горизонты, так ясно начинает прозреваться многое, и части бытия начинают сцепляться в такие причудливые хороводы, — что это — чепуха? Нет в этом истины? Вот этого высокомерного третированья, пренебрежения мысли-радости я сейчас, в нынешней зоне моей жизни, принять не могу и хочу оспорить.

Сказано, что мудрость дает человеку счастье. Ну, а счастье — дает ли оно мудрость, добывает ли знание истины?

Так что о познавательном равноправии (по крайней мере) счастья со страданием я хочу заявить.

Высшее же счастье, зенит нашей жизни — и это универсальное и самое простое, очевидное и архиумному, и естественному человеку, — в свадьбе=сведе́нии, соединении, соитии меня со всем, что и происходит через соитие со своей половиной, тем самым — исчезновение чувства особности. половинчатости себя и бытия. Тогда лишь устанавливается сквозь нас ритм Единого целого, его пульсация…

19.V.67. Вчера — так вообще занялся психотерапией, трудом физическим: начал делать на балконе плетень. У всех загорожено фанерой или пластиком, а у меня — гол и открыт. И вдруг идея: в саду прореживают деревья и обрезают ветви — и полно прутьев я узрел во время утренних поклонений. А вчера вижу — их вывозить и жечь стали. Тогда я спешно стал набирать прутья и две большие охапки-вязанки домой приволок. Когда нес вторую — за мной следом мужчина прямо к двери нашей поднялся, встал и вопрошает: «Это для чего вы?» Объясняю. «А то .люди волнуются, из ЖЭКа меня послали. Я — общественник, знаю Вас, Вы человек культурный, но люди волнуются: зачем это человек из сада прутья несет — не засорил бы мусоропровод?..» Долго еще я объяснял свое намерение, успокаивал, но тот все с недоверием поглядывал…

Вообще у нас то, что не случалось, не видано, — сразу мыслится как не положенное и заведомо запрещенное, хотя никто распоряжений на этот счет не знает.

Но вот начал делать плетень на балконе — и отовсюду заинтересованные наблюдатели и вопросы: «У Вас там строительство?» — и всем любопытно, и весело, и очень понравилось: «Гляди-ка, как хорошо! Ни у кого так нет! Прямо как в деревне!»

Вот и «живи незаметно»!

Два принципа я имею сейчас для руководства в жизни: «Будь верен себе» (своей «дхарме», как именуют в Индии свой путь, свою планиду) и «Живи незаметно!» Но они, к сожалению, часто сталкиваются. В самом деле: нашел я свои образ волосяного покрова на голове: никак не стричь бороду и усы, никакой формы им не придавать, но и не очень чтоб заросшесть, — это тоже жанр. А так, как из лесу, месяц не брившись, из геологической экспедиции будто вышел. Волосы на голове — черные, усы — рыжие, а борода седая. Весело и пестро — как природа мне положила… Однако слишком заметно: не дает жить незаметно, чтоб без излишних цепляний и внешних контактов тихо делать свое, внутренне присущее дело мышления.

То же и плетень: нужен был быть создан именно я, чтоб кому-то в громадном многомиллионном городе пришла идея ограду балкону сделать как деревенский плетень. Но опять же бросился этим в глаза и привлек внимание, и приставать стал пристальный интерес приставучих соседей.

Однако и здесь очевидно проступило мое призванье: развивать в людях способность воображения — чтобы то, что кажется невозможно, чудно и никто подумать бы не мог, что это вероятно, — открывалось бы как естественное, очевидное и само собой разумеющееся, так что как же мы сами раньше не догадались, что так можно и хорошо?!.. Это я и делаю и в писаниях своих, и в образе жизни.

…Еще поплету немного.

А какое приятное занятие! Как вязание, наверное: не помнишь, как время проходит, и — ни одной мысли, главное, заметил я: мозг занят тем, как протягивать эту хворостину, как приладить, чтобы зазора не было…

18.VII.67. Отвозил Св. с ребеночком к ее родителям в Дубну, гулял по городу и дивился: вот хорошо построенный город для жизни возле работы! И все эти 50–70 тысяч людей, эти аптеки, женщины на велосипедах, пивной бар, молочная кухня, красота домов, тишина среди дерев, спрятавшийся райисполком — все это для того, чтобы несколько умов колдовали у синхрофазотрона, и сколько жизни вокруг них возросло!

Или наоборот! То, что здесь раскинут синхрофазотрон и мыслят несколько голов, — есть предлог и оправдание для того, чтобы могла развестись просто жизнь: чтобы вот ребята с гитарою вокруг девочек вились, чтоб младенчики посапывали, чтоб люди семейно копошились — свою вечную возню и песню затевали?

Ибо жизнь сама по себе в нашем сознании не ценится. а нуждается в оправдании. И как В. Соловьев-философ писал «Оправдание Добра», — так и нашему, больно учено-идейному веку «Оправдание Жизни» представить надо…

Св.: Родителей надо поставить на место, хоть насильно. чтоб они поняли, что отныне их жизнь имеет смысл лишь постольку, поскольку служит пьедесталом для ребеночка.

Я: Но ведь они же и их жизни — сами по себе ценность! И разве сторонился, затихал старейшина в роде, чтобы — не дай бог! — своим разговором с соседом не разбудить младенца? И верно: старейшина=ствол рода, и сколько нужно было расходов бытия, чтоб его, этот сосуд, изваять! А младенцы что? — как грибы перли.

И вообще за ребеночка стали цепляться лишь в последние отчаянные времена: и в литературе он с XVIII в., а особенно в двадцатом завершает надеждою, дает выход в будущее, возможность-шанс еще им разок вдохнуть, свою жизнь им переиграть — соломинка утопающему.

7.IX.67. Чувствую себя, как Король Лир, что роздал королевство и остался ни при чем. так что его лишь — степь да гроза остались; открытый космос втягивает и призывает, но ведь это притяжение бытия через смерть и на смерть (недаром после степи и бури Лир обезумел и умер): там ведь жить нельзя — разряженно. А здесь — слишком сгущенно давление жизни: города, семей, отношений, психологий — не вынести.

Вон и с медицинской точки зрения у меня — пониженное давление: 115 и 65 (вчера закрывать бюллетень ходил). Правда, не чувствую от этого вреда. Хотя — постоянная удрученность, угнетенность духа, тягомотина и невеселье — с этим, верно, связаны. Недостаточно внутреннего тонуса, чтобы, выпрямившись, противостоять прессу городского общежития. В деревне легче: отношений меньше, воздух легче, и моего внутреннего давления и огня (давление же — это напор крови, взвивание языка пламени) хватает, чтобы, распрямив грудь и подняв голову, жить.

Обступленный негодующими дочерьми, Гонерильей и Реганой, вдруг в том ползунке, что позавчера по полу в штанишках непомерных елозила за книжкой — пососать, взвидел Корделию = «сердечную»: вырастет — простит, поймет, защитит от укусов упреков, хотя и у ней ко мне счет изначальный: в животе пренебреженной матери вынашиваться ей пришлось…

Что же такое тогда мое мышление и писание при пониженном-то давлении? Как я это чувствую?

Мне мыслить и писать нужно, так как облегчает жизнь, снимает горечь, раздражение, освобождает от накипи и гнета — и дышать легче становится и веселее. Значит, роль тяги играет, чтя помогает подниматься пламени (-кровообращению) в печи моего тела: иначе в закрытом помещении общежития задохнулся бы — не чуй я через тягу связь с открытым пространством бытия. Если бы давление было нормально, я бы и был так приспособлен к городу и подкупольному существованию, что чувствовал бы себя в нем довольно, ври себе и самодостаточно. Тогда и мысль моя была бы сугубо социальна, рассудочна, практична, без завихрений (что тягой в трубе создаются). Но не могу я в курной избе и бане по-черному города и цивилизации: мне тягу подай, отверстие и выход в чистый воз-дух и небо.

Но раз я так создан, значит, можно полагать, что и такое существо(вание), как мое, тоже для чего-нибудь нужно. А очевидно, мой сосуд как раз и приспособлен для того, чтобы быть посредником между городом и бытием через природу, между помещением и пространством через трубу — и я сам в трубе и гнездюсь: удобнее всего мне на сквозняке располагаться, так что когда завывает что-то через трубу в домах добрых людей в осеннюю или зимнюю пору и напоминает им об открытом космосе, его лютой свободе, и одних манит за порог, а других заставляет плотнее прижиматься к теплу друг друга в уюте жилья-жизни, — это я говорю, мой голос или сосущностное со мною существо… Но ведь и сам я, что в трубу все-таки залез из космоса, не вынес его, открытого, — к жилью зябко тянусь, поближе к людям, как сверчок запечный свернуться: живу в трубе, как их ворчун, во и без них не могу.

Итак, я — обоюдный шпион: общежитию докладываю о бытии, бытию доношу об общежитии, служа в обеих разведках и службах разузнавания; от обеих и награду и тычки получаю, но поддерживают пока мое существование, так как сознают, что обеим сторонам такой лазутчик, как я, необходим, хотя и в курсе того, что я непрерывно одну предаю для другой. В доме города я — уши стены, но для людей мое внимание безвредно: я же не органам власти о них доношу, а органам бытия: ветру, полю, лесу, небу, белому свету и его подручному заместителю — белизне бумаги, ибо бумага=прирученное небо — с овчинку.

И, пожалуй, точно: тот труд — философия быта как бытия, что я затеял, — как раз с позиции такого Асмодея запечно-трубного сочинен может быть, ибо, как Хромой бес у Лесажа открывает крыши и стены и приподнимает черепушки человеков, в них заглядывая, и все проветривая на открытом бытии, и из него взирая, — так и мое зрение должно в быте, его вещах и формах прозревать бытийственное содержание, чтоб они могли узнавать друг друга: вещи — в идеях, идеи — в вещах, культура — в натуре, природные же порождения — в творениях труда и созданиях людского искусства; влечения души, помыслы и поведение психеи — в языке листвы и мечтах травы, в порывах ветра — вон как, к примеру, только что свой сосуд и состав своей психеи я узнал в трубе печной, в явлении тяги и поддувала.

Хватит. Давай ускоряй городские дела, чтоб высвободиться — выгородиться и вдеревениться.

9.Х.67. И глаголы, и существительные, и даже целые предложения надо понимать не по логическому смыслу (только), но как мелодию и сложный извилистый выкрик души, вот и прошлый раз, когда я сказал, что я «не гость, а хозяин», а Св., расставив руки в боки, обрушила каскад юридических фраз: «мы совершенно чужие люди», «ты мне отвратителен», и «вместе жить не будем», и «начинаю развод», и «не надейся: это мое последнее слово — понял?!»: а я: «разводов не будет», «этого детского лепета не понимаю: ты раздражена,» — произносились вроде логические фразы со смыслом, но то все — всплески душевного кипения, которое нанизывает на себя первые попавшиеся слова и в них трубит себя. Конечно, недаром именно за эти слова цепляется внутренняя магма: сродство здесь есть. Но и разница — как между трансцендентным и трансцедентальным, т. е. между глубинным существом, что в нас обитает, — и нашим именем, профессией, годом рождения и смерти, — словом, анкетой, суммой признаков нашего социального облика.

Магма пышет, и льется, и расплавляет, и цепляет, и движет, и извергает попадающиеся на пути камни = окостенения слов, формул и мыслей изреченных. А когда она растеклась — остались камни, и кажется: они — ее истинное и последнее слово, тогда как наоборот: по расположению и путям камней надо реконструировать изменчивую лавину и силу, субстанцию, что их самих расшвыривала и чему они подчинены. Но мы цепляемся за произнесенные слова, чувствуем свои обязательства перед ними, — и гордыня побуждает настаивать на своих словах, — и вот начинается подверстыванье жизни под слова.

А нигде это так нелепо, как в семейной жизни, где существует густейший контекст, помимословесное действованье, жизнь и понимание — когда без слов или с полуслова понимают друг друга. Конечно, в обществе, на работе. в суде, где не знают нас и нет или слаб контекст, становится абсолютно важен текст наших высказываний и слов, которые принимаются не за полслова, а за полное: за чистую монету, и там слово ответственно за имеющие установиться отношения.

Слова плывут в семейной жизни, как листья, бревна над рекой — ее молчаливым мощнотелым существованием и мыслью; и сшибка бревен на поверхности не по их воле происходит и не их, бревен, мысль выражает, но волнения страсти, ее каскады и перепады.

26.X.67. Глянул в окно: как видение свободы — белая корова на солнечной осенней желто-зелени. А я тут., заключенный, в клетушке квартиры, где беспомощный Димка, препорученный мне на несколько дней, копошится, потеряв где-то ручку. Вот на это променял деревню, воздух, небо и природу. И ясно, за что город и жизнь держит наше гладкое, обтекаемое существо; за этот крючок, что на теле, и за сердце и темную, нутряную привязанность человека к человеку — родному, т. е. тоже в конечном счете к крючку сводимому.

…Нет, не пойду его ругать и наказывать: так он зол на себя, на свою рассеянность, а то сразу я дам переключение его злости — на меня злоотвод, и тогда зло опредметится для него во мне.

Вчера я его просил: выпусти меня из тюрьмы, куда ты меня всадил. Из-за тебя, твоей беспомощности, никуда: ни утром, ни вечером — из дома выйти не могу. Ну да: малое правит большим: он — князек-королек, палач, а взрослый — скотина рослая.

Но это и для понимания растения плодотворно.

Для чего махина его: ствол и мясистость яблока? Для маленького семечка. Семя правительнее, чем ствол, осмысленнее, ибо оно, малое, всю идею растения воплощает, а ствол, большое, — лишь часть непонятную и тупую. А ведь кажется он важным, ибо большой и выросший — вымахал детина.

Итак, растение, выходит, — есть отрицание идеи роста, величины и большого: надсмеяние над ней! Ибо чем больше — тем дальше от истины и самоценности. Семя — ценно сало по себе. Ствол же с кроной — уже лишь подставка для плода и семени. Рост — будто убегание от истины, как и жизнь — будто криволиченье в мареве заблуждений, чтоб их исчерпать, мнимости, и понять простое, что дано в рождении и смерти, — истину.

То есть, рост и жизнь=убегание, побег от того, что есть (от истины и сущности). Но ценны именно как побег, т. е. движение и увеличение. Именно в этом их нудность Бытию, а не в истине. Ибо истина есть, пребывает, есть неподвижность и саморавность бытия. А ему скучно с этим, с самим собой. Потому и дорого отпадение, превратная воля и убегание от истины, побег — в рост и жизнь.

Недаром растение прозябающее так точно-философично названо: «побег»: стебелек бежит от семени и корней. И рост=паническое бегство, и чем разветвленнее и пышнее — тем более раскинулся горох на тысячи дорог: да, растение и дерево=дождь, ливень и град — только снизу вверх, брызги шампанского, фонтан. Бежит его плоть — как огонь, язык пламени от средоточия жара убегает: от самой от себя у-бе-гу…

Вчера Димка меня стал допытывать: откуда человек? — и свел к вопросу: ну а как в первый раз появилось то, что живет, что (само) двигается? Недаром жизнь он свел к движению.

Я ответил: говорят — от обезьяны. — А обезьяна? — От животного. — А животное? — От рыбы. — А рыба? — От шарика: полурастения-полуживотного. — А этот шарик? — Из капли воды. — А капля воды?

Тут я застрял.

…Да ведь и Кант ничего лучше не придумал, чем жизнь=движение.

Ну да: живое — побег, отталкивание, в отличие от движения через притяжение, что — в камне…

24.8.85. Вспомнился мне сегодня по нашему поводу один весьма философический болгарский народный анекдот.

Два крестьянина шли на базар продавать коров. На дорогу выскочила жаба. Говорит один: «Если съешь жабу — отдам тебе свою корову». Подумал второй: выгодно ему показалось. Съел жабу — и тот отдал ему свою корову. Идут дальше. Еще жаба выскочила на дорогу. Говорит бескоровный владельцу уже двух коров: «А если съем жабу, вернешь мне мою корову?» — «Идет». Съел первый — получил назад свою корову. Идут дальше. Задумались, взглянули друг на друга — и «Защо сме яли жабите?» = «И зачем мы ели жаб?» — сказали.

И в самом деле: ведь то же самое теперь, как и вначале было: идут, как шли раньше, — каждый со своей коровой. Так зачем же мучились: столько тошноты, зла и стыда приняли, евши жаб, раз все вернулось к прежнему?..

Так и мы шутили: сколько усилий, спешки, чтоб выехать из города в деревню, машину за десятку, нервы, потом ссорились, мирились, два раза уезжали и возвращались — и вернулись к статусу кво вроде?..

Но потом уж, когда повеселели мы, рассудил я:

— Нет, не напрасно ели жаб — и эти два крестьянина, и мы: совсем не то же самое состояние теперь и у них, и у нас: с опытом знания зла и стыда и в себе, и в каждом, — и прощение, помудрение. Углубление понятия о жизни, о человеке, о себе — и опыт зла и отрицания, грехопадения и воскресения. Тут: «да — нет — да». И «да» после «нет», с совершением зла и добра и ведением о них, — совсем иное, чем первичное просто «да», бездумное и наивное. Оно теперь завоевано превозможением и борьбой-усилием. Так реприза повторяет в симфонии экспозицию — но после диссонансов разработки.

18.8.90. Гляжу в окно. Там — Липа огромная полощется всею тканью-статью-ветвью-листвою на фоне серебряного неба осеннего с солнечной стороны — вся проветренная, просолнечная! Каждый фибр-листик-нерв дерева трепещет, отзывчив… Ну не образ ли это Психеи — души, того, что внутри нас и невидимо, — и вот развернуто во вне?!

Тонка ткань, летуча, легка — не то что толща туловища тела животного, п(л)отного, увесистого… Капризна, неуловима листва на ветру — ее нрав и глагол, как и душа наша, — неисповедима.

Не Дерево, а — Светотень воплощенная, игристая. Как настроения души — его переливания и мерцания. Шелест — лепет невинный, простодушный…