Георгий Герасимов

Они старшие. Они большие, давно учатся в школе и называют себя «парнями». А на него покрикивают: «Не путайся под ногами!» Но Ромас не обижается: со старшими ребятами так интересно!

Осенью и он пойдёт в школу. Дедушка говорит: «Потерпите, скоро наш Ромас отца перерастёт!» А раз дедушка говорит, так оно и будет. Уж он-то знает. Дедушка всегда всё правильно говорит.

Но пока Ромас ещё маленький. Волосы у него русые, глаза синие, лицо и шея коричневые от солнца и морского ветра, как у настоящего рыбака. И ему очень хочется, чтобы ребята приняли его в свою компанию. Главный у них — Игнас, ему почти тринадцать лет. Ромас готов делать всё, что он скажет.

Вот и сейчас он увязался за ребятами. Они забрались на песчаную гору, что нависает над берегом залива неподалёку от посёлка. И Ромас не сводит глаз с Игнаса, который, словно учитель, объясняет ему:

— Мы стоим на самой высокой песчаной горе. На дюне! Ясно? А знаешь ли ты, малявка, какой высоты эта дюна? И как она называется? Ну чего ты на меня уставился? — строго спрашивает он. — Посмотри-ка вниз. Видишь залив? Гляди, гляди! Боишься, что ли? Ну чего молчишь?

Ромас хлопает глазами, облизывает губы, как будто они у него сладкие, и молчит. А ребята дружно хохочут. Ну не потеха ли — таких простых вещей не знает!

Наконец Ромас медленно подходит к самому откосу и, как велено, смотрит вниз. Какой высоты дюна, он пока не знает. Просто очень высокая. А вот называется она «Большая». Большая дюна. Может быть, и в самом деле это самая большая песчаная гора в мире? С одной стороны она круто обрывается в залив, с другой — полого спускается к сосновому лесу. А за зелёной каймой сосен — море. Отсюда, с дюны, можно увидеть, как рябит ветер морскую гладь, как бегут и бегут к берегу белые гребешки воли, разбиваются и раскатываются по широкому пляжу, по белому песку и гальке…

Но Ромас не видит ни сосен, ни моря. Они у него за спиной. Перед ним, далеко внизу, сверкает на солнце голубой залив. По заливу плывёт большая моторная лодка, или, как называют их в посёлке, дорка. Дорка кажется маленькой, игрушечной, а привязанная к ней остроносая рыбачья плоскодонка и совсем крошечной. Это возвращаются с лова рыбаки.

Ромас смотрит на Дорку, снова вздыхает и молчит. А большие ребята, с которыми ему так хочется дружить, думают: раз молчит, значит, боится. И смеются над ним.

— Мал ещё. Потому и не знает ничего, — хриплым голосом говорит Юстинас.

Ромас уважает Юстинаса. Ему ничего не стоит без передышки взобраться на дюну. И плавает он лучше всех. Бросится в воду и так далеко заплывёт, что совсем из глаз скроется! Вчера перекупался, вот и охрип.

— Это он со страху язык проглотил! — смеётся рыжий Вилюс. Давно ли старшие ребята его самого шпыняли? А теперь он потешается над Ромасом… Вилюс загорел до черноты, и волосы кажутся совсем огненными. — Вот что: раз ничего не знаешь, да ещё трусишь, проваливай отсюда!

— Высоты испугался? — спрашивает Игнас. — С трусами мы не водимся!

А Ромасу так хочется, чтобы с ним водились! Ребята сами по всему лесу ходят, и родители не боятся, что они заблудятся. И на рыбалку в настоящих лодках плавают. Чуть не на середину залива! Ни волны им не страшны, ни глубина. Лишь бы окуни клевали! А после шторма всей компанией отправляются к морю — искать разные диковины, которые волны выбрасывают на берег: бутылки — и стеклянные, и пластмассовые, — куски пенопласта, поплавки от рыбацких сетей — кухтыли, капроновые тросы… Да мало ли что ещё! Но главное — в войну играют, в разведчиков, всякие приключения выдумывают…

А как они скатываются с дюны! Если разбежаться и прыгнуть с откоса (хотя это строго воспрещается, чтобы не осыпать песок, не губить красоту дюны), то вместе с кучей песка полетишь вниз с такой скоростью, что дух захватывает. Тут не только смелость, тут и ловкость требуется: не затормозишь вовремя — угодишь с разгона прямо в залив, а он в этом месте глубокий, и дно вязкое. Хотя вообще-то залив у берегов мелкий и дно у него твёрдое, песчаное. Бредёшь, бредёшь — берег уже невесть где, а ласковая тёплая вода всё ещё по пояс.

— Ну-ка докажи, что не трус, прыгни с дюны! — Вилюс подталкивает Ромаса в спину. — Не бойся, закрой глаза и прыгай, — ехидно советует он. — Ну? Парень ты или девчонка?

— Боится! Куда ему! — галдят ребята.

— А боишься, так беги к мамочке! — И Вилюс громко хохочет.

Ромас всё ещё смотрит на залив. Дорка с рыбаками подходит к молу рыбозавода. За ней с криками летят чайки. Легко сказать «прыгай». Тут такая высотища.

— Струсил? — презрительно щурится Игнас и сплёвывает, будто раскусил зёрнышко перца.

Ромасу правда страшно. Обрыв крутой, залив далеко внизу… Но ведь ребята прыгают! Он сам сколько раз видел, как они прыгают…

— Ну что? Будешь прыгать? — не отстаёт Вилюс.

— Сейчас, — тихо-тихо отвечает Ромас. — Сейчас прыгну.

Он пятится назад для разбега, останавливается, втягивает голову в плечи и вдруг устремляется вперёд. Изо всех сил. И вот, когда ещё шаг и он полетит вниз, Ромас чувствует, что кто-то хватает его за плечи и держит. Это Юстинас.

— Не надо. — Голос у Юстинаса уже нехриплый. — Не надо!

— Это почему же не надо? — спрашивает кто-то.

— Пусть прыгнет! — настаивает Вилюс.

— Не надо! — не уступает Юстинас. — А если он ногу сломает? Ты отвечать будешь?

Правильно говорит Юстинас. Вдруг ногу сломает? Кто будет отвечать? Ребята умолкли. Поостыли. Задумались.

— Не надо так не надо, — ворчит Игнас. — Но пускай тогда и не бегает за нами, как собачонка. Ясно?

— Трусы нам ни к чему, — поддакивает Вилюс.

— Он бы прыгнул, если бы я его не задержал, — говорит Юстинас.

Они живут в одном доме, и Юстинас иногда играет с Ромасом.

— Смелого бы не задержал! — снова сплёвывает Игнас, чтобы все видели, как он недоволен.

А у Ромаса набегают на глаза слёзы. Он бы прыгнул, прыгнул! Он же не виноват, что ему помешали.

— Только не реви, если хочешь с нами, — говорит Юстинас. — Рёвы нам уж точно не нужны! — Он кивает головой товарищам: — Пошли, что-то скажу. А ты подожди. У нас военный совет.

Ребята собираются в кружок и о чём-то шепчутся. Ромас понимает: речь идёт о том, принимать его или нет. Потом ребята с гиканьем несутся вниз по пологому скату дюны к лесу, а Игнас подходит к нему и говорит:

— Мы будем играть в войну. Хочешь?

Ещё бы! Лицо Ромаса расплывается в счастливой улыбке. А Игнас таинственно шепчет:

— Видишь защитную дюну? Вон там, где сосны к самому морю спускаются? Видишь? Значит, приказ такой: затаись в соснах и жди. Тебя найдут. Кто первым найдёт, тому и передашь вот эту секретную записку. Спрячь в карман и береги. В ней сказано, что делать дальше. Ясно? А если никто тебя не найдёт, посидишь до обеда и беги домой. Только про записку никому не болтай — военная тайна! Ясно?

— Есть! — шепчет Ромас. — Есть, товарищ командир! Игнас легонько хлопает его по плечу и бежит догонять ребят. Только пятки сверкают. Ромас, сунув листок бумаги в карман и придерживая его рукой, тоже мчится вниз с Большой дюны. Вот он и около моря, на длинном песчаном валу — на защитной дюне. Она защищает лес от штормовых морских волн. Ромас отыскивает в гуще невысоких сосенок укромное местечко и усаживается на тёплый песок.

Можно передохнуть. Вот было бы здорово, если бы первым его нашёл Юстинас!

Время идёт и идёт, но никто из ребят не появляется. Почему они его не находят? Может, он очень уж здорово спрятался? Ромас выползает из своего укрытия, осторожно встаёт, оглядывается по сторонам. Никого. Только щебечут в низких сосенках какие-то птахи. По хребту Большой дюны идёт цепочка людей. Но это не ребята. Взрослые. Экскурсия…

А солнце всё ниже и ниже. Оно уже проплыло над дюной и склоняется к морю. Море к вечеру утихло. Ветер упал. Далеко-далеко, там, где небо сходится с морем, поднимается дымок. Это плывёт корабль. Его не видно — только дымок. Ромас зевает и снова забирается в своё укрытие — ждать.

Уже совсем стемнело, когда вернувшийся домой Юстинас услышал тревожную новость.

— Ромас пропал, — сказала ему мама. — Искали, искали, нигде нет.

Он бросился к Игнасу:

— Ромаса нету!

— Я же велел ему бежать домой. Если не найдут, подождать немного — и домой!

— А он всё ждёт, чтобы его нашли!

— Чего доброго, уснул или заблудился.

И они со всех ног помчались к защитной дюне. По сыпучему песку, прямиком через тёмный уже лес.

— Ау! Ромас, ау!

— Я тут! — кричит Ромас и выглядывает из чёрной стены сосенок. — Я тут, Юстинас! Я тут! — Ему очень хочется, чтобы первым взял у него секретную записку Юстинас.

Только записка эта ни Юстинасу, ни Игнасу не нужна. Едва передвигая ноги от усталости, подходят они к Ромасу и тащат его домой. А как же «военная тайна»? Ромасу очень обидно, что игра кончилась так неинтересно.

Земляника ещё не поспела. Рано ей. Кто же в середине июня по землянику ходит?

А Вилюс вчера во дворе расхвастался:

— Завтра идём землянику собирать. Её на мысе Грабшто — завались! Мы сегодня объелись. Надо было ведро захватить.

В руках у него стеклянная банка. Донышко едва покрыто бел о-розовым и ягодам и.

Он суёт банку под нос Ромасу и даже высыпает несколько земляничек ему на ладонь.

— На, попробуй. Красные я сам съел.

Ромас понюхал ягоды, сказал «спасибо» и робко попросил:

— А можно, я с вами?..

— Там видно будет, — усмехнулся Вилюс.

Есть землянику Ромас не стал, решил угостить Дануте. Она второй день болеет. Кашляет. Мама даже не выпускает её гулять. А без неё скучно. Хороший человек Дануте. Это тебе не Рута!

Дануте попробовала землянику и говорит:

— Вкусно! Вот бы ещё!

— Больше нету. Вот завтра много-много принесу. Пойду с ребятами и насобираю, — пообещал Ромас.

Всё это было вчера.

А сегодня… Подошёл Ромас, к Игнасу: когда, мол, по землянику пойдём? А Игнас отмахнулся:

— Какая ещё там земляника?!

— Вилюс говорил: вы сегодня…

— Мало чего Вилюс наболтает. Отвяжись!

— Но я же обещал Дануте…

— А мне какое дело? Обещал, так и топай сам!

Игнас повернулся к нему спиной, сунул руки в карманы и вразвалочку зашагал по двору. У калитки он обернулся и крикнул:

— Смотри, малявка, не все ягоды оборви! Оставь и нам немного! — и засмеялся.

Постоял, постоял Ромас, обдумывая, что же ему теперь делать, но так ни до чего и не додумался. «Обманщик ты, вот кто! Человек болен, а ты обещанного не выполняешь!.. Стыд, позор!»

Дома, немного успокоившись и напившись воды, Ромас наконец придумал, что делать. Пойду один, решил он. Я же знаю дорогу. Наберу и принесу.

Сказано — сделано. Ромас прихватил лукошко и быстро зашагал по влажной кромке берега. Если идти по сухому песку, ноги вязнут, а по самой кромочке, как по асфальту — волны утрамбовали песок, — ровно, удобно. А путь предстоял не близкий…

Не знал Ромас, что хвастун Вилюс обманул его. Никакой земляники ребята вчера не нашли — так, горстку розовых ягод, и всё. Да и не на мысе Грабшто были, а на полянке у старого аэродрома, на самом солнечном месте…

Пригревало вылезшее из-за лёгкого облачка солнце. Тёплый ветерок еле-еле рябил воду. А Ромас, не оглядываясь, шагал всё вперёд и вперёд. Притомившись, забрёл по колени в залив, сполоснул лицо, передохнул и уже без остановок дошёл до самого мыса Грабшто.

Этот песчаный мыс широким языком выдаётся в залив, на нём растёт молодая ольха да берёзки, а на зелёных лужайках всегда много земляники.

Проходя ольшаником, Ромас вспугнул сладко спавшего зайца. Зайчишка вскочил и запетлял по опушке, только белое пятнышко хвоста замелькало.

— Не бойся, зайка! — крикнул ему Ромас. — Я же по землянику пришёл!

Но заяц не остановился. То ли не услышал, то ли со страху не понял и поскорее скрылся в близком березнячке.

На лужайке за ольшаником земляника ещё не поспела. Так кое-где бочок розоватый, которым ягода к солнышку повёрнута. А вообще-то ягоды ещё твёрдые и невкусные. Много, а незрелые!

Как быть? Но возвращаться же домой с пустыми руками! Ромас зашёл в березнячок. Миновал и его. Новая лужайка. Высоко-высоко в небе звонит жаворонок. Задрал Ромас голову, заслушался, а когда глянул перед собой — сердце вздрогнуло от радости: вся лужайка алела спелой земляникой! И густой земляничный аромат висел в воздухе. Ромас собрал горсточку, губами снял с ладони. До чего же сладка! Язык проглотишь! «Нет, сначала лукошко наберу. Для Дануте», — решил он.

Присел на корточки, потом встал на коленки, да так, на коленках, и пополз по лужайке… Насыпал полное лукошко, листиками ягоду прикрыл: свежее будет. И тут уж о себе вспомнил: до тех пор лакомился, пока не почувствовал, что больше ни одной ягодки в него не влезет. Объелся.

Отдохнул немного, опять ополоснул в заливе лицо и руки (липкими от земляники стали!) и отправился в обратный путь.

Возвратился домой, когда солнышко совсем уже низко опустилось. Мама волновалась, даже сердилась, а дедушка успокаивал её:

— Я же тебе говорил: ничего плохого с нашим Ромасом не случится! У него голова на плечах. А человек с головой на плечах никогда не пропадёт! Ну, внучек, что принёс?

— Землянику.

— Не может быть! Рановато ещё для неё.

— А вот на мысе Грабшто поспела!

— Ну-ка, покажи. Хороша!

— Это для Дануте!

— Ишь ты! Дануте, значит, обещал? Ну тогда неси, порадуй подружку.

— Да не задерживайся! — добавила мама.

— Сейчас отнесу! — И Ромас повернулся к маме: — Ой, как есть хочется!

Дануте обняла лукошко обеими руками и весело сказала:

— Поем — и сразу здоровой стану!

В это время в окно заглянул Игнас.

— Правда, что ли, будто Ромас земляники… — Он не договорил: своими глазами увидел, как Дануте берёт из лукошка ягоду за ягодой.

А на следующее утро Ромас напрасно искал больших ребят. Хотел позвать их на мыс Грабшто за земляникой, но они исчезли ещё на заре, и никто не знал, куда ушли. Вернулись только после обеда. Злые, хмурые, уставшие. Вилюс сердито приказал Руте:

— Ну-ка, позови Ромаса!

И как только Ромас вышел во двор, Вилюс зашипел на него:

— Зачем наврал? Не поспела ещё на мысе Грабшто земляника!

— Я правду сказал, — обиделся Ромас. — Просто вы не там искали.

— Весь мыс вдоль и поперёк облазили…

— Но я же нашёл!

Вилюс прищурился и сердито проговорил:

— Где нашёл, не знаю, но не на Грабшто! Смотри, не забуду я, как ты нас обманул. Ясно?

Но разве он обманывал? Просто ему попалась самая солнечная лужайка…

Два дня бушевала буря. Два дня кипело море, обрушивая на берег огромные волны. И, почти не прекращаясь, лил дождь.

Но сегодняшней ночью всё кончилось. Вышел во двор Ромас, зевнул, протёр глаза. Утро чистое, умытое, ясное, птицы поют. Красота!

А тут к нему подбежал Гедрюс (они осенью вместе в школу пойдут, договорились на одной парте сидеть), подбежал и говорит:

— Ромас! Скорее! Ребята к морю собираются. После такой бури на берегу чего только не найдёшь! Скорее!

Кинулся Ромас завтракать; даже жевать некогда — скорее, скорее! — целыми кусками глотает.

— Это куда же ты так торопишься, сынок? — спросил папа.

— На берег! После бури там что хочешь найти можно!

— Ты же собирался со мной пойти. Кто говорил: вырасту, рыбаком буду?

— Ну, я, — одним духом опорожнив стакан молока и отдуваясь, ответил Ромас.

— Тогда, значит, отложим твои поиски до завтра. А сегодня дорку в порядок приведём. Песком её забросало, водорослями, нельзя в море выйти.

Нахмурился Ромас. Недоволен.

— Какой же из тебя рыбак получится, — усмехнулся папа, — если не хочешь рыбацким делом заняться?

— Почему не хочу? Хочу.

— Раз так — пошли.

Делать нечего. Пришлось идти с папой.

Накануне бури рыбаки возвратились с богатым уловом. Дорки были полны рыбы.

Добрались до берега к ночи. Торопились — буря на пятки наступала. Едва разгрузиться успели, едва дорки на песок выволокли, как хлынул ливень.

И вот сегодня Ромас следом за отцом зашагал по рыбацкой тропе через влажный лес, перебрался по деревянным стланям через защитную дюну и вышел к морю. Здесь стояли вытащенные на берег рыбацкие дорки. С края — папина. А на ней папино звено: моторист Эйчинас, совсем ещё молодой парень, и старый рыбак дядя Кубилюс. Папа у них звеньевой.

— Ага! Ромас явился! — весело закричал моторист. — Ну, теперь дело пойдёт. Лезь ко мне, будем двигатель ремонтировать.

Ромас тут же забрался через борт на дорку, но на палубе его остановил дядя Кубилюс.

— Давай-ка лучше Со мной дорку драить. Ладно?

Конечно, мыть палубу и борта — занятие куда менее интересное, чем ремонтировать двигатель, но нельзя же обижать дядю Кубилюса, и Ромас, пусть с неохотой, согласился:

— Ладно.

А папа сердитым голосом — не поймёшь, то ли в шутку, то ли всерьёз — заметил:

— Не интересует его наше дело. Ему бы по пляжу слоняться, всякую чепуху искать. Буря ему, видите ли, клад выбросила! Нет, не бывать нашему Ром асу рыбаком!

— Ну, это мы ещё посмотрим! — подмигнул Ромасу дядя Кубилюс. — Значит-, будем дорку в порядок приводить? А?

Второй раз приглашать Ромаса не надо. Он тут же схватил швабру — и за дело. Обидно поддел его папа. Неужели и вправду интересует его разная чепуха, которую море выбрасывает? Ну уж нет! Сейчас он докажет. И Ромас принялся изо всех сил тереть шваброй палубу, отскребая рыбью чешую и водоросли. Папа даже забеспокоился:

— Дыру не протри! А то, глядишь, выйдем в море и потонем!

— Не протрёт, не бойся. Это он пример нам показывает. — Дядя Кубилюс никогда не даёт в обиду своего любимца.

…Дружно взялись. Моют, скребут. Семь потов с Ромаса сошло, он даже рубашку скинул. И дорка заблестела, как новенькая. Такой чистой она давно уже не была.

— Теперь и передохнуть можно, — сказал дядя Кубилюс. Отложил в сторону ветошь и закурил трубку.

Ромас сидит рядом с ним и смотрит на море. Ветра нет, но волна ещё высокая. Заламывается, пенится, набегая на берег. Ничего, к вечеру море обязательно утихнет, и завтра на рассвете рыбаки снова уйдут на лов. Храбрые люди — рыбаки.

Самые смелые. Что такое дорка? Крохотная скорлупка. А уходят на ней далеко в море, на глубину. Только там ловится крупная треска.

Эйчинас уже наладил двигатель. Мотор весело затарахтел.

— Какой будет приказ? Можно выходить в море, капитан? — Моторист высунулся из люка и во весь рот улыбнулся Ром асу.

— Можно. Полный порядок, — ответил Ромас, и все рассмеялись.

Действительно, порядок полный: дорка чистая, двигатель работает отлично.

— Так говоришь, неплохо мой рыбачок поработал? — с улыбкой обратился папа к дяде Кубилюсу.

— Смотреть было приятно на парня. Не веришь — у других спроси. Мартинас! — крикнул дядя Кубилюс усатому рыбаку, который убирал соседнюю дорку. — Как, по-твоему, наш капитан работал?

— За троих! — звонким голосом откликнулся Мартинас.

— Видишь! А ты говорил, что его интересует только барахло, выброшенное морем, — укорил дядя Кубилюс звеньевого.

Папа перенёс на палубу ящики со снастями, чтобы разобрать и уложить перемёты — длинные-длинные шнуры с привязанными к ним на капроновых поводках крючками. Поводки нужно расправить, приготовить к лову — и звеньевой начал пропускать между пальцами прочный шнур, цеплять крючки на специальную узкую дощечку на подставке, похожую на деревянный флажок. Хотя какие там крючки — настоящие крючья! Если клюнет большая рыбина, только такой и выдержит! На каждом перемёте этих крючков, наверное, сто или двести! И все их в определённом порядке надо цеплять на дощечку, чтобы не перепутались. Хитрое дело!

Рядом с папой сел и стал разбирать перемёты дядя Кубилюс: зацепит крючок, расправит поводок, уложит петлей шнур перемёта. Ловко, быстро. Ромас тоже принялся помогать. Правда, так, как у дяди Кубилюса или у папы, у него пока не получалось. Но старался он изо всех сил.

— Слушай, — сказал дядя Кубилюс, — может, когда кончим, возьмёшь меня с собой? Побродим по бережку, вдруг буря и вправду что-нибудь интересное выбросила? По рукам?

Ромас молча поднял на своего старшего друга глаза — уж не шутит ли старый рыбак?

— Ты что, язык проглотил? — улыбнулся папа. — Соглашайся!

— По рукам! — крикнул Ромас.

И все снова заулыбались. А Ромас от восторга просто не мог на месте усидеть, готов был прямо через борт в море прыгнуть — так ему весело стало.

Распутывая шнур, дядя Кубилюс вдруг уколол палец о крючок — жало-то у него острое.

— Больно? — заволновался Ромас.

— Пустяки! Рыбак не слабак! — Дядя Кубилюс выдавил капельку крови, сполоснул руку в морской воде, подул на палец и как ни в чём не бывало продолжал своё дело.

И тут неудача постигла Ромаса — он неловко дёрнул поводок, и крючок вонзился в большой палец. Ох и больно! Ромас совсем уж было собрался зареветь, но взглянул на дядю Кубилюса. Тот серьёзными и добрыми глазами смотрел на него, как бы спрашивая: «Слабак ты или рыбак?» И Ромас сдержал слёзы. Вытащил крючок, выдавил капельку крови, ополоснул руку в морской воде, подул на палец. Дядя Кубилюс подмигнул ему.

— Правильно. Вырастешь — настоящим рыбаком станешь!

Папа попросил Эйчинаса принести из кубрика йод.

Ромас пощупал точечку, куда впился крючок, ещё раз подул на измазанный йодом палец и сказал:

— Пустяки!

Как дядя Кубилюс.

— Кто это приехал? — спросил он наконец старшего брата Миколаса, когда ему удалось проглотить непережёванный кусок.

— Данутин папа.

Вот досада! Ведь они договорились с Дануте идти сегодня янтарь собирать…

— Ну вот, теперь-то уж не пойдём…

— Почему это не пойдём? — раздался незнакомый голос. Ромас обернулся: а в дверях высокий худой дяденька стоит, словно из-под земли вырос, и улыбается ему.

— Почему не пойдём? Пойдём! — Он протянул Ромасу руку: — Давай знакомиться. Значит, это ты мою дочку земляникой лечил?

— Я, — Ромас робко пожал большую ладонь.

— Молодец. Ну, а я — Данутин папа.

В это время из-за его спины выглянула Дануте.

— Папа! Я уже позавтракала. Можно идти!

— Не торопись. Ромас-то ещё не кончил. А без него как же мы пойдём?

Ромас мигом очистил тарелку, запил молоком. И вот уже все втроём шагают они по пронизанному солнечными лучами сосновому бору.

— Ну и красотища тут у вас, — восхищается Данутин папа. — А воздух-то какой! Далеко ещё до моря?

— Порядочно, — важно отвечает Ромас.

Откуда ни возьмись — белочка. Дорогу им перебежала. Вскарабкалась на сосенку и с любопытством поглядывает на людей.

— Здравствуй, белочка! — приветствует её Данутин папа. — Угостить тебя, что ли? Хочешь орешков?

Он, словно фокусник, засовывает руку в карман, вытаскивает оттуда целую горсть орехов, осторожно ссыпает их на пенёк, берёт ребят за руки и отводит в сторонку.

— А нам? — просит Дануте.

— Вам? Можно и вам. — Он снова с таинственным видом шарит в кармане. — Раз, два, три! — На ладони — конфеты.

Ребята с удовольствием жуют конфеты, а белочка, расхрабрившись, прыгает на пенёк.

Ой, сколько орехов! Она даже не знает, какой грызть первым. Присев на задние лапки и распушив рыжий хвост, вопросительно смотрит на ребят.

— Ешь на здоровье, белочка! До свидания! — машет ей рукой Данутин папа.

— Только зубы береги, скорлупки твёрдые! — предупреждает Дануте и хохочет.

Они идут дальше.

Ромас с закрытыми глазами может выйти к морю. Уж он-то не заблудится! Дорога известная: шагай напрямик — и придёшь. Наконец перед ними защитная дюна, а за ней море, омывающее бесконечный песчаный пляж.

Ну и чудак этот Данутин папа! С морем здоровается!

— Здравствуй, море! Здравствуй, ласковое!

— Оно и сердитым бывает, — вставляет Ромас.

Действительно, вчера море было недобрым. Разозлил, раскачал его сильный ветер, кипело оно вспененными волнами. Поднимали эти волны со дна и швыряли на берег песок, ракушки и водоросли. А вместе с водорослями, запутавшись в них, как рыбки в сети, попадали на сушу и янтарики — кусочки древней смолы, окаменевшей, но прозрачной и лёгкой. Правда, чаще всего на берегу можно найти лишь маленькие янтарики — капельки, а то и просто росинки чуть больше макового зёрнышка. Но попадаются и с кулак! Яркий, жёлтый, как осколок солнца, прозрачный камень… После вчерашней бури темнеют на песке кучки влажных водорослей, пахнут йодом. Водоросли всегда пахнут йодом.

— Бежим скорее! — кричит Дануте. — Только, чур, я первая найду! — И она устремляется к ближайшей кучке морской травы. Очень ей хочется первой найти янтарик. Не успела ещё разворошить траву: — Смотрите! — ликует Дануте.

На ладони светится жёлтым лучиком крупица янтаря.

— Вот так находка! — улыбается папа. — Сразу и не разглядишь.

Дануте нахмурилась: зачем он смеётся над её янтариком?

— Попробуй найди побольше…

— Ладно, попробую. Только мне придётся на четвереньках ползать. А то и не увижу.

И он опускается на колени. Тут уж начинают хохотать Дануте с Ромасом. И как удержишься — длинный дяденька уткнулся в песок чуть ли не носом…

И вдруг он вскакивает и кричит, да так громко, что пролетавшая мимо чайка испуганно шарахается в сторону:

— Нашёл! Нашёл!

Ромас и Дануте кидаются к нему — ну уж, думают, наверное, здоровенный кусище отыскал! А на ладони у папы красная прозрачная песчинка… Дануте аккуратно укладывает его находку в спичечный коробок: раз нет больших, и такой пригодится!

Через некоторое время папа поднимается с колен, растирает поясницу.

— Уф, жарко. Устал. Может, полежим, отдохнём?

— Отдыхай. Мы не устали, — отвечает Дануте.

— Не искупаться ли?

— Купайся. А мы будем янтарь собирать.

— Собирайте, собирайте. А то вернёмся домой, засмеёт нас мама: «Искали-искали, а что наискали?»

Данутин папа скидывает рубаху, брюки и остаётся в ярких плавках. Ромас в это время ворошит палкой очередную кучу водорослей. И вдруг в зелени что-то ярко блеснуло. Он даже глазам не поверил — среди отшлифованных морем камешков желтеет большой — со спичечный коробок! — прозрачный янтарь.

— Ох какой! — Дануте обмерла. — Папа, папа! Посмотри какой!

— Вот это действительно янтарь! Вот это я понимаю! — удивлённо покачивает головой Данутин папа.

Ромас перекатывает свою находку на ладони, рассматривает со всех сторон.

— До чего же красивый! — с завистью вздыхает Дануте и осторожно дотрагивается до янтаря.

— Бери, — протягивает ей Ромас свою находку.

Дануте поднимает глаза на папу, словно спрашивает, можно ли. А Ромас настаивает:

— Бери, бери! Мне не жалко. Я себе ещё найду.

— Прямо сегодня? — спрашивает Дануте.

— Ну, может, в другой раз, но всё равно найду! Бери, пожалуйста. — И он чуть ли не силком всовывает ей в руки янтарь.

— Спасибо. — шёпотом, не веря своему счастью, произносит Дануте.

— Знаешь, — серьёзно говорит Данутин папа, — не часто встречал я таких славных парней, как ты! — Он треплет Ромаса по плечу и бежит в воду.

Заплыл далеко, на глубину потом нырнул и долго не появлялся на поверхности. Дануте даже заволновалась. Но вот отец вынырнул и направился к берегу. Несёт что-то в руках. За шумом волн не разобрать, что он там кричит. Когда подплывает совсем близко, ребята слышат — зовёт:

— Бегите сюда! Я золотую рыбку поймал! Просит, чтобы отпустил.

Его ладони сложены коробочкой, и он всё время окунает их в воду. Ребята бегут в море, трусики у них намокли — волна то убегает совсем, то накатывается. Папа показывает им рыбку.

— Правда, золотая! — кричит Дануте.

— Ну, дочка, скорее проси чего хочешь. Рыбка любое желание исполнит.

— Куклу хочу! Говорящую. И чтобы глаза закрывала, — выпаливает Дануте.

— А у тебя, Ромас, какое заветное желание? — Данутин папа снова вынимает из воды сложенные ладони и прижимается к ним ухом. — Слышите? Всё, говорит, исполню, только отпустите поскорее.

Ромас недоверчиво поглядывает на него и не очень смело просит:

— Мне бы мяч… У нас в магазине такие есть. Резиновые, с пупырышками. Красные. Ох и здорово ими в футбол играть! Был бы у меня такой — все большие ребята сразу бы со мной водиться стали…

— Ну, как вам кажется, не обманет нас рыбка? — спрашивает Данутин папа и выпускает рыбку.

— Не обманет, не обманет! — шлёпает ладонями по воде Дануте.

А Ромас не очень верит. И как это удалось поймать здесь такую рыбку? Почему ни его папе, ни другим рыбакам она никогда не попадалась? Может, из дальних морей заплыла? Надо будет спросить у брата Микол аса, есть ли вообще золотые рыбки. Он в дальних морях на траулере плавал, всякую рыбу ловил, должен знать.

Но когда Ромас спросил про это у брата, Миколас серьёзно ответил:

— А как же! Разве не слыхал? Поймал старик золотую рыбку, а она ему человечьим голосом и говорит: «Отпусти ты, старче, меня в море… Откуплюсь, чем только пожелаешь». Значит, если ваша была настоящая, жди!

И вот, едва Ромас открыл утром глаза, стоит у его постели мама и говорит:

— Вставай! Погляди-ка, что я у дверей нашла!

Смотрит Ромас — мяч! Да не какой-нибудь «резиновый, с пупырышками». Настоящий. Кожаная покрышка. Таких у них в магазине и нет! Только в городе.

— Неужели рыбка?.. — недоверчиво улыбается он.

— Конечно.

— А Дануте что получила?

— Куклу. Говорящую. И глаза закрывает.

— Ну и дела!

Очень доволен Ромас. Правда, он почти догадывается, кто вместо золотой рыбки выполнил их желания, но спрашивать об этом не хочет. Пусть считается, что золотая рыбка!

Ромас позавтракал и с новеньким мячом отправился во двор. Там уже гуляла Дануте с новой куклой.

— А знаешь, — с таинственным видом объявил подружке Ромас, — мяч этот и взаправду какой-то чудной. Не такой, как все.

— А что с ним? — удивилась Дануте.

— Не знаю! Только какой-то странный. Не слушается.

— Ну-ка, покажи!

Дануте посадила куклу на подоконник, взяла мяч, внимательно со всех сторон осмотрела его, пошлёпала ладонью по тугому боку.

— Мяч как мяч. Обыкновенный. Только новенький.

— Да, обыкновенный! — усмехнулся Ромас. — Никак в руках не удержишь! Взял я его, а он как прыгнет, чуть зеркало не разбил. Всё по-своему делает.

Дануте с Ромасом направились к калитке и вышли в большой общий двор. Здесь, у забора, лежит перевёрнутая вверх дном старая, дырявая плоскодонка. Ребята уселись на неё и снова внимательно оглядели мяч. И опять ничего особенного не обнаружили: блестит на солнце жёлтой кожей, аккуратно зашнурован тоненьким ремешком. Обыкновенный, туго надутый новенький мяч!

— Что же будем делать? — спрашивает Дануте.

— Делай что хочешь. Только он и тебя тоже слушаться не станет.

Дануте изо всех сил подбросила мяч. Он свечкой полетел в небо. Потом упал, несколько раз подпрыгнул и покатился по дорожке. Она догнала его, взяла в руки и вернулась к лодке.

Мяч послушно лежал в её ладонях.

— Уж не приснилось ли тебе, что он какой-то особенный? — засмеялась Дануте.

Ромас надул губы — обидно! Человек правду говорит, а ему не верят. Да ещё смеются.

— И не вру, — обиженно буркнул он.

— А я и не говорю, что врёшь. Я говорю — приснилось тебе…

— И ничего мне не приснилось! Не слушается он меня, и всё тут.

— А ты попробуй! Может, теперь будет слушаться! Лови!

Кинула ему мяч.

Ромас попытался поймать, но мяч проскользнул между пальцев, крепко стукнул Ромаса прямо в нос и отскочил обратно к Дануте.

— Не умеешь! Не умеешь! — расхохоталась она.

— Зачем ты его мне в нос бросила? — грозно спросил Ромас. — Нарочно?

— Нет, я же тебе в руки его кидала, а ты не поймал.

— Кидала в руки, а попала в нос! Говорил же тебе — какой-то чудной этот мяч. — Ромас уже не сердился.

— Да нет же! Наоборот, очень послушный мяч, — убеждает приятеля Дануте. — Смотри! — Она бьёт мячом о землю, и он начинает подпрыгивать, возвращаясь всё время в её ладони. — Видишь, как слушается?

Вдруг во дворе появляется Игнас. Внимательно смотрит, как Дануте играет с мячом.

— Эй, вы! Откуда у вас такой мяч? Твой, что ли? — Игнас вразвалочку подходит к Дануте. — Чего молчишь, малявка?

Дануте ничуточки его не боится. Подумаешь!

— Нет, головастик, не мой. Его.

Игнас хмурится. Очень ему не по душе, что какая-то мелюзга назвала его головастиком. Но не стоит обращать внимание. Главное — мяч. Настоящий, с покрышкой!

— Ну-ка дай! — приказывает он Ромасу. — Дай, дай сюда! Не бойся, не съем твой мяч. Ясно?

— Пусть потрогает. Наверное, не съест. Не крокодил.

Игнас жмёт мяч. Тугой ли? Вроде в самый раз. Таким постукать в футбол — одно удовольствие! Он подбрасывает мяч вверх, хочет поймать, но это ему не удаётся. Мяч бьёт Игнаса по лбу! Дануте прыскает. А Ромас думает: вот и Игнаса не слушается! Рассердился Игнас. Разбежался, хотел поддать мяч ногой. И промахнулся! Ромас собственными глазами видел: в тот самый момент, когда должен был Игнас ударить по нему носком башмака, мяч взял и тихонько откатился в сторону.

И Игнас промахнулся!

Во дворе появились ребята. Тут и Вилюс, и Юстинас, и другие парни из Игнасовой компании.

— Игнас! Пошли к морю! Говорят, буря много янтаря выбросила. Ромас вчера нашёл кусище с кулак! — похрипывая, зовёт Юстинас. Он снова простужен, у него опять насморк.

— Ага, здоровенный! — подтверждает Дануте и показывает какой: — В два кулака!

Но Игнас будто не слышит. Он снова разбегается и хочет ударить по мячу. Изо всех сил! И снова мимо. Ребята хохочут. Даже Ромас не удержался — смешно. Игнас так лягнул воздух, что потерял равновесие и хлопнулся на спину. А мяч как лежал, так и лежит.

— Эх ты, футболист! — фыркает Дануте. — Мазила.

Игнас поднимается, отряхивает со штанов пыль и цедит сквозь зубы:

— Сейчас посмотрим, мазила я или нет. Вилюс, отец твой дома? Ну-ка, сбегай посмотри.

Вилюс спешит исполнить приказ. Отец у него рыбак. И хороший рыбак. Но человек он строгий. Ребята даже считают, что злой. Хотя он только строгий. Любит порядок. Так и говорит: надо, чтобы был порядок. И не разрешает ребятам гонять мяч на большом дворе. В прошлом году ему эти футболисты все стёкла в окнах побили. И неизвестно, кто виноват. Вот он и запретил.

— Сейчас мы испытаем твой мяч, — говорит Игнас.

Он даже не спрашивает, можно ли. А Ромасу немножко жалко. Новый — это новый, а после того, как ребята погоняют его по двору, он уже будет не новый.

Но Дануте опять вмешивается не в своё дело:

— Точно, испытаем. И мы с вами!

— Ну уж с девчонками-то мы в футбол играть не станем, — ворчит Игнас.

— Ещё как станете! А то мяча не получите, и всё. Ребята переглядываются. Вот настырная. Но ничего не поделаешь, придётся принимать.

Возвращается запыхавшийся Вилюс. Порядок! Отца нету. А мамы бояться нечего. Можно начинать.

Ребята сговариваются. Юстинас и Игнас — матки. Им выбирать.

Наконец разделились на две команды: у Игнаса пять человек, у Юстинаса шестеро — Ромас и Дануте пошли за одного игрока. Юстинас ставит их в ворота. Два кирпича — вот и ворота.

— Я на вас надеюсь, — хрипит он и идёт на середину двора.

Здесь избитый ногами прохожих мелкий песок. Травки нет. Обе команды ждут первого удара, и, как только Юстинас бьёт по мячу, начинается сражение. Над двором поднимается туча пыли, даже игроков не видно. Только слышно, как они орут:

— Пасуй! Дай мне! Мазила! Рука! Аут!

Громче всех кричит Игнас:

— Мне, мне пасуй! Разиня! Куда бьёшь?

— Какой-то дурацкий мяч! — Это голос В ил юса. — Я его тебе, а он к Юстинасу летит…

— Не бойся, — шепчет Дануте Ромасу. — Мяч меня слушается. Попрошу, он к нам в ворота и не попадёт. Мимо пролетит.

А игра продолжается.

Вот кто-то из их команды подхватил мяч, передал капитану, Юстинас обводит Игнаса, обыгрывает Вилюса, подбегает к самым воротам противника, бьёт!..

— Гол! — орут ребята.

— Гол! Гол! — скачут в своих воротах Ромас и Дануте. — Гол!

— Это я попросила, чтобы он в их ворота влетел, — ликует Дануте. — Молодец, мяч!

Ромас с сомнением поглядывает на неё. Неужели правда, что мяч так её слушается?

Игра опять начинается с центра. После долгой борьбы из облака пыли выныривает Игнас и бежит к их воротам. Обошёл всех и вот — один на один с двумя вратарями.

Дануте и Ромас сжались от напряжения. Что сейчас будет?

Игнас останавливает мяч и изо всех сил бьёт по воротам. Кажется, что от такого удара мяч может лопнуть, а уж тот, кто попытается его задержать, обязательно в больницу попадёт — пушечный удар! Верный гол…

Но перед самыми воротами — два кирпича в пяти шагах друг от друга — мячик, наткнувшись на какое-то невидимое препятствие, вдруг подпрыгивает вверх и, высоко пролетев над головами Ромаса и Дануте, попадает прямо в окно дома, где живёт Вилюс. К счастью, окно открыто и стёкла остаются целыми.

Вилюс вопит:

— Мазила!

Игнас даже позеленел от досады. А Дануте облегчённо шепчет Ромасу:

— Это я велела, чтобы он перелетел…

Вилюс прямо через окно лезет к себе домой за мячом, но не успевает перемахнуть подоконник, как лицом к лицу сталкивается с отцом.

Что уж там говорит ему отец, неизвестно как очутившийся дома, никто не знает. Ребята слышат только, как Вилюс вопит: «Это не я!» — и, выскочив из окна, со всех ног бросается со двора. За ним несутся все остальные.

На горке, за старой церковью, где теперь музей, в зарослях калины ребята наконец переводят дух.

Фу, как хорошо! Успели удрать! Никто не попался. Но радостное настроение портит Ромас:

— А как же мой мяч?!

Вилюс съёжился.

— Он… он у отца остался…

Ромас собирается зареветь.

— Ну чего ты, — успокаивает его Юстинас. — Пойдёшь, он и отдаст. Ты же не виноват, что Игнас зафутболил его туда. Ноги у него кривые.

— Чего — кривые? — орёт Игнас. — Я правильно стукнул. Это мяч кривой.

— Ноги кривые! — не уступает Юстинас. — А раз так, то ступай сам к Вилюсову отцу и принеси Ромасу мяч. Может, хочешь, чтобы всем нам из-за тебя попало?

— Чей мяч, пусть тот и идёт! Ловить надо было, он бы и не влетел в окно, ясно? — свирепеет Игнас, исподлобья поглядывая на Ромаса.

А Ромас уже хлюпает носом. Такой мяч был!.. Дануте поглаживает его по плечу и смело говорит Игнасу:

— Эх ты! Трус ты; вот кто.

И Юстинас презрительно бросает:

— А ведь она правду говорит!

Становится тихо. Слышно, как цокнула на высокой сосне белка, прощебетала неподалёку какая-то пичуга. Вдалеке плывёт по заливу дорка, и сюда, на гору, доносится слабое тарахтение её двигателя.

— Ты куда? — спрашивает Вилюс у Дануте, которая с решительным видом начинает спускаться по дорожке к посёлку.

— К твоему отцу. За мячом. — И она, не оглядываясь, идёт вниз.

Становится ещё тише. Теперь слышно, как звенит попавшийся в паутину комарик. И как стучит у каждого сердце.

Ребята переглядываются. А Ромас вытирает рукавом слёзы и кричит, выбегая из зарослей калины:

— Погоди, Дануте! Я с тобой!..

Ребята молчат. Внимательно смотрят на Игнаса. И он молчит, опустил голову и угрюмо молчит. Ребятам как-то даже не по себе: оказывается, их признанный вожак — трус.

Ох, как слипаются глаза, ну будто ресницы мёдом намазаны. Уж и так старается Ромас их разлепить, и эдак — не открываются, и всё тут! А дедушка не отстаёт:

— Подымайся, лежебока! Вставай! Пора на залив.

Слышно, как мама шепчет:

— Дай ты ему поспать, всё равно не разбудишь.

Однако дедушка не обращает на её шёпот внимания и уже не тормошит Ромаса — стаскивает с него одеяло.

— Просыпайся! Мы же с тобой договорились вчера: как солнышко встанет, так и пойдём. Ждут нас. А ты?

Зябко без одеяла. И Ромасу приходится вставать. Зевая, натягивает он штаны, нехотя плещется у рукомойника. В полусне, вяло жуёт что-то за столом. И вот уже плетётся следом за дедушкой к заливу.

Отец уехал по делам в Клайпеду, и сейчас его звено ловит рыбу не в море, а в заливе.

У пристани рыбозавода весело постукивают моторы дорок.

— Давай скорее, Ромас! Лезь ко мне. Здесь тепло!

— Он пришёл дело делать, а не в твоём закутке отогреваться, — ворчит дедушка.

Дядя Кубилюс, который сидит в остроносой лодке, привязанной к корме дорки, поддерживает дедушку:

— Верно! На дорке-то Ромас уже плавал, а вот угрей сам ещё не вытаскивал, ловушек не тряс! Иди-ка лучше ко мне, в лодку!

И Ромас с дедушкой прыгают в лодку. Не успели усесться, как дорка отваливает от причала и тащит за собой лодку. Они выплывают в сверкающий под лучами восходящего солнца залив. Быстро бежит дорка. Дует в лицо ветер, летят брызги. Ромас поёживается.

— Ничего, начнём работать — согреешься, — говорит дядя Кубилюс и накидывает на плечи Ромаса ярко-жёлтую непромокаемую рыбацкую куртку. — И сухо тебе в ней будет, и тепло…

— Рыбак растёт, — улыбается дедушка, — не какой-нибудь там неженка, маменькин сыночек. Уж как ему нынче сладко спалось, а вот встал же, пошёл в залив. Держит парень слово.

Дорка поворачивает вправо и плывёт под Большой дюной. Кажется, что её крутые откосы, освещённые солнцем, упираются прямо в светло-голубое небо. На берегу и на дюне ни души. Все ребята ещё спят небось! Только он, Ромас, не спит. Приятно чувствовать себя рабочим человеком. А уж когда дедушка сказал, что внук его не неженка, Ромас совсем возгордился и не утерпел, похвастался:

— Могу и раньше встать!

Дядя Кубилюс усмехается:

— А зачем раньше-то? Теперь самое время ловушки трясти. Была бы в них только рыба! Вторую неделю одна мелочь попадается.

— Сегодня поймаем! — солидно говорит Ромас. Он задрал голову и рассматривает Большую дюну. Ух, и высотища! И всё-таки он бы тогда прыгнул с неё, доказал ребятам, что не трус. А ведь и снизу смотришь — боязно…

Глаза у Ромаса как-то незаметно закрываются, а когда он снова открывает их, рядом с ним в лодке дедушка. В руках у дедушки длинный тонкий шест с крючком на конце. Багор.

— Ну, внучек, начинаем. Может, и впрямь будет, как ты говоришь, рыбка…

Дядя Кубилюс отцепляет трос, которым лодка привязана к дорке. И дорка отходит в сторону, чтобы винтом не порвать сети ловушки. Дядя Кубилюс берётся за вёсла и осторожно подводит лодку к вбитым в дно залива сосновым кольям. Между этими кольями растянута сеть, по её краям четыре больших сетчатых мешка, натянутых на обручи. Это и есть ловушки. Плывёт рыба, натыкается на сеть и поворачивает прямо в ловушку — туда-то войти Можно, а вот обратно не получается.

Ромас берёт в руки багор и с помощью дедушки старается нащупать в глубине и зацепить крючком верёвку, к которой привязан самый конец ловушки — сетчатый мешок, куда и набивается рыба.

В это время с дюны скатывается на залив густой, белый, как молоко, туман. Всё словно растворяется в нём — и дюна, и недалёкий берег, поросший соснами. Даже дорки уже не видно. Остаются только они трое в лодке, да торчат из воды концы сосновых кольев.

— Не бойся, — говорит дядя Кубилюс. — Это с моря волна холодного воздуха набежала. А туман как пришёл, так и уйдёт. Рыбацкий труд — это тебе не конфеты сосать. Нелёгкое дело.

А Ромас и не думает, что лёгкое. И ничего он не боится. Одного ему хочется: чтобы поймали они сегодня много-много рыбы! Он шарит багром по песчаному дну и вдруг чувствует, что крюк за что-то зацепился. Поплевав на ладони, как заправский рыбак, он поудобнее перехватывает шест.

— Поднимай! — командует дедушка и тоже берётся за багор.

Ромас тянет изо всех сил — и ни с места. Словно на дне схватили багор и держат.

— Может, кол зацепили? — спрашивает дядя Кубилюс, посасывая свою трубочку.

— Ну-ка, дружно! — Дедушка тоже тянет изо всех сил. — Ещё разок! Ещё! Ага, пошёл!

Мешок отрывается ото дна и медленно ползёт вверх. И с Ромаса, и с дедушки градом льёт пот.

— Ну-ка, взяли! Да ещё разок!

Из воды показывается сетчатый мешок. Дедушка подхватывает его, переваливает в лодку. Видно, что мешок битком набит угрями. Будто нарочно их сюда натолкали.

— Вот это да! — Дядя Кубилюс от удивления даже вскакивает, трубочка его падает на дно лодки. — Ого-го! Так много сразу мне ещё ловить не доводилось!

Дедушка развязывает мешок, и лодку затопляет рыба — извиваются, сворачиваются в кольца угри. Здоровенные, в руку толщиной. Конечно, есть и поменьше, и другая рыба тоже есть: лещи, судаки, окуни. Даже здоровенная щука глотает воздух зубастой пастью. Ох, как же её много, этой рыбы! Как раз столько, сколько хотелось Ромасу.

Вытряхнули один мешок, подплыли ко второму, к третьему. Тут уж и сам дедушка не удержался.

— Ну, Ромас, такого улова за один раз и я не видывал! Молодец!

А Ромасу приятно, что его хвалят. И он торопит:

— Давайте скорее к другим ловушкам поплывём. Будет сегодня рыба!

Дядя Кубилюс кричит:

— Эйчинас! Давай сюда!

Совсем близко затарахтел двигатель дорки, и вот она выплывает из тумана, берёт их на буксир. Дедушка укладывает рыбу в ящики, передаёт на палубу, Эйчинасу. И они снова плывут по заливу.

Правду сказал дядя Кубилюс: как быстро навалился туман, так быстро и развеялся. Вот уже снова виден берег, сосны, откосы дюны, голубое небо. А там, впереди, — мыс Грабшто с ольшаниками и березняками, где так много земляники. Уже июль. Быстро спеет ароматная ягода на жарком солнышке…

— Теперь можно и передохнуть, — говорит Ромасу дедушка. — Нам ещё четыре ловушки проверить надо. До обеда работы хватит. Пока плывём, поспи, внучек. И мы отдохнём.

Почему не воспользоваться добрым советом? Ромас удобно устраивается на широкой кормовой лавке-банке, свёртывается калачиком, укутывается в куртку, которую дал ему дядя Куб ил юс.

Он долго смотрит в круглые щучьи глаза. И вдруг щука подмигивает ему и улыбается. Она вовсе не сердится, что очутилась в лодке.

«Чему ты радуешься, щука?» — спрашивает Ромас.

И щука тихим и тоненьким рыбьим голосом отвечает:

«А тому, что ты меня поймал. Ты настоящий рыбак. К такому и в ловушку попасть не стыдно».

От сна пробуждает Ромаса голос дедушки:

— Просыпайся, пора! Уже причал близко.

Открыл Ромас глаза и не может сразу сообразить, где это он находится. Потом видит рыбу, чуть ли не вровень с бортами завалившую лодку, слышит надсадное тарахтение мотора: дорка с трудом тащит тяжёлый груз — и тут же всё вспоминает. Солнышко уже высоко над головой. День погожий, тёплый. Весёлый день.

— Почему же вы меня не разбудили? — хмурится Ромас, собираясь обидеться на дедушку и дядю Кубилюса.

— А зачем? Ты нам добрый почин сделал, а дальше мы уж сами! — улыбается дядя Кубилюс, попыхивая трубочкой.

Когда они подошли к причалу рыбозавода, рыбаки с других дорок глазам своим не поверили:

— Где ж вы столько взяли? Ну и ну! У нас и половины вашего не наберётся.

А дедушка громко, чтобы все слышали, отвечает:

— Так у нас кто за капитана-то? Ромас! Рыбак что надо! Лёгкая у него рука, счастливая. Сказал: будет рыба — и пожалуйста!

Ромас разглядывает свои ладони — руки как руки. Но если дедушка говорит, значит, и вправду счастливые.

Дануте ворвалась во двор, словно за ней бешеная собака гонится. Оглядывается во все стороны и кричит:

— Ромас!

— Чего тебе? — Ромас стоит за колодцем, в садике, и грызёт яблоко.

— Тебя Вилюс ищет!

— Зачем?

— Чайка у него.

— Какая ещё чайка? — Ромас морщится: яблоко очень кислое.

— А вот такая! Молодая. Крыло у неё подбито. Дай яблочка!

— На! — Ромас срывает с ветки и протягивает Дануте яблоко. — Только кислое оно.

Получив яблоко и отдышавшись, девочка уже спокойнее объясняет:

— Понимаешь, продать он тебе эту чайку хочет. Пошли!

Дело в том, что Ромас неожиданно получил от брата Миколаса новенький рубль. Целый рубль! Держи, сказал Миколас, мороженого себе купишь. Ромас, конечно, похвастал ребятам, что у него есть серебряный рубль. У Вилюса глаза загорелись: врёшь! Тогда Ромас сбегал домой и сунул ему под нос — на, смотри!

Вилюсу даже не по себе стало: и зачем этой малявке рубль?! Наверняка на какую-нибудь ерунду потратит! Уж он-то, Вилюс, знает, как следует распорядиться такой суммой: можно, к примеру, капроновую леску купить, целый моток! А потом порезать на куски и с ребятами на разные интересные штуки меняться… Нет, надо этот рубль у Ромаса выманить. Вот только как?

Целых два дня ломал себе Вилюс голову, ничего придумать не мог.

А сегодня поймал на берегу залива раненую чайку. И решил: попробую! Велел Дануте сбегать за Ромасом, а сам уселся на перевёрнутой лодке и стал ждать. Расчёт был верен. Ромас и Дануте стрелой примчались к заливу.

Сидит Вилюс на старой, дырявой лодке и держит в руках чайку. Как только подошёл Ромас, Вилюс показал ему чайку и спросил:

— Может, купишь?

Глаза у чайки испуганные. Жалобные такие, словно помощи ждут.

— Не дави её так, — просит Ромас. — Ей же больно!

— И кто это бедняге крыло подбил? — Дануте потянулась было погладить чайку, но Вилюс — бац! — её по пальцам.

— Не лезь! — И снова Ромасу: — Гони свой серебряный и делай с ней что хочешь. Вылечишь, будет у тебя собственная чайка.

Жалко Ромасу птицу.

— А её можно вылечить? — спрашивает он.

— Плёвое дело! Ну так как? Покупаешь? Если берёшь — бери, а не берёшь — нету у меня времени разговоры с тобой разговаривать.

— Бери! — шепчет Дануте чуть не со слезами. Ей тоже очень жаль чайку. — Бери. Вылечим. Я тебе помогать буду.

Но Ромас всё ещё не решается: рубль-то и самому может пригодиться.

— Значит, пожалел свой рублик? — издевается Вилюс. — Или берёшь?

— Беру!

— Ну так тащи сюда!

Ромас тоже понёсся домой, словно за ним бешеная собака гонится. В комнате дедушка, и Ромас сбивчиво рассказывает ему о том, что случилось. Очень ему жалко чайку.

— Конечно, жалко, — понимающе кивает головой дедушка и треплет внука по плечу.

Вилюс получает рубль и суёт Ромасу чайку. Он доволен. Ромас тоже доволен. Осторожно прижимает к груди спасённую птицу и в сопровождении Дануте отправляется домой.

Осмотрев подбитое крыло, дедушка говорит:

— Вот и правильно! Мы её выходим. Одной чайкой на земле больше будет.

Только теперь Ромас по-настоящему радуется. Хотя всё ещё немного жаль ему своего новенького рубля…

— Так… сначала подвяжем крылышко… — Дедушка достаёт бинт, выстругивает палочки.

Вернулась с работы мама, увидела весь этот лазарет и сердито спросила:

— Это что же вы тут собираетесь делать?

— Чайку будем лечить, — ответил Ромас.

— Ну-ка марш из комнаты! — прогнала их мама. — В сарае вам места мало?

В сарае, куда они перебрались с дедушкой, и в самом деле отличное местечко для птичьей больницы.

Дедушка не меньше Ромаса рад, что они смогут помочь чайке.

— Давай-ка застелим ящик чем-нибудь мяконьким, и пусть себе сидит, пока крыло не заживёт, — предлагает он.

— А когда заживёт? — интересуется Ромас.

— Тогда и придумаем, что делать дальше. Пока вот что — отправляйся-ка с Гедрюсом на рыбалку. Чайка — птица вечно голодная.

На ужин больная получает двенадцать окуньков. Но аппетит у неё плохой. Наверно, ей больно. Поэтому она проглатывает только четырёх. Самых маленьких.

Назавтра дела идут лучше. Чайка быстро поправляется. Через день она уже не хочет больше сидеть в своём ящике, скачет по всему сараю, волоча подвязанное крыло. Ромас, Гедрюс, Дануте и Рута несут около сарая постоянную вахту. Здесь всё время слоняются коты. Ясное дело, о чём они мечтают.

Чайку жалели все. И радовались, что дедушка её вылечит, что она снова сможет летать. Один раз даже сам Игнас заглянул в сарай.

— Ну-ка, покажи свою чайку, — попросил он.

Чайка сидела на поленнице.

— Хитёр Вилюс, — покачал головой Игнас. — Это же надо — за такую ерунду рубль выманить. А ты дурачок, что отдал!

Ромас ответил ему дедушкиными словами:

— Одной чайкой на земле больше будет.

— Ишь ты, малявка, — улыбнулся Игнас. — Только ведь скоро выпускать её придётся. Не век же ей в сарае у вас жить. И не будет у тебя ни рубля, ни чайки.

Об этом Ромас ещё не думал. Пожалуй, Игнас сказал правду: хочешь не хочешь, а придётся расставаться с чайкой. Уж лучше бы она помедленнее выздоравливала!

Но чайка была молодая. И дедушка хорошо её лечил. Она быстро выздоровела. Летает по сараю, бьётся о стенки. Как бы снова не покалечилась — в сарае ведь и дрова, и инструменты дедушкины, и папины рыбацкие снасти. Чего только нет!..

— По-моему, пора её выпускать, — сказал однажды утром дедушка. — Как думаешь, пора?

У Ромаса сжалось сердце. Даже плакать захотелось. Но он ведь не маленький! Сдержал слёзы. И всё-таки как жалко расставаться!

— Домашних чаек не бывает. Чайки не куры, — покачивая головой, убеждает Ромаса дедушка. — Им воля нужна.

Но, видя, что Ромас крепится изо всех сил, чтобы не разреветься, дедушка улыбается:

— Ладно. Пусть ещё немножко поживёт у нас.

Разговор этот происходит в сарае. Чайка, словно поняв, что её не хотят выпускать, взлетает к потолку, ударяется об него и падает на стоящие в углу папины удочки. Цепляется за них и смотрит на Ромаса такими жалобными, такими печальными глазами.

— Нет! — кричит Ромас. — Нет! Пусть, пусть летит!

Он хочет поймать чайку, чтобы отнести к заливу, но она никак не даётся в руки.

Дедушке и то с большим трудом удалось её поймать. Он протягивает птицу Ромасу. Тот прижимает её к груди и слышит, как быстро-быстро колотится сердце. Не поймёшь — то ли птичье, то ли его собственное.

— Пойдём, дедушка.

У берега залива они останавливаются. Тут же около них вырастают Гедрюс и Дануте с Рутой.

Залив спокоен, светел. Воздух над ним прозрачен. На воде сидят чайки. Скоро вместе с ними будет и его чайка.

— Лети, — говорит мальчик и подбрасывает птицу вверх. Чайка летит.

А Ромас и не замечает, как на глаза ему набегают слёзы. И совсем не рубля ему жалко. Нет!

Не может Ромас слоняться без дела, когда все кругом так заняты! Поэтому он идёт на кухню и просит:

— Мама! Дай мне какую-нибудь работу!

Но мама отправляет его во двор, к ребятам. И добавляет, что обойдётся без помощи:

— Не беспокойся, свадьба у нас получится что надо! Конечно, получится. Но ведь и ему хочется к этому делу руки приложить. Как-никак старший брат женится.

Он недавно вернулся из Атлантики, где плавал на рыболовецком траулере, океанскую рыбу ловил. А в посёлке у него невеста Юрате — красивая, весёлая девушка. Ромас её очень любит. И вот скоро у них свадьба. Как же тут без него?

— Нету же никого во дворе. А, мам?.. — Ромас не теряет надежды получить какое-нибудь задание.

— Не мешай! Иди к деду. Спроси у него. Он к соседям пошёл за красками. Вот и помоги ему скамейки покрасить. Только не перемажься, работничек!

Ромас уже не слышит последних слов мамы, стрелой летит на улицу.

— Ты куда? — преградила ему дорогу Рута.

— За дедушкой. Знаешь, я сейчас скамейки дли свадьбы буду красить. Вот!

— И я буду! — загорается Рута.

— Это зачем же ты-то будешь?

— А для свадьбы!

Вот вредная девчонка, сердится Ромас. Не у неё же свадьба!

— Ничего ты не будешь красить. Это мы с дедушкой будем.

— И вы будете, и я.

— Нет, не будешь!

— А вот буду!

Сколько бы они спорили, неизвестно, но тут из соседнего дома выходит дедушка с двумя ведёрками краски в руках. Ребята бегут навстречу — раскраснелись от спора, сердитые.

— Ну, чего не поделили?

Ох и хитёр дедушка! Слышал небось, о чём спор, а спрашивает.

Только собрался Ромас ответить, а Рута тут как тут:

— Я тоже хочу скамейки для свадьбы красить!

— Не девчачье дело — красить! — кричит Ромас, наступая на Руту. — И не умеешь ты! Мы сами будем, с дедушкой!

— А ты умеешь? — не уступает Рута. — Вот дедушка нас и научит. Правда, дедушка?

Смешно дедушке смотреть, как они спорят. Он улыбается и молчит. Будто совсем и не его Рута спрашивает. А Ромасу кажется, что дед на его стороне, и он уже не кричит, а важно объясняет Руте:

— Красить скамейки — мужская работа. Ясно? Ты ступай на кухню. Может, и найдётся там для тебя дело.

— А я хочу красить! — упрямо возражает Рута и пытается взять у дедушки ведёрко.

— Не трогай! — кричит Ромас и сам хватается за дужку ведра.

— Ох, разольёшь! — говорит дедушка и отдаёт ему ведёрко с краской.

Тут уж Ромас окончательно чувствует себя победителем. Он несёт ведёрко и насмешливо кидает Руте:

— Говорю, иди на кухню! А скамейки красить тебе не дадут. Правда, дедушка?

Рута надула губы, насупилась, но упрямо шагает рядом.

— Нет, Ромас, — неожиданно говорит дедушка. — Пусть и она красит, если ей хочется. Одно плохо — кистей у нас мало: всего две. Придётся работать по очереди. Значит, ты, Рута, подождёшь, пока кто-нибудь из нас устанет.

— Подожду! — соглашается повеселевшая Рута.

— Не очень-то надейся. Я никогда не устану, — ворчит Ромас.

Скамейки, только что сколоченные дедушкой из строганых досок, белые и гладкие, стоят в саду под вишнями. Три длинные и четыре покороче. Солнышко печёт вовсю. Ветерок сюда не задувает. Жарко.

— Скинь рубашку-то, — велит дедушка. — И перемажешься меньше, и прохладнее будет.

Ромас снимает рубаху и, поплевав на ладони, берёт кисть:

— Ну, дедушка, давай наперегонки! Кто скорее! — весело кричит он.

— Так ведь никто нас не гонит, — отвечает дедушка, аккуратно макает в ведёрко кисть и проводит по скамейке ярко-зелёную полосу. — Главное — хорошо сделать дело.

Откуда ни возьмись, Гедрюс. Его только не хватало!

— Ох и вкусно же краска пахнет! — И тут же заявляет: — Дайте и мне покрасить. Я умею.

Дедушка и его просит подождать — кистей, мол, нет, но Гедрюс тут же отправляется домой: у них есть! И папа ему разрешит, не бойтесь! Бегом побежал. И что вы думаете? Через минуту несётся обратно. С кистью.

— Ну теперь дело у нас пойдёт! — весело подмигивает Гедрюс Ромасу. Он становится рядом с ним и макает кисть в его ведёрко с жёлтой краской.

В жёлтый они решили красить Скамейки, которые покороче.

— Одна я без работы сижу, — жалуется Рута.

На её счастье, во дворе появляется девушка-почтальон. Увидев дедушку, она машет ему рукой и велит идти в сберкассу за пенсией. Два раза приносила деньги, застать не могла. Забыл он, что ли, давно пора получать пенсию!

— Забыл с этой свадьбой, — смеётся дедушка. Он вытирает руки тряпкой и говорит: — Бери кисть, Рута, докрашивай. Кончите, не уходите, подождите меня. — И дедушка отправляется в сберкассу.

Кто теперь тут главный? Конечно, он, Ромас: его свадьба, его скамейки. И он начинает распоряжаться:

— Рута, дай-ка мне дедушкину кисть. А ты мою бери. Будешь вместе с Гедрюсом в жёлтый цвет красить. А я один… В зелёный… Ты почему не слушаешься? Это что, твои скамейки? Твоя краска?

Но Рута не собирается отдавать кисть.

— Дедушка велел мне, — говорит она и продолжает покрывать скамейку зелёной краской.

— Он просто забыл сказать, кто тут главный! — Ромас даже ногой топнул от возмущения. — Забыл, и всё. Он вот даже пенсию забыл получить. Отдай кисть!

— Не лезь! — грозит Рута. — Весь нос тебе вымажу!

— Только попробуй! — шипит Ромас, осторожно подкрадываясь к девочке.

Но она, прихватив ведёрко с краской, перебегает на другую сторону скамейки и дразнит:

— Подойди, подойди — будешь зелёным, как огурец!

— Ты зачем вокруг скамейки бегаешь?!

— Нравится — вот и бегаю. А ты догони!

— Гедрюс, — приказывает Ромас, — ну-ка, помоги мне её поймать!

Но Гедрюс занят своим делом и ничего не слышит.

— Гедрюс!

Наконец-то услышал! Выпрямился, смахнул тыльной стороной руки пот со лба:

— Ну чего вы? Работать надо, а не в салочки играть. Смотрите, как я красиво сделал.

И правда, пока Ромас с Рутой ссорились, он очень здорово выкрасил полскамейки. Правда, руки у него стали жёлтые, и даже на лбу краска. Ничего. Малярить да краской не измазаться? Так не бывает. Помоешься потом горячей водой с мылом, и всё будет в порядке.

Ромас согласен: Гедрюс отлично покрасил.

— Вырастешь, всем малярам маляр будешь, — хвалит он приятеля. И вдруг хитро посматривает на него и на Руту: — Слушайте! А что, если нам остальные полскамейки в зелёный покрасить? Вот будет красота!

Руте это правится.

— Давай! — восторженно соглашается она.

А Гедрюс сомневается: разве так бывает — двухцветная скамейка?

— Бывает, бывает! — убеждает его Ромас. — Значит, так: я начну зелёным…

— Нет, я!

Опять эта Рута!

— Ладно, ты. А потом я, а потом Гедрюс. Дедушка придёт — вот обрадуется, как здорово мы придумали!

Рута неторопливо водит кистью по скамье. Она первый раз в жизни держит в руках большую кисть, первый раз красит. И не что-нибудь там — скамейку для свадьбы! Поэтому старается изо всех сил.

А у Ромаса разыгралась фантазия:

— И третью скамейку сделаем в полоску! Зелёный-жёлтый, зелёный-жёлтый…

— И получится зебра, — прыскает Гедрюс.

— У зебры совсем другие полосы — чёрные да белые, а у нас жёлтые и зелёные, — поддерживает Ромаса Рута. — Вот весёлые скамейки будут!

Ты очень здорово красишь, — хвалит её Ромас и в награду получает от Руты кисть и ведёрко с зелёной краской.

Ромас быстро докрашивает вторую половину скамейки, которую красил жёлтой краской Гедрюс.

— Ну, как?

Все соглашаются, что получилось красиво, и без лишних разговоров принимаются красить в полоску следующую скамью.

Вскоре под вишнями сохнет на жарком солнышке весёлая жёлто-зелёная полосатая скамейка.

— Красота! — говорит Ромас.

— Красотища! — соглашается Рута.

Только Гедрюсу не очень нравится, но он молчит.

Ромас поворачивается к нему, чтобы спросить, почему он молчит, и ахает:

— Ты же на крашеную сел!

Гедрюс вскакивает. Но уже поздно. Штаны у него тоже стали зелёными.

Только теперь Ромас и Рута замечают, что и сами изрядно перемазались.

— Как бы не влетело нам за такую работу, — говорит Гедрюс.

— Да, накрасили… — соглашается Рута. У неё заляпаны зелёной краской руки и даже кончик носа.

В это время из окна кухни выглядывает мама и зовёт:

— Ромас! — Увидев ребят, она вскрикивает: — Господи! На кого вы похожи?! И кто вам разрешил так уродовать скамейки?

Но тут скрипнула калитка. Пришёл дедушка. Ещё издали он успокаивает маму:

— Я разрешил. — Подходит ближе, осматривает работу, сделанную тремя его помощниками, почёсывает затылок. — Да!.. Ну что ж. Если что не так, поправим. А измазались — вымоемся. Ничего, дочка. Главное — не бездельничали. Работали. — Он подмигивает своей дочери — маме Ром аса — и просит её: — Иди-ка хозяйничать. А уж мы тут как-нибудь…

Мама тоже вдруг заулыбалась и стала доброй-предоброй.

— Ладно. Работайте. А когда кончите и вымоетесь как следует, приходите ко мне. Чем-то вкусненьким угощу.

Ромасу кажется, что дедушка не очень ими доволен.

— Ты не сердишься?

— За что же сердиться-то? Работали, как умели.

— Ну, если не сердишься, давай красить дальше. В полоску!

— В полоску так в полоску! — Дедушка берёт кисть и проводит зелёную полоску. — А ведь правда, весёлая скамейка получается! Это кто же придумал?

— Я! — с сияющими от радости глазами отвечает Ромас.

— Молодец! — Дедушка отдаёт кисть Руте. — Крась. А я посижу, трубочку покурю.

— Дедушка! — кричит Ромас. — Куда ты сел!

Дедушка решил отдохнуть на только что покрашенной скамейке, и теперь брюки у него в жёлто-зелёных полосах. Он медленно поднимается, осматривает себя, спокойно прикуривает и говорит:

— Когда работаешь — всякое бывает. Ничего.

И работа продолжается.

— Дедушка, расскажи сказку, — просит Ромас.

Он так жалобно просит, что дедушка не в силах отказать. Хотя он с удовольствием помолчал бы. Как-никак, а здорово устал. Немало километров прошагали они с внуком по тихим, зелёным и прохладным перелескам. Правда, кое-где на берёзах уже и жёлтые листочки. Скоро осень. Сколько белых грибов собрали! Обе корзины полны доверху. Большая — дедушкина и поменьше — Ромасова. А сейчас они вышли к заливу. Умылись тёплой ласковой водой, сполоснули натруженные ноги. Можно и отдохнуть. Устроились в затишке, на солнечном пригреве.

Дедушка уселся на траве, опёрся спиной о ствол берёзы, закрыл глаза, подставил лицо лёгкому ветерку, глубоко дышит, наслаждается покоем.

— Ну, дедушка, миленький, ну пожалуйста! — теребит его Ромас. — Очень тебя прошу, расскажи сказку.

— Какую же тебе рассказать? — спрашивает дедушка.

— Самую хорошую!

Дедушка задумывается, открывает глаза, смотрит на солнечную рябь залива. Ромас терпеливо ждёт. Наконец старик улыбается, косится на внука:

— Про Нерингу и Наглиса знаешь?

— Про Нерингу знаю, — кивает Ромас. — Это такая добрая великанша, залив наш от моря песчаной косой отгородила, дюны насыпала. На море-то буря, а в заливе — тихо…

— Да, есть такая сказка. Но я тебе другую расскажу, тоже про Нерингу, но другую. — И дедушка начинает говорить тихонько-тихонько, чтобы только Ромасу было слышно: — В давние-предавние времена жил на косе, где мы теперь с тобой живём, один человек. И была у него жена. Тогда называли здешних людей пескогорами, потому что жили они возле дюн — песчаных гор. Опасно тут было жить: морские ветры всё время дули на песок, и дюны двигались, пересыпались. Теперь-то их остановили, соснами засадили. Корни хорошо песок держат. А тогда… Построят люди деревню, а песок всё ближе и ближе подступает, и приходится разбирать дома да на другое место перетаскивать, не перенесёшь — засыплет. Но пескогоры этого не боялись. Храбрые были люди. Не только в залив, но и в море на своих лёгких лодочках рыбачить ходили.

Пескогору, про которого я тебе рассказываю, всегда везло. И угрей он много вытаскивал, и треску большую брал. Жена у него тоже ловкая да умелая была, любая работа у неё в руках спорилась. За что ни возьмётся, всё получается. Одно плохо — не было у них деток. Ни сынка, ни дочки. А дом без детей — пустой.

Заночевал как-то у них в избе прохожий человек, услышал про их горе и посоветовал: сплавайте, говорит, на тот берег. Есть там дубовая роща, в ней костерок горит да старый старичок сидит. Он про всё знает. И что есть, и что будет. Глядишь, и поможет.

Поплыли рыбак с женой к мудрому старичку. Рассказали про свою беду. Выслушал он их, про житьё-бытьё расспросил, да и говорит:

«Ну что ж, плывите назад. Мечта хороших людей рано или поздно, а исполняется!»

Воротились они к себе на косу. И недолго ждали. Ранней весной родилась у них девочка. Глаза синие-синие, волосы золотые. Назвали её Нерингой. Ещё крошкой была, а люди, как увидят, ахают: ну и красавица! Как солнышко ясное!

— На нашу Юрате похожа? — перебивает деда Ромас.

— Похожа, похожа, внучек. Ты дальше слушай. Счастливые родители наглядеться не могли на свою доченьку — так радовались. Да и у всех людей в деревне глаза теплели, едва появлялась на улице маленькая Неринга. И росла девочка не по дням, а по часам. Росла, крепла, да всё красивее становилась. Кажется, только-только ползать начала, первые слова лепетать, а смотришь — уже по дому хлопочет, матушке помогает. А там уж и с отцом на рыбалку ходит. Ни волн, ни ветра не боится. Рыбаки о ней между собой толкуют: «Другой такой смелой девушки, как наша Неринга, на всём белом свете нету! Счастье нам она приносит». Это они потому так говорили, что, когда выплывали на лов с Нерингой и её отцом, никогда с пустыми руками не возвращались. Буря не буря, туман не туман, а у них всегда сети полны. Злится залив, не хочет им свою рыбу отдавать, а поделать ничего не может. Знает Неринга, где рыба собирается, знает, когда надо перемёты ставить, а когда ловушки. Помогает соседям и советом и делом. Вот за это все её и любили.

Бегут дни за днями, годы за годами. И с каждым днём всё краше становится рыбацкая дочка. Слухом о ней земля полнится: уж такая раскрасавица, такая работящая, такое у неё доброе сердце! Даже в дальних деревнях на том берегу люди друг другу рассказывают: выросла, дескать, у пескогоров на косе девушка, какие только в сказках бывают…

И повалили в их деревню молодые парни. Свататься. Кто на белопарусных баркасах с того берега плывёт, кто на коне скачет, а кто и в карете жалует. Дорогие подарки везут, золотые горы сулят. Чего ж им не сулить — всё богатеев сыновья. И все, как один, мечтают рыбацкую дочку в жёны заполучить.

И так и этак её уговаривают: выходи, мол, за меня, как сыр в масле кататься будешь! Разве житьё здесь у вас, пескогоров? То бури, то ветры. На песке ни хлеб не родится, ни трава — корову и ту не прокормишь…

Только Неринга всем одно отвечает: никуда я отсюда не поеду. Это моя родина. А что может быть милее родного края? «Пески у вас летучие, волны зыбучие, море злое, тяжёлая у пескогоров жизнь», — доказывают женихи да сваты. «Нелёгкая, да милая», — отвечает Неринга.

Как ни хотелось парням в жёны её взять, да остаться с Нерингой в дюнах на всю жизнь никто не соглашался. И отправлялись они восвояси несолоно хлебавши.

И вот в один прекрасный день, хотя это только так говорится «прекрасный» — день-то был скверный: ливень лил, в заливе волны дыбились, — подплыл к нашему берегу на лёгком челноке молодой да ладный парень, не испугался бури.

«Как же ты решился плыть? — изумились пескогоры, сами люди не робкого десятка. — Уж на что мы привыкли, а и то на лов не пошли, больно волны расходились».

А парень только усмехнулся и говорит:

«Слух был, есть у вас тут одна девушка, добрее, смелее да красивее которой на свете не сыщешь. Вот я и поплыл… Даже и не заметил, что буря».

«Есть у нас такая девушка. Да только подойдёшь ли ты ей? Захочешь ли у нас остаться, хлеб себе солёным потом добывать?»

Ничего парень не ответил, попросил только показать дорогу к дому, где жила с родителями Неринга.

С первого же взгляда поняли парень с девушкой, что не жить им друг без друга. А слово, что сердце скажет, — самое крепкое. Сердце не солжёт.

Поклонился парень девушке, поклонился её батюшке с матушкой да и говорит:

«Приплыл я к вам с того берега. Зовут меня Наглис. Отца моего да брата старшего — славные рыбаки были — залив к себе забрал. Рассердился, что осмелились они на утлой лодчонке по нему ходить, рыбу его ловить. А матушка с горя померла, одного меня оставила… Примите меня к себе в зятья, всё, что скажете, сделаю».

«Уж больно ты торопишься, — отвечает ему старый пескогор. — Поживи-ка у нас. Осмотрись. Да и мы к тебе приглядимся. А уж потом про всё и поговорим». А сам улыбается: очень ему приезжий парень понравился — крепкий, статный, плечи широкие, глаза ясные; такой с любой бедой справится, ни под какой ношей не согнётся. Не знаю, долгое ли времечко жил парень в деревне, одно знаю — всё ему здесь по душе пришлось, всё понравилось: и баркасы рыбацкие со смолёными днищами да белыми парусами, и сосны, ветрами перевитые да перегнутые, и пески летучие. А больше всего пришлась ему по сердцу рыбацкая дочь. Куда бы ни шёл, что бы ни делал — всё она словно перед ним стоит, светит ему глазами синими да доброй улыбкой греет.

И Неринга тоже про одного Наглиса думает, никто больше ей не нужен. Приезжают богатые женихи свататься — она к ним и выйти не хочет, велит со двора гнать.

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. А всё-таки подошло время. Договорились Неринга с Наглисом свадьбу играть. Уж и день назначили.

А тут… И надо же было случиться такому…

— Ой, дедушка! — дрогнувшим голосом вставляет Ромас. — Неужели какое-нибудь несчастье?..

— Слушай, внучек, слушай, что дальше-то было, — прижимает его к себе дедушка и продолжает: — Поплыл Наглис с другими пескогорами в море, треску ловить. Далеко они от берега отошли, на глубочайшую глубину. Там самая крупная треска держится. И застигла их в море страшная буря. Волны, как высоченные горы, вздымаются, тучи чёрные солнышко закрыли, темно, словно ночь настала, ветер воет, как сотня голодных волков… Три дня и три ночи бушевало море, три дня и три ночи лили слёзы рыбацкие жёны, просили море утихнуть. И вот упал ветер, разошлись тучи, улеглись волны. Одна за другой возвращались к берегу лодки. Выходили из них рыбаки — бледные, исхудавшие, обессиленные, сами понять не могли, каким чудом уцелели. Все вернулись. Не вернулась только лодка Наглиса.

Унёс ли её ураган в далёкие моря, поглотила ли пучина — никто не ведал… Все уже с берега ушли, одна рыбацкая дочь осталась. Не верила, что не отдаст ей море жениха.

Шли дни за днями, а она всё ждала да ждала.

Лето кончилось, осень наступила. Нету её Наглиса. Пролетела зима., расцвела весна: не белеет в морских далях желанный парус… Все уже думают: не вернётся. А Неринга ждёт.

Даже матушка её и та не выдержала, говорит ей со слезами:

«Не жди, доченька, пропал твой суженый! Был бы жив, давно приплыл бы…»

А Неринга её слов не слушает. Каждый вечер на берег моря ходит. Кончит дневные труды, приберёт дома, соседям, если надо, поможет и идёт на дюну. Ждёт, когда в море, там, далеко-далеко, где вода с небом сходятся, покажется белый парус её Наглиса…

Дедушка умолкает. Уж не заснул ли?

Ромас, замирая, ждёт окончания сказки. А дедушка всё молчит.

— Неужели так и не вернулся? — не выдерживает наконец мальчик.

В той сказке про Нерингу, которую он знает, тоже был Наглис. Рыбак Наглис. Он погиб в море. Но ведь у дедушки другая Неринга, не великанша, просто дочь рыбака-пескогора. Может быть, и конец у сказки другой?

— Дедушка, а твоя Неринга дождалась Наглиса? — снова теребит он старика.

— Ну, а ты как думаешь?

Ромасу очень хочется, чтобы дождалась. Очень-преочень хочется! И чтобы дождалась, и чтобы свадьбу они сыграли, как Миколас с Юрате, и чтобы счастливыми были… Но это не его сказка, а дедушкина, поэтому он лишь робко предполагает:

— Дождалась…

Дедушка улыбается и досказывает сказку:

— Много дней и ночей боролся Наглис с морем. Далеко-далеко забросил его свирепый ветер, порвал паруса, сломал мачту. Но лодочка устояла. И не сдался молодой рыбак. Он твёрдо знал — Неринга его ждёт…

Дедушка снова долго молчит, а потом склоняется к Ромасу и, словно большую тайну, шёпотом сообщает ему:

— Вернулся он… Все опасности преодолел и в один прекрасный день вернулся домой, к своей Неринге!

Ромас вскакивает. Прыгает, кувыркается от радости и на весь залив кричит:

— Вырасту — буду Наглисом!