В книгу избранных произведений известного словацкого писателя Рудо Морица входят рассказы о современных подростках, повесть о Словацком национальном восстании и рассказы о природе.
1.0 — создание файла (com2)
Известный словацкий писатель Рудо Мориц родился в 1921 году в небольшом селе Сучаны, закончил педагогическое училище, работал учителем в словацком селе… Затем вторая мировая война, активное участие в Словацком национальном восстании. После войны учеба в Братиславском педагогическом институте, научная работа в области педагогики и как естественное продолжение всей предыдущей деятельности — работа в Государственном издательстве детской и юношеской литературы «Младе лета», которое он уже многие годы возглавляет.
Но это лишь краткий перечень биографических данных.
А за ним напряженная творческая жизнь популярного автора многих произведений для детей и юношества, огромная организаторская работа в братиславском издательстве «Младе лета», которое стало центром издания детской литературы в Словакии и получило широкое международное признание, неутомимая деятельность пропагандиста социалистической детской литературы во всем мире.
Трудно сказать, что главное в его деятельности, но все же самым любимым занятием, которому Рудо Мориц посвятил около тридцати лет своей жизни, остаются книги для детей.
А их он — начиная с 1947 года, когда вышла в свет его первая книжка «Лыжник Мартин», — написал уже более двадцати пяти.
Рудо Мориц пишет о современной жизни словацких ребят, о спорте, но главное место в его творчестве принадлежит двум основным темам — прошедшей войне и природе.
Участие в Словацком восстании оставило большой след в жизни писателя, и потому повести о войне и борьбе с фашизмом занимают такое важное место в его творчестве. Наиболее известные из них, такие, как повесть «Взрыв», во многом автобиографичны.
Родившийся, в словацком, селе, впитавший в себя с детства всю необычайную красоту родного края, Рудо Мориц и впоследствии не порывает духовных связей со своими истоками. Вот почему рассказы о природе — неотъемлемая и важная часть его творчества. Наиболее известные книги этого цикла: — «Из охотничьей сумки» и «Сказки о лесе». Любите природу, дружите с ней, уважайте ее и оберегайте — говорит нам писатель.
Вот все, что хотелось сказать, хотя бы кратко, о нашем словацком друге Рудо Морице, прежде чем вы откроете его книгу.
Как я стал писать? Когда я впервые столкнулся с искусством? Что в первый раз задело нежные струны моих чувств? Может быть, книжка? Или незабываемая картина? Или песня? Не так уж легко это мое возвращение в годы детства с целью узнать, что было первым и самым сильным. А может, одно было связано с другим, кирпичик ложился к кирпичику. Потому что и в самом деле все было не так-то просто.
Мне кажется, что все началось со сказки. С волшебной народной сказки. И с бабушки. А еще с природы…
Мы часто ходили к бабушке. Это была маленькая женщина, крохотное, небольшого роста создание; тяжелый труд иссушил ее, но бабушка сопротивлялась годам и тяжкой работе у хозяев.
Она жила в небольшой живописной деревушке в Турце. Уже само название этой деревушки было сказочное: Полерека. И была эта небольшая деревушка будто скроена для нашей бабушки. Вместе с ригами здесь было не больше двадцати построек. С одной стороны ее окружали горы, с другой — цветущие луга. А на верхнем конце прямо из отвесной скалы вытекал мощный источник, теплица, который всего на каких-нибудь сто метров ниже вертел тяжелое и обросшее мхом мельничное колесо. Мельница непрерывно постукивала. И даже стук ее был похож на сказочный.
И среди этого волшебного мира бабушка, положив натруженные руки на колени, рассказывала нам, детям, но вечерам сказки. Говорила она медленно, звуки произносила мягко, как и все в этой части Словакии, а мы тихо слушали. Неизвестно, откуда бабушка брала свои сказки, — может, у нее был какой-то волшебный мешок, из которого она их доставала, потому что каждый вечер рассказывалась новая сказка. Мне больше всего нравилась сказка о «Храбреце-удальце» — о парне, который ничего не боялся.
Тут где-то и началось мое знакомство с искусством. Со сказочной деревенькой, со сказочной скалой, из которой била чистая вода, со сказочной бабушкой и с самой сказкой. И к этому надо добавить дядиных сказочных коней, которые вообще-то возили тяжелые телеги, но мне казались такими буйными, что на них можно было перескакивать и через стены замков. И еще воскресные вечера, наполненные задушевным пением.
Вот так-то и начались мои встречи с настоящим искусством.
Потом пришло время книги, вернее, книг. Это не были «Робинзон Крузо» или «Остров сокровищ», приворожила меня впервые гораздо более скромная книга — «И грянул бой» Разусовой-Мартаконой. Простая история в стихах о жизни сельских мальчишек, которые разделились на два лагеря — на верхний и нижний конец деревни, а потом устраивали разные проделки; точили старые сабли, найденные у дедов на чердаках, шили боевые знамена из материнских юбок, таскали яблоки из господских садов. Вероятно, книжка эта очаровала меня не блеском ритма и рифм или поэтических узоров, а содержанием, близким моим мечтам и увлечениям.
Хотя никто меня не принуждал, я знал большую часть этого поэтического творения наизусть. Я декламировал его своим товарищам, а потом мы разыгрывали в лицах то, о чем было написано в книжке. До сих пор эта книжка занимает в моем сердце место, и я не верю тем, кто говорит мне, что она уже устарела и краса ее поблекла. Но сам я ее не хочу читать, чтобы не исчезли иллюзии детства. Потому что мы, взрослые, не всегда умеем найти в искусстве то волшебство, которое в нем находят дети.
Потом уже встречи с искусством стали всё более частыми. Мне повезло: после окончания народной школы я поступил в гимназию города Мартина.
Мартин был тогда средоточием словацкой культуры. Здесь находился культурный центр — Матица Словацкая и выходили книги, чудесные книги. В гимназии нас обучали учителя, посвящавшие свое свободное время искусству. И потому, кроме бабушки, я благодарен еще двум учителям за то, что они настежь распахнули передо мной врата в царство искусства, литературы и книг. Первый из них, Ми́кулаш Ста́но, был долгие годы моим классным наставником и учил меня словацкому языку и литературе. Сам переводчик с польского и французского языков (среди прочего он перевел и роман Сенкевича «В пустыне и в пуще»), он был вдохновенным знатоком литературы. А все, что он страстно любил, он с таким же увлечением передавал ученикам. Рекомендовал нам, что читать, требовал, чтобы лучшие образцы словацкой поэзии мы знали на память.
Он открывал нам неисчерпаемый кладезь сокровищ — от фольклора до тогдашнего модерна, отечественного и зарубежного. И я полюбил литературу и искусство до такой степени, что вступил в конфликт с математикой, физикой и химией.
Вторым, также удивительным человеком был учитель Ярослав Водражка, член Академии Художеств, один из основателей знаменитой библиотеки детских книг «Доброе слово», которую издавала Матица Словацкая. Он учил нас рисованию, раскрывал перед нами игру красок; мы замирали от восхищения, когда левой рукой несколькими штрихами он делал наброски то Яношика, то разных зверушек, то расписной избушки. Ярослав Водражка иллюстрировал и детские книжки. Некоторые из них он даже сам написал. Это был веселый человек, и его жизнерадостность и юмор переливались и в его иллюстрации и в рассказы, которые он сочинил. Помню, как сегодня: на один из уроков рисования он принес оттиски страниц книжки «Пираты». Это был его собственный фантастический рассказ с его же собственными иллюстрациями. Он показывал нам, как выглядит книжка на этой стадии производства. Глаза его светились восторгом, и у нас тоже разгорелись.
Меня заворожил его рассказ. Мне казалось сказочным и то, что в книжке одна краска накладывается на другую, и то, как печатники все это делают. Мне казалось, что они должны очень любить эту великолепную работу.
Потом учитель бросил пачку корректур в корзину как ненужную. Я с трудом дождался перемены и, едва он вышел за дверь, бросился к корзине, чтобы никто из соучеников меня не опередил, и взял страницы «Пиратов».
До сих пор я берегу их как реликвию, как воспоминание о человеке, который каким-то образом внушил мне мысль испробовать, не дремлет ли во мне тот тайный дар, который делает из человека писателя и ведет его руку с пером по бумаге.
Читатели на встречах часто спрашивают меня, как я начал писать книги, замечает ли человек тот миг, когда в нем вспыхивает волшебная искра, чтобы зажечь пламя скрытого таланта. На это трудно ответить однозначно, потому что все приходит незаметно, тихо, таинственно. Возможно, в том, что я уже рассказал здесь, заключен и ответ на этот вопрос, который я так часто слышу. Когда мне его задают, я обычно рассказываю такую историю.
Это было во втором классе гимназии, у того самого учителя Стано. Он принес тетради, в которых мы писали сочинения. Тетради были голубые, с большими наклейками, на которых учитель красными чернилами ставил отметки. Итак, учитель принес тетради и сказал, что мы будем писать на свободную тему. Кто что хочет. В то время я читал подряд все книги классика словацкой литературы, большого мастера диалога Мартина Кукучина. Кукучин был врачом-путешественником и побывал даже в Южной Америке. Здесь он написал поэтичные путевые записки, в том числе «Прогулки в пампасах Патагонии». Мне очень нравились эти записки, целые куски я знал на память. И тогда у меня родилась шальная мысль. Зачем придумывать тему, сказал я себе, опишу восход солнца над патагонскими пампасами. Этот чудесный отрывок я очень любил. Вершины Анд я заменил верхами Малой Фатры, патагонские пампасы — Турчанской равниной. И радовался, что получу по сочинению пятерку.
Одного лишь я не учел: что учитель Стано знает Мартина Кукучина лучше, чем я. И вместо пятерки заработал единицу — за несамостоятельную работу. Тогда я понял, что нельзя хвалиться чужим оперением, а надо самому честно работать. Если обладаешь хоть искоркой таланта, надо настойчиво трудиться, чтобы эта искорка разгорелась и то, что ты носишь в сердце, воплотилось в художественном произведении, которое бы на последующие поколения оказало хотя бы такое же воздействие, как на тебя самого твои встречи с искусством.
И еще один пример из жизни, очень важный для формирования взглядов, для познания правды.
Уже почти взрослым я разбирал как-то вещи и бумаги отца. И нашел там значок с портретом Карла Маркса. Отец застал меня со значком в руке. А потом был длинный разговор, и отец рассказал о памятной забастовке железнодорожников во Вру́тках в 1921 году, одним из организаторов которой он был.
Разговор, после которого мне многое стало ясно: на чьей стороне стоять, за чью правду бороться. Меня потряс рассказ отца о том, что, когда я был еще совсем маленьким, он предстал перед судом за защиту прав трудящихся. Из этого разговора я понял, что одного таланта мало, очень важно, кому, какому классу общества отдаешь этот талант.
А потом в моей жизни было много разных событий. И среди них участие в Словацком национальном восстании. Это событие было настолько важным, что я до сих пор черпаю из него идеалы и смысл моего творчества. Большой след в душе оставили и мои встречи, молодого учителя, с умными и красивыми сельскими людьми, а потом удивительные годы расцвета нашей социалистической родины.
Тогда уже я сам открывал для себя искусство. В себе и вокруг себя. Ибо душа моя была полна любви к пре красному и к человеку. В ней начали рождаться образы и картины, которые созревали и рвались наружу, на поверхность, на бумагу. Вначале я стал писать для моего собственного удовлетворения и радости и лишь значительно позднее я решился узнать, может ли порадовать и других то, что я написал.
Так возник ряд книг, из которых я упомяну лишь отдельные: «Из охотничьей сумки», повесть «Взрыв», сборник рассказов «Я нашел вам товарищей», очерки о Вьетнаме «У зачарованной реки», «Сказки о лесе», сборник рассказов «Печальный Суарес», «Сон о хлебе», повесть «Теперь его судят враги» и другие.
И я счастлив, что мое творчество, благодаря этой книге, станет доступным юным читателям в Советском Союзе. Я буду безмерно рад, если они воспримут его с таким же горячим сердцем, с каким я писал и пишу свои книги.
Холодный ветер покалывает кожу, солнце закрыто свинцовыми тучами, но Ярославу тепло и радостно. Он изо всей силы жмет на педали, охваченный особым чувством, что впереди — твой большой день.
Да, Ярослав уверен, что сегодняшний день будет принадлежать ему, будет его днем, Днем с большой буквы. Он ни на что не надеялся, решив, что первая его велогонка Мира принесет ему одни разочарования, и где-то в глубине души даже внушал себе, что не дорос до нее, хотя готовился не щадя себя и ежедневно отшагивал двадцать километров до фабрики и обратно, а на последних отборочных соревнованиях выложился до предела; все равно он сосунок — и точка. Затеряется, застрянет среди последних и никогда больше не попадет на велогонку. Особенно донимали его польские равнины. Там невозможно было провести никакого маневра, знай жми, тяни, как лошадь, — тут вдруг шоссе переходит в булыжную мостовую; дурацкая поломка — и твоя песенка спета. То ли дело немецкие пригорки! Уже вчера было получше, а сегодня… сегодня, он чувствует, — его день.
Он понял это уже на восьмидесятом километре, задолго до первого промежуточного финиша. Никто еще не рвался вперед, рановато было: ведь сегодняшний этап насчитывал свыше двухсот километров. Ярослав напряженно наблюдал за наиболее смелыми. В эти дни он кое-чему научился, многое приметил и сегодня твердо решил не спускать глаз с самых активных гонщиков, асов, которые и бывают заводилами в пелетоне[1]. Шур, Капитонов, Мелихов, Газда… Перед самым промежуточным финишем пелетон словно пронизало электрическим зарядом. Искра — и кое-кто начал подозрительно быстро пробираться вперед, другие ловили каждое движение соперников, не давая им последовать за вырвавшимися. Ярослав не внушал никому опасений, за ним не охотились, тем внимательнее следил он сам. Мелихов, Капитонов, Шур и еще несколько гонщиков, подвижные, словно ртуть, вдруг понеслись впереди пелетона, раздергивая его. Им удалось немного оторваться. Ярослав «сел на колесо» последнему в этой группе, из команды пробился вперед и Рудольф. Ярослав обрадовался. Они ободряюще перемигнулись: мол, будем вместе держаться, лишь бы удалось.
И удалось!
Группа из двенадцати гонщиков уходила вперед, уносилась будто на крыльях. В самом же пелетоне проводили свою тактику те, задачей которых, по замыслу тренеров, было удерживать позади наиболее опасных противников.
Часто меняясь во главе группы, гонщики развили бешеную скорость — километров сорок, а то и больше. Минута… две… уже пять минут неудержимо мчались они прочь от пелетона; ясно, что сегодняшний этап выиграет один из них. Один из двенадцати, но кто? Ярославу ни на миг не приходит в голову, будто этим первым станет он, — тут необходимо настоящее искусство, не просто опыт и умение. Он же спринтер не из лучших. Но среди двенадцати велосипедистов, несущихся с шестиминутным опережением, будет и он! И это потрясающе, это потрясающе для него самого. Он улучшит свое положение в таблице и даст лишние очки команде. Никто не скажет: новичок только катался, не дрался за победу, никого не вел. С ним и Ру́до[2]. Как знать, на последних километрах он еще пригодится Рудольфу. А главное — вдвоем они улучшат время своей команды! Потому что в головной группе всего один румын, а шведы, выдохшись, застряли где-то сзади. Если эдак пойдет и дальше, глядишь, после стольких «неурожайных» лет чехословацкая команда снова займет приличное место. Вполне может занять. Уезжая из Праги, они говорили: хотя бы пятое местечко. Про себя-то, ясно, мечтали о четвертом, а может, и о третьем. Правда, эту самую сокровенную мечту никто не высказывал вслух.
Капитонов снова вышел вперед и, все убыстряя темп, повел группу. Эта пара — Капитонов в синей, Мелихов в желтой майке — словно дьяволы какие. Они чаще и дольше других возглавляют гонку. Среди двенадцати еще один немец — Шур, знаменитый Тэве, и один поляк — Газда. Быстрее, еще быстрее, увеличить разрыв, только так их сборная команда оторвется от основных претендентов! Поэтому Капитонов и Мелихов гонят вовсю, подавая никому передышки. А их товарищи по команде сзади, в пелетоне, пресекают попытки немецких и польских гонщиков преследовать головную группу. Тэве Шур почти не выходит вперед, а если и выйдет, так сразу снижает скорость. Он вообще рад бы притормозить, остановиться, сократить разрыв до минимума. Но не тут-то было! Гонщики неудержимо, будто стая диких гусей, несутся вперед, и зря Шур оглядывается — никто их не догоняет, наоборот, разрыв становится все значительней.
Второй промежуточный финиш! Француз Поппе и голландец Люте резко вырываются вперед. Видно, задумали отхватить приз хотя бы здесь. Но за ними несется Рудо, обгоняя Поппе. Отлично, Рудла, отлично, товарищ! Он вторым пересекает белую финишную черту. И в сердце Ярослава, где-то на самом донышке, возникает страстная мечта тоже получить когда-нибудь приз на промежуточном финише. Неплохо бы!
Снова во главе группы идет Мелихов, этот Гагарин на велосипеде, как его называют. Он согнулся, буквально лежит на руле, чтобы до предела уменьшить сопротивление встречного ветра. А ветер дует холодный, резкий, хлещет, словно бичом; тем сложнее сегодня борьба, тем больше сил она требует от участников.
Но Ярославу ехать легко. Сегодня особенно легко. Всю усталость от вчерашнего тяжелого этана он будто оставил в гостинице. К тому же он не часто лидирует, иначе ему едва ли выдержать до финиша, он больше едет «на колесе», и грудь его полна надежд. Если сохранится такой темп, расстояние между ними и основной группой гонщиков еще увеличится. Перед финишем это может составить минут десять и больше. Пусть хотя бы десять! Что могут означать для него эти десять минут? Ярослав мысленно прикидывает, на сколько он продвинется вперед в таком случае. Мест на десять или — чем черт не шутит — и на пятнадцать. А может, и еще выше — разница между гонщиками не очень велика. Зря он не посмотрел внимательнее, но перед стартом не до того было. В итоге они вместе с Рудольфом дадут команде минут двадцать. Это, мои хорошие, чего-нибудь да стоит! Жаль, нет под рукой дерева — постучать, чтобы не сглазить.
— Как едется? — слышит он за собой.
— Ничего, в порядке, Рудо.
Ноги работают и одном ритме, будто машина, крутят педали. Вдоль дороги шумят листвой деревья, приветственно мелькают руки. Деревьев много, но рук намного больше, только Ярослав их почти не видит — глаза сощурены от ветра. Радость и большие надежды придают ему уверенности.
Не было бы только дождя.
Эх, не было бы только дождя, но, видно, не миновать его, да. Каждый день их не раз и не два поливает дождем, вот и сегодня тучи — будто набитые свинцом перины, и ветер гонит их прямо на велосипедистов. Черт побери, совсем не майская, а коварная апрельская погода на дворе! А дождь совсем ни к чему, после дождя асфальт — что стекло, нужно большое искусство, чтоб удержаться в седле. Честное слово, ни к чему этот дождь, перед финишем сильнейшие захотят избавиться от более слабых «захребетников», тем труднее будет удержаться впереди.
Но он удержится во что бы то ни стало: такой случай бывает раз в жизни, и он его не упустит. И тогда уж он не будет желторотым новичком, за сегодняшний день он войдет в число дерзких смельчаков, способных на лихие дела. Тренер похвалит его, да и в глазах остальных он вырастет. Ребята скажут: «Видали? Ярослав — парень что надо!» Быть может, завтра его, как и других сильных гонщиков, уже будут стеречь, а это что-нибудь да значит. А дома, на фабрике — вот будет шуму! Боженка очумеет от счастья!
Сердце громко стучит, равномерно движутся ноги, шины свистят по шоссе. Сегодня он накачал однотрубки посильнее: ехать предстояло по хорошей трассе. И в самом деле, за весь день попался лишь небольшой участок щебенки. Там его порядком потрясло — думал, душу вытрясет, — зато по асфальту ехать на таких шинах одно удовольствие.
Гонщики проносятся, как ракеты, оставляя позади белые известковые надписи:
«Мир»…
«Pokój»…
«Friede»…
«Paix»…
«Béke»…
Ласковые белые слова, собственно, одно слово. Слово, которое сопровождает их по всей трассе и проводит до самой Праги.
На асфальт упали первые тяжелые капли. Они расплываются темными пятнами. Ярослав машинально склоняется к рулю, всей тяжестью налегает на педали, словно боясь отстать. Перед ним широкая спина Шура и равномерно напрягающиеся жилистые икры. А вот и огромная цифра «40»: до финиша сорок километров. Еще бы немного удачи, потому что многое зависит от везенья. Тяжелые капли из низко нависших туч ложатся всё гуще и остужают разгоряченное тело. Вот уж действительно ни к чему этот дождь. Едва обсохли, и снова их кропит.
Увы, желание не сбылось — припустил сильнющий ливень. Встречный ветер захлестывает лицо пригоршнями воды, капли дождя стучат по асфальту и разлетаются мелкими фонтанчиками. Ярослав — весь внимание. Нелишне сбавить бы, такая скорость рискованна. Слишком рискованна! Куда там, темп ничуть не снижается, наоборот, Мелихов сменил Поппе и рывками набирает темп. Следом идут Косма, Капитонов, пробивается вперед и Рудо, но — не получается, он не может обойти Шура, тот загородил дорогу, словно говоря: «Не суетись, детка, тебе за ними не поспеть!» Головная группа явно рассыпается, но еще ничего не потеряно, из такой маленькой кучки не очень-то просто улизнуть, и вот снова все вместе.
Однако советская пара проводит рывок за рывком. Сколько же у них сил! Чем пуще ливень, тем они активнее. Дождь противно сечет тело, колет множеством невидимых игл, вода из-под колес взметается до лица — скорость гонщиков поистине космическая! Ярослав ни о чем уже не думает, ему все безразлично, он знай крутит — только б удержаться!
Не сдавать, не уступить!
И все же группа распалась. Неожиданно, вдруг. Пара в синей и желтой майках внешне беззаботно переговаривается, и внезапно: «А ну, Юрий, давай!» И молнией вырываются вперед. За ними Газда, Косма, Поппе. Пятеро. Они уходят, просвет между ними и оставшимися двадцать метров, затем тридцать… и все увеличивается и увеличивается. Следом мелькнула советская машина техслужбы. Ярослав прибавил было, однако его сковывает страх — страх перед падением, сдерживает зловещее сверкание асфальта. Теперь бы привстать на седле и жать, жать изо всех сил, но это опасно: велосипед легко теряет устойчивость — и прощай-прости надежда, его большой день, прощай всё. И Ярослав остается во второй группе во главе с Шуром и венгром Медерди; в душе он все же не сдается и верит, что нагонит пятерку, ведь тут с ним Тэве, большой мастер Тэве Шур, не раз доказывавший невозможное. А нагнать не так уж мудрено. Пятерка ушла не очень далеко; дождь перестанет, они ее запросто нагонят. Лучше так, чем в одно мгновенье потерять всё.
Может, и не придется догонять — те сами дождутся их: впятером худо преодолевать непогоду. Тэве явно рассчитывает на последнее — держится он вполне спокойно.
Они проскочили небольшую деревеньку с островерхими кровлями; за деревней разрыв между ним и пятеркой не увеличился. Вон и ливень унимается. Скоро проглянет солнце, обсохнет шоссе, и снова будет порядок.
Ярослав успокоился. Ничего не потеряно, они еще соединятся, наверняка. Вот в лидеры вырвался Рудо и прибавляет скорость. Эх, здорово бы, если б Рудо… Чертовски везет парню! Дело, конечно, не в везенье, прежде всего он, безусловно, умеет ездить, третий раз участвует в велогонке. И на предыдущих этапах держался молодцом, а вчера выбился на шестое место — семижильный, черт. На шестое место, в число лучших! И товарищ он, каких поискать, мировой парень; хорошо, что ему везет. Не сглазить бы — пускай покажет, что и мы не лыком шиты! Но до Праги далеко еще, пройдена всего половина пути.
Неожиданно налетевший дождь так же быстро и кончился. Брызнет лишь то тут, то там — и все. И прекрасно, мы вот-вот сольемся с головной пятеркой. Какого же черта их обгоняют эти олухи на старом шарабане, чего торопятся, мы же сейчас соединимся с ней, вот олухи!
А под колесами снова мелькают белые буквы:
«Мир»…
«Pokój»…
«Friede»…
«Paix»…
«Béke»…
Разрыв явно сокращается, минута-другая — и его не станет. Рудо рвется вперед, да и Ярослав то и дело выходит в лидеры, сейчас надо выложиться до последнего, в большой группе станет легче. Не торопится только Тэве, все еще надеясь, что пятерка выдохнется и сама вернется к ним. Дошлый черт старик Тоне! Тэве, рыцарь шоссейных трасс!
И вдруг… Ярослав, склоненный к рулю, даже не сразу заметил, скорее инстинктивно учуял неладное сзади, какая-то неведомая сила заставила его обернуться, — Рудо поднимался с земли, даже не с шоссе, а с вымощенной камнем бровки. Сердце Ярослава сжалось, будто из него разом выкачали всю кровь. Он тут же спрыгнул наземь и подбежал к Рудольфу. Остальные мчались дальше.
— Рудла, что с тобой?
У Рудольфа страшное лицо. Серое, как эти острые камни, серое и изможденное, губы — одна узкая щелка, тонкий, заострившийся нос.
— Выжали меня на эту дрянь. — Он ткнул ногой в бровку и поднял велосипед. На разбитое колено, ободранное до крови бедро и разорванные трусы он даже не глядит. Он с ужасом смотрит на изувеченный велосипед: переднее колесо спустило, обод смят восьмеркой, трех спиц не хватает, в довершение всего треснула рама.
Ярослава испугал взгляд Рудольфа. В глазах у него ужас, ярость, страх и отчаяние, — все это в одном страшном взгляде. Что же теперь? Если бы хоть техслужба не уехала вперед, если бы хоть она была рядом!
За поворотом уже исчезла и вторая группа, мимо проследовали две машины с корреспондентами, из одной любопытным стеклянным глазом сверкнула кинокамера.
Рудо в ярости грохнул велосипедом оземь. Яростно и бессильно.
— Езжай дальше, ты-то чего стоишь! — подтолкнул он Ярослава.
Но Ярослав не двигается с места. Стоит, как придорожная тумба. В голове у него проносятся странные мысли. Это что же — он поедет, а Рудо останется? Что он сделает один, сосунок, как догонит? Предположим, и догонит, а что из этого? Его же не пустят вперед, ни черта он не докажет. Если и смог чего добиться, что его место по сравнению с шестым Рудольфа? Пускай уж Рудольф удержит свое шестое, у него больше шансов, к тому ж он опытней, матадор!.. Ярослав мысленно уже передает Рудольфу свой «фаворит», но что-то удерживает его, не пускает: ведь сегодня его большой день, рукой подать до места повыше! Что скажут на фабрике, что скажут ребята из бригады? В самом деле, что скажут, когда он вернется домой?.. Высмеют, это уж точно… Ярослава передернуло, будто под ледяным душем. Что скажут?.. А что скажут, если он бросит Рудольфа на дороге, ни черта не добьется и все испортит?!
— Ну же! — сердито и с болью в голосе цедит Рудо. — Не догонишь ведь!
— На, бери! — Ярослав протянул ему свой велосипед, своего «фаворита». — У тебя шансы получше моих.
Рудо широко раскрыл глаза, что-то вспыхнуло в них, засияло, и он только выдохнул:
— А ты?..
— Дождусь, поменяю машину… Отправляйся же, прошу тебя! — уже крикнул Ярослав, чувствуя, как сжимается горло и что-то в нем, какой-то голос, начинает противиться этому решению. На лбу выступил холодный пот, еще мгновенье — и он уже не смог бы произнести этих слов.
Рудо молча хлопнул его по плечу — выразительно говорили лишь его глаза, — вскочил на «фаворита» и вскоре исчез за зеленым заслоном кустов, окаймлявших дорогу. Кругом пустынно: эта часть трассы проходит вдалеке от населенных мест. Ярослав был один, душа его содрогалась от горя и жалости к себе. Промчалась открытая машина, и снова пустота. Теперь, когда он остался один на один с собой, все предстало совершенно в ином, ужасном свете, стало невыносимо тяжело. Ярослав весь дрожал; подойдя к поседевшей от времени придорожной тумбе, он бессильно оперся о нее. В висках пульсировала кровь, отсчитывая секунды, и он зримо ощущал, как бежит, уходит время и рушится его большой день, извиваясь в виде раненого велосипеда у его ног. Время шло, а дорога все была тихой и пустынной, они в самом деле далеко оторвались. Да, какая возможность была у него продвинуться вперед! Была, да сплыла. Болван, надо было садиться и гнать, гнать вовсю, он бы их догнал! Ну почему он так мало верил в себя?..
Ему стало обидно до слез, как ребенку, того и гляди, расплачется, беспомощный и застывающий на ветру.
Наконец на шоссе показались автомашины, за ними мельтешит красками полоса разноцветных маек. Но где же вторая, машина техслужбы, где, дьявол ее побери, наша машина техслужбы, неужели только позади пелетона? Волосы у него зашевелились от ужаса. Уйдет вперед и пелетон, а он, только что бывший среди лидеров, окажется в самом конце. Его била дрожь — то ли от этой страшной мысли, то ли от холода. В это мгновенье до сознания доходило лишь одно: мимо него, один за другим, проносятся гонщики — только майки мелькают, — а он стоит, вместо того чтобы быть далеко впереди. Почти десять минут имел преимущества, теперь же отстанет и от этих, а на его велосипеде едет другой. Его охватила ярость, заставив стиснуть кулаки и сжать зубы. Окажись сейчас кто-нибудь рядом, наверное, в состоянии был убить.
Мимо пронесся и хвост пелетона, а Ярослав все продолжает стоять. Кто-то машет ему и кричит; рядом притормаживает их машина, в ней потрясенный тренер, до этого мгновения пребывавший в уверенности, что сегодня в головной группе идут два его гонщика. Всего несколько минут назад щит службы информации сообщал номер Ярослава среди первых двенадцати.
— На, держи. — Механик подает Ярославу велосипед. Но это не «фаворит», а польский «ягуар», наших машин нет. Ладно, пускай что угодно, лишь бы снова под ним крутились колеса, потому что ожидание может свести с ума!
Ярослав вскакивает в седло и чувствует: мышцы застыли, одеревенели, он озяб на ветру; пройдет немало времени, пока он снова разогреется. Как назло, «ягуар» высоковат, не по его росту, Ярослав с трудом достает педали. Пелетон далеко, вот он хвостом заметает поворот; неподалеку от Ярослава тащатся лишь два гонщика. К ним и надо пристать, чтобы не идти одному, — одиночество на велосипеде удручающе невыносимо. Но напрасно пытается Ярослав «сесть на колесо» — он остыл, и, разогретые ездой, они предоставляют его своей судьбе, они торопятся. Рядом идет машина техобслуживания, из нее высовывается голова тренера, сиплым голосом он подбадривает Ярослава:
— Наддай, Ярда, наддай!.. Что случилось-то?
Ярослав не отвечает, сквозь стиснутые зубы не выговоришь ни слова; нет и желания говорить, внутри все дрожит от бессилия и жалости к себе: ему ясно, что сегодня он упустил случай, какого, быть может, не будет больше никогда. Тренеру приходится додумываться обо всем самому. Оглядев искореженный «фаворит» с номером Рудольфа, он угадывает, что разыгралось на трассе. Голос у него становится ласковым, он уже не сипит, произнося:
— Ты правильный парень, Ярда, настоящий товарищ! — и добавляет, как бы в оправдание: — Мы не могли протиснуться вперед пелетона, честное слово, не могли…
Ярославу от этого не легче; он смотрит на озябшее, обветренное лицо тренера, на его свекольно-красный нос. Ноги пронизывает боль, особенно больно коленям; плохо управляемый высокий «ягуар» идет тяжело; он несет на себе не только гонщика, но и все его горе, которое тяжелее гранитного валуна.
— Возьми себя в руки, Ярда! — кричит тренер. — Рудо впереди, остальные в основном пелетоне, наши дела не так уж плохи.
Что ж, в самом деле не так уж плохи, но Ярославу плохо, потому что он сразу оказался в самом хвосте и не в состоянии даже как следует раскрутить колеса, чтобы по крайней мере догнать пелетон. Даже этого не может… А как он надеялся, как верил, что улучшит свои результаты, и вот на́ тебе, как был, так и останется желторотым новичком и в таблице соревнований спустится еще ниже…
Машина техслужбы прибавила скорость, чтобы оказаться под рукой там, впереди, где еще что-то решается, и Ярослав снова остался один. Один с тяжелым камнем на душе. Всего его сковывала страшная усталость. Тело отяжелело, ноги не повиновались. Когда он был впереди, они двигались сами собой, а теперь он принуждает их двигаться большим усилием. Горло пересохло, язык неприятно прилипает к нёбу, но термос, увы, далеко, до него не дотянуться.
Один!.. Ему кажется, что он еле тащится, ползет, как червяк, как улитка. И сильные порывы ветра то и дело почти останавливают одинокого велосипедиста.
На асфальте снова белеют буквы того единственного слова в разном звучании:
«Мир»…
«Pokój»…
«Friede»…
«Béke»…
«Paix»…
Снова белеют буквы, но уже не выскакивают быстро-быстро из-под колес. Долго, утомительно долго стоят они перед глазами.
Соленый пот течет по лбу Ярослава, по вискам, заливает глаза, заслоняя их щиплющей пеленой. Тщетно пытается он стереть ее с глаз. И вдруг сквозь эту противную пелену он видит Божену, ее глубокие глаза, яркие полные губы и ямочку на подбородке. Она стоит у конвейера в консервном цеху, но работа у нее не ладится, потому что она думает о нем. Божену сменяют ребята из бригады, они сваривают швы, толкуют о нем. Ребята верят, что не зря поехал он на велогонку, что член их бригады и вдали от них выполнит свою задачу. Ярославу чудится, что он отчетливо слышит эти слова, и только погодя осознает, что это, собственно, текст телеграммы, полученной вчера от них. Они думают о нем, все о нем думают, а он идет последним, сам отказался от удачи, которая протягивала ему руку.
Вспомнив о Божене и ребятах из бригады, он было приободрился и снова напряг силы. Мускулы немного разошлись, боль в коленях исчезла. Все же едет он отчаянно медленно. Километров не убывает. Вон цифра «25». До финиша порядочный кусище. А те, первые, наверняка давно у цели. Ему же тащиться еще целых двадцать пять километров! Преодолевать их группой куда ни шло, но одному… Ужасно! Он снова пал духом, поддался самым мрачным мыслям. И тут его пронизала страшная мысль: а доедет ли он вообще? Ярослав испугался. Самое ужасное, что может произойти с гонщиком, — это не дойти до финиша, сдаться раньше времени. Он погнал прочь эти мысли. Если Рудо придет одним из первых, в этом будет и его заслуга, ведь это он отдал Рудольфу свой «фаворит». Его борьба была не напрасной, наоборот, он победил в серьезной борьбе, в борьбе с собой. Он отдал велосипед товарищу, хотя мог ехать сам, — как знать, глядишь, добился бы того же, что и Рудольф, не следовало отступать. В самом деле, черт побери, почему он не поехал сам?.. А как же шестое место Рудольфа? Если он удержит его до Праги, вот будет сенсация! Столько лет спустя Чехословакия снова в лучшей десятке!
Сзади послышался шум мотора. Ярослав оглянулся. Вон еще один тащится, но этот, видать, уже действительно самый последний, потому что за гонщиком следует автобус, подбирающий отставших, а за ним и машина с лозунгом: «Конец велогонок». У Ярослава мороз прошел по спине. Итак, значит, последний; подтянется еще вон тот, и они вдвоем будут замыкающими. Вместо того чтобы настигать пелетон, он отдаляется от него, и самый последний велогонщик сейчас будет рядом. Может, теперь станет легче, они смогут хотя бы ненадолго прятаться друг за дружку, и ветер не так безжалостно будет высасывать у них силы. Кто ж этот последний? Наверняка финн, что-то в этом году они все приходят последними. Ну да, двадцать седьмой номер, белобрысый… белобрысый… Как же его зовут?.. Белобрысый… Миирилайнен. Ярослав немного подождал, они кивнули друг другу в знак приветствия и, меняясь, продолжали путь. Автобус шел возле, и шофер ободряюще помахал им. Ярослав заглянул внутрь, там сидели четверо: вчера еще гонщики, сегодня — уже только печальные зрители. Четверо. Не многовато ли для одного этана? По в такую собачью погоду в этом нет ничего удивительного. И вдруг Ярослава словно ожгло. Это лицо за стеклом! Унылая физиономия за стеклом — это же Эгон Адлер! Победитель стольких этапов на велогонке Мира едет в «подчищалке»! Что же с ним случилось? Уж он-то из-за ерунды не сдался бы!
Миирилайнен то и дело хватается за живот, и тогда взгляд его невольно обращается к автобусу. Не собирается ли финн махнуть на все рукой? Ярослав опять останется один, опять придется одному бороться с ветром. Хоть бы «ягуар» был пониже. Из-за того, что приходится тянуться за педалями, икры сводит от боли, а результаты мизерные…
— Жми, жми! — кричит он финну, зазывая его вперед, будто морская сирена.
Но финн морщит веснушчатое лицо, рукой показывает на живот и сплевывает, однако все же прибавляет скорость.
«Подчищалка»… Самая отвратительная машина во всем эскорте: кто в нее попал, для того гонки кончились. Автобус маячит перед глазами, вид его отравляет, как зараза, гнетет и подавляет человека, манит спрыгнуть с велосипеда, плюнуть на всю эту каторгу да усесться в теплый уголок. Паршивое дело, если «подчищалка» под боком.
Для финна настал тяжкий час — когда ты всем сыт по самое горло. Хотя он прибавил было, сейчас снова сдает, корчится, хватается за живот, не сводит глаз с автобуса. Наступает миг, который он не раз проклянет потом, но… поздно. Он будет ругать себя слабаком и трусом, сейчас же всё его «я» жаждет во что бы то ни стало прекратить эту изнурительную борьбу.
Ярослав представляет себе, что происходит в душе финна, и выходит вперед, заслоняя его от ветра, дает перевести дух, отогнать черные мысли. Шофер автобуса тоже понимает, какое решение зреет в белобрысой голове Миирилайнена. Он кричит на него и показывает рукой вперед. Скольких он уже видел в таком положении! Но финну уже ни до чего нет дела — видно, боли в животе не прекращаются, наоборот, становятся всё мучительнее, он машет рукой, словно говоря: «Плевал я на все». Он тянет еще метров двадцать, потом спрыгивает. Кончено. Еще на одного стало меньше! Остановился и Ярослав: ждет, не передумает ли финн. Вдоль шоссе стоят люди и кричат:
— Komm weiler, komm waiter![3]
Но финн не двигается. Лицо его искажено болью и отчаянием. Глядя на чехословацкую майку Ярослава, он грустно произносит:
— Я очень хотел видеть Прагу!
— Ну так садись, — зовет его Ярослав.
Но у Миирилайнена уже нет ни душевных, ни физических сил противиться притягательному видению — теплому местечку в автобусе. Он берется за ручку дверцы, однако отворить ее уже не в состоянии.
— Тогда дай велосипед. — Ярослав забирает велосипед у финна.
Он ниже, удобнее, ехать на нем будет легче.
И Ярослав двинулся преодолевать свои последние двадцать километров. Снова один. Сейчас дело уже не во времени, главное — пройти этап до конца, не сойти с дистанции. Себе он уже ничем не поможет, но нельзя же подводить команду! Может, ему еще улыбнется удача, и он возьмет реванш потом. Отдохнет и подождет — что-то покажут трассы на родной земле, где он знает каждый километр.
После смены велосипеда стало легче, но приходится так сильно напрягать, вытягивая, ноги. Быстрей, быстрей! Дорога каждая минута! Ярослав рванул вперед, и мотор автобуса заработал веселее. Шофер довольно осклабился и замахал, притормозив, чтобы судьям не показалось, будто он помогает отставшему гонщику.
Вдоль трассы людей все больше и больше — верный признак того, что близко город. Скорей бы уж! Но впереди еще добрых пятнадцать километров, а для усталого тела и угнетенного духа это многовато, до финиша же далеко, ох как далеко…
Ярослав не бережет сил, не отдавая себе отчета в том, что он расходует остатки их, ему страстно хочется, чтобы все поскорее было позади. Несколько километров ему даже удается пройти, увеличивая темп, несмотря на сильный встречный ветер. Несколько километров… а потом с тем большей настойчивостью дает себя знать усталость. Это ясно слышит сердце, стучит, как пожарный колокол. Снова пот заливает лицо, воспаленные глаза, ноги становятся все тяжелее, все ленивее. Шофер сзади виртуозно просигналил, давая знак, что Ярослав сдал темп, пытается его таким образом ободрить. Ярослав стискивает зубы, напрягается, но… нет, не получается, надо перевести дух хоть ненадолго, может, потом прибавит. Впереди снова белые слова, расположенные наискось через дорогу, но приближаются они еле-еле, не бегут навстречу — тащатся, плетутся шагом. И буквы пьяно шатаются.
Мотор автобуса, словно сытый кот, мурлычет тихую песню. Уютная песня дразнит усталые нервы Ярослава, напоминает, что вот оно рядом — тепло и покой; только соскочить с седла, и тогда уже не надо заставлять ноги напрягаться, разом все кончится.
Да, разом все кончится!
Но как он посмотрит на товарищей из команды? Как взглянет в глаза Божене? Чем оправдается перед ребятами из бригады? Сдаться! У финна были причины — колики какие-то, видать. Наверно, и с Адлером случилось что-то серьезное, да и с остальными. Что он скажет в свое оправдание? Почему сложил оружие? Устал, что ли? Ишь ты, знал ведь, что не на курорт отправляется. Тогда надо было сразу признаться: «Ребята, я слабак, нет у меня воли, сколько требуется, не включайте меня в команду». Так и надо было сразу сказать. Вместо меня взяли бы такого, кто не разнюнился бы. Чего тогда было рваться сюда?
В голове гудит, в груди неприятное теснение, ноги еле-еле крутят педали, колеса катятся, но уже не свистят по асфальту: не та скорость, чтобы они свистели.
Еще несколько километров…
Еще несколько километров, уж эти-то несколько километров выдержишь, Ярослав!
Он готов выдержать любой ценой, но убаюкивающая песня мотора звучит одурманивающе. До сих пор ему не приходилось испытывать этого на себе, а теперь он верит, что тащиться перед «подчищалкой» — сущий ад. Лишаешься последних сил и воли. В первую очередь воли. Хотя бы на минутку спрятаться от ветра за автобус и передохнуть в затишье! Но за это тебя ждут штрафные очки. И без того сколько очков потеряно! От основной группы он отстал по крайней мере минут на десять; на сколько же впереди те, первые? Минут на двадцать… Наверняка они уже у финиша! Не упади Рудольф, они бы с ним тоже уже отдыхали — и вообще он не измотался бы так и был бы счастлив. Как же зыбко счастье! Все его радужные надежды на одно из первых мест рухнули в одно мгновенье. Ему осталось последнее место. Ах, черт, ведь самое последнее! Ярославу стало совсем тоскливо. Стоит ли вообще теперь надрываться? И так участь его решена. В итоге последнее или пусть пятое от конца — разве это место? Стыдно будет даже признаться. И без того об этом будут кричать все газеты. Пишут, конечно: мол, каждому, прошедшему до конца всю велогонку Мира, честь и хвала. Но он-то хотел большего, он хотел рассказать, как пришлось бороться, а за последнее место какая же борьба? Разумеется, можно кончить и иначе — сказать: так, мол, и так, здесь вот у меня болит — и баста.
От таких мыслей разламывается голова. Нельзя им поддаваться, он не смеет капитулировать! Но нет сил отогнать прочь проклятое наваждение. Ярослав стискивает зубы, кусает губы, пальцы его судорожно впиваются в руль. Оставшиеся крохи сил он вкладывает в ноги и чувствует, просто ощутимо осязает, как силы покидают его, уходят безвозвратно, и других у него нет.
Наконец впереди сквозь деревья просвечивают контуры города. Трубы, высокая башня и множество красных крыш.
Город, а в нем — финиш!
Наконец-то!
Финиш!
Финиш — это значит спрыгнуть с велосипеда, закутаться в одеяло, смочить пересохший рот, облиться водой и бухнуться в постель. Как много значат какие-то там обыкновенные пять букв! Если б ты только знала; Вожена, сколько воли надо порой иметь! Видела б его сейчас мама, определенно заломила бы в отчаянии руки. И без того она попрекает его велосипедным безумием. Но сейчас, мама, не надо заламывать руки, не надо плакать, твой сын не сдался, не капитулировал, у него сердце настоящего мужчины!
И он уже не сдастся, что бы ни произошло, и пускай за ним тащится «подчищалка», словно поглощающая слабых алчная звериная пасть. До финиша всего несколько километров. Он будет у финиша, даже если придется нести велосипед на себе!
Через город он ехал на велосипеде, вихлявшемся из стороны в сторону, не слыша криков с переполненных зеваками тротуаров, и лишь одна мысль пульсировала в мозгу: «Я должен, я должен, я должен дойти!..» А когда он пересек отметку — до финиша один километр, он отсчитывал глазами уже каждые сто метров. Еще пятьсот, четыреста, триста… вот и стены стадиона, ворота… он выезжает на финишную прямую. В глазах круги, черные и красные круги, и чем медленнее он крутит педали, тем быстрее, в сумасшедшем вихре, несутся эти круги. Сквозь туман он видит поднятые руки. Будто из дальней дали, с трибун до него доносятся крики, приветствующие последнего гонщика. А на пьедестале почета стоят трое, и среди них — Рудо. Рудо пришел третьим, значит, все было не напрасно!
К Ярославу спешит мальчик с клетчатым одеялом, следом бежит еще кто-то, потому что последний велосипедист, не удержавшись на ногах, осел на гаревую дорожку. Его поднимают, поддерживают, говорят ободряющие слова. Кто-то тащит носилки, но Ярослав собирает всю свою волю и отказывается: не хватало, чтоб его несли! Рядом стоит и тренер, поддерживает его, чуть ли не поднимая на руки, и приговаривает:
— Спасибо, Ярка, от всех, ты принес большую жертву!
Ярослав улыбается, ему хочется спать, смертельно хочется спать, но он превозмогает себя, потому что подбежал сияющий Рудо и радостно целует его.
— Ты представляешь, мы заняли пятое место! Ты нам здорово помог, Ярка!
Ярослав уже самостоятельно стоит на ногах. Дрожит, но стоит на собственных ногах. Стоит и слышит тихий всхлип. Кроме него, никто этого не слышит: ведь стон выходит из самой глубины его души. На язык просятся горькие слова, но он проглатывает их и молчит, потому что, даже придя последним, он пережил свой большой день. И Ярослав горестно улыбается, берет протянутый кем-то стакан с соком и пьет, смывая во рту противную горечь.
Моросит мелкий дождь, и в черном зеркале мокрого асфальта отражаются огни уличных фонарей, витрины, автомобильные фары и пестрые неоновые рекламы. Эрвин окунулся в это разноцветное сверкание красок, но ничего не замечал; он брел, сам не зная куда, понурив голову и подняв воротник.
Только что он напряженно ждал у приемника сообщения из Флоренции. Но, услышав его, настолько был ошарашен, что не смог усидеть на месте, его будто катапультой подняло со стула и погнало в темноту дождливого вечера, наполненного игрой света и теней. Мать испуганно допытывалась, что стряслось и куда это он на ночь глядя? Напрасно — Эрвин ничего не слышал: в голове у него, будто тяжелые волны у плотины, перекатывались слова последних известий: «…рады вам сообщить, что наша юношеская сборная победила и во второй встрече и таким образом вышла в финал. Победу над командой Великобритании наши юниоры одержали со счетом два — ноль…»
Победили, вышли в финал. Два дня назад обыграли швейцарцев, теперь вот англичан, затем встретятся с итальянцами — и выиграют первенство. И все без него, без блестящего крайнего нападающего, которому нет равных, без «Суареса»![4] Он-то был уверен, что без него они погорят, а они выигрывают! Как же это? Не ему ли непрестанно твердили: «Ты играешь лучше всех, без тебя мы никуда». И вот, черт побери, прекрасно справляются! А как ему хотелось дать им почувствовать, кем они пренебрегли! Все, задуманное им, пошло насмарку, все рухнуло. Он ведь заранее приготовил, какие сказать слова, когда спросят, почему он не поехал на первенство. Все было обдумано, оставалось только выложить: «Во всем виноват директор, плешивый директуля, который вбил себе в голову, будто из его школы должны выходить сплошь одни сухари-математики. И тренер виноват, потому что не настаивал, не дрался за Суареса, за своего стремительного крайнего нападающего…» И вдруг нате вам, оказывается, виноватых нет, наши выиграли, выиграют и последнюю встречу, и тогда никто и не спросит, как получилось, что он не поехал с командой.
Вывернув из-за поворота, мимо пронеслась машина, резкий свет фар ударил в глаза, и Эрвин очнулся от своих мрачных дум.
Куда это он направляется?
Только сейчас он заметил, что дождь припустил сильнее и голова у него совсем мокрая.
Куда он, собственно, идет? Перед ним угол Крестовой и Профсоюзной, куда свернуть, куда двинуться?
Ну и ладно, куда идет, туда идет, плевал он на всех, раз он никому не нужен и никто об него, как о брошенную тряпку, даже ног не оботрет…
С чего же все началось?
Что предшествовало сегодняшнему вечеру с этим назойливым дождем?
Положим, отличником Эрвин никогда не был, что верно, то верно, тем не менее всегда ходил в крепких «середнячках». До прошлого года. В свидетельстве за десятый класс у него не было отметки ниже четверки. Учителя относились к нему неплохо — он не причинял им неприятностей. Жизнерадостный, в меру легкомысленный, больше полагается на хорошую память, чем на зубрежку. Короче, надежный стандарт. Таким считали Эрвина Цигера все. И мать была довольна, просто рада была, что одной заботой меньше, — хватит и того, что надо зарабатывать на приличное существование для себя и сына. К тому же не настолько она стара, чтобы сидеть дома, ей тоже хотелось кое-что получать от жизни. Отца-то не было, он бросил их, когда Эрвин только пошел в первый класс, и теперь жил где-то на другом конце республики. Короче, мать радовалась, что избавлена от хлопот с учебой сына.
Так было до прошлой весны. Эрвин кончил десятый класс. Приличные отметки гарантировали ему свободу и самостоятельность.
А в начале каникул произошло важное событие. Он играл в юношеской футбольной команде за «Энергию» (до этого гонял мяч на зеленом поле за «Ботафого»), ему там нравилось, ребята в команде были хорошие. И вот однажды, в воскресенье, к нему подошел в раздевалке Слезак, тренер «Слована». Эрвин знал его. Еще бы не знать одного из недавней непробиваемой полузащиты! Из-за этой полузащиты нам завидовала вся Европа. А Слезак прямо к Эрвину: «Классно играешь, парень». Слово за слово, и Эрвин понял, что он позарез нужен юношеской команде «Слована». Вот это да! Такое ему и во сне не снилось — ведь юниоры «Слована» играли на первенство страны!
В их команде все были сплошь настоящие асы, но теперь многих взяли в основной состав, и приходится латать дыры. А Слезак, между прочим, тренирует юниоров и республиканской сборной. Все это Слезак выложил Эрвину начистоту, как равному, и признался, что готовит команду юниоров на турнир во Флоренции. «Представь себе: Флоренция. Звучит, не правда ли?»
Эрвин все решил в тот же день и объявил, что переходит в «Слован». Ребята набросились на него, обозвали предателем. Всё от зависти, конечно.
Осенний сезон он начал уже в «Словане».
Вот когда пошла игра! В первой же встрече он послал мяч на верный гол, во второй идеально подыграл. Публика заметила его и полюбила, в классе тоже очень скоро стало известно, что он бесподобный игрок. К нему стали липнуть девчонки, не то что прежде, особенно конопатая «Лолобриджида». Эрвину, правда, больше нравилась «Яна Брейхова»[5], которая сидела как раз впереди него, точнее, позади которой он сам не без умысла сел в начале года. Слезак сиял и на тренировках отзывал Эрвина в сторонку, чтобы показать наиболее виртуозные финты, каких будто бы, кроме Суареса, никто на свете не умеет делать. Ни для кого не было секретом, что крайний нападающий Эрвин — его надежда и кандидат на поездку во Флоренцию. Всем стало известно и его имя — «Суарес». Вскоре Эрвина иначе и не звали, как Суарес, Эро Суарес, Эрик Суарес. Это экзотическое имя особенно восхищало девчонок из одиннадцатого «Б», и они заделались отчаянными болельщиками «Слована». «Яна Брейхова» и конопатая «Лолобриджида» соперничали друг с дружкой, не пропуская ни одной игры; за компанию с ними на стадион начали ходить и другие девчонки. Так продолжалось до конца дождливой осени, пока не состоялся педсовет по итогам четверти. И тогда их классная руководительница, «Цыпленок», или, сокращенно, «Цыпка», впервые покачала своим курчавым хохолком при виде Эрвиных отметок. «По математике и истории — тройки! Как это вы ухитрились?» — спросила Цыпка официальным голосом. «Как ухитрился, как ухитрился»… По математике трояк ему вывела противная Гамзуля, для которой, кроме ее цифр, не существует ничего на свете, а вот по истории директор вкатил ему тройку ни за что. Директор ведь сам на стадион ходит, говорят, он ярый болельщик. Правда, в тот день он застал Эрвина врасплох, Эрвин как раз не готовился. По совести говоря, и до этого тоже не бог весть как учил, будучи мыслями совсем в другом месте, не где-нибудь — в Италии. Вот о чем спросили бы его! Он только что проглотил «Италию» Неймана и мысленно уже прохаживался мимо лавчонок по флорентийской Понте Веккьо, любовался «Персеем» Челлини в Лоджии ден Ланци и осматривал удивительные двери Гиберти в баптистерии Санта-Мария дель Фьоре, стройная розовая кампанилла[6] которой, говорят, напоминает хрупкую флорентинку с нежной кожей. До синусов ли ему было, до первой ли мировой?..
Тройки не очень расстроили его. Ни его, ни маму, которой он сообщил об этом между прочим, умышленно выбрав время, когда она торопилась в «Грандотель» на чашку кофе.
Можно сказать, ничего не случилось.
Наступили холода, но они не вытеснили из мыслей Эрвина солнечную Италию. Мало того, когда в последних играх сезона проявил себя какой-то крайний нападающий из Онавы и Слезак специально ездил поглядеть на него, Эрвин всю свою энергию, какая у него была, вложил в тренировки. Второму Суаресу не бывать! Еще чего! Даже на уроках он мысленно поигрывал с мячом. И схватил две двойки, как назло, обе по математике. Правда, они его не очень тронули, класс тоже как будто не заметил их, и звезда, по имени Суарес, сияла по-прежнему и к тому же завораживала всех рассказами об Италии. Все, что касалось Флоренции, Эрвин знал чуть ли не наизусть и просто сыпал сведениями о Риме, о Неаполе и Венеции. «Вот здорово! — восторженно таращили глаза девчонки. — Он говорит об Италии так, будто только что оттуда!» «Лолобриджида» посылала ему долгие взгляды, а Ружена, то есть «Яна Брейхова», на уроках позволяла гладить длинные пряди своих светлых волос. Разумеется, ему, кому же еще!
Ничего как будто и не случилось. Даже когда он окончательно забросил математику и вместо задачек занялся спринтом.
Суарес делал все большие успехи в футбольном жонглировании. Тренер не уставал повторять: «Потрясающая техника, ты блестящий нападающий». Никого не интересовало, что директор и математичка при имени Цигера все чаще озабоченно хмурятся. Да чего там, имя Цигер было почти забыто, все знали только Эро Суареса.
Но вот наступил конец полугодия…
И пришлось вспомнить свое доброе, увы, заурядное, никому ничего не говорящее имя. Когда Цыпка раздавала табели, пришлось спуститься с облаков на землю: по математике стояла двойка. Ах, Гамзуля, ах, ведьма! Суарес побледнел, класс замер. «Брейхова» сочувственно оглянулась, подбадривая его. «Лолобриджида» скривила губы и пренебрежительно сощурилась, словно говоря: «Плевать на математику, ты же знаменитый футболист!».
Она и не подозревала, что математика будет иметь самое прямое отношение к футболу. Не чуял беды и сам Суарес, да и никто другой в классе. Этого и нельзя было знать заранее, потому что принятые вскоре меры были новшеством в их школе. Цыпка, конечно, кое о чем догадывалась, но пока что держала это про себя…
Дождь полил сильнее. Капли стекали по лицу и, неприятно щекоча, холодными червячками проскальзывали за воротник. Эрвину уже надоело бесцельно мотаться по городу. Мокасины отсырели и холодили ноги. Он поднял взгляд и безотчетно ускорил шаги: рядом было кафе «Европа». «Бабушка, я прошу тебя очень, научи танцевать чарльстон…» Воркующий голос саксофона внезапно сорвался на пронзительную фистулу, и Эрвин еще острее ощутил дождь и сырость в туфлях. Он прислонился щекой к холодному стеклу и в просвет между занавесками заглянул внутрь. До чего уютно! Все там легкое, воздушное. Яркие, веселые стены, по паркету скользят танцующие пары. А вон девчонка, до чего же лихо частит в чарльстоне! Он-то не танцует, в общем, танцует так себе (а чем танцевать плохо, уж лучше никак!), научиться все времени не было, хотя у них в школе и учат танцам. Жаль, конечно, но одновременно и танцевать и быть блестящим футболистом — многовато, на все не хватит… Эрвину ужасно захотелось войти, выпить чаю, немного обсохнуть и согреться, стряхнуть с себя горечь этого сырого вечера.
Гардеробщица подозрительно оглядела вошедшего: совсем сопляк, хоть и долговязый. «Да ты приглядись, тетка, не видишь, разве — я уже бреюсь!» Самым что ни на есть небрежным движением он сунул номерок в карман, прошелся расческой по волосам, высматривая между тем свободное место, и сел неподалеку от дверей, оказавшись на виду у рыжей гардеробщицы. Ему вдруг почудилось, что эта дуреха нет-нет да и взглянет на него. От возмущения и назло ей вместо чая он заказал себе рюмку ликера, абсент. «Посмотри, какой я сопляк!» И, положив ногу на ногу, повернулся к залу. Наблюдая за бешеным мельканием танцоров, он попытался отвлечься, что давалось с трудом. Сообщение из Италии тупой болью отзывалось в душе. Эта боль, словно дым, обволакивающий зал, заслоняла от него все остальное, не давала думать ни о чем другом, и мысленно он снова и снова прокручивал фильм о свалившихся на него несчастьях.
…Беда грянула, будто гром среди ясного неба, через два дня после раздачи свидетельств за полугодие. «Пока не исправишь двойку, о футболе и думать не смей!» Директор, похожий на тюленя, щурил глаза за толстыми стеклами очков, лоб озабоченно собран в складки, указательный палец барабанит по столу.
Когда он принес табель домой, мать расплакалась и отказала в обещанной поездке в горы на Чертовицу. Ребята потом рассказывали, что снег был совершенно потрясный, в самый раз для лыж. Тогда ему казалось, что более жестокого наказания — оно граничило с деспотизмом! — нельзя и придумать. Ха-ха! По сравнению с тем, что придумал директор, запрет матери был просто чепуховина. «Не смей играть и ходить на тренировки. Чтоб духу твоего не было на футбольном поле!» Ах, черт, вот когда Эрвин понял, какую радость доставляло ему одно только прикосновение к футбольной покрышке! Первая мысль была — бежать. Бежать подальше, туда, где можно быть хорошим футболистом без всяких, этих синусов и косинусов. Сначала мысль эта показалась спасительной, но, поостыв и поразмыслив, Эрвин от нее отказался. Он отправился к Слезаку и припугнул его, что команда останется без нападающего. Получилось, как он втайне и рассчитывал. Тренер побагровел и помчался к директору. На беседу с тренером директор пригласил и Эрвина.
Он помнит ту беседу так отчетливо, будто она происходила сегодня. Слезак заговорил очень решительно. Республиканская сборная — это вам не пустяк, и тому подобное.
Директор спустил очки на кончик красного носа, прищурился и поглядел на тренера поверх стекол. «А вы полагаете, двойка по математике — пустяк?» Тренер сразу сник и, к ужасу Эрвина, согласился: разумеется, не пустяк. От атаки он перешел в жалкую оборону и наконец стал просто клянчить. А директор — как кремень: «Нет и нет, я сказал».
И кто только дает власть этим замшелым ретроградам?!
Они так и не договорились. Тренер размяк, будто масло, и директору лишь оставалось намазать его на хлеб. «Пока Цигер не исправит двойку по математике, о футболе придется забыть! Вы ведь тренер, следовательно, сами воспитатель, понимаете, что это значит». А Слезачик, словно пустой пень, знай повторяет эхом: «Да, товарищ директор, раз такое дело, не дотронется до мяча, хоть и трудно нам будет без него, но придется обойтись». Буквально так и сказал: «Придется обойтись». Эрвина от этих слов будто подбросило на стуле. Нуль без палочки такой тренер, если он не может заступиться за своих ребят! А Слезак тут же смотал удочки, убрался, оставил его с директором один на один. Не хватало еще выслушивать проповеди! Но директор недолго распространялся, он всего-навсего сказал: «Пойми, ты должен стать человеком, не только футболистом». — «Дед ты ненормальный, больше ничего!» — ответил ему Эро. Про себя, разумеется.
Абсент щипал язык, жег горло и вообще был отвратительный. Но гардеробщица, казалось, не сводит с него глаз, и Эрвин опрокинул всю рюмку сразу. Противная липкая жижа, после нее хорошо бы прополоскать рот. Гардеробщица, кроме него, как будто никого больше не видела, и он заказал еще рюмку.
Оркестр умолк, и от внезапно наступившей тишины он даже испуганно встрепенулся, но тут же снова погрузился в свои невеселые думы.
…После директорского запрета наступили невероятно тяжелые дни. Ребята собирались в спортзале, а он не смел туда и носа показать. Вообще-то он не раз принимал решение заглянуть к ним будто невзначай, но всегда возвращался с полпути, сам не понимая почему, так как твердил себе, что ему наплевать, узнает ли об этом директор. Его останавливало другое: как поведет себя тренер? Всякий раз, когда он уже готов был пойти, ему слышался голос тренера: «Раз такое дело, он не дотронется до мяча». А что, если Слезак возьмет да и выпроводит его? И Эрвин возвращался домой и садился за математику. Задачки казались ему ужасными, гадкими, он всей дутой яростно ненавидел даже тетрадь, в которой записывал эти самые задачки. Сидя за столом, мысленно Эрвин находился в спортзале. Сейчас у ребят разминка, они бегают, прыгают со скакалкой, а вот встали кружком. Слезак в центре, подбрасывает мяч, и все работают с мячом. Там, где прежде стоял Эрвин, в том месте круг разорван. Ему становилось невыносимо жаль самого себя, горло сжимала обида, и тогда он, хлопнув тетрадью об стол, вскакивал и метался из угла в угол по комнате, словно дикий зверь в клетке. Черт возьми, и это будет продолжаться целехонькую четверть, если, конечно, ему удастся исправить двойку до ближайшего педсовета! А поездка в Италию состоится как раз во время этого педсовета! Даже если он исправит отметку, Флоренция для него накрылась. А как он ждал этой поездки, как радовался! Какого же тогда черта он надрывается? Махнуть бы на все рукой… «Лопух ты, лопух…» — ругал он себя. Порой комната не вмещала его отчаяния, он выбегал на свежий воздух и долго слонялся по улицам, уходил и за окраину города.
Да и класс в последнее время переменился к нему — куда только девалось недавнее восхищение феноменальным Суаресом! На собрании членов союза молодежи его «проработали» и постановили, что как отстающий по математике он позорит одиннадцатый «Б», и посему прикрепить к нему в помощь лучшего ученика, вернее, ученицу — Ирену. (Сто против десяти, что я к этому приложил руку директор!) Оскорбленный Эрвин встал и отверг чью бы то ни было помощь, заявив, что с двойкой справится своими силами. Ладно б еще предложили «Брейхову» или, скажем, конопатую «Лолобриджиду», куда ни шло, но эту близорукую подлизу Ирену! Правда, «Лолобриджида» и «Брейхова» тоже были совсем не те, что в нору его футбольной славы. Они уже не вертелись возле него, не посылали долгих взглядов. А на днях Ружена даже хлопнула его по руке, когда он хотел как прежде погладить ее конский хвост. Ух, неблагодарные! Как загорались у них глазищи, стоило пообещать привезти им что-нибудь из Италии, а теперь, когда он попал в эту передрягу, ни та, ни другая в его сторону и не смотрят. Живи, мол, как знаешь. Ух, змеи! Их пренебрежение ранило его гордость куда сильнее всех директорских запретов. К тому же «Яна Брейхова» все чаще возвращалась из школы вместе с Кирюшечкой, которого Эрвин терпеть не мог за угодливость и всякое другое.
И Эрвин все больше замыкался в себе. Маме по-прежнему было некогда, да они и не привыкли делиться друг с другом. В глубине души он даже начал завидовать ребятам, у кого рядом был отец, с которым можно обо всем поговорить. До сих пор он не ощущал отсутствия отца, предпочитая независимость, но теперь Эрвину не давала покоя навязчивая идея, будто отец что-нибудь присоветовал бы. Мужчина мужчину всегда поймет. Но отец был невесть где и не интересовался сыном, и Эрвин, в досаде махнув рукой на отца, оставался один, сам с собой и заставлял себя все упорнее осиливать математические ребусы. Он делал это не ради директора — еще чего! — и не ради Гамзули, а просто потому, что сказал классу, что сам справится, сам! И никто ему не нужен, он докажет это. А когда он снова станет знаменитым Суаресом, пускай они перед ним хоть в стельку расстилаются, он на них и не взглянет.
Пока стояли холода, Эрвин кое-как держался. Но в этом году даже погода была к нему немилосердна. Вместо того чтоб дуть метелям и трещать морозам, вдруг потеплело, весна пришла необычно рано, и ребята перебрались из спортзала на стадион. С той норы жизнь его стала просто невыносимой. Он часто обходил стадион кругом, крадучись точно вор, мимо ворот, однако войти не отваживался. Будто вся решимость оставила его. Он страшился, что тренер выгонит его, отошлет домой, а Эрвину хотелось сохранить в душе хотя бы искорку надежды, что в один прекрасный день… все же… и в Италию он еще попадет… Но учительница словно не замечала его поднятой руки, не слышала, как он подсказывает, притворяясь, будто не понимает, что он из кожи лезет, лишь бы обратить на себя внимание. Эрвин был в отчаянии. Дни шли, и искра его надежды гасла, не разгоревшись.
Наконец в начале апреля (а погода, как нарочно, стояла настоящая майская) ожидания его оправдались. Гамзова вызвала Эрвина к доске. Он молниеносно решил пример. Учительница чуть улыбнулась, и Эрвин в душе понадеялся, что еще в тот же день или, самое позднее, завтра его призовет к себе директор и отменит ужасный запрет. И снова он станет Суаресом, еще не поздно, чтобы попасть под лазурное итальянское небо. Ночью он не мог заснуть, не спал и вторую ночь; время тянулось невероятно медленно, но никто не звал его и никто не обращал на него внимания. Эрвин готов был зареветь и обкусал ногти на обеих руках. Прошло еще несколько невыносимо долгих дней, и он решился. Пойду к Слезаку, скажу, что получил хорошую оценку, пусть тренер попросит за него у директора.
Нелегко ему это далось, но он собрал все свое мужество и отправился. Он перешагнул ворота стадиона, втайне допуская, что тренер скажет: «Ладно, оставайся, потренируешься, а я все улажу». Но после разговора со Слезаком Эрвин вовсе пал духом. «Пока не исправят двойку в табеле, в футбол тебе не играть, я слово дал». Как бы оправдываясь, Слезак добавил: «Конечно, я рад тебя видеть здесь, но…» Напрасно Эрвин бубнил, уговаривая тренера пойти и самому убедиться. Слезак заладил свое, как испорченная грампластинка: «Дождемся, что скажет педсовет».
Со стадиона Эрвин ушел повеся нос и по дороге домой бесповоротно решил, что больше ни за что никого просить не будет. Понадоблюсь — небось сами придут на поклон. А он гордо отвернется. Пускай хоть в ногах валяются, умоляют — все равно. Прогнать его, как собаку!..
Но еще раз ему засветил огонек надежды, и он поверил, что теперь-то за ним непременно придут. Юношеская сборная, собиравшаяся во Флоренцию, продулась на отборочном матче. И как! Всухую, да еще не бог весть какому противнику. Газеты сваливали всё на слабую сыгранность команды, но он-то знал, что причина куда глубже. Пробил его час! Он уже видел перед собой бледного Слезака, униженно заклинающего его спасти команду от полного разгрома. Но Эрвин даже слушать его не станет. Тогда явится милый директуля. Сморщенный в гармошку лоб будет покрыт каплями пота, он посулит золотые горы, лишь бы Эрвин предотвратил скандал. А Эрвин эдак насмешливо бросит: «Отчего же, дорогой директор, вам самим не побегать за мячом?» Так и скажет, а может, и еще презрительнее, ведь всему виной прежде всего директор.
Он уже предвкушал встречу со своими заклятыми врагами, такими жалкими и подобострастными теперь!
Дни шли, а никто не беспокоил Эрвина Цигера — ни Слезак, ни директор. В школе директор держал себя так, будто ничего и не случилось, тренера Эрвин не видел уже давно. Предвкушение злорадного торжества сменилось еще большим унынием, тем более что итальянский турнир был не за горами. Не за горами был и педсовет. Эрвина еще раз вызывали по математике. Он не блистал, но отвечал вполне прилично. И этот ответ словно пробил брешь в стене, отделявшей его от класса. Все вздохнули с явным облегчением. Эрвин понял, что ребята готовы держаться с ним по-старому. Это его взорвало. Теперь-то? Теперь, когда ясно, что Италии ему не видать! Пускай катятся колбаской! И «Джина», и «Яна», и остальные! Он был неприступен, как скала, прикидываясь, что не замечает ни дружеских взглядов, ни улыбок, хоть и не просто это было…
Со сцены послышались звуки самбы, пела старообразная блондинка. Эро допил абсент, уже не чувствуя неприятного вкуса. Он прикрыл глаза. Голос блондинки напоминал сопрано Имы Сумак. Да, если б не соломенные кудри, она вполне сошла бы за «перуанского соловья». Но, открыв глаза, Эрвин увидел, как певица приторно гримасничает. «Эх, дорогуша, такое надо делать умеючи, такому учиться надо… И чтоб внутри был огонек, что ли… Еще абсент!.. Птичка!..»
Команда юниоров уехала в Италию, а школа взволнованно ожидала решении педсовета по отметкам за полугодие. Жеребьевка во Флоренции, в учительской — педсовет. Сплошная трепка нервов. Особенно жеребьевка. Ага, нам играть с Швейцарией и Англией. У Эрвина камень свалился с души. Попляшете, голубчики, так вам и надо! Бросили меня! Схлопочете если не от швейцарцев, так от англичан, это уж железно. А когда вернетесь с носом, у вас спросят: «Почему же лучший край нападения не поехал с вами?» Вот когда Суарес отыграется за всё. Он так и скажет: «Во всем виноват директор, товарищ директор». Надо говорить прямо, выкладывать все, как было, это произведет больше впечатления. «А тренер — баба, его прижали, он и заглох и убрался подобру-поздорову, не боролся за общественные интересы». Вот именно, за общественные интересы. И карьере обоих конец, а Эрви окажется на коне. И с ними квит, и с математикой порядок. Как будто нельзя было наверстать, продолжая тренировки. Нет, директору, видите ли, нужно проводить свои воспитательные меры. А как же общественные интересы? Разве можно ими пренебрегать?.. Гм…
Жалкая подражательница Имы Сумак допела, но Эрвин даже не заметил. Громко икнув, он вылил в себя остатки ликера и совсем загрустил. Душа его обливалась слезами. Еще бы, двойки по математике как не бывало, директор великодушно простил его, Эро Суарес снова ожил, но вести из Флоренции приходили ужасные: швейцарцев наши разделали как миленьких. Эрвин утешал себя, что, мол, швейцарцев он даже не принимал в расчет, а только англичан, уж эти-то собьют с наших спесь. Но сегодня… сегодня должно было прийти вознаграждение за его муки, за то, что он сидит в пропахшей дымом «Европе», а не во флорентийской траттории. Уж сегодня он должен был взять реванш, а они… выиграли. И никто теперь не поинтересуется, почему блестящий нападающий торчит дома, в газетах об этом не напишут ни строчки, никакой гром над головой директора не грянет, да и тренер сухим выйдет из воды, его еще и похвалят за умелый подбор игроков…
— Абсент, еще рюмку!
Эрвину не по себе, голова и тело словно налиты свинцом, ладони сжимаются в кулаки, хочется кого-то ударить неизвестно за что… Его обманули, постыдно провели, а ты, рыжая, в раздевалке, чего на меня пялишься? Еще абсент, только pronto![7]
Старший кельнер стоит возле него с блокнотом в руке, на лице вежливая улыбка.
— Абсент, еще абсент!
— Пожалуйста, рассчитаемся, с вас уже достаточно.
Бабочка, вежливая улыбка, что-то чиркает в блокноте.
Эрвин хочет возмутиться, закричать, но у него нет сил, он почти беззвучно шевелит губами: «Абсент, еще абсент, только быстро!», уставясь в мраморную поверхность стола, на которой какой-то любитель начертил женский силуэт.
— Отчего вы так невеселы, Суарес? — слышит он голос старшего кельнера.
Выходит, узнал его… Его тут знают?
— Отчего вы невеселы, не слышали разве? Представьте себе, наши в Италии выиграли, зачем же грустить? С вас двадцать пять пятьдесят… Ступайте выспитесь, не то мы еще лишимся нашего замечательного нападающего.
Эрвин таращит на кельнера помутневшие глаза, достает деньги, в голове эхом отдаются последние слова.
— Вы знаете меня?
— Ну а как же, вы наша надежда, край нападения…
— Молодой человек, а плащ! Плащ!
Голос гардеробщицы, весь вечер не сводившей с него глаз, возвращает его от дверей. Она подает ему плащ и добавляет:
— Выспитесь как следует, мальчик!
Проклятье, какой он ей мальчик, взрослый он!
Старший кельнер отечески поддерживает его под руку и провожает до самых дверей; какое-то время наблюдает, как Эрвин топчется на месте, беспомощно озираясь. А в Эрвине все кипит. «Ну чего пялишься, кретин!..» На дворе посвежело, дождь перестал, асфальт подсох. Эрвин подымает воротник, но тщетно, холод пробирает все равно. Ну и пусть, скорее выветрится абсент!.. Куда же теперь, печальный Суарес? Как ответ, он повторяет слова кельнера: «Ступайте выспитесь, не то мы еще лишимся нашего замечательного нападающего!» Здесь, на свежем воздухе, слова звучат отчетливей, смысл их яснее. Может, кельнер болельщик? Как здорово он сказал: «…лишимся нашего замечательного нападающего». И голос у него такой, такой… ну, бархатный. Узнал и сказал:
Эрвин медленно, нога за ногу, плетется домой, в голове понемногу проясняется. Издалека ему подмигивает яркий неоновый круг. Что это? Луна? А может, не луна, а мяч, высоко подкинутый в небо?
Ерунда… неоновый круг или мяч, все равно… Спросил бы хоть, почему его не взяли на турнир, почему он здесь, а не там, спросил бы, кто ему подстроил такую подлость. Хоть бы спросил!..
А неоновый круг продолжал весело подмигивать.
Июньское солнце жгло нестерпимо, было заметно, как дрожал воздух. Ондрей Грегор возвращался с пионерского сбора и чувствовал какую-то удивительную легкость. Так и хотелось побродить по полям, вволю понежиться на солнышке, а потом птицей влететь в тень ельника. Он часто испытывал такое желание и всегда подчинялся ему. Вот и теперь Ондрей вышел за околицу и долго шагал вдоль железной дороги. Потом свернул к лесу. Надо было сделать большой крюк, чтобы обогнуть расстилавшееся тут болото. На вид никакой опасности. Луга как луга: редкие островки тростника, кое-где одинокая осина, ольха, дальше — кустики, а над травой, как и всюду вокруг, порхают бабочки. Но это было гиблое место: стоило ему ступить на него, как под ногами зачавкало, сквозь щетину травы белоуса жирно заблестела ржавая вода.
И чем дальше, тем вода глубже, ноги так и утопают в ней. Ондрей еще ни разу в жизни не осмеливался отойти от края болота. Деревенские говорили, что тут и до беды недалеко. Он вспомнил, что в тот год, когда пошел в школу, в болоте увязла телка Врабцев. Пока люди прибежали на помощь, трясина затянула бедную животинку. Поэтому он всегда внимательно обходил эти места.
И вдруг…
Что это? Померещилось, что ли?.. Нет, из-за кустарника, из болота действительно донесся крик: «По-мо-ги-и-те! Помо-ги-ите!» Он то стихал, то звучал громче. Так зовет на помощь только человек, теряющий последние силы.
Ондрей испуганно остановился. В голове пронеслись рассказы бабушки о топях, о блуждающих огоньках, духах, пугающих людей на болотах. Но он тут же осадил себя: «Сказки! Здесь человеку надо помочь! Но как? Бежать за подмогой или попробовать самому?»
Крик послышался снова. Голос был хриплый и походил на детский.
У Ондрея задрожали коленки. В голове гудело. Самое верное — бежать за помощью. А что, если тем временем несчастного совсем засосет? Нет, надо сперва посмотреть, что там, а уж потом решать.
Он двинулся по болоту, опасливо переставляя ноги. Жижа зачавкала сильнее… Ему стало так страшно, что он остановился. Очень хотелось вернуться, но, с минуту подумав, мальчик снова продолжил свой путь. Ноги по самую щиколотку уходили в жидкую кашу. Еще два-три шага, и он по колени увязает в топкой грязи. Надо бы найти местечко потверже, поустойчивее. Ага, кажется, придумал! В каких-нибудь тридцати метрах от него виднелись кусты. Он с трудом добрался до них и стал выглядывать подходящую ветку, на которую можно было бы опереться, ступая по топи.
Из-за кустов по-прежнему доносилось: «Помогите! Помогите!» Сердце сжималось от этого крика. И вдруг его осенило: надо дать знать утопающему, что к нему идут на помощь.
— Эй, кто там? — закричал он что было силы.
И из-за кустарника снова послышалось:
— Я это! Я… Скорее!.. Спаси-и-те…
— Иду-у! — ответил Ондрей, лихорадочно шаря глазами по кустам.
Наконец он приметил кривую ветку, достаточно толстую и крепкую — уж такая обязательно выдержит. Он навалился на нее всем телом, но ветка не поддалась, только чуть согнулась. Ондрей отер вспотевший лоб и опять сердито навалился на ветку.
Он дергал ветку с такой отчаянной силой, какая приходит к человеку лишь в самые тяжелые минуты жизни. Хоть бы нащупать ногами твердую почву, а то они все время скользят и проваливаются в болото. Но ведь должна же эта противная ветка поддаться! Хочет не хочет, а должна! Наконец раздался треск, и ветка надломилась. У Ондрея отлегло от сердца. Он стал дергать ветку в разные стороны. А из-за кустов все доносился душераздирающий крик — он то слабел, то становился отчаяннее. «Скорее! Скорее!» — подгонял себя Ондрей. Но вот ветка сдалась окончательно. Он дернул ее изо всей мочи и чуть было сам не упал навзничь. Вода высоко брызнула, заляпала брюки. Но мальчику было не до этого: он спешил на голос, нащупывая веткой твердые островки суши. Впереди раскинулась широкая полоса кустарника, а голос доносился откуда-то из-за него.
Ондрею казалось, что он продвигается слишком медленно. Но любая неосторожность грозила бедой. Вот он забылся на миг — и ноги тут же увязли выше колен, болото забулькало, на жирной поверхности вздулись пузыри. Счастье еще, что рядом, на расстоянии одного шага, оказалась плотная кочка, поросшая травой.
Крик раздался совсем близко. Теперь не оставалось сомнения — голос был детский.
— Держись! — подбадривал Ондрей несчастного, стараясь двигаться как можно быстрее.
Наконец он увидел его и остолбенел. — Йожко!
Это был мальчишка из соседней деревни, года на два моложе Ондрея. Кто не знал этого конопатого чертенка с вечно встрепанной головой! Ужасный непоседа — в какие только переделки он не попадал… А сейчас увяз почти по самые плечи в болотной жиже — лицо заляпано, руки раскинуты, чтобы подольше удержаться на поверхности.
Мысли Ондрея лихорадочно мелькали. Как поступить? Йожо был довольно далеко от кустов. Так и хотелось спросить, как это он там очутился, но Ондрей промолчал: сейчас не до расспросов. Должно быть, Йожо возвращался из школы, вот и занесла его сюда нелегкая… «Идти к нему или нет?» — раздумывал Ондрей. Но ведь если он тоже увязнет — обоим конец. Что же еще придумать? А Йожо, узнав своего спасителя, со слезами в голосе кричал:
— Помоги, Ондришко, помоги!..
Ондрей не выдержал, сделал шаг, другой — почва тотчас стала уходить из-под ног. Хорошо еще, в руках палка, с ее помощью он тут же выбрался на безопасное место. Эх, была бы веревка, он привязал бы ее к ветке и сразу бы вытащил мальчонку.
Он обшарил карманы, выудил из них целый ворох вещей, но веревки — ни кусочка. А ведь, бывало, она водилась у него целыми мотками.
— Что же ты, Ондрик, — молил Йожо, все более увязая в тонкой грязи, — чего же ты ждешь?
— Никак не доберусь до тебя, — процедил сквозь зубы Ондрей, уже теряя всякую надежду.
— Ну сделай, сделай что-нибудь!
Ондрей понял, что выход один: бросить ветку Йожо — пусть продержится хоть какое-то время, а самому бежать за подмогой.
«Только бы кинуть ветку так, чтобы Йожо дотянулся до нее, — с опаской подумал мальчик. — Это единственный выход… Только бы не промахнуться…»
Он сказал Йожо о своем решении. Тот истошно закричал, точно его пырнули ножом, вскинул руки, но тут же опустил их и заплакал еще пуще:
— Не уходи!..
— Нет, надо… На, лови!
Ондрей примерился взглядом, с какой силой надо бросить ветку, изловчился и… Ура! Ветка плюхнулась рядом с мальчишкой.
— Ну как, легче? — спросил он, когда Йожо ухватился за нее.
— Легче… немного… но не очень… — простонал Йожо, мелко стуча зубами.
— Я сейчас вернусь, Йожо, ты только чуть потерпи! — крикнул Ондрей как можно увереннее и стал продираться сквозь заросли кустарника. Жалобные стоны мальчишки словно толкали его в спину: быстрее, быстрее! Сейчас его уже не заботило, провалится ли он по колено или по щиколотку. Лишь бы поскорее выбраться на твердую почву и стремглав лететь в деревню. Вот уже рядом сухая полоса, вот он уже мчится во всю прыть… Уже на бегу он обернулся и крикнул:
— Я скоро вернусь, не бойся!
И тут только он понял, как далеко до деревни. Сердце замерло от ужаса. «Не добегу… не добегу…» — стучало в висках. Но эта же мысль и подстегивала Ондрея, он мчался во весь дух, уверяя себя, что должен успеть, что Йожо не может погибнуть. Он бежал, не сводя глаз с видневшихся вдали домов и церковной колокольни деревни. Но казалось, она нарочно пятится от него. А поблизости ни одной живой души… Ему стало жарко, на бегу он развязал галстук, расстегнул все пуговицы на рубашке. Прохладный ветерок овевал грудь, бежать стало легче.
Вдруг тишину прорезал резкий гудок. Поезд! Ондрей окинул взглядом высокую насыпь, на которой в немом ожидании лежали рельсы. Вот-вот прогремит по ним поезд. Пассажирский или товарный? Да и не все ли равно? И тут и там — люди. А люди — это спасенье для Йожо.
Ондрей быстро повернул к железнодорожной насыпи. От деревни в сизых клубах дыма стремительно приближался состав. Мальчик взбежал по крутому склону и остановился между серебристыми рельсами.
В руке он держал галстук. Широко расставив ноги, он принялся размахивать им над головой. Поезд был еще далеко, но колея гудела, насыпь дрожала.
Грохот нарастал с каждой минутой. Паровоз становился все больше и больше, вот он уже походил на огромного великана…
«Только бы заметили, только бы заметили!» — вихрем пронеслось в голове мальчика, и тут он вдруг понял, что может случиться, если его не заметят. Он пришел в ужас, его охватило безумное желание тут же отскочить в сторону, но в эту секунду над будкой паровоза заклубился белый султан пара и захрипел гудок. «Заметили!» У него задрожали колени, но он так и не сдвинулся с места, только судорожно замахал галстуком.
«Что, если не остановится? Не сможет остановиться? Но ведь Йожо гибнет в болоте…»
Паровоз подходил вплотную, гудок непрерывно ревел, напоминая рык разъяренного зверя. У Ондрея перед глазами с головокружительной быстротой замелькали кроваво-черные круги…
Он пришел в себя лишь тогда, когда разгневанный машинист закричал ему в лицо:
— Ты что, очумел, паршивец? Хочешь, чтоб я влепил тебе по первое число? Остановить поезд! Да ты соображаешь, что ты наделал?
Ондрей вздохнул, силы постепенно возвращались к нему.
— Тонет! Вон там, там… Тонет! — бессвязно лепетал он.
— Кто тонет? — не понял машинист, глядя в ту сторону, куда указывал мальчик: там не было никакой воды, одни луга, кустарники, вдали за ними — лес. — Да ты скажи толком, кто тонет? — Машинист стал трясти Ондрея за плечо.
Мальчик наконец пришел в себя и взволнованно сказал, где Йожо и что с ним приключилось.
Лицо у машиниста смягчилось, взгляд подобрел. Он поднялся в свою будку и тут же вернулся, держа в руках длинную бечеву и ведро — очевидно, первую попавшуюся ему на глаза вещь. Он крикнул кочегару, чтобы тот сохранял давление пара на нужном уровне, а пассажиров, вышедших из вагонов, попросил спокойно подождать — он, мол, скоро придет.
— Ну давай, мальчик! — Машинист взял Ондрея за руку.
— Скорее, дяденька, скорее! — торопил машиниста Ондрей, хотя сам едва поспевал за ним.
Они прибежали к болоту. Голоса Йожо не было слышно.
Ондрей ужасно испугался. Жив ли он еще? Или толь уже сомкнулась над ним?..
Он опять побежал, но тут же сообразил, что следовало бы раньше окликнуть парнишку. Остановившись, он приложил ладони к губам и закричал во всю мочь:
— Йо-жо-о!
Отзовется? Или…
Но вот из-за кустов донесся почти стон:
— Ондришкоо!
— Мы идем, Йожко, идем! — крикнул Ондрей осипшим от волнения голосом.
Он рванулся вперед, поскользнулся, упал в ржавую, жирную воду, но тут же поднялся и пошел дальше. Машинист широко шагал за ним следом, ничуть не заботясь о том, что у него намокают брючины, что в башмаках хлюпает жижа. Так они шли, меся грязь, а когда достигли кустов, двигаться стало легче. Наконец они продрались сквозь чащу кустарника. Йожо, почти по плечи погруженный в болоте, судорожно сжимал кривую ветку. Она на самом деле здорово его выручала. Но, видать, долго бы он не продержался.
Машинист быстрыми движениями привязал веревку к ведру. Потом крикнул:
— Ну, держи, парень!
Ведро упало у самого носа Йожо, заляпав все лицо грязью. Мальчик вцепился в веревку, и машинист стал медленно его вытаскивать. Ондрей прыгал вокруг, стараясь хоть как-то помочь, но тот осадил его:
— Отойди. Одному мне сподручнее.
— А она не оборвется? — спросил мальчик, со страхом следя за натянутой веревкой.
Машинист покачал головой, улыбнулся.
Йожо медленно высвобождался из топи. Вот он в ней уже по пояс, потом по колено… Он попытался шагнуть — не получилось, ноги у него онемели, он едва ими ворочал. Веревка, однако, сделала свое дело. Когда Йожо подполз к своим спасителям ближе, они подхватили его под мышки и быстро вытянули из трясины. Вода ручьем стекала с него, болотная грязь отваливалась кусками. У мальчика зуб на зуб не попадал от холода, а главное, от пережитого ужаса. Они помогли ему дотащиться до насыпи, положили на теплую траву. Солнце постепенно возвращало ему жизнь.
Машинист подошел к Ондрею и подал ему замасленную руку.
— Ты уж не сердись, что обругал тебя, — сказал он приглушенным голосом. — Звать-то тебя как?
Когда Ондрей назвал свое имя, машинист погладил его по светлому чубу.
— Ты молодец, Ондрей, настоящий герой. Выстоять перед поездом…
Мальчишка обрадовался, почувствовал гордость.
— Ну, будь здоров! — Машинист взобрался на паровоз. На последней ступеньке он оглянулся и еще раз напомнил Ондрею, что надо бы поскорей отвести парнишку домой, не то простудится.
— А он не из нашей деревни, — нерешительно проговорил Ондрей.
Когда машинист узнал, что Йожо из той самой деревни, где ближайшая у поезда остановка, он закричал:
— Лезь сюда, мокрая курица, я отвезу тебя! У котла обогреешься…
Ондрей встрепенулся: вот бы и ему прокатиться на паровозе. Он открыл было рот, чтобы сказать об этом, но тут раздался свисток, и поезд тронулся. Мальчик смотрел ему вслед, пока он не исчез за поворотом. В душе он отчаянно завидовал Йожо, укатившему на паровозе.
Потом постоял минуту в нерешительности и повернул к деревне. В лес идти расхотелось. Он медленно брел к дому; в глазах так и стоял промокший Йожо: вот он в паровозной будке трогает разные колесики и ручки, а захочет — нажмет какую-нибудь из них, и паровоз весело засвистит. Ондрей тоже попробовал засвистеть, но у него ничего не получилось.
Это случилось на реке Ген, одной из многочисленных вьетнамских рек, похожих друг на друга как две капли воды, — все они широкие, глубокие, мутно-голубые. И повсюду следы мостов, разрушенных войной.
Перевозчики только успели подтянуть паром к причалу, за которым виднелась деревня, как на той стороне послышались настойчивые автомобильные гудки: один — визгливый, высокий, другой — густой и сиплый, словно рев буйвола. Сперва они чередовались, потом загудели в лад.
Паромщики — старый Тьоа́нг и его сын — помахали рукой в знак того, что скоро вернутся, и стали поторапливать людей, сходивших на берег. Но шоферы сигналили не переставая, покуда паром не пристал к переправе.
— Чего зря гудки надрываете? — крикнул старый Тьоанг, сойдя на берег, чтобы привязать паром к приколам.
— Давай, старый, пошевеливайся! — Из кабины первой машины высунулась голова водителя. — К вечеру в Винх поспеть надо…
Тьоанг посторонился, чтобы не мешать грузовику въехать на паром.
— Эй, ты куда? — крикнул он, заметив, что вторая машина тоже следует за первой. Он поднял костлявые руки. — Стой, говорят тебе!
— Некогда! Торопимся! — огрызнулся шофер.
— Только по одному можно, — поддержал старика сын. — У вас вон какой груз, а паром маленький. — Он загородил дорогу второй машине.
— Прочь с дороги, сопляк! — крикнул шофер, который, кстати, и сам-то немного был старше парня.
Гуи едва успел отскочить в сторону. Паром закачался и погрузился в воду почти до самого пастила.
— Я же говорил! Видишь, тонет… — застонал старик.
— Ничего с ним не случится, выдержит еще столько же, — осклабился первый водитель и, чтобы задобрить старика, протянул ему сигарету.
Но Тьоанг сигареты не взял и только мрачно оглядывал машины, въехавшие на паром. Шутка ли! Доверху груженные мешками с рисом. Нет, сразу двух ему не вытянуть. Ладно бы еще без груза, а так…
— Ну что волынишь, старый? Некогда тут рассиживать, впереди еще бог весть какая дорога…
Тьоанг понял, что добром с шоферами не столкуешься, и решил попытать счастья. Чего только не перевозил старый паром на своем веку! Он кивнул сыну, и они поплелись к лиановому канату, перекинутому с одного берега на другой. Ухватились за него сильными руками, и перегруженный паром медленно заскользил по воде.
— Давай! Давай! — подстегивали их шоферы. Увидев, однако, что скорость не прибавляется, они выскочили из кабин и принялись помогать паромщикам.
— Осторожно, — сипел старик Тьоанг, внимательно следя за краем парома, который лишь на несколько сантиметров возвышался над водой.
— Мелка же у тебя душонка! — смеялись шоферы. — А еще паромщик…
Тьоанг притих и только исподлобья поглядывал на шалых водителей.
Паром между тем достиг речного створа, где была наибольшая глубина. «Тут надо быть начеку. Что же вы, точно сбесились!» — ругал про себя старик дебоширов. Но вслух не сказал ничего. Боялся, что они накинутся на него.
А шоферов, казалось, и впрямь бес попутал.
— Давай! Давай! — покрикивали они, и од слег иная друг друга и налегая на канат с такой силой, точно собирались разорвать его на части.
Паром угрожающе закачался, и тут старый Тьоанг не выдержал:
— Да вы что, в самом деле, рехнулись? — закричал он.
Шоферы хотели было огрызнуться, но слова застряли у них в горле. Паром опасно накренился, первый грузовик сдвинулся с места. Равновесие было нарушено — нос парома так и не показался над водой, напротив, стал все больше погружаться. Тьоанг с сыном кинулись на корму, стараясь восстановить равновесие. Куда там: для парома они были словно пушинки. Он медленно и неотвратимо уходил под воду.
Водители засуетились, забегали туда-сюда. Кто-то закричал на берегу. Но разве в таком деле поможешь криками! Паром погружался все быстрее. Машины по самую ось были в воде.
— Прыгай! — крикнул Тьоанг и первым плюхнулся в воду.
Надо было отплыть подальше, пока волны в водовороте не сомкнутся над затонувшим паромом. Следом прыгнул Гуи, потом — водители.
Не успели они проплыть и пятидесяти метров от рокового места, как река затянула паром Тьоанга в свои глубины. И вскоре вода опять успокоилась, словно ничего не случилось. Только лиановый канат, зацепившись, должно быть, за какую-то деталь машины и уйдя серединой под воду, дрожал, как натянутая струна, — он то появлялся, то снова погружался в реку.
Пока люди с парома добирались до берега, туда уже сбежалась целая толпа деревенских жителей.
— Ну и повезло тебе, Тьоанг! — сочувствовали они старику. — Вот уж бедолага…
— Я же говорил им: по одному надо… Так нет же, они чуть Гуя не задавили…
Люди гневно набросились на шоферов. И несдобровать бы им, не будь у них самих такого же разнесчастного вида. Их оставили в покое.
На противоположной стороне опять раздались гудки. Вскоре на обоих берегах реки скопилось множество возов и пешеходов. Поднялся невообразимый шум, люди толпились, кричали, каждый спешил, каждому надо было как можно скорее переправиться через реку.
— Что же теперь делать? — приставали они к старому паромщику. — Придумай что-нибудь! Не ночевать же нам здесь!
Тьоанг стоял на берегу в мокрой одежде и задумчиво теребил редкую бороденку. Легко сказать — придумай… А что тут придумаешь? Легкое ли дело поднять со дна паром с машинами? Добро бы речь шла только о пароме. У него на берегу есть другой, запасной. А как быть с канатом? Без него на другой берег не переправишься, река глубокая, самым длинным шестом до дна не достанешь. И моторной лодки, чтобы взять паром на буксир, тоже нет.
— Давай, старый, у тебя же есть другой паром! — настаивали люди, и кое-кто уже вызвался помочь доставить паром к месту.
— А как же канат? — вздохнул Тьоанг и указал крючковатым пальцем на середину реки.
Люди поняли.
— Тащи другой! — кричали они наперебой. — А какой-нибудь парнишка переправит конец на тот берег…
— Если бы дело стало за парнишкой… — покачал головой старый паромщик. — Беда, что другого каната нет.
У него, правда, было два каната, да один порвало в половодье, остался только тот, что ушел под воду. Значит, надо нырнуть в реку и отцепить канат.
Надо-то надо, да кто на такое решится?
Стали искать добровольцев, но ни одного водолаза среди собравшихся не оказалось.
— В свое время я и сам бы справился, — грустно заметил Тьоанг. — Ведь когда-то я доставал жемчужины со дна моря. А теперь стар стал для такого дела…
Кто-то из деревенских подсказал: недалеко отсюда на самом берегу моря живут рыбаки, ловцы жемчуга. Пожалуй, они могут помочь.
Конечно, рыбаки наверняка помогут!
И тут же нашлось немало охотников, готовых запустить мотор и помчаться в рыбацкое селение.
Юный Тхуат помогал матери натянуть большую рыбацкую сеть. В это время в село Фу-дьен влетела машина, волоча за собой клубы красноватой пыли. Тхуат насторожил уши, перебирая в уме разные способы улизнуть от бдительного ока матери. С самого утра он был не в духе.
Ему так хотелось выйти в море, но отец ни за что не соглашался взять его с собой, — надо было помогать матери чинить и сушить сети. Тхуат с радостью делал самую разную работу: ловил рыбу, нырял на дно моря за жемчужными раковинами, ходил в школу и даже нас буйволов, но возню с сетью считал противным и нудным занятием. Потому он с утра не находил себе места и, не следи за ним мать, давно улизнул бы.
Фу-дьен — деревушка маленькая, несколько бамбуковых хижин на морском берегу. Что бы в ней ни происходило, со всех сторон видно. Чаще всего в ней найдешь одних женщин да детей: мужчины, рыбаки и искатели жемчуга, целыми днями пропадают на море.
Вот и на сей раз, как только машина въехала в деревню — а такое случалось не чаще одного-двух раз в году, — все жители переполошились. Сперва машину окружила стая ребят, потом стали сбегаться женщины.
— Куда подевались ваши мужчины? — спросил выскочивший из машины человек в тропическом шлеме.
Тхуат, совсем позабыв о сети, пожирал глазами машину. И мать смотрела в том же направлении.
— Мужчины? — удивленно переспросила одна из женщин таким тоном, словно всем полагалось знать, где в это время могут находиться мужчины деревни Фу-дьен. — Да где же им быть? В море, конечно…
— В море… — разочарованно протянул шофер.
— А зачем вам наши мужчины? — полюбопытствовали женщины.
Человек в тропическом шлеме возбужденным голосом рассказал о том, что случилось на реке Геи.
— Нужен водолаз — освободить канат.
Прислушиваясь к разговору, мать Тхуата и не заметила, как парнишка отошел от нее и стал протискиваться сквозь толпу.
— Мужчины воротятся только к вечеру, — ответили женщины, — придется подождать.
Шофер сорвал с головы шлем и стал усиленно обмахиваться им.
— Ждать до вечера? Вот еще! Когда все движение остановлено! Да мне к вечеру знаете где надо быть?
В ответ женщины ничего не сказали, только одна из них захихикала, глядя, как он нетерпеливо размахивает руками.
Он закурил сигарету и начал снова:
— Нужен водолаз, понимаете? Отцепить канат…
Некоторые женщины потеряли к нему интерес и стали расходиться по своим дворам. Шофер преградил одной из них дорогу:
— Где же мне найти водолаза?
Та, не поленившись, указала рукой на море.
— Только на этом вашем корабле навряд туда попадете…
Раздался женский смех, шофер стал растерянно озираться. Тут перед ним вырос Тхуат и, задирая как можно выше подбородок, заявил:
— Я водолаз.
Шофер недоверчиво уставился на парнишку. На вид ему было не больше двенадцати-тринадцати лет.
— Водолаз? Ты?
— А что? Я уже выхожу с отцом в море. Даже большие жемчужины находил…
Одна из женщин подтвердила:
— Он сын лучшего ныряльщика в деревне.
— Но он же еще совсем малец. Где ему канат отцепить! — Человек в шлеме махнул рукой с такой силой, что у него из пальцев вылетел окурок.
— А почему ж не отцепить? — Тхуат вытянулся на цыпочках. Его начинало злить, что этот человек относится к нему с таким пренебрежением.
— Совсем малец… — повторял шофер в нерешительности.
— Ну и дожидайтесь до вечера! — вырвалось у Тхуата, но с места он не сдвинулся.
— Ладно… Садись! — Шофер схватил его за плечо и потащил к машине.
Тхуат влез в кабину, и только тогда мать поняла, что происходит. Она с криком подбежала к машине:
— Тхуат, мальчик мой, слышишь? Тхуат, не надо ехать!
До сих пор он всегда выходил в море с отцом, теперь в первый раз уезжал один.
Парнишка высунулся из машины и помахал матери рукой.
— Не волнуйся, мама! Скажи отцу, что я пошел вместо него.
Мотор заурчал, из-под колес машины повалили клубы пыли — только ее и видели в деревушке Фу-дьен.
Тхуат сидел в углу кабины, подскакивая на ухабах. Он смотрел вперед, но при этом чувствовал, что шофер то и дело поглядывает на него украдкой, изучает его, словно все еще сомневается, не расплачется ли он, не станет ли проситься домой. Пытливые взгляды шофера немало забавляли парнишку.
Закрыв глаза, он стал вспоминать самую удачную свою охоту на жемчужниц. Это случилось севернее деревни, там, где море образует тихий залив и песчаный берег резко обрывается, теряясь среди скалистых утесов. Поначалу нырял отец, а он дожидался его в бамбуковом челне. Отец достал несколько крупных раковин, потом, засунув ему за пояс нож, кивнул на море.
Тхуат легко, словно рыба, ушел под воду. Дно было тут неглубоким, но неровным, скалистым. И все-таки он нашел… Вернувшись к челну, он протянул отцу большую раковину. Когда отец раскрыл ее ножом, там оказались три жемчужины средней величины. А этот еще сомневается: «Малец»! Он помнит, что сказал тогда отец, хорошо помнит, словно это было сегодня:
«Ты молодчина, Тхуат! Не сегодня-завтра, глядишь, начнешь и сам ходить на охоту…»
Вот он и идет сегодня один. Первый раз. Вместо отца. Конечно, это не охота на сказочные раковины. Но ничего — достать со дна реки запутавшийся канат тоже интересно.
Машина пересекла бамбуковую рощу, промчалась мимо деревни и шумно затормозила на берегу. А здесь уже скопилось множество народу и выстроился длинный ряд машин, возов с буйволовыми упряжками и без них.
Народ кинулся навстречу, приветствуя прибывших криками, поднятыми руками… Но стоило Тхуату выйти из кабины, как руки опустились, крики смолкли… и вдруг возобновились с удвоенной силой.
— Вы только поглядите, кого он привез! — вопили они. — Мальчишку! Ясное дело, уж этот-то выручит нас из беды…
Тхуат покраснел. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу. Шофер горячо доказывал, что в деревне не оказалось ни одного мужчины. Виновато пожимая плечами, он объяснял, что только этот мальчонка вызвался помочь. Что же ему оставалось делать… Пришлось взять его…
Старый Тьоанг подошел к мальчику и тронул его за плечо.
— Скажи, а ты когда-нибудь нырял, парень? — спросил он. — Нырял, а?
Тхуат кивнул и тихо объяснил, что отец часто берет его с собой в море. Он с трудом сдерживал слезы и уже начал жалеть, что приехал сюда. Знал бы, что его так встретят, остался бы дома с матерью — пусть себе сидят и ждут до вечера.
— Стало быть, попробуешь? — продолжал старый паромщик. И, видя, что люди не унимаются, крикнул: — В его годы я уже нырял за жемчугом! То-то… — Потом снова обратился к мальчику: — Пойдем со мной.
Тхуат пытливо вглядывался в лицо старика. Ему нравилось, что тот говорит с ним серьезно.
— Давай челн, — обратился Тьоанг к сыну.
Через минуту на воде качался небольшой челн из железного дерева. Кто-то предложил поехать с ними, помочь, но старик покачал головой. В челн сели втроем: он, сын и Тхуат.
Люди на обоих берегах стихли. Они внимательно следили, как челн, подгоняемый ударами двух пар весел, приближался к тому месту, где канат уходил под воду. Справится ли мальчик, освободит ли канат?
Челн остановился над местом, где, видимо, канат зацепился. Тьоанг и Гуи, повернув лодку носом против течения, тихо работали веслами. Тхуат, наклонившись, вглядывался в зеленоватую толщу воды. Стайка рыб спешила подальше от тени челна. Мальчик вспомнил про отца, который, наверно, в это время опускался в море за раковинами. Хорошо, что он не взял его с собой… Хотя кто знает, может, хорошо, а может, и не очень… Вдруг не удастся отцепить канат? Тогда люди на берегу поднимут его на смех. При этой мысли его всего передернуло. Вот еще! Почему бы ему не отцепить канат? Он сделает это, непременно сделает!
— Ну, парень! — тихо сказал Тьоанг.
Мальчик вытянулся на задней скамье челна, вобрал в себя побольше воздуха и стрелой исчез в волнах, мощными взмахами пробивая себе путь ко дну. Вода была мутная, и прошла добрая минута, прежде чем он разглядел неясные очертания затонувших машин. Обнаружив натянутый канат, он поплыл вдоль него, попробовал дернуть его — ни с места! Он поплыл дальше, туда, где что-то крепко держало лиану. Вот оно что! Оказывается, канат зацепился за смотровое зеркало кабины второй машины. Зеркало круглое, на изогнутой ножке, вот лиана и застряла в этом углублении, да так, что ее с места не сдвинешь.
Между тем он чувствовал все большую тяжесть в груди и шум в голове. Он знал, что это значит. Запас воздуха в легких кончился, надо немедленно возвращаться на поверхность. Но ведь не прикован же этот канат к машине! И все-таки не получается!.. Проще всего захватить с собой мачете и перерезать канат. Но ведь канат нужен людям там наверху, без него паром не сдвинется с места. Отбить ножку у зеркала? И это мысль, но ведь ему самому не справиться с этим. Был бы тут отец, он бы вмиг провернул это дело. Что же еще можно придумать?..
Грудь сдавило точно клещами, в ушах бухали неровные удары молота. Скорее наверх!..
Парнишка попытался еще раз сдвинуть канат — не вышло, и тотчас, оттолкнувшись от него, несколькими вялыми движениями выплыл на поверхность. Перед глазами сверкали красные и черные круги, и потому он лишь спустя минуту обнаружил челн. Старый Тьоанг сидел в нем, точно изваяние. Лишь когда мальчик подплыл к борту, он протянул ему руку и спросил:
— Ну что?
Тхуат совсем запыхался и, только чуть отдышавшись, смог ответить.
— Застрял чертов канат.
У старика дрогнули губы.
— Зацепился, говоришь? Отдохни чуть-чуть, потом попробуешь еще раз, — сказал старик.
Тхуат глубоко дышал и отплевывался в воду. В голове уже не гудело, но тяжесть в груди не проходила. Вот посидит еще чуть-чуть и опять нырнет. Теперь он знает самый краткий путь к машинам, значит, больше останется времени на возню с канатом.
Когда силы к нему вернулись, он медленно опустился в воду и в два счета достиг машин. Нащупал канат и убедился, что он действительно висит свободнее. Если бы ему удалось одолеть течение, он наверняка освободил бы канат. Мальчик принялся рассекать поток воды ногами, а руками что есть силы дергать канат. Сначала ему показалось, что лиана поддается и понемногу высвобождается из-за зеркала. Но вот она опять натянулась — и больше ни с места. Как он ни напрягал руки, силы быстро убывали, точно вытекали из мышц прямо в воду. Снова он почувствовал давящую тяжесть в груди, снова загудело в голове. Он еще раз попробовал, но одолеть реку ему не удалось… Уже в челне, в ответ на пытливый взгляд старика, он сказал:
— Не смог я… Вот еще бы столечко… — Он показал кончик ногтя. — Никак не получается…
Тьоанг опустил голову, касаясь редкой бороденкой обнаженной груди. Значит, не хватило самой малости, еще крошечного усилия. Он глядел на мальчишку, видел, как резко вздымается грудь, как набухают жилы на шее. И сразу решился:
— Помогу тебе, Тхуат! На эту малость сгодятся и мои старые руки.
Тхуат улыбнулся краешком губ. Что ж, вместе так вместе. Пусть теперь еще посмеют смеяться эти, на берегу… Мальчишку, видите ли, привели…
Челн мерно покачивался, волны тихо плескались вокруг. С берега доносились чьи-то крики, но слов нельзя было разобрать. Тьоанг сидел неподвижно, всматриваясь в речной поток. Маленький водолаз собирался с силами. Почувствовав, что он окончательно пришел в себя, поднялся. Старик, вздрогнул, опустил весла. Челн стало относить течением, но Гуи несколькими мощными рывками весел привел его на прежнее место.
Тьоанг снял коричневую рубаху, закатал широкие штаны. Склонившись над бортом, он ждал. Мальчик прыгнул первым и тут же почувствовал, что рука старика коснулась его ноги. Они плыли вплотную друг за другом. Как только рука парнишки тронула канат, в него вцепилась и рука старика. Тхуат всмотрелся в размытое водой и потому как бы отдаленное лицо старика и по его знаку рванул канат. Лиана, подчиняясь этой двойной силе, выскользнула из за зеркала. Они выпустили ее, и канат всплыл на поверхность. Ныряльщики тут же последовали за ним…
На этот раз Тхуат не чувствовал ни тяжести в груди, ни гула в голове. Все подавило ощущение удачи. И потому, очутившись на поверхности, он не поспешил сразу в челн. Старый Тьоанг уже сидел на своем месте и отдыхал, когда мальчик наконец перелез через борт.
Тьоанг смотрел на освобожденную лиану, лежавшую на воде стройным полукружьем. Потом, взявшись за весла, стал грести. Челн быстро приближался к берегу.
Тхуат улыбался. Он уже представлял себя дома, у очага, видел, как он вечером рассказывает обо всем отцу. Подняв глаза, он заметил, что уже спускают на воду запасной паром. Шоферы первых машин, вскочив в кабины, прогревали моторы. Некоторые радостно махали им руками. Улыбка сошла с худенького лица Тхуата. Он представил себе, как бы их встречали, если бы не удалось высвободить канат. В ушах у него еще стояли крики: «Вы только поглядите, кого он привез! Мальчишку! Уж этот-то выручит нас из беды…»
Они подплыли к берегу, и Тьоанг с сыном сразу же стали возиться с новым паромом. А в сторонке стоял маленький водолаз. Стоял один, потому что все вокруг ужасно торопились…
Четвертый класс с шумом выбежал из школы. Ученики других классов ушли домой уже час назад. Учитель постоял в дверях, бросил взгляд на голубое небо над вершинами Малой Фатры, подумал какими низкими кажутся сегодня Кривань и Сухой Верх, и вернулся в школу.
Дети разбегались стайками: одни на нижний конец деревни, другие в противоположную сторону.
Йожо Хорват, Габо Ганзелик и Вера Бабчова, как всегда, шли вместе. Им было по дороге, и к тому же они дружили.
Не успели ребята завернуть за угол, как их обогнал Мишо Волавец. Но лучше бы он их не обгонял, лучше бы тихонько прошел мимо, потому что Габо ни с того ни с сего побежал за ним. Заплатанный пиджак с чужого плеча на бегу развевался от ветра. Напрасно Волавец мчался что было сил. Габо его догнал и влепил Мишо увесистый тумак между лопаток.
— Стой, чучело гороховое!.. — крикнул Габо и схватил Мишо за рукав, чуть не выдрав его.
— Чего… чего… тебе… надо?
— Еще спрашиваешь, маменькин сынок! А кто меня на переменке дразнил паршивым козопасом, а?.. Кто?..
— А разве ты не пасешь козу? — попытался вывернуться Мишо. — Так поэтому я паршивец?
— А ты меня дразнил паршивой овцой! — защищался Мишо.
В этот момент к ним подошли Йожо с Веркой.
— А ты и есть паршивая овца! Даже не овца, а баран! Бе-е-е, бара-а-ан! — крикнул Габриель, размахивая кулаком перед носом более высокого Волавца. — Чего нос дерешь!.. Тьфу, сынок торгаша!
— Охота тебе руки об него марать, — вмешался в ссору Йожо. Он был на голову выше и тоньше их, и руки его почти по локоть торчали из коротких рукавов пиджака.
Но Габо ни за что не хотел уступать.
— Проучим его раз и навсегда… — заявил он, держа Мишо за грудки. — Чтоб не лез.
Мишо стоял как вкопанный. В лице ни кровинки.
— Пусти меня… — ныл он, видя, что дело принимает плохой оборот. — Я завтра принесу тебе… булку с маслом.
— Видали чучело! — Габриель даже покраснел от смеха. — Булкой хочет откупиться… Но без колбасы я не возьму! — крикнул он Мишо прямо в глаза.
— Будет… много колбасы.
Габриель сплюнул в щелочку между передними зубами и чуть не попал Мишо в лицо.
— Да брось ты этого нахала, — потянула Вера Габо за рукав. — Глянь, у него коленки трясутся.
Габо оттолкнул Мишо и ухмыльнулся:
— Эх ты, герой!.. Ладно, не будем здесь, на улице… Но запомни: берегись! К нам не лезь!
У Мишо отлегло от сердца. Он повернулся и давай бог ноги. А отбежав довольно далеко, крикнул:
— Ме-е-е, паршивый козопас!.. Все вы такие! — и высунул язык.
Габо махнул рукой:
— Теперь-то он осмелел!
— Будь спокоен: если ему что-нибудь понадобится, он снова станет как шелковый, — сказал Йожо.
— Не будем давать ему списывать, — предупредил Габо Йожо и Верку. — И всем скажем.
У Мишо Волавца в классе не было настоящих друзей. Некоторые его почему-то боялись, других он подкупал лакомствами, которые приносил из отцовского магазина.
— Ничего удивительного, — говорил Йожо. — Отец рассказывал, что старый Волавец швабам банкеты устраивает из тех продуктов, которые должен продавать по карточкам.
— Пошли побыстрее, ребята! — спохватилась Верка. Она подтолкнула мальчишек и сама побежала так, что косички у нее запрыгали. — Мама сегодня стирает, мне снова влетит, если я запоздаю.
И трое ребят пошли дальше.
Стоял погожий день. На небе ни облачка. Солнце светило мягко и ласково.
В воздухе терпко пахло липовым цветом. Развесистые липы перед домами и в садах тихонько шелестели молодой листвой. В каком-то дворе визжала плохо наточенная пила.
— Хорошо сейчас на Луках! — сказала Вера и взмахнула руками, как будто хотела полететь.
— Лучше, чем у корыта, а? — поддел ее Йожо.
— Не дразнись! — сверкнула Верка синими глазами.
— Вот бы каникулы скорее! — размечтался Габо. Потом повернулся к Йожо: — Искупаемся в Ваге, а? Сегодня вода, наверное, теплая!
Предложение было заманчивым, но Йожо еще в школе решил, что завтра вызовется отвечать по географии. Надо, ничего не поделаешь. Недавно учитель его поругал, что он редко отвечает. Но искупаться тоже бы не помешало. Он представил себе, как чудесно лежать на зеленом берегу реки, как приятно поплескаться в прохладных волнах… Но это длилось недолго, и он тихо ответил:
— Надо подзубрить, ничего не поделаешь. Потерплю уж как-нибудь.
И голос у него при этом был такой, что Вера посмотрела на него с жалостью.
— Это ведь последние каникулы! — радостно крикнул Габо. — Каждый день буду ходить на Буковинку. Столько грибов соберу, что и за год их не съедим.
— Давай ходить вместе, — сказала Верка. — Как весь год, так и на каникулах! — При этом глаза на ее веснушчатом лице лукаво сверкнули.
— Но в лес-то ходят спозаранку! А я не ночной сторож, чтобы будить вас каждое утро! — насмешливо бросил Габо.
— Ну, ну… — вмешался Йожо. — Расхвастался. Смотри сам не проспи. — И добавил грустно: — А мне вряд ли удастся с вами ходить…
А когда на него уставились две пары любопытных глаз, объяснил:
— Как занятия кончатся, пойду работать с отцом. Он мало зарабатывает…
Йожо Хорват, Габо Ганзелик и Верка Бабчова выросли в одном дворе. Их отцы работали на кирпичном заводике на верхнем конце села. И жили они вместе в белом домике за заводом. Это был длинный низкий домик с тремя комнатами.
Дети росли вместе до тех пор, пока заводские рабочие не забастовали и не потребовали повышения зарплаты. Тогда хозяин уволил рабочего Хорвата как одного из главных «бунтарей». Семье Хорвата пришлось выселиться из белого домика, так как и он принадлежал хозяину. Они оказались на улице с тремя малыми детьми. Йожо помнит, хорошо помнит эти тяжелые минуты, как будто это было вчера. Отец пришел домой бледный и выглядел еще более заросшим, чем всегда. Посмотрел невидящим взглядом и процедил сквозь зубы:
«Ну вот, жена… уволили меня…»
Мать всплеснула руками, всхлипнула и зарыдала в голос. Ревел и Йожо, уткнувшись в мамину юбку.
Потом отец стал рассказывать. Голос его звучал как-то глухо, будто доносился издалека:
«Мы требовали то, что нам положено. Только и всего. Я втолковывал рабочим, что пора заявить о своих правах. А кто-то выдал меня управляющему. Швецу. А тот: мы, мол, в коммунистах не нуждаемся…»
Вот тогда и распалась тройка ровесников. Но не совсем. В школе они продолжали учиться вместе…
Сейчас ребята подошли к железнодорожному переезду. Шлагбаум закрыт, приближается поезд, — значит, есть на что поглядеть.
И тут Габо предложил каверзную затею. Вообще почти все их шалости рождались в его голове. Но не только голова у него хорошо работала. Габриель Ганзелик дальше всех сорванцов в классе бросал камни, дальше всех плевался, в чем ему помогала щель между передними зубами, как будто специально для этого созданная. Йожо втайне даже завидовал ему.
— Давайте привяжем шлагбаум, — сказал Габо.
От гордости за такую уникальную идею его русая челка встала дыбом. И он побежал под насыпь искать проволоку. А ее здесь было сколько угодно. На склоне насыпи и в канаве под нею валялся всякий хлам: ржавые консервные банки, старые кастрюли, обручи и целые мотки проволоки.
Габриель нашел проволоку нужной толщины и вмиг обмотал ее вокруг черно-белого шлагбаума и железного столба с рогатиной наверху. Йожо с Веркой только наблюдали.
Со стороны Вруток приближался поезд. Густой черный дым низко стелился над полями, потом редел, таял и, наконец, исчезал совсем.
— Ну и пыхтит, — кивнул Йожо в сторону приближающегося состава.
Поезд подъехал уже совсем близко. Это был длинный товарный состав, груженный танками, автомашинами и людьми. Таких теперь здесь много. На танках скалились черные кресты с белой окантовкой. Солдаты в серо-зеленом обмундировании лежали, развалясь, на платформах или стояли в дверях вагонов, глазея по сторонам. Некоторые, заметив детей у шлагбаума, стали смеяться и размахивать руками. Вера в ответ высунула язык.
— Фашисты! — закричала она вслед поезду.
Йожо вслух считал танки:
— …тридцать, тридцать один.
Габо не отрывал глаз от проволоки. Поезд прогремел, шлагбаум, привязанный проволокой, сначала держался. Но проволока ослабевала…
— Йожо, держи цепь! — крикнул Габо, покраснев от волнения. Он думал, что весом своего тела Йожо сумеет помочь удержать шлагбаум.
Йожо повис на цепи. Но натянутая проволока тут же разорвалась, и шлагбаум радостно и быстро подпрыгнул вверх. И тут случилась беда!.. Когда шлагбаум поднялся, цепь втянула руку Йожо в колесо, Йожо повис в воздухе…
— Ой, ой-ой-ой! — закричал он от боли.
— Дубина! Ты что, не мог вовремя отпустить? — разозлился Габо, испугавшись.
К несчастью, железнодорожник Бурда, ведавший шлагбаумом, заметил непорядок на переезде. Он схватил палку, на которой носил фонари к стрелкам и семафорам, и бегом кинулся к ребятам. Только теперь до него дошло, почему он так запыхался, пока поднимал шлагбаум.
Тем временем Габо пытался освободить Йожо. Он тянул его изо всех сил. Ну и тяжелый этот Йожо, как буковый пень! Вера, увидев старого Бурду, испугалась и бросилась наутек. Потом опомнилась и остановилась как вкопанная.
— Дуреха, вернись! — крикнул ей вдогонку уже весь потный и злой Габо. — Иди, оттянем цепь!
Йожо стонал и в отчаянии дергал рукой…
Вера бросила книги под насыпь и вернулась к мальчишкам… В конце концов совместными усилиями им удалось освободить руку Йожо из-под цени.
А теперь — бежать! Уже было слышно ворчание и пыхтение Бурды.
Когда они отбежали на приличное расстояние и Бурда увидел, что не сможет намылить им шеи, он остановился, оперся на палку и разразился бранью:
— Ах вы паразиты!.. Одни пакости у вас на уме, сопляки… Погодите, вот учителю пожалуюсь!..
Он что-то еще кричал, но троица уже улепетывала со всех ног. И остановилась, лишь почувствовав себя в безопасности.
Йожо держал ушибленную руку, как ребенка. Рука немного распухла.
— Болит? — спросила Вера.
— Что болит? — не сразу понял мальчик. Удирая, он совсем забыл о руке. Только теперь посмотрел на нее и, как будто сам удивившись, добавил: — Рука?
— Да, — кивнула Вера.
Рука была черной от машинного масла и болела, но Йожо, сжав зубы, сказал:
— Не болит… Только здесь, — он указал на плечо, — как будто вывихнул.
— Ничего, зато ты узнал, каково было Яношику[8], когда его пытали, — хлопнул Габо товарища по плечу и, показав щель между передними зубами, добавил: — А он висел на ребре, представляешь?!
Дорога к кирпичному заводику шла в гору. Покрытая толстым слоем пыли, она была вся в выбоинах. Проходя мимо заводских ворот, ребята через железные решетки увидели, что из глубины двора приближается управляющий Швец.
— Подождите, — шепнул неисправимый Габриель, — сейчас увидите, как он расфыркается.
Габриель сунул руку в карман штанов и достал кусок мела.
На кирпичной ограде завода была нарисована тень человека в шляпе. Возле тени стояли черные буквы: «ТСС!» К этому рисунку, которым немцы призывали к бдительности, направился Габриель. Белым мелом по черной тени он написал: «Берегитесь Швеца!»
Когда скрипнули железные ворота и управляющий вышел на дорогу, ребята уже спрятались за раскидистым кустом боярышника в стороне.
— Он лопнет от злости! — шепнул Габо.
Управляющий равнодушно шел мимо тени, но, заметив написанную мелом фразу, остолбенел. Потом круто повернулся, побежал за угол и раскричался на вахтера:
— Кто это написал?! Вы… вы должны знать!
Однорукий вахтер только глаза вытаращил.
— Ничего не знаю, пан управляющий, пан директор. Мне из-за угла не видно.
— Безобразие! — злился Швец. — Черт знает что!.. Возьмите тряпку и сотрите! Совсем обнаглели, прямо на моих глазах!..
Вахтер Грегора побежал за тряпкой, а потом, вытирая оскорбительные для пана управляющего слова, стал объяснять:
— Всякие тут ходят, пан управляющий, пан директор, всякие. Знаете, люди… они на все способны, пан управляющий… — продолжал он, уже окончив работу.
Но Швец не стал больше слушать и пошел прочь.
Мальчишки с Верой дождались, пока Швец ушел, и вылезли из-за куста.
— Ну, ребята, вот это да! — хихикнул Габриель. — «Вы… вы должны знать»! — передразнил он Швеца. — Ой, умереть можно…
— Здорово у тебя получилось! — засмеялся и Йожо.
Только Вера чего-то боялась.
— Пойдемте, пошли скорее! — торопила она.
— Если бы вы только слышали, как рабочие ругают Швеца! Отец, когда о нем речь заходит, только и говорит: «Слуга хуже хозяина», — сказал Габо серьезно.
За кирпичным заводом Вера и Габо повернули к белому домику, который виднелся между низкорослыми сливами и каштанами. Йожо пошел дальше. Ему надо было пройти еще добрый километр до «Взрыва».
«Взрывом» называли недостроенный завод взрывчатых веществ. Еще в 1937 году его начали строить чешские фабриканты. Откупили у села большой участок поля — кто не хотел дать, у того отобрали, — и огородили высоким забором из проволоки. Люди глазам своим не верили. На обширном участке, одно возле другого, выросло двенадцать небольших строений. Странный завод. Но уже тогда всем в селе было ясно, каково это предприятие. Говорили, что здесь будут вырабатывать легковоспламеняющиеся взрывчатые вещества, нитроглицерин и тому подобное. Как надеялись люди, что новый завод даст им заработок! Но теперь они бы с радостью избавились от него. Все только и твердили: «Когда-нибудь этот заводишко взорвется, взлетит в воздух… и мы вместе с ним».
Но наступил 1939 год, за ним война, и новые красные стены так и остались стоять недостроенные и заброшенные под Буковинкой. И никто больше ими не интересовался.
Йожо шагал по полевой дороге мимо орешника. Раньше он разглядывал каждый кустик, замечал каждого жука или мотылька, но сегодня так задумался, что и по сторонам не смотрел. Он шел, вспоминая то время, когда попал сюда впервые.
Отец потерял работу, семья сидела без хлеба. Но хуже всего, что не было даже крыши над головой.
Вот тогда-то и пришло отцу в голову:
— Переселимся во «Взрыв».
Он сказал это с такой решимостью, словно другого выбора не было.
Но мать все-таки отважилась возразить ему:
— Так далеко от людей? В такое заброшенное место?
— Или туда, или жить под открытом небом, — настаивал отец. А потом уже мягче добавил: — Да привыкнем как-нибудь. Это ведь лишь на время…
Мать не сказала больше ни слова. Лишь мысленно несколько раз повторила: «Или туда, или жить под открытом небом…» И с жалостью поглядела на троих ребят мал мала меньше: старшего Карола, среднего Йожко и маленькую Зузанку, которой тогда не было и года.
И в самом деле, хотя бы из-за детей нельзя было оставаться под открытым небом.
Хорват был человек решительный. На другой же день он пошел на стройку «Взрыва» и выбрал там наиболее подходящий для жилья дом, уже подведенный под крышу. Засучил рукава и принялся за дело. Карола брал себе на подмогу.
Через неделю Хорваты переехали на новое место. Сначала там было тоскливо, мертвенно тихо, как будто они поселились на развалинах старого замка, но со временем они привыкли к этой тишине. И Хорватова, и дети.
А когда отец нашел работу в турянской «Holzindustrie A. G.»[9], они не стали менять жилье. Постепенно дом побелили и, насколько было возможно, привели в порядок. Отец знал, что и на деревообделочной фабрике долго работать ему не придется. Весть о причине его увольнения с кирпичного завода дошла и до новых хозяев. А эти люди, говорившие больше на чужом языке и носившие зеленые шляпы с кисточками из щетины кабана и тирольские костюмы, не любили рабочих, державшихся независимо. По душе им были лишь те, которые им все время кланялись и при каждой встрече вскидывали правую руку вверх.
Кроме того, жизнь во «Взрыве» устраивала Хорвата и по другим причинам.
У него частенько собирались рабочие. И с кирпичного завода, и с деревообделочного. Приходил и учитель, у которого учился Йожо. Порой здесь появлялись и совсем чужие люди. Йожо никогда не знал, о чем шел разговор, потому что собирались они в помещении, которое называли «шестерка», меньше чем в ста шагах от Буковинки.
Йожо было страшно интересно, о чем эти люди ведут долгие беседы и над чем столько времени ломают голову. Он готов был отдать что угодно, чтобы хоть на минуту заглянуть туда. И часто мечтал: «Вот бы превратиться в муху».
Но превратиться в муху он не мог, а отец не хотел, чтобы мальчик совал нос не в свои дела. Когда во «Взрыве» появлялся кто-нибудь посторонний, отец тут же напоминал Йожо о занятиях:
«Ты уже выучил уроки?»
И даже если Йожо утвердительно кивал головой, отец все равно набрасывался на него:
«Не увиливай, лентяй! Ты готов месяц книгу в руки не брать».
Но так Хорват говорил только тогда, когда хотел, чтобы Йожо сидел в кухне, а не бродил по двору. Вообще-то он был доволен мальчиком: ведь учитель Шимак всегда хвалил Йожо. Конечно, он слишком живой и подвижный, но зато светлая голова.
Тайные встречи во «Взрыве» очень волновали Йожо. Действительно, он многое дал бы за то, чтобы выведать, о чем говорилось в «шестерке»! Он только догадывался, чего хотят эти люди, измученные тяжким трудом и постоянной бедностью.
Однажды отец забыл на буфете листок отпечатанного на ротаторе журнала. Он назывался «Глас люду»[10]. Чего только не было на этом небольшом листке! Йожо всего и не понял, но кое-что засело у него в памяти. Мир разделен на господ и бедняков, и это несправедливо. «Ну ясно, Волавец, например», — подумал он тогда. И о Гитлере там говорилось, что он, мол, хочет завоевать весь мир.
Ему хотелось прочитать и на другой стороне, но он не осмелился. В любую минуту мог войти отец.
Йожо шел и думал обо всем этом, шел не торопясь и не замечая людей, окучивавших в поле картошку. И не услышал стрекота сойки, сообщавшей о его приходе жителям зарослей Буковинки. И только поравнявшись с высокой оградой из проволоки, которой были обнесены заводские строения, отвлекся от своих мыслей.
Ну вот он и дома…
Кусты орешника и шиповника склонялись к пыльной дороге. Веточки щекотали его по ногам. И вдруг что-то крепко ухватило его за ногу. Он едва не вскрикнул от испуга. Из куста торчала человеческая рука! Торчала и как клещами сжимала его ногу.
— Тише! — послышался шепот из кустов. — Ходы сюды! Иди!..
Йожо испуганно вздрогнул. Он хотел бы удрать, но рука крепко его держала, вырваться было невозможно. Что делать? А что, если это какой-нибудь бандит! Он дернул ногой, рука сжала ее еще сильнее и потянула. Тогда он вошел в кустарник, дрожа от страха. И увидел человека в серой, во многих местах разорванной одежде.
— Что… что вам нужно? — произнес он, едва переводя дыхание.
— Звидки ты? — спросил неизвестный.
Мальчик стоял разинув рот. Он не понимал. Не понимал, что хочет от него этот человек.
— Ну звидки? — спросил человек еще раз и, увидев, что мальчик не понимает, замигал воспаленными глазами и сказал иначе: — Ну откуда ты? — Он произнес это медленно, по слогам. Глаза у него светились, как горящие угольки.
— Откуда, откуда? — повторил Йожо тихо. Ага, теперь ему все ясно. — Я откуда? — спросил он для верности.
Угольки еще больше разгорелись:
— Так, так, молодец!
— Ну, откуда… из «Взрыва».
— То ота фабрика перед намы?
— Ага, та фабрика, — кивнул Йожо.
Неизвестный больно схватил мальчика за локоть. Его заросшее лицо расплылось в улыбке. Что-то в нем напоминало Йожо загнанного оленя, но глаза и губы улыбались. И теперь он стал казаться Йожо симпатичным, приятным. Улыбка успокоила мальчика. Он перестал дрожать, понял, что это не бандит. Но он не наш. Его трудно понимать. Йожо стал рассматривать незнакомца. Худое, заросшее лицо, резкие черты. Синие, широко раскрытые, лихорадочно горящие глаза. Хотя человек скорчился на земле, видно, что он высокий. За спиной у него вещмешок. Йожо пристально смотрит на полусидящую, полулежащую фигуру… Ясно: нога! На правой ноге незнакомца штанина разорвана и подвернута выше колена, а икра перевязана грязной тряпкой, на которой расплылось ржавое пятно крови. Теперь он совсем его не боится.
Наконец раненый прерывает молчание и торопливо говорит:
— Скажи татови, що я тут! Чекаю…
«Татови». Йожо понял. Речь идет об отце, надо ему что-то сказать.
— Отец придет с работы только вечером, — объясняет Йожо, удивленный тем, что незнакомец знает его отца.
— Вечером, добре… Все одно зараз небезпечно. Скажи йому лыше, що я тут. Разумиешь?
Йожо кивнул. Его речь становилась все понятнее.
— Мене нихто не мусить бачиты, — продолжал незнакомец. — И ты мовчи!
И на эти слова мальчик молча кивнул.
— Ну, иди вже! Иди, — махнул головой незнакомец. — Иди, та не забудь сказаты!
— Вам больно? — Йожо не двинулся с места.
— Що?.. А, нога? Ничого, ничого. Иди вже! До вечора якось выдержу!
Йожо не сразу пошел по дороге, а часть пути пробирался кустарником и лишь потом вышел из зарослей. Он подумал: «Если меня кто-нибудь видел, так будет меньше заметно».
Голова у него шла кругом. Одна мысль сменяла другую с такой скоростью, как камни летят с крутого склона, стронутые с места неосторожной ногой прохожего. Перед глазами все стояло худое, заросшее, но улыбающееся лицо незнакомца.
«Кто его ранил? И почему? И кто он?» — спрашивал он себя.
Но пока не мог найти удовлетворительный ответ. В мыслях он связывал появление незнакомого человека со встречами рабочих во «Взрыве». Ведь он пришел сюда не случайно, кто-то послал его к отцу! И он пришел издалека. Значит, существует какая-то связь! Йожо вздрогнул, будто его ударило током.
Серый пес Гром радостно выбежал навстречу своему юному хозяину. Йожо любил пса. Он научил его разным штукам: прыгать по команде через забор, лаять, искать спрятанные предметы. Гром был верным сторожем. Здесь, среди пустых цехов, далеко от села, нужен был хороший сторожевой пес. А Гром не выносил чужих во «Взрыве». Когда Хорваты кого-нибудь ждали, отец всегда привязывал собаку на цепь.
— Гром, Гром! — закричал мальчик. — Ко мне! Ходы сюды! — вспомнил он слова незнакомца. Веселые слова: «Ходы сюды!»
Пес радостно завилял хвостом и подбежал к Йожо. Он прерывисто дышал и льстиво терся об ноги. Розовый язык свисал из пасти набок.
— Придется тебя посадить на цепь, — сказал Йожо Грому. — Ничего не поделаешь, дружок. Здесь неподалеку чужой, которого нельзя обижать.
И, приговаривая, он повел пса к будке. Пес удивленно смотрел на мальчика, как будто спрашивая: что же я такого сделал? Когда Йожо отошел, Гром поджал хвост и жалобно завыл. Ничего не было для него тяжелее, чем эта ненавистная цепь, ограничивавшая его свободу.
— Добрый день, мама, — поздоровался Йожо с матерью. Потом положил сумку с книгами в угол за буфет: сумка была старая, с потертыми углами и сломанным замком; она досталась Йожко от старшего брата, Карола.
Мать поставила на стол тарелку с дымящимся картофельным супом.
— Ешь, сынок, — сказала она сыну. — Что-то ты сегодня поздно пришел.
Йожо молча хлебал горячий суп. Рука, попавшая в блок, разболелась. Он ел медленно, думая о человеке в кустах. Мать незаметно наблюдала за ним. Он показался ей не таким, как всегда. Ведь Йожо всегда говорил без умолку: о школьных новостях, о Габриеле, о Верке или еще о чем-нибудь. А сегодня…
Мать подождала, пока он доест. Потом подошла к нему:
— Что с тобой, Йожко?
Мальчик посмотрел на мать широко раскрытыми глазами. В них чувствовалось смятение.
— А что со мной может быть, мама?.. — сказал он неуверенно.
— Ну, ну… — ответила мать. — Давай выкладывай, что тебя мучит!
— Мама! — Он посмотрел по сторонам, не слышит ли Зузка. Убедившись, что в кухне никого нет, сказал: — Мама, там у дороги лежит раненый.
— Кто? Раненый? — так и охнула мать.
— Раненый… Высунул из кустов руку и схватил меня за ногу. Велел сказать отцу, что он там. А через тряпку на ноге у него сочилась кровь.
Мать бессильно опустила руки. В глазах застыл ужас. И, сев на скамью, она переспросила:
— Ты говоришь, он ранен?
— Своими главами видел, — подтвердил Йожо.
— Кто бы это мог быть? Впрочем, отец сам разберется. Только вот до вечера еще далеко, а… у него кровь течет.
Двери отворились, и в кухню вошла Зузанка. Мать поднялась и медленно, с трудом переставляя ноги, пошла к плите.
— Придет отец, расскажешь ему.
В кухне воцарилась тишина. Йожо достал географию и стал учить уроки. Но напрасно. География не лезла в голову; незнакомец, ожидавший в кустах темноты, не давал ему покоя.
Йожо сидел на постели, потому что уснуть не мог. Он думал о незнакомце, о его раненой ноге.
Как только отец пришел домой, он все ему рассказал. Отец сидел как на иголках. С трудом дождался, пока он договорит. Потом встал и выбежал из дому. Посмотрев ему вслед через открытую дверь, Йожо увидел в сгущающихся сумерках, как он торопится в сторону Буковинки.
Прошел добрый час. Отец вернулся и сказал матери:
— Он голоден. Дай ему мой ужин… И теплой воды.
Мать молча все приготовила. Отец тут же унес. Куда, Йожо не разглядел: на дворе было уже темно, как в погребе. И теперь, сидя на постели, Йожко думал обо всем этом, стараясь понять, что произошло. Необычайное происшествие захватило его целиком. Неизвестный с перевязанной ногой. И все вокруг него загадочно. Откуда он? Кто его послал?.. Йожо разволновался. В голове у него вертелись вопросы, ответа на которые не было…
В кухне хлопнула дверь. Пришел отец. Йожо слышал его тяжелые шаги, слышал скрип скамейки, на которую он сел.
До мальчика донесся приглушенный вопрос матери:
— Ну как, опасно?
Йожо притаился, стараясь не пропустить ни слова.
— Да нет, — сказал отец. — Кость цела. Через пару дней все будет в порядке.
— А откуда он?
— Сбросили на парашюте. Украинец.
— Останется или уйдет?.. — спросила мать.
— Останется… У него задание остаться здесь, — ответил отец кратко.
Дверь была закрыта неплотно, и Йожо слышал весь разговор.
Потом мать завела речь о Кароле. От него уже долго не было никаких вестей, и она часто вспоминала об этом. Вот и сейчас запричитала:
— Один только бог знает, где он! Видно, лежит зарытый в далекой земле. Ой, сын мой, сын мой… И свечку над ним некому будет поставить.
— Ну, успокойся, Ветка, — говорил Хорват жене. — Не такой уж он слабой закваски… Не хотел служить черту, вот и перебежал, видать, на другую сторону. Много наших солдат туда перебегает. Я уверен, что и Карол так сделал.
Йожо напрягал слух, но временами слышно было плохо. Он уже знал, что другая сторона, куда, по словам отца, перебежал брат, это русская армия. И понимал, что все надо связывать с тайными встречами во «Взрыве», в том числе и появление человека с простреленной ногой. Значит, он украинец, потому его трудно понимать! Итак, когда он сопоставил все события, ему стала яснее их взаимосвязь.
В кухне послышались отцовские шаги. Они приближались к дверям комнаты и все громче раздавались в ушах Йожо.
— Йожо! — позвал отец.
— Что? — отозвался мальчик.
Хорват закрыл дверь, подошел к кровати и сел на край постели.
— Йожо, о том, с кем ты сегодня встретился, нельзя рассказывать никому! Считай, что этот человек не существует, понимаешь?
— Понимаю, папа, — ответил мальчик, и мороз пробежал у него по спине.
— Обещай держать язык за зубами!
— Обещаю, папа.
У Йожо дыхание перехватило — такой это был особенный момент.
Сильная мозолистая рука крепко сжала руку мальчика. И даже когда пожатие ослабело, отец оставил руку сына в своей. Он продолжал:
— И не ищи его. А главное, не ходи без моего разрешения в «шестерку»… Да и ребят перестань сюда водить. Играй с ними лучше на кирпичном.
Последнее распоряжение отца было для Йожо самым трудным. Габо с Верой часто наведывались во «Взрыв». Здесь был их мир. Здесь у них были только их тайные места.
Но Йожо понял, почему отец взял с него такое обещание. Этот человек… Этот человек пришел сюда бороться против немцев, фашистов!
И он кивнул в знак согласия.
С тех пор во «Взрыве» словно бы что-то переменилось. Какая-то таинственная тишина опустилась на эти недостроенные стены. И мама меньше разговаривала, а отец вообще стал молчаливым. Возвращаясь с завода, он наспех ужинал и тут же шел в «шестерку». Под мышкой всегда нес завернутую в бумагу еду. Мать все заранее приготавливала и клала на стол возле тарелки отца.
Только жизнь маленькой Зузанки никак не изменилась. Она играла со своей тряпичной куклой, глаза, нос и рот у которой были нарисованы чернильным карандашом. Переодевала ее по десять раз в день или пекла ей пирожки из песка и даже не догадывалась, что вокруг нее делается.
«Шестерка» не давала Йожо покоя. Правда, ее жителя он не видел. Только один раз заметил, как тот вышел из проема, служившего входом, и потянулся. Йожо как раз на минутку отвязал Грома, теперь всегда сидевшего на цепи. Увидев незнакомца, он крикнул псу:
— Гром, ко мне!
Тогда и житель «шестерки» заметил мальчика. Кивнул ему, быстро повернулся и вошел внутрь.
«Значит, нога у него уже не болит, раз он может так проворно двигаться», — подумал мальчик и обрадовался.
Обещание, данное отцу, Йожо держал с трудом. Он сгорал от любопытства и многое отдал бы за то, чтобы заглянуть в «шестерку». Ничего больше, только заглянуть, увидеть, что там делает неизвестный. Но запрет отца, а главное, собственное обещание удерживали его. И когда искушение становилось невыносимым, он обходил «шестерку», делая большой крюк и стараясь даже не смотреть в ту сторону. А если чувствовал, что его тянет как магнитом и он не в силах с этим совладать, со всех ног бежал вдоль Буковинки на кирпичный завод, к Габо и Верке.
Однажды, когда искушение одолевало его особенно сильно, он убежал из «Взрыва». Он бежал мимо орешника и кустов шиповника, не останавливаясь, пока не оказался у низкого домика за кирпичным заводом. Это был его прежний родной дом. Но вспоминал он о нем с горечью. Дом всегда напоминал ему о слезах матери, когда им пришлось отсюда переселяться.
Йожо не стал входить в дом. Он просвистел условный сигнал — три длинных и три коротких свистка — под окном Ганзелика и стал ждать.
Габриель выбежав на свист.
— Вот хорошо, что пришел, — приветствовал он Йожо, — а то пришлось бы бежать к тебе. — Габо наклонился к нему и зашептал: — Пошли, новость расскажу — умрешь…
— А Вера?..
— Нужна она нам… Баба есть баба… Язык у нее длинный.
Они зашли в узкую щель между последней сушильней и забором. Уселись в высокий бурьян, где пахло ромашкой.
— Ну говори, — сгорал от нетерпения Йожо. — Скорей!
— Слушай внимательно… Жандармы нашли на Остром два парашюта. Такие красивые, белые-белые… А как шуршали!
— Врешь! — Йожо разинул рот от удивления. И сразу вспомнил того, из «шестерки».
Может быть, как раз он спустился на одном из этих парашютов, кто знает. Он едва не проговорился.
— Не может быть?! — усомнился он вслух.
— Стал бы я говорить! Когда я тебя обманывал? — покраснел Габо. А потом начал подзадоривать приятеля: — Ты видел когда-нибудь парашют? — Его кошачьи глаза под русой челкой ликующе засверкали.
— Нет, не видел, — признался Йожо.
— Жаль, что ты раньше не пришел. Жандармы их унесли… Я своими глазами видел, даже стропы держал в руках.
— И тебя не прогнали? — удивился Йожо, вспомнив, как во время какой-то аварии на шоссе жандармы разгоняли людей. Он даже позавидовал приятелю.
— Маленький я, что ли, — запротестовал Габо. — Хотели, да я не дался. Прогнали с одного места, я побежал на другое. Решил: пока все не увижу, не уйду.
— Их что, на завод понесли?
— Да… — кивнул Габо. — Людей сразу набежало, все работу бросили. И представь себе, одна женщина сказала громко: «Если бы их было штук сто!»
— Правда?.. Так и сказала?
— Честное слово… А управляющий сразу позвонил в контору, чтобы ее уволили. И ей пришлось уйти домой. А он кричал ей вслед на весь двор: «Немцам на вас донесу!»
— Вот негодяй! — сжал кулаки Йожо. — Видишь, кому пятки лижет! — И вдруг заторопился домой: — Дров надо для мамы наколоть.
— Не уходи еще, — удерживал его Габо, — пойдем на глинище поиграем. Я там диких уток в прошлый раз видел.
Но Йожо не остался. Он потихоньку пошел домой. «Парашюты… — вертелось у него в голове. — Ведь незнакомец из «шестерки» тоже попал к нам с помощью парашюта. И не он один. Что-то готовится, подумал мальчик. — Что-то готовится, не иначе. И отец обо всем знает. Наверное, на своих тайных собраниях они как раз об этих делах и говорят. Попрошу его рассказать мне. А вдруг расскажет?.. А если не захочет? Если хлопнет дверью и уйдет? Будь что будет, — решил он наконец. — Скажу ему: «Папа, ведь мне уже четырнадцать. Можешь на меня положиться… Я уже не ребенок…» И попрошусь с ним в «шестерку». Ведь я умею держать язык за зубами».
Такое решение успокоило Йожо. И он стал насвистывать в такт своим шагам.
Вечером отец пришел домой не в духе. Швырнул на стол пустой бидончик, в котором носил на фабрику суп, так, что крышка высоко подпрыгнула и громко забренчала.
— Наглецы, сволочи! — крикнул он в сердцах.
Хорватова кротко посмотрела на мужа и не сказала ни слова, ожидая, что будет дальше.
А отец, в свою очередь, ждал, чтобы она спросила, чтобы проявила интерес… Поэтому в кухне ненадолго воцарилась тишина. Дети тоже притихли. В конце концов отец стал рассказывать:
— Нас обыскивали… Тьфу! У ворот завода их собралось человек десять с винтовками — сторожат нас, как диких зверей. И каждый рабочий прошел через их руки.
— Но почему? — спросила мать.
— Почему?.. Наверняка что-то вынюхивают. Земля у них под ногами горит: на востоке и на западе… да и у нас здесь. Оружие ищут… Неужели они думают, что найдут у кого-нибудь пулемет в сумке? Ослы!.. — Отец вдруг громко засмеялся. А потом продолжал, не переставая смеяться: — Голова и руки — вот наше оружие.
Мать поспешила поставить перед отцом тарелку с горячей едой.
Йожо видел, что сейчас не самый подходящий момент для осуществления его плана. Надо же было, чтобы именно сегодня он пришел не в духе. Если отец весь вечер будет смотреть исподлобья, он не осмелится обратиться к нему с просьбой. Отец наверняка накричит на Йожо, а может, и прогонит его.
Тем временем отец поужинал, отодвинул тарелку, встал, взял шапку, серую от опилок, направился к двери и вышел. Йожо знал, куда. В «шестерку», конечно.
Мальчик склонился над книгой, но читать так и не смог. А когда наконец заставил себя, то заметил, что при слабом свете керосиновой лампы с треснутым и закопченным стеклом буквы прыгают у него перед глазами и дрожат, как звезды на небе в зимнюю морозную ночь.
Мать на другом конце стола чинила брюки. Она сгорбилась, на самом кончике ее носа сидели очки, привязанные на шнурке поверх вылинявшей косынки.
У Йожо что-то внутри дрогнуло.
— Мамочка, ты что-нибудь видишь при таком свете? — спросил мальчик, подойдя к ней. Ему вдруг стало жаль мать, которой приходится по вечерам напрягать свое слабое зрение. Он обнял ее за шею.
Мать подняла глаза от работы, сдвинула очки на лоб.
— А что же делать, сынок?
Это был и вопрос и ответ.
— Но так ты еще больше портишь глаза, — он вдруг увидел, что лицо матери изборождено морщинами у глаз и уголков губ. Странно, как же он раньше не замечал этих морщин. — Мама… — сказал он тихо и погладил ее по лицу, как будто бы хотел на ощупь запомнить то, что видел.
— Что, Йожко? — спросила мать растроганно, заметив что-то необычное в сыне. Она провела худой рукой по его волосам и лицу. Рука была шершавой, но мальчику показалась гладкой и мягкой.
— Не надо портить глаза, мама! Брось работу и отдохни.
— «Отдохни»… — Она глубоко вздохнула и замигала воспаленными глазами. Голос ее стал тверже. — Легко сказать, сынок. Ты ведь знаешь, что нужно чинить и штопать, раз нет денег на новую одежду. А у нас их действительно нет, перебиваемся с хлеба на воду.
Последние слова она произнесла с каким-то особенным нажимом. Потом посмотрела на желтый свет керосиновой лампы и вздохнула:
— А старые вещи так быстро рвутся… Ну, а теперь отправляйся спать. Уже поздно.
— Но ведь еще совсем рано, мама, — не соглашался Йожо. Ему хотелось дождаться отца. Он все еще надеялся поговорить с ним.
— Иди, иди, — уговаривала мать.
Пришлось пойти. Он пожелал матери спокойной ночи и вышел.
Мать снова взялась за работу.
Но Йожо не уснул. Где там! Лежа в постели, он твердо и окончательно решил поговорить с отцом. Он скажет ему, что с радостью будет им помогать чем сможет. Ему хочется приносить пользу. Да, так будет лучше всего…
На кухне старые часы с маятником хрипло отбили десять ударов. Потом стало тихо. Йожо показалось, что тишина была очень долгой. Но вот певуче скрипнула кухонная дверь. И он услышал приглушенный голос отца:
— Сегодня за Буковинкой снова приземлились парашютисты. У них есть передатчик, и Никита связался с ними.
Голос, проникавший сквозь кухонную дверь, не был уже таким сердитым и резким, как во время ужина. Добрая весть привела отца в хорошее настроение. Йожо обрадовался.
Войдя в комнату, отец посмотрел на кровать, где лежал Йожо. Два больших глаза глядели на него.
— Не спишь? — спросил отец, стараясь говорить спокойно. Но в глазах, которые за ужином мрачно сверкали, чувствовалось волнение.
— Нет, папа, жду тебя, — поднялся мальчик на локте.
— Меня?
— Тебя, папа… Я… я больше так не могу.
— Ну выкладывай, в чем дело. — Отец притворялся, что не понимает.
Он подошел к кровати, облокотился на спинку в изголовье и пристально взглянул на сына. И тут Йожо рассказал ему о том, что узнал от Габриеля и что видел сам. Хорват слушал, кивал головой, и Йожо показалось, что он слегка улыбается.
— Ты наблюдателен, сынок, — сказал он, когда мальчик умолк. — И неглуп, чему я очень рад. Ты заметил, что вокруг все пришло в движение.
— Я очень прошу тебя, папа, расскажи, что происходит. Ты все знаешь: к тебе ходят люди, и на заводе об этом говорят, каждый день ты ходишь в «шестерку». Пожалуйста!..
У отца заблестели глаза.
И все-таки он не сразу решился.
— Я знал, что придет время и ты спросишь меня об этом. И только ждал, когда это случится. Ну что ж, не буду от тебя таиться, скоро начнутся удивительные события. И лучше будет, если ты узнаешь обо всем заранее. Возможно, — и отец подмигнул сыну, — нам понадобится и твоя помощь.
Отец на миг умолк и продолжал:
— Но ты должен пообещать…
— Обещаю, конечно, обещаю! — вырвалось у мальчика.
Хорват засмеялся:
— Поспешишь — людей насмешишь. Ведь ты даже не знаешь, чего я от тебя хочу.
Йожо покраснел до корней волос.
Отец продолжал:
— Ты должен пообещать, что о том, о чем ты сейчас узнаешь, будешь молчать как рыба…
— Обещаю, — с готовностью сказал Йожо, но голос у него дрожал. Он знал, что дает серьезное обещание, которое никогда не имеет права нарушить.
— Каждый день ты видишь на железной дороге воинские эшелоны немецких фашистов. И у нас их полно, да и в других местах не меньше. Налетели как саранча, как мор. Хотят весь мир подчинить. Сначала это им удавалось, они были вооружены до зубов, и у многих правительств коленки дрожали. Страны разваливались, как карточные домики…
— Я знаю, — прервал отца Йожо. — Польша, Франция…
— Вот-вот и другие: Бельгия, Голландия, Венгрия… И поскольку некоторое время все у них шло, как было задумано, они раздулись, как пузырь, и полезли на стену — выступили против Советской России. Дошли сначала до самой Волги, а теперь, как раки, пятятся назад. Клешни обломали…
— Знаешь, папа… — прервал Йожо отца.
— Что?
И мальчик рассказал, как Швец угрожал выдать немцам работницу с кирпичного завода. Отец внимательно выслушал его и ответил, вздохнув:
— Да, вот оно как. Нашлись и у нас такие… Но мы посчитаемся с ними, сынок! И поможем красноармейцам бить врага.
Йожо вспомнил, как они с Габо разозлили Швеца. Он тихо сказал:
— Их никто не любит.
— Все, что сейчас происходит, это подготовка к открытой борьбе. И парашюты, и наш революционный национальный комитет, который собирается во «Взрыве», и Никита Владимирович в «шестерке» у своего передатчика… — Хорват откашлялся и добавил: — Но мы, рабочие, хотим не только прогнать фашистов. Нам нужно больше — нужно взять власть в свои руки и построить справедливый мир. Ты, Йожо, может быть, еще не совсем хорошо это понимаешь, но со временем поймешь.
Хорват наклонился к мальчику, его широкое лицо излучало сияние.
— Знаешь, Йожо, какая потом будет жизнь! Голодных не будет; если захочешь, будешь учиться; весело будет повсюду…
— Да, папа, понимаю, — вздохнул Йожо, и на душе его стало очень хорошо и как-то торжественно, как будто бы в эти минуты он вдруг вырос и стал совсем взрослым. И отец разговаривает с ним, как со взрослым, первый раз в жизни он так с ним разговаривает! Теперь ему все совершенно ясно.
— Ну вот, теперь ты знаешь все. Но если кому-нибудь проговоришься, сорвешь большое дело. Ведь речь идет о человеческих жизнях… А теперь спи! — сказал отец и хотел встать.
Но мальчик схватил его за руку и спросил:
— Папа, а в «шестерку» мне можно?
Хорват немного подумал. Казалось, он колеблется. Но потом кивнул:
— А почему бы и нет… Завтра вечером пойдем.
На следующий день Йожо никак не мог дождаться вечера. В школе слушал невнимательно, и учителю Шимаку несколько раз пришлось сделать ему замечание. С Габриелем поссорился из-за какой-то ерунды. Ничто его не интересовало, он думал только о вечере.
И все время повторял: «Хоть бы вечер скорее, хоть бы!..»
Уже давно не случалось, чтобы Йожо так не по-товарищески вел себя с Габо и Верой. Он не подождал их после школы, а убежал один, чтобы как можно скорее попасть домой.
Прибежав домой, Йожо понял, что до вечера еще очень далеко. Он нигде не находил себе места — ни на кухне, ни во дворе. И вдруг услышал тихое поскуливание Грома. Бедняга Гром…
Мальчик отвязал пса и сказал ему:
— Оба мы с тобой как на иголках. Давай побегаем!
Пес как будто понял слова Йожо. Сделав большой прыжок, он ринулся к подножию Буковинки. Потом остановился, оглянулся и громко залаял. Словно и мальчика звал бежать вслед.
В зарослях, тянувшихся до самого гребня Буковинки, пробираться было трудно. Ветки бука, осины, калины, граба и шиповника переплетались и мешали идти.
Но Гром не пустился по просеке. Он помчался через орешник между молодыми буками и грабами, которые росли здесь повсюду. Пусть ветки обдирают его серую шубу, зато какая радость, когда противная цепь не волочится за ним при каждом движении!
Йожо побежал по просеке, глубоко вдыхая пряный лесной воздух и прислушиваясь к птичьим голосам: справа застрекотала сойка, где-то впереди дятел выстукивал свою морзянку и высоко в воздухе время от времени клекотал голодный ястреб. Почти добежав до гребня, он услышал неистовый собачий лай откуда-то справа. Лес замер, голоса затихли. Сначала он подумал, что Гром напал на след зайца и гонится за ним.
Но лай доносился с одного и того же места, не приближаясь и не удаляясь. И это было подозрительным.
«Надо посмотреть, что его так разозлило», — подумал Йожо и стал продираться через кустарник. Дело шло медленно, потому что именно в этих местах заросли были почти непроходимыми. Он сильно исцарапал руки, на щеках выступили красные полосы от ударов упругих веток.
Лай пса с каждым шагом был слышен все ближе и ближе.
— Гром! Гром! — все время звал Йожо.
Пес подбежал к нему, попрыгал вокруг мальчика, повернулся и снова убежал. Йожо поспешил за ним. Наконец они добрались до цели.
На молодом грабе висела белая ткань. Огромный кусок белой ткани. Один его конец развевался на ветру, и Йожо это напоминало взмах крыла гигантской птицы. В висках зашумело, в сердце раздался звон: «Парашют!»
Да, это был настоящий парашют. Часть строп свисала с дерева, а часть лежала на земле, устланной красновато-желтым мхом и сухими листьями.
Йожо тяжело дышал. Еще вчера он завидовал Габо, который своими глазами видел такую редкостную вещь, а сегодня сам нашел парашют на дереве.
Пес умными глазами смотрел то на молодого хозяина, то на белый призрак на дереве: интересно, что же он станет делать с этим белым облачком, из-за которого Гром едва не надорвал себе глотку?
Йожо принялся за дело. Он влез на граб и попытался сбросить парашют. Но это было не так-то просто. Большой кусок материи в некоторых местах крепко засел между сучьями, и стропы запутались в ветвях. Руки дрожали от волнения. Пришлось здорово попотеть, пока удалось сиять парашют с дерева.
«Но что с ним делать? Отнесу домой. Отец-то уж сообразит».
Он плотно сложил парашют, обмотал вокруг него стропы и завернул в пиджак. Какой же он легкий, словно перышко! Вес почти не чувствуется.
Дома он развернул находку и расстелил ее перед матерью.
— Что это, сынок? — испугалась она.
— Парашют.
— А где ты его взял? — В глазах матери появилась тревога.
— Почти на самом верху Буковинки, висел на грабе.
— Э-э, сыночек, не надо было его брать. Пускай бы себе висел. Такие вещи не приносят в дом счастье… — заохала Хорватова.
— Но, мама, посмотри только, какая легкая материя! — протянул Йожо матери сияющую белизной ткань.
— Какая бы она ни была, делайте с отцом что хотите. По-моему, лучше всего совсем к ней не прикасаться, — настаивала мать на своем.
Йожо свернул парашют, отнес его в свой тайник и стал дожидаться отца.
Придя домой, Хорват осмотрел парашют. Он хмыкал и подбрасывал тонкую ткань на раскрытой ладони, словно взвешивая ее. Наконец сказал:
— Такую вещь выбрасывать? Что ты! Ведь из него получатся отличные рубашки.
— Ну ладно, но… — хотела возразить мать.
— Хочешь отдать его жандармам? — рассмеялся Хорват. — Что ж, неси… И жандармы снова станут рыскать по лесу, их жены сошьют рубашки для своей детворы, а твои будут ходить голышом.
— Но ведь могут найти… — твердила мать свое.
— Ничего не найдут. — Он положил белое облако на стол. — Распори и спрячь!
А за ужином сердито сказал Йожо:
— Когда идешь в лес, бери пса на поводок! Сейчас по лесу кое-кто ходит, а встретить такого пса не так уж и приятно.
— Хорошо, папа.
— Хорошо-то, хорошо, да мог бы и сам сообразить, — оборвал его Хорват.
После ужина Йожо стал напряженно ждать, не забыл ли отец о вчерашнем обещании.
Но отец помнил. Взяв шапку и узелок с едой, он искоса посмотрел на сына:
— Пошли!
Йожо вмиг оказался у двери.
Они вышли в ночную тьму. Небо на востоке было усеяно россыпями звезд, а остальную часть затянули темные тучи.
Отец шел уверенным шагом. Йожо двигался за ним, спотыкаясь о кочки и кротовые кучи. До сих пор он считал, что знает во «Взрыве» каждый камешек, каждый бугорок, каждую ямку. И вдруг стал опасаться, потерял уверенность. Он старался следовать за отцом, идя на звук его шагов.
Они подошли к перегородке против входа. Она была не достроена и доставала отцу лишь до подбородка. Через эту перегородку надо было перепрыгнуть. Раньше в ней был дверной проем, но Хорват, чтобы лучше замаскировать укрытие Никиты, замуровал отверстие и сравнял его со стеной.
Вначале отец бросил в стену три камешка, потом легко вспрыгнул на перегородку.
— Давай руку, — сказал он Йожо.
— Да я и сам влезу, — стал хвастаться Йожо и собрался уже было карабкаться по стене.
— Не так, — одернул его отец. — Если бы сюда пришли, то сразу бы заметили ободранную стену. Это все равно что показать им дорогу пальцем. Давай руку, я тебя втащу.
Затем они тихо спрыгнули на мягкую землю по другую сторону перегородки. Здесь уже не было так темно. В углу в земле виднелось отверстие, откуда шел слабый желтоватый свет, позволявший мальчику осмотреться. На стене двигались две тусклые тени — отца и его. Йожо вздрогнул.
— Иди за мной, — потянул отец остановившегося в нерешительности Йожо.
Они спустились в тесный подвал. Земляные ступени полностью заглушали шаги.
В подвале светилась небольшая лампочка. Она висела в углу на гвозде. Йожо узнал лампу. Совсем недавно она освещала их кладовку.
У бетонной стены стоял большой ящик, заменявший стол. За ним сидел человек. Лица его не было видно, но мальчик понял, что это тот самый незнакомец. Йожо посмотрел на его ногу. Тогда она была обмотана тряпкой, через которую сочилась кровь. А сейчас нога как нога. А может, под штаниной есть перевязка? Мальчик узнал и брюки и все остальное. Это костюм отца. Темно-серый в узкую полосочку: две белые, одна черная и одна красная. Он был еще совсем хороший, и отец часто его надевал.
Человек, которого отец в разговоре с матерью называл украинцем, сидел низко склонившись над открытым ящиком. Йожо знал: это радиопередатчик. Никогда не думал, что он такой маленький. Но это действительно он.
Пока незнакомец принимал сообщения, оба они тихо стояли и ждали. Тем временем мальчик осматривал подвал. Вещей здесь было не так уж много. Кроме ящика-стола и бревна, служившего табуреткой, тут было некое подобие кровати. На четырех брусках лежали доски. На досках — ничем не прикрытая солома и старое, во многих местах дырявое одеяло. Над кроватью висело старое пальто, которое по ночам, вероятно, тоже служило одеялом, потому что на нем остались стебли соломы.
Человек, склонившийся над ящиком, закончил прием сообщений. Медленным движением он снял наушники. Тихо щелкнул черный выключатель, как будто в лесу кто-то наступил на сухую веточку. Потом с улыбкой, которая понравилась Йожо еще при первой встрече, обернулся к отцу и сыну Хорватам.
— Добрый вечер, Никита Владимирович, — первым нарушил молчание отец.
— Здравствуйте, — ответил Никита.
— Я привел к тебе моего сына. Он уже сон потерял от любопытства. Ну, думаю, пусть все узнает… Так будет лучше. А то вдруг по неведению сделает какую-нибудь глупость.
— Да ведь мы уже знакомы, — сказал Никита и подал мальчику руку. — Здравствуй, голубчик!..
Лицо Никиты стало серьезным. Он обратился к отцу Йожо:
— Тех пятерых я позвал сюда, во «Взрыв». У них много оружия… Правда, они пробудут здесь лишь день, а то и меньше. Но оружие мы спрячем. А потом они пойдут туда, куда направлены.
Хорват кивнул и добавил:
— Йожо нашел парашют одного из них. Неподалеку, на Буковинке. — Потом перевел разговор: — А когда их ждать?
— Завтра вечером, когда стемнеет.
Никита Владимирович вытащил из кармана пальто, висевшего над кроватью, кожаный кисет с табаком. Из заднего кармана брюк достал сложенную газету и оторвал от нее маленький четырехугольник. Завернул в него табак. Получилась большая папироса. Потом предложил кисет и газету Хорвату.
— Я курю наши… У тебя табак слишком крепкий, в прошлый раз у меня всю ночь першило в горле, — с улыбкой ответил Хорват.
Никита рассмеялся:
— Ничего, Андрей, привыкнешь к нашему табаку!
Они вышли из подвала, где пахло сыростью, и сели на недостроенную перегородку. Здесь легче дышалось, ветер доносил сюда запахи леса. Никита держал папиросу так ловко, что огня вообще не было видно. Лишь когда он затягивался, огонек слегка поблескивал между пальцами, и только.
Довольно долго сидели молча: огонек — тьма, огонек — тьма. Но Йожо казалось, что отец с Никитой между собой разговаривают. Говорят о чем-то необыкновенном, но не словами, а иначе, как будто между ними проскакивают искры. Он был взволнован. Всматривался в темноту и скопления звезд на востоке. Ему так хотелось узнать, о чем отец с Никитой беседуют, но они молчали. «Может, они не хотят говорить при мне?» Эта мысль прожгла Йожо как огнем. Ведь отец только что сказал: «Пусть все знает», а теперь они, как немые скалы, — ни звука.
Молчание наконец нарушил Хорват.
— Скучно так одному, правда, Никита? — спросил он шепотом.
— Ничего, выдержу, не к такому привык, — ответил Никита весело, и папироса на миг осветила его лицо.
— Теперь уже недолго, — сказал отец. — Скоро выйдешь отсюда, братец, и еще повоюешь.
Никита Владимирович приглушенно засмеялся.
— За меня не бойся, Андрей, ведь и это кто-то должен делать, правда?
И снова наступила тишина. Такая тишина, что зазвенело в ушах. Огонек — тьма, огонек — тьма. Наконец Никита докурил, погасил окурок о подошву и растер его пальцами в пыль. Где-то далеко захрипел паровоз, и снова стало тихо. Йожо так хотел спросить у Никиты о многом, но не решался. Не решался нарушить ночную тишину, боялся, что его голос будет далеко слышен.
— Я только по вечерам могу к тебе приходить, — сказал Хорват. — Но вот Йожо…
Тут Йожо не выдержал: наконец речь зашла о нем.
— Я буду приходить, когда захотите, — сказал он с готовностью. — Как только каникулы начнутся, я смогу здесь быть по целым дням. И завтра у нас не будет занятий.
Йожо был счастлив. Он сможет находиться рядом с человеком, которого сбросили на парашюте. Он узнает от него много интересного о войне: кто знает об этом больше, чем Никита, принимавший участие в стольких боях!
— Я с самого утра приду, — почти крикнул Йожо от радости.
— Тише! — одернул его отец.
— Приходи. — Никита Владимирович похлопал Йожо по плечу. — Веселее будет, время быстрей пробежит. — И добавил серьезно: — Но, смотри, поосторожнее!
На другой день Йожо встал раньше, чем всегда. Быстро умылся и оделся, наспех поел.
— Ведь ты сегодня в школу не идешь, — сказала мать удивленно, — отчего же ты так спешишь?
— Надо, — стал объяснять мальчик второпях. — Я иду к Никите, мама. Мне хочется его о многом расспросить. Наверное, и до вечера не успеем…
— А отец… разрешил?
— Разрешил… Сам сказал…
— Ну хорошо, Йожко. Только будь осторожен. Ты ведь знаешь: никто не должен знать, что, кроме нас, еще кто-то живёт во «Взрыве». Не то беда.
— Знаю, мама, знаю. И отец мне наказывал.
— Ну тогда ладно, — успокоилась Хорватова и продолжала свою работу: она перебирала на столе сухую фасоль, на обед будет похлебка.
Йожо вышел из дома и огляделся по сторонам. В ноле никого: слишком рано. А от села сюда далеко. Даже на шоссе не видно ни живой души.
Только убедившись, что никто его не видит, он не спеша направился к «шестерке».
Никита как раз допивал холодный черный кофе с хлебом, которые вчера принес отец. У Хорватов не хватало денег, и поэтому кофе был почти без сахара. Но Никите на войне доставалось несладко, и в еде он был не переборчив.
— Доброе утро, — поздоровался Йожо, спустившись по ступенькам в подвал.
— Привет, — кивнул Никита, дожевывая кусок хлеба. — Ты, видать, торопился. Ну-ка садись, поешь.
Йожо присел на топчан, но к хлебу не притронулся. Он уже завтракал и ни за что на свете не станет есть хлеб Никиты. Скорее принесет ему свой.
Пока Никита ел, мальчик внимательно его разглядывал. Вчера вечером было темно, а при первой встрече Йожо так волновался, что не сумел рассмотреть как следует его лицо.
Закончив есть, Никита молча встал и вытащил из-под ящика рацию с наушниками.
Посмотрел, улыбаясь, на мальчика, подмигнул и сказал:
— Ты посиди, голубчик, а я послушаю… Заранее трудно сказать, что поймаешь: может, наших, а может, и врагов. Но пропускать приказы или важные сообщения нельзя.
В подвале стало тихо, слышно было только негромкое пощелкивание ручек передатчика.
Послушав некоторое время, Никита снял наушники.
— Ничего. Словно и войны нет.
Йожо заерзал на топчане. Он явно хотел о чем-то спросить, но никак не решался.
— Дядя Никита, а вы во многих боях участвовали?.. Расскажите, пожалуйста, что-нибудь об этом.
Никита засмеялся:
— Знаешь что, Йозеф, давай будем друзьями. Согласен?.. — И он подал мальчику руку как ровня.
Йожо это польстило. Вот бы Габо рассказать, какой у него взрослый друг!.. Тот бы лопнул от зависти. Он крепко пожал протянутую руку.
— А у нас друзья говорят друг другу «ты». А ну-ка, смелее! — сказал Никита и продолжал: — Знаешь, братец, не люблю я о себе рассказывать. Я выполнял свой долг, вот и все. — Никита поднял брови, но тут же лицо его прояснилось: — Да что поделаешь! Раз тебе интересно, так и быть — расскажу. Все равно ведь не отстанешь.
Никита встал и зашагал по подвалу. Земля под ногами приглушала его шаги, словно он ходил по толстому ковру. Йожо показалось, что он колеблется и не знает, с чего начать.
— Лучше всего будет начать от Адама, — улыбнулся Никита одними глазами. — Родился я на Украине, но уже давно оттуда уехал. Еще мальчишкой, таким, как ты, после семилетки я попал на Урал в промышленный район. Хотел стать конструктором и поступил в металлургический техникум. Днем работал на заводе, а по вечерам учился. Если бы ты видел заводы в Магнитогорске, у тебя бы дух захватило! Сплошь домны, трубы, цеха… Целый город из железа и стали…
Йожо сидел не шелохнувшись.
— На нашем заводе-гиганте я научился многому. Мы выпускали тракторы, комбайны, краны, экскаваторы и многое другое. Там я провел несколько лет, пока не кончил техникум. Это было чудесное время. Я мечтал, что со временем изобрету какую-нибудь умную машину. Но как только я закончил техникум, завод решил послать меня в Москву, в институт. Сначала я злился, говорил, что учебой сыт по горло, но потом был рад. Вот это город так город наша Москва! Целых три года учился я в институте, старался узнать как можно больше. Оставалось уже немного времени до возвращения на завод, как вдруг разразилась война! И, отложив книги, я пошел добровольцем в армию, защищать свою Родину. Вместо диплома инженера получил военный билет. Нелегко мне было, но я думал: если вернусь, закончу институт.
Я надел гимнастерку. Стал красноармейцем. Как миллионы таких же, как и я, людей от Украины до Владивостока, от Крыма до самого Кольского полуострова…
Никита говорил так увлеченно — и при этом помогал себе руками и мимикой, — что Йожо затаил дыхание, забыл обо всем на свете. С каждым словом у мальчика росло уважение к этому человеку, который шагал по подвалу от стены к стене, как бы измеряя шагами свою трудную жизнь.
— Сначала фашисты разоряли наш край. Горели села, бомбы падали на наши прекрасные города. И мою родную Украину захватили. Враг стоял под Москвой, дошел до берегов Волги. Но мы боролись, потому что знали, что боремся за правое дело. Боролись и знали, что должны победить. Сколько людей погибло в этих боях!..
Лицо парашютиста было как раскрытая книга. Все его чувства отражались на нем. Глаза пылали огнем, щеки горели, стал заметнее шрам на лбу.
Никита передохнул.
— Теперь все уже изменилось. Враг бежит, красноармейцы побеждают. И мы пришли сюда, чтобы помочь и вам освободиться. Ваш враг — это и наш враг.
Он умолк, но продолжал мерить длинными шагами подвал.
— Ты во многих боях участвовал? — не отставал Йожо.
Никита засмеялся.
— Я сражался всегда — и когда отступал, и когда преследовал врага. Терпел голод и холод во вражеском тылу. Вот здесь, — он указал на красный шрам над переносицей, — была глубокая рана. Но рана зажила, и я продолжал сражаться. А однажды пришел приказ: прыгнуть с парашютом над фатранскими лесами, и я прыгнул. Теперь я тоже сражаюсь, но иначе: сижу здесь, в этой дыре, и помогаю уничтожать врага с помощью этого маленького ящичка. — При этом он указал на рацию, разложенную на ящике-столе.
— А награды у тебя есть?
— Есть, но они остались на родине, — ответил Никита. — Орден Красной Звезды я получил под Харьковом… А орден Красного Знамени мне вручал сам генерал.
— Ты настоящий герой, Никита.
— Да что ты, что ты! — засмеялся тот. — Какой я герой! У нас таких героев хоть пруд пруди.
Никита снова засмеялся, и смех его заполнил весь небольшой подвал. А сам Никита в глазах Йожо все рос и рос и становился таким большим, какими могут быть только бесстрашные герои.
Вечером с Буковинки спустились пятеро парашютистов, о которых Никита сообщил накануне. Они пришли тихо, как тени.
Никита, Хорват и Йожо ожидали их на опушке, где ограда завода примыкала к полевой дороге.
Заросли стояли перед ними черной стеной. Их окружала тьма. Лишь узкий серн луны висел над вершиной горы. Пока ждали, Хорват объяснял, куда будут прятать сброшенное парашютистами оружие.
— В «тройке», — так называл отец помещение в конце двора, которое было поменьше остальных, — есть бетонированная яма. Не знаю, для чего она была вырыта, но нам теперь прекрасно подойдет. Она сухая и закрывается бетонной крышкой, которую не отличить от плит пола. В этой яме поместится много оружия.
Никита кивал в знак согласия. Вокруг стояла тишина, и говорить приходилось шепотом. Правда, мимо «Взрыва» ночью вряд ли кто-нибудь ходил, но Никита был человек осторожный.
Они сидели, пригнувшись, у кирпичного забора, который тянулся вдоль всего завода. Ночь была ясная и теплая. От тихого ветерка мягко шелестели листья деревьев. С Буковинки доносился терпкий лесной запах.
Никита хотел было что-то сказать Хорвату, но вдруг насторожился:
— Кто-то идет!
И сразу темная стена кустов раскрылась, как занавес. Из тьмы леса вынырнул человек с автоматом в руках.
Через мгновение Никита произнес:
— Сергей!
Неподвижная фигура шевельнулась и ответила:
— Я!
— Наши! — крикнул Никита и первый вскочил на ноги.
За ним и оба Хорвата.
Никита подбежал к незнакомцу, стал его обнимать и целовать. Из зарослей вышли остальные четверо. Йожо растерянно стоял в стороне, не зная, что делать. Внезапное и незаметное появление парашютистов поразило его. Ни одна веточка не треснула, ни один листок не шелохнулся.
— А ты поздоровался с ними? — спросил отец.
Тогда мальчик осмелел и тоже стал здороваться с солдатами. Они дружески похлопывали его по спине, как старого знакомого.
— Есть хотите? — спросил Никита новых друзей.
— Сначала сходим за оружием, — сказал тот, который вышел из зарослей первым. — Тут полчаса ходу.
Хорват нарезал хлеб и подал каждому по ломтю, чтобы они подкрепились по дороге. В предрассветной тьме мальчику удалось рассмотреть парашютистов. Они были в ватниках, серых штанах и сапогах, в шапках-ушанках.
Пошли по просеке, которая вела прямо на гребень Буковинки. По дороге с аппетитом уплетали кисловатый хлеб и рассказывали о себе. Больше всех говорил тот высокий, который первым вышел на дорогу. Из его рассказа стало ясно, что он командир пятерки.
— Чтобы вы знали нас и не путали… Это — Володя, сержант, а рядом с ним Гаврик. Он у нас старшина. Днем вы увидите, какой он рыжий…
Послышался тихий смех приятелей Гаврика. Высокий продолжал:
— А эти двое — близнецы: Василий и Алексей. Они добровольцы.
Командир умолк.
— Ты назвал нам всех, кроме себя. Язык у тебя отнялся, что ли? — пошутил Никита.
— И правда, как только дело доходит до него, он тут же немеет, — рассмеялся Гаврик. — Это — капитан Борис Каменский, наш командир.
Йожо внимательно слушал. Говорили кто по-словацки, кто по-русски. Но хотя речь парашютистов была непривычной и отличалась от украинского языка Никиты, к которому мальчик уже привык, он понимал довольно хорошо.
Они быстро шли вверх по крутому склону. Так быстро, что им стало жарко. Шаги заглушал мягкий покров травы и мха. И только если ботинок или сапог попадал на сухую ветку, раздавался громкий треск.
Перевалили через гребень Буковинки. Капитан Каменский вел их так уверенно, как будто ходил здесь с самого детства, а не был сброшен в этот край с парашютом несколько часов назад. Он привел группу к кустарнику, над которым возвышался старый развесистый бук. Это место невозможно было спутать с другим.
— Пришли, — остановился капитан и перевел дыхание.
Его товарищи стали вытаскивать из кустов большие холщовые мешки. Один мешок с трудом тащили четверо.
Пять объемистых мешков положили в ряд на траве. Рыжий старшина сказал:
— Ну и потрудились же мы, пока их сюда таскали. Они ведь упали в разных местах — целый день пришлось провозиться.
— Надо было оставить их там, где упали. Мы бы общими силами… — вскользь заметил Хорват.
— Э, нет! — вмешался капитан Каменский. — У нас в этом деле опыт… По лесам шатаются разные люди. Увидят подозрительные мешки — и бегом в село, прямо в жандармский участок.
Алексей вытащил из футляра на поясе нож и одним махом разрезал веревки на мешке. Йожо сгорал от нетерпения: что же там? Долго ждать не пришлось. Быстро отгребли сено, которым было переложено оружие, и на траве стала расти гора автоматов, винтовок, обойм и холщовых мешочков с патронами. Капитан стал распределять оружие: каждому по два автомата и по две винтовки, по две обоймы и по два мешочка с патронами.
Дошла очередь и до Йожо.
Капитан протянул ему один автомат, винтовку, обойму и мешочек.
— Мне дайте сколько и всем, — запротестовал мальчик.
— Не донесешь, — покачал головой Никита.
— Дайте… сами увидите!
— Ну, если он хочет, добавь ему еще обойму и патроны, — вступился за сына Хорват.
— И винтовку добавьте, — попросил Йожо.
— Ну и упрямец, — покачал головой капитан. Но смелость мальчика и его уверенность в своих силах понравились ему, и он добавил винтовку, а потом похлопал Йожо по плечу.
Взвалив на себя поклажу, они двинулись в долину.
По пути груз как будто отяжелел. Особенно чувствовал это Йожо. Но мальчик упрямо старался думать о чем-нибудь другом.
— Никита! — окликнул он.
— Ну что… тяжело уже стало? — спросил полушутя, полусерьезно Никита.
— Да нет, — не сдавался мальчик, — я о другом…
— Ну говори!
— А правда, что эти автоматы делают сто выстрелов сразу?
— Кто тебе сказал? — рассмеялся Никита.
— На кирпичном заводе есть один, он был солдатом на Восточном фронте… Взрывом гранаты его ранило в ногу, и он вернулся домой. Это он Габо рассказывал. Знаешь Габо? Это мой друг. Говорил, что русские автоматы — отличная штука. Нажмешь курок — сто выстрелов сразу.
Никита вполголоса ответил:
— Да, братец, штука отличная. Сам увидишь. А от семидесяти до ста не так уж далеко.
— Значит, семьдесят? — обрадовался мальчик.
— А посмотрел бы ты на «катюши»! — похвастался Никита. — Вот это да!..
Йожо совсем забыл о грузе. Ему казалось, что он идет налегке. Он жалел только об одном: что Габо его не видит. Автомат, оружие. И только потом почувствовал, что обоймы и тяжелые патроны порядком оттягивают ему руки. Но к тому времени они уже приближались к «Взрыву».
Оружие и боеприпасы складывали в бетонированную яму в «тройке». В ту ночь им пришлось еще четыре раза возвращаться на Буковинку, чтобы до конца опорожнить большие мешки. Правда, Йожо отец отправил спать. Как мальчик ни просил, отец не разрешил остаться:
— Завтра в школу, выспаться надо!
Когда Йожо на другой день вернулся из школы, в «шестерке» он нашел только Никиту. Сидя на недостроенной стенке, он осматривал окрестности и огрызком карандаша рисовал на листе бумаги кривые и прямые линии — то тонкие, то потолще. Когда мальчик пришел, Никита сложил бумагу и сунул ее в боковой карман.
— Здравствуй, Йозеф, — сказал он приветливо.
— Здравствуй, — ответил ему в тон Йожо и при этом приложил руку к виску, отдавая честь, как это делал Никита. За эти несколько дней он привык к этому настолько, что в школе чуть не поздоровался так со своими одноклассниками.
— Ты один, Никита? — спросил он.
— Как видишь… А кто тут еще может быть?
— Ну, те, что вчера. Капитан Каменский, Гаврик… — пояснил Йожо свой вопрос.
— О, они уже за горами за долами! — засмеялся Никита и стал свертывать папиросу. — Что им здесь делать? Переночевали, перекусили и отправились, куда им было велено.
— А куда они пошли? — спросил мальчик разочарованно.
— Помогать вашим людям организовывать партизанские отряды в горах.
Йожо задумался.
Это, должно быть, отличный план, раз в нем все предусмотрено: туда передатчик, в другое место опытных борцов, которые могут дать совет. И все идет как по маслу.
Он никак не мог себе представить, как можно на таком расстоянии, в тылу врага руководить деятельностью стольких людей. Поэтому он спросил у Никиты:
— Каким образом ваши командиры, которые никогда у нас не были, знают обо всем и могут решить, что надо делать?
— Знаешь, твой вопрос не прост! — ответил Никита. — Ладно, расскажу тебе, но… — Он предостерегающе приложил указательный палец к губам, что означало: никому об этом ни звука!
— Да чтоб мне провалиться, если… — заверил мальчик.
— Вот так… Ты, возможно, знаешь, что много твоих земляков находится у нас.
— У вас? — вырвалось у Йожо невольно. Можно было не спрашивать, потому что в этот момент Йожо вспомнил разговор отца с матерью о брате Кароле.
— Да, — подтвердил Никита. — Они перешли к нам еще перед войной или сейчас на фронте. От них-то мы и узнаём многое. Но есть и другой путь. Представь себе цепочку людей, а в конце этой цепочки твой отец и я с моим передатчиком.
— Ну и глупый же я! — хлопнул Йожо себя по лбу. — Как все просто.
Да, теперь Йожо понял всё. Понял, что делает здесь Никита, почему он скрывается, какие сообщения передает и принимает.
— Мой передатчик не единственный… Но хватит, этого тебе знать не надо, — тут же добавил Никита.
Потом перевел разговор на другое. Спросил, улыбаясь:
— А что вам в школе говорят о войне?.. И о нас?
— Что говорят?.. — протянул Йожо, как будто размышляя. — Наш учитель Шимак о войне рассказывает мало. О вас, русских, он просто не может говорить: ведь в классе разные ученики, и такие, как Мишо Волавец… А о тех, с черепами на фуражках, он говорить не хочет. Но я знаю, что он их ненавидит. Однажды я помогал ему в кабинете географии. Из окна было видно, как по железной дороге проходил воинский эшелон. Он сказал: «Чтоб их черт побрал. Расползлись по всей стране».
— Ваш учитель, видать, человек хороший, — сказал Никита.
— Хороший, и мы все его любим, — кивнул Йожо. — Он и здесь бывает. Ты, наверное, его увидишь.
…Дня через два или три вечером во «Взрыве» стали собираться знакомые рабочие и люди из села. Йожо разглядел в полумраке отца Габо Ганзелика, кирпичника Кудельку, учителя Шимака и вахтера с кирпичного завода Грегору, у которого вместо левой руки был деревянный протез в черной рваной рукавице.
«Революционный национальный комитет собирается… Цепочка людей… Это и есть звенья той длинной цепочки, о которой говорил Никита», — думал мальчик.
Но больше никого из пришедших в тот вечер во «Взрыв» он не видел. Отец выставил его на кухню:
— Не подсматривай, сынок!
Значит, сегодня отец не хочет, чтобы сын вмешивался в его дела. Йожо волей-неволей пришлось уйти на кухню. Он сел на скамейку и стал учить уроки.
После тайной сходки во «Взрыве» несколько дней было тихо. Жизнь на недостроенном заводе текла по-старому. Никита передавал сообщения, принимал приказы и через Хорвата доводил их до сведения остальных.
Но все-таки что-то изменилось. Йожо не ходил в школу. Стояло жаркое лето. Начались каникулы. Мальчик думал, что отец отведет его на деревообделочную фабрику. Раньше он собирался так сделать. Но отец сказал: «Оставайся-ка ты дома! Не знаю, удастся ли тебе отдохнуть в эти каникулы. Времена теперь смутные… Маме помогай!..»
И мальчик помогал на кухне, как и все предыдущие годы. Каникулы у Йожо никогда не бывали совсем беззаботными, как, например, у Мишо Волавца. Тому даже завтрак горничная в постель приносила. По крайней мере перед одноклассниками Мишо этим хвастался, хотел, чтоб ему завидовали. Но дети не любили Мишо и не дружили с ним.
Рассказы Мишо о горничной и завтраке в постели даром не прошли. Габо Ганзелик спросил, похихикивая, как он только один умеет: может, горничная Жофа чешет ему пятки? Ребята громко расхохотались. Куда только девалась его важность! Всем пришлось по душе поражение избалованного сынка. С тех пор его стали упорно дразнить «Соломенной куклой». А Габо к этому добавил прозвище «Паршивая овца»…
Йожо и не надеялся лентяйничать все каникулы. В первый же день мать с облегчением сказала:
— Вот хорошо, что ты дома побудешь. Хоть поможешь мне немного.
И мальчик колол дрова, носил их на кухню, следил, чтобы ведра для воды всегда стояли полные. Если маме нужно было что-то купить, он бегал в село в магазин. Тогда он брал с собой и Грома.
Когда Йожо бывал свободен, он проскальзывал в «шестерку». Но приходилось быть очень осторожным. На полях вокруг постоянно копошились люди: созрела рожь и косари работали то на одной, то на другой полоске.
Раза два Йожо с Габо и Веркой ходил по грибы. Однажды Габриель уговорил его половить раков в речушке за глинищем. Но несмотря на все эти развлечения, он все время думал о Никите.
Хорват возвращался с работы, когда солнце заходило за вершину Голе. И, поужинав, всегда шел в укрытие к Никите.
Но этот распорядок был вдруг грубо и насильственно нарушен.
Это случилось рано утром. Отец уже собирался на фабрику, на плите закипала вода для чая, как неожиданно его чуткий слух уловил звук моторов. Автомашины по шоссе ходили непрестанно. И шум моторов никого не удивлял.
Но вдруг звук моторов умолк. Наступила тишина, словно кто-то острым ножом перерезал натянутую веревку. И именно это показалось странным. Почему машины остановились как раз возле «Взрыва»? Ведь прежде такого не бывало.
Хорват спокойно бросил в кипящую воду горсть липового цвета и выглянул в окно, как будто интересуясь погодой. На шоссе он увидел три легковых автомашины, из которых выходили люди в гражданском и в военной форме.
Что это может быть?
Если они хотят идти сюда, то почему остановились на шоссе? Они хотят остаться незамеченными, не иначе, и не учитывают, что в утренней тишине моторы слышны далеко.
Хорват почувствовал приближение опасности. Он вбежал в комнату и стал будить жену:
— Вставай! Скорее! Я… может быть, нам придется на время расстаться.
Потом подошел к окну и распахнул его. Окно выходило в сторону Буковинки. Хорват резко повернулся к жене. Она спустила босые ноги с постели да так и осталась сидеть, все еще не понимая, в чем дело. Хорват обеими руками взял ее за голову, отбросил растрепанные волосы со лба и поцеловал.
— Никита пусть ждет на месте! — бросил он как бы между прочим, задержался взглядом на спящих детях, потом перепрыгнул через подоконник и исчез.
Йожо, зажмурившись, наблюдал за происходящим. Он проснулся сразу, как только отец вошел в комнату. Но притворился спящим.
Хорват побежал в сторону Буковинки. Он бежал так, чтобы постройки скрывали его от глаз людей, вышедших из автомобилей.
Тем временем сыщики и жандармы направились к дому Хорвата. С ними человек, по виду отличавшийся от этих хорошо одетых людей.
На нем был рваный пиджак, а левая рука бессильно свисала вдоль тела. Он шел раскачивающейся походкой, сгорбившись, низко опустив голову, так что поля засаленной шляпы совсем закрывали его лицо.
Подошли к дому Хорвата. Гром сразу же учуял нежданных гостей, хотя его будка находилась на противоположном конце двора. Словно почувствовав опасность для своего хозяина, он стал отчаянно лаять и рваться с цепи. Цепь звенела.
Незваные гости забарабанили в серые, растрескавшиеся двери.
В доме было тихо. На стук никто не отозвался.
Жандарм опять стал стучать кулаком в ветхую дверь.
И снова ничего.
— Именем закона откройте! — взвизгнул комиссар полиции с отвислым животом и густыми черными усами, концы которых лезли в рот.
Тишина…
— Взламывайте дверь! — послышался грубый голос из группы, ожидающей за широкой спиной комиссара полиции.
Комиссар резко нажал на медную ручку двери. Дверь сама отворилась.
— Не заперто, — оглянулся комиссар с победоносной усмешкой на жирном лице. — Представьте себе, не заперто, — и вошел в дом.
За ним двинулись остальные, подталкивая вперед человека с деревянной рукой.
Хорватова ждала их посреди комнаты босая. Она едва успела натянуть юбку и торопливо застегивала блузку. Волосы в беспорядке рассыпались по плечам.
Пришедшие не поздоровались.
Не поздоровалась и она с ними. Это ее жилище, и в своем доме она никому кланяться не будет. Гордо выпрямившись, она ожидала первого выпада, сама не понимая, откуда вдруг у нее взялись силы.
— Мы пришли поговорить с вашим мужем, — сказал человек с черными усами и большим животом.
— А что?.. — спросила мать Йожо. — Что вам от него нужно?
Комиссар отвернул лацкан пальто и показал маленький блестящий значок. Хорватова не видела, что изображено на этом значке, не знала, что это за знак, но догадалась.
— Где ваш муж? — настойчиво спросил второй.
— Ушел на работу.
Пришедшие переглянулись. Кто-то из них толкнул вперед человека с деревянной рукой. Лишь тогда Хорватова его узнала и вскрикнула испуганно и удивленно:
— Грегора?
То, что она увидела Грегору среди этих людей, в первый момент сразило ее. Ведь старый вахтер был членом революционного комитета и обо всем знает. Обо всем! И об остальных членах, и о Никите. Боже правый, может быть, это конец? Ведь не так давно ее муж сказал, когда Грегору собирались принимать в комитет, что боится его болтливости. И все-таки его приняли. Правда, никогда о нем ничего плохого не говорили, разве только, что иногда выпьет лишнее. Выпьет и кудахтает, как курица. А теперь… Грегора — предатель?.. Ей не хотелось в это верить. Может, он случайно оказался в ловушке… Она старалась не проявить своего волнения и мучительно обдумывала, как себя вести. Что они знают?.. Имеет ли смысл обманывать?.. Ну ладно, решила она вдруг. Будь что будет, она не знает ни о чем!
На ее возглас Грегора еще ниже опустил голову.
Толстяк сыщик поторопился задать следующий вопрос:
— Как же мог ваш муж уйти, если мы его не встретили?
— Он ходит не по шоссе, а по проселку вдоль Буковинки.
— Ах вот как!.. А почему именно вдоль Буковинки? Так ближе, что ли? — поинтересовался невысокий жандарм.
— Он к этой дороге привык. Ну… и это ничуть не дальше.
Усатый послал двух своих помощников на дорогу под Буковинку. Если Хорвата не догонят, пусть идут прямо на «Holzindustrie A. G.».
— Задача ясна? — громко закончил комиссар.
— На машине мы бы его в два счета догнали, — сказал один из посланных. — На сто процентов… — Ему не хотелось сбивать ноги на ухабистой, пыльной проселочной дороге.
— Пойдете пешком, — повторил свое решение комиссар. — Дорога плохая…
Два молодых сыщика ушли недовольные.
— А мы тут пока побеседуем и поглядим дом ваш, — елейным голосом сказал комиссар Хорватовой. — Значит, здесь собирается ваш знаменитый революционный комитет, пани Хорватова?
— Знать ничего не знаю. У меня работы по горло. Ничего не знаю, — ответила Хорватова уверенным тоном.
— А что скажете на это вы, Грегора? — обратился комиссар к человеку с деревянной рукой.
— Говорите! — Жандарм подтолкнул Грегору вперед.
— Я… я… пан комиссар… не знаю… ей-богу… — стал заикаться вахтер с кирпичного завода.
Поведение Грегоры означало, что он в этом не замешан. «Но кто же тогда?..» — ломала голову Хорватова.
— Странно… Почему-то у вас язык заплетается, Грегора, — усмехнулся комиссар. — Ну-ка, осмотрите все повнимательнее.
Начался обыск. Шкаф, стол, полка для посуды — ничто не укрылось от колючих глаз сыщиков. Когда комиссар стал выбрасывать из шкафа одежду и белье, Хорватова не выдержала, подбежала, оттолкнула его от шкафа и крикнула:
— Не швыряйте, не вы складывали!
Комиссар взмахнул короткой, толстой рукой.
Но не ударил.
Йожо наблюдал затаив дыхание. Он восхищался тем, как смело защищается его мать. До сих пор ему казалось, что лучше не обращать на себя внимания. Поэтому он притворялся спящим. Но, увидев, что толстяк хочет ударить мать, выпрыгнул из постели и, как был, в коротких заплатанных подштанниках и разорванной рубахе, подбежал к ней и, крепко обняв, закричал:
— Не дам маму бить! Не дам! Что вам здесь надо?
Сыщики на миг остановились. Первым опомнился комиссар:
— А ну-ка, парень, полезай назад в постель! Не вмешивайся в наше служебное дело, не то выпорю.
Его толстое лицо налилось кровью.
— Не имеете права бить! — крикнул Йожо, не отпуская мать.
— Сопляк! — разозлился комиссар и снова стал ворошить содержимое шкафа.
Мать стояла неподвижно, и по бледным щекам ее стекали слезы. Она не проронила ни слова, ни один мускул не дрогнул на ее лице.
Жандарм, обыскивавший кухню, тихо свистнул.
Комиссар поднял голову, заглянул в открытую дверь кухни, потом подбежал к жандарму. Тот с торжествующим видом держал в руках две или три брошюры.
— Что вы там нашли? — спросил комиссар. Он выхватил брошюрки из рук жандарма и стал листать их, бормоча себе под нос: — А, тут есть читатели Маркса. Ага, и большевистский «Глас люду». — Лицо комиссара просияло. — Значит, все-таки мы напали на след.
— Ничего не знаю, — твердила свое мать Йожо. Она была бледнее обычного. — А читать каждый может то, что ему нравится.
— Ошибаетесь, милая, ошибаетесь, — сказал комиссар тем же слащавым, елейным тоном. — Такую литературу, — он хлопнул толстой ладонью по брошюрам, — мы конфискуем. Ведь это читают только коммунисты… Лично вы, конечно, таких глупостей не читаете, — комиссар с улыбкой наклонился к Хорватовой, — а за своего мужа вы не в ответе. Но в одном вы могли бы нам помочь… — Он сделал умышленно длинную паузу. — Помогите нам его найти.
Йожо, все еще обнимавший мать, чувствовал, как она вся дрожит. Ему казалось, что она вот-вот вырвется и бросится на комиссара. Но это был лишь миг. Она провела рукой по лбу и через силу проговорила:
— Он ушел на работу. Ничего мне не сказал. Но если бы я даже знала, где он, я бы все равно вам не сказала.
— Вы играете с огнем, — погрозил комиссар найденными брошюрами. — Придется поискать и в других зданиях завода. — Он внимательно посмотрел на мать и сына. Хотел увидеть, какое впечатление произведут его слова. Но Йожо смотрел в другую сторону, и комиссар не заметил, как он побледнел, а на измученном лице матери он не увидел ничего.
— Пошли! — позвал комиссар полиции своих сообщников.
И они вышли…
Только теперь Хорватова громко зарыдала, так что проснулась крепко спавшая Зузанка. Услышав, что мама плачет, и увидев разбросанные вещи, девочка тоже разревелась.
И Йожо с трудом сдерживал слезы. Но он не дал себе воли. Его теперь мучила лишь одна мысль: «А что, если найдут Никиту…»
Он подскочил к стулу, на котором висела его одежда, и стал быстро одеваться, обдумывая при этом план действий. Выйти из дома и как-нибудь предупредить Никиту? Или отвлечь сыщиков от «шестерки»?.. Но как это сделать? Как? Как? Как?.. Сколько он ни думал, ясно было одно: любая его попытка лишь привлечет внимание сыщиков к Никите.
Тем временем и Никита заметил опасность. Он тоже услышал шум машин, а потом подозрительное молчание моторов. Никита влез на перегородку и стал смотреть в щель между неоштукатуренными кирпичами.
Сначала он решил скрыться в лесу и переждать опасность там. Но потом раздумал. Его убежище хорошо замаскировано и маловероятно, что его найдут.
Он спустился в подвал, сел на деревянный чурбак у лестницы и положил на колени автомат. «Семьдесят штук… — постучал он по обойме, вспомнив о разговоре с Йожо. — Приходите, попробуйте только!»
Так ожидал он незваных гостей. Его пальцы тихо постукивали по прикладу.
На лице не было никаких признаков волнения.
Сыщики с жандармами осматривали дом за домом. Но их словно подгонял необъяснимый страх, и осмотр шел не очень тщательно. В каждый дом они входили с револьверами в руках, словно внутри их действительно ожидала большая опасность. Да, у страха глаза велики… По дороге они решили, что первым должен входить Грегора. Они толкали его перед собой, и он шел, равнодушный ко всему, с трудом переставляя ноги.
Когда вошли в «шестерку», комиссар неуверенно проговорил:
— Или во «Взрыве» ничего нет, или это стреляные воробьи, черт бы их побрал!
Никто ему не ответил. Они осмотрели голые стены, скользнули взглядом по недостроенной перегородке и собрались уходить.
Эти минуты показались Йожо вечностью. Перед своим мысленным взором он видел то Никиту, то яму с оружием. Отец залил тайник цементом, и он совершенно слился с бетонным полом, но стоит чуть сильнее наступить на крышку, и звук выдаст тайник.
К счастью, осмотр «Взрыва» прошел благополучно и для Никиты, и для склада оружия.
Хорват сразу понял, кто пожаловал к нему рано утром. Бывало, что и по ночам к нему являлись люди. Но те приходили не с шоссе, а с Буковинки, появлялись не с шумом машин, а ползком, тихо, как лесные звери. Да, сомнений быть не могло. И у Хорвата их не было. К приходу этих людей он был готов давно.
Добравшись до густых зарослей Буковинки, он остановился и перевел дыхание. Убегая, он ждал, что за его спиной прозвучит выстрел и он может замертво упасть в траву. Если бы его заметили, то, конечно, стреляли бы ему вслед. Хорват знал, что в эти минуты жизнь его висит на волоске, и поэтому бежал не оглядываясь.
В зарослях он почувствовал себя в большей безопасности.
«Домой я уже вернуться не смогу. — Это было ему совершенно ясно. — Только бы с женой и детьми ничего не случилось. И чтобы Никиту не нашли!.. Нет, Никита не даст себя схватить. Он парень стойкий… Надо будет поскорее забрать его в лес. Но прежде необходимо выяснить, что с комитетом».
В траве он увидел высокий щавель, наклонился, сорвал листок и стал жевать. Кисловатый сок освежил его. Он быстро зашагал по просеке вверх по гребню, стараясь держаться поближе к ее краю, чтобы при малейшей опасности тут же скрыться в зарослях.
На гребне горы Хорват повернул налево. Он спешил. Обойдя село, он повернет назад, к Вагу, перейдет по мосту на другой берег и поднимется по Быстрой долине к Сухому Верху. Там, в овчарне у пастуха Брнчалы, должны были в случае провала собраться все члены комитета. Так они договорились на одном из заседаний.
Увидев мост, Хорват остановился и долго стоял как вкопанный.
— Да, мост уже не перейти, — сказал он вслух, хотя был совершенно один.
На краю моста он увидел двоих. Один был в черной униформе. Гардист[11]. Путь через мост был для Хорвата закрыт.
Опомнившись от неожиданности, Хорват повернулся и быстрым шагом пошел против течения Вага. Прямо перед ним в лучах солнца блестели железные крыши тур янской деревообделочной фабрики, где он уже давно работал. Но с сегодняшнего дня он уже не встанет на свое рабочее место. Ведь там его сразу же схватят. Да, надо во что бы то ни стало попасть на другую сторону Вага. Любой ценой!
Когда он смотрел на турянскую фабрику, разные чувства овладевали им. С одной стороны, он был рад, что больше не будет работать на этот сброд, с другой стороны, жалел, что оставил там товарищей, которые были с ним заодно. «Послушайте, друзья! Я о вас не забуду, не бойтесь, дам вам знать! И тогда мы вместе прогоним этих «сверхчеловеков», снова вернемся на фабрику, и она станет только нашей. Вот когда мы начнем трудиться по-настоящему!»
Но что он стоит здесь? Ведь времени для размышлений нет. Надо переправиться через Ваг, поближе к горам, пока не поздно!
Выше моста река круто сворачивала. В этих местах она текла быстрее, но была мельче.
Хорват решил перейти реку вброд именно здесь.
Вода была теплая. Он не хотел терять времени, поэтому не стал раздеваться, только разулся, связал шнурки и перебросил ботинки через плечо. А одежда по дороге высохнет.
Течение сбивало его с ног, босые ноги скользили по гладким камням, он всеми силами старался удерживать равновесие, чтобы его не унесло. Выйдя на берег, Хорват кинулся по вербняку к шоссе, перебежал дорогу и очутился в густой березовой роще. Здесь он был уже в полной безопасности. Теперь его путь — в глубь старых лесов, в горы, которые, возможно, надолго станут для него родным домом…
Чем дольше он шел, тем привольнее ему становилось. Он нежно поглаживал пестрые стволы березок и вздыхал про себя: «До чего же хороши наши леса!» Потом, сам того не замечая, стал насвистывать какую-то песенку. Важно было лишь одно: он вырвался из рук врагов. Целым и невредимым.
В канавах и рытвинах на крутых склонах Сухого Верха давно исчез снег. В этих местах снег обычно держится почти до половины лета. Но сейчас на косогорах, где растет горная сосна, уже расцвели темно-голубые подснежники, цветы которых так прекрасны, как небо ранним утром. Раскрылись и мохнатые, мясистые листья анемонов.
У подножья Сухого Верха и Магуры течет мелкий, но быстрый ручеек. Стекая в долину, он весело журчит… В этом уголке всегда затишье. Сюда не долетают порывы колючего северного ветра, потому что с северной стороны возвышается каменная громада Сухого Верха. Только зимой с горы спускается снежная лавина и засыпает колибу[12] Брнчалы. Но тогда колиба уже пуста, потому что с наступлением первых признаков зимы бача[13] Брнчала и подпасок спускаются с отарой овец в село…
Сейчас, в разгаре лета, здесь очень оживленно. Овцы пасутся на поросших травой склонах, звенят колокольчики на шеях баранов, а лохматый Бундаш бегает вокруг отары, лает на овец и, если они не слушаются, мягко хватает их зубами за тонкие ноги.
Бача Брнчала как раз отцеживал сыр. Закончив работу, он повесил котел на перекладину над очагом и подбросил в огонь несколько смолистых поленьев.
Сегодня Брнчала не в духе. Глаза его из-под густых бровей так и мечут молнии. Утром его помощник Матуш нашел над овчарней наполовину сожранную овцу-ярку.
— Наверное, медведь забрел, — вслух рассуждал Матуш. — Лиса бы не осмелилась, да и Бундаш не дал бы ей спуску…
— Шел бы, медведище, своей дорогой! — громовым голосом закричал Брнчала. — А не то несдобровать ему, как позапрошлой осенью.
Да, Брнчала мог похвастаться своей силой. Высокий и широкий в плечах, он немного сутулился, и суровая жизнь оставила следы на его лице.
Пастух Матуш поддакивал баче. Не дай бог, если тот разгневается. Ударит, а потом долго будешь ходить сам не свой.
— Конечно, лучше медведю сюда не соваться, назад в берлогу он не попадет! — засмеялся Матуш.
Брнчала выпятил грудь, как борец на ринге, и закричал в сторону отвесных склонов Сухого Верха:
— Если жизнь тебе дорога, медведище, сюда не суйся!..
Эхо с грохотом повторило: «Не суй-ся-а-а!..»
Потом все затихло. Но ненадолго. Откуда-то снизу послышалось слабое:
— Го-го-гооо!
Матуш удивленно посмотрел на бачу. Бача — на Матуша. Потом процедил сквозь зубы:
— Это не эхо, черт возьми! Голову даю на отсечение.
— И верно, — подтвердил Матуш.
— Так что же это такое?
— Человек.
— Человек?
— Выходит, надо ждать гостей, — с уверенностью сказал пастух.
Только Матуш закончил доить, как внизу на полянке показался человек. Брнчала с пастухом уставились на пришедшего.
— Кого это на ночь глядя черти несут? — заворчал бача. Он не любил, когда к нему приходили чужие люди. Среди них попадались такие, что всюду совали нос, брезгливо отщипывали пальцами кусочки сыра и без конца пили жинчицу[14], черпая из котла деревянной ложкой. Поэтому и на незнакомца, который быстрыми шагами направлялся к ним, Брнчала смотрел искоса…
Когда Хорват подошел близко, Брнчала узнал его.
— А тебе чего здесь надо? — удивился он вслух.
Они были почти ровесниками и хорошо знали друг друга. Мальчишками вместе таскали из господского сада яблоки и груши.
— Пришлось уйти из дому, Адам, — наспех объяснил Хорват баче причину своего прихода.
— Пришлось уйти? — повторил бача безучастно. — Пришлось? А от кого, скажи на милость? От кого?..
Здесь, среди природы, эти слова звучали для бачи странно. Здесь не от кого было уходить. Овцы, правда, удирают от зверей, но уже Бундаш, тот ни перед кем не отступит. А его, бачу Брнчалу, и сам медведь не заставит покинуть колибу. Поэтому он никак не мог понять, от кого же Хорват мог удирать.
— Послушай, наступают горячие времена. Фронт приближается. Русские, слава богу, уже под Карпатами. Ну, и ты сам понимаешь, мы не хотим смотреть на все это сложа руки. Опекунов нам больше не надо. Сыты по горло.
Бача не очень хорошо понимал из слов Хорвата, о чем речь, что происходит. Смолоду он был пастухом, потом стал бачей, кормился сыром и утолял жажду жинчицей. Его не очень занимало то, что делается внизу в селе. Для него существовали только овцы, зеленые луга и грозы в горах.
Расспросив у гостя, что нового в долине, Брнчала вдруг заявил:
— Ну, а чем ты будешь здесь заниматься? Я вижу, ты надолго пришел, долго будешь мой хлеб есть. Что же ты собираешься делать? Только полеживать или будет от тебя польза?
Вокруг губ у него собрались лукавые морщинки.
— Буду делать все, что прикажешь. Пасти овец, загонять их… и доить научусь.
— А вот это уж нет, Ондрейко! — замотал головой Брнчала. — Для дойки руки нужны умелые! Вон Матуш у меня уже пятый год, а я только в прошлом году разрешил ему доить. Тонкая работа!
— Тонкая — значит, тонкая. Гнаться за ней не буду. Но вот что я хочу тебе сказать, Адамко… — Лицо Хорвата стало серьезным.
Бача удивленно вскинул веки.
— Может, сегодня, а может, завтра придут и остальные. Ты понимаешь, что я сам тут вряд ли смогу много сделать. Разве что овец буду пасти. А здесь должны собраться все наши люди из революционного комитета.
— Ой-ой-ой-ой! — заохал бача. — Это же целый полк наберется. Тогда уж овцы у меня все останутся целы.
— Как раз теперь, Адамко, как раз теперь-то не останутся. Ведь настоящий мужчина одной жинчицей сыт не будет, ему хороший кусок мяса нужен. А сюда придут настоящие мужчины.
У Брнчалы вытянулось лицо. Но он не сказал ни слова. Да, видно, и вправду другие времена наступили, раз им приходится уходить в горы. Без причины уходить бы не стали. «Что это за порядки? — сказал он сам себе. — Совсем устарели, не мешало бы ввести другие. И несправедливости на свете хоть отбавляй». Вот еще в прошлом году он просил богатых крестьян разрешить ему сшить на зиму тулуп из шкурок их овец, которых он пас. Ему ведь положено, а он ходит в старом, дыра на дыре, вот-вот развалится, достался-то он ему от прежнего бачи. Но они только головами кивали, антихристы… Пришла зима, хозяева обзавелись новыми тулупами, обшитыми цветным шнуром, а Адамко трясся от холода и не мог ни на шаг отойти от печки. А ведь он давно свой тулуп отработал… Ну, теперь пусть гибнут их овцы! Овец богатеев он беречь не станет. Незачем… Не станет — и все тут!
Приняв такое решение, он успокоился и подумал, что Хорват, наверное, голоден.
— Сказать по совести, не сыт, — подтвердил тот. — Не успел даже хлеба кусок сунуть в сумку, так торопился. — Хорват сел на траву и пригорюнился, потому что вспомнил о семье. Как они там? А Никита? Он провел рукой по волосам и поднял голову: — Дай что-нибудь, если есть! Не откажусь и от пареницы[15].
— Ну-ну… Пареницы захотел! Ишь какой! — сделал вид, что сердится. — Свежего сыру неотжатого тебе дам, а не пареницы.
— Я согласен на все, только давай! — торопил голодный гость. — У меня кишки марш играют.
— Ну что ж, тогда пошли в колибу, а то, не ровен час, отдашь богу душу.
Пастух Матуш внимательно их слушал. Это был молодой парнишка, лет восемнадцати, совсем желторотый птенец. Под носом и на щеках у него едва пробивался темный пушок. Ему очень по душе пришлись слова Хорвата. Он тоже понял, что дела скоро примут серьезный оборот…
Сам-то он частенько спускался в село и слышал, как жалуются люди: «Проклятая война, будь проклят и тот, кто ее затеял!»
Матуш сунул в рот два пальца и резко свистнул. Примчался Бундага, вертя пушистым хвостом.
— А у нас гость, Бундаш, — сообщил он псу, словно тот понимал человеческую речь. — Говорит, еще придут… Понимаешь, Бундашик?
Брнчала завел гостя в колибу. Хорват был невысок, но и ему пришлось нагнуться, чтобы войти в сруб. Внутри колибы было темно и тесно. Здесь пахло сыром, смолой и овчинным тулупом.
Бача сразу предостерег гостя:
— Это тебе не господский замок. Наклоняй голову, не то оштепки[16] с жердей посбиваешь.
Хорват посмотрел наверх. На длинных палках были развешаны коричневые сыры. Они аппетитно манили его своими темными, закопченными круглыми бочка́ми.
Бача набрал в черпак жинчицы, настругал в нее сыр, из чугунка достал кусок вареной баранины.
— На, ешь! — предложил он гостю. — Даже король Матей предпочитал такую еду любой другой.
Предложение бачи было простым и доброжелательным. А когда проголодавшийся гость стал с аппетитом есть, бача добавил:
— У Брнчалы не голодают! Чего нет, того нет!
Еще засветло пришли отец Габо, кирпичник Ганзелик, и учитель Шимак. И уже в полной темноте до Сухого Верха добрался железнодорожник Выдра.
Теперь все сидели у весело потрескивавшего костра и рассказывали, как вырвались из лап ищеек. Так они называли сыщиков.
Говорил Шимак:
— Я был в школе. Составлял годовой отчет. Пришел рано, чтобы управиться до жары. Вдруг в кабинет влетела моя хозяйка, тетка Крекачка, с кульком в руке. «Пан учитель, — сказала она, едва переводя дыхание, — дома нас ищут какие-то господа. Я ходила к Воловцу за солью, как вдруг прибежала соседка Гана. Будто бы о вас расспрашивают».
«Какие господа, что еще за господа?» — спросил я ее сердито.
«Ну, чужие, наверное, из города. Говорят, и жандарм с ними».
Мне сразу все стало ясно. Я тут же прервал работу, а тетке Крекачке велел пойти вперед и попросить этих господ минуточку подождать: он, мол, уже идет. «Может, я вас еще по дороге догоню!» — крикнул я ей вдогонку, чтобы и она не почувствовала никакого подвоха.
Но домой не пошел. Кинулся через школьный сад на дорогу, что ведет за гумна на верхний конец, и побежал к кирпичному заводу. По пути решил предупредить Ганзелика, если его еще не схватили.
По рассказу Выдры, и его застали врасплох. Старик Бурда пришел к нему на склад и велел сматывать удочки побыстрее, потому что его ищут. Он тоже не успел попрощаться с женой и детьми.
Бача с пастухом жадно слушали рассказ новых жителей гор. Все им казалось удивительным, как будто из другого мира.
Костер догорал. Языки пламени перестали плясать свой удивительный танец, и только головешки, тлея, мерцали и светились кроваво-красным светом.
— Подбрось! — толкнул Брнчала пастуха.
Матуш подбросил хворосту. Снопы искр взлетали, прыгали в воздухе, как сверкающие светлячки, и гасли. Другие падали в траву и, вспыхивая, догорали.
Сидящие у костра молча следили за игрой огня и искр. Блеск этого естественного фейерверка приковал их внимание.
Когда костер снова разгорелся, Хорват сказал:
— Значит, часть комитета сохранилась. Кого еще не хватает? Один, два… Четырех нет, — посчитал он на пальцах. — Возможно, ночью еще кто-нибудь придет или завтра… А теперь давайте посоветуемся, что делать дальше. Установим связь с селом и с ребятами в окрестных лесных тайниках. Ведь многие в горах ждут только сигнала.
В новой непривычной обстановке эти слова звучали как-то странно. Казалось, они не произвели достаточного впечатления, потому что раздался глубокий вздох.
Шимак кивнул:
— Да, конечно… Ведь мы пришли сюда не для того, чтобы перезимовать, как медведи. Будем организовывать сопротивление отсюда.
— Не так-то это просто, — вздохнул стрелочник Выдра.
— Да, пожалуй, труднее, чем было до сих пор, — согласился Шимак. Пламя разгоревшегося костра временами освещало его лицо, и оно казалось каким-то нереальным. — Труднее, это правда, но дело пойдет, можете не сомневаться! — Голос его звучал уверенно, спокойно. — Ведь не может сделанная нами работа пойти насмарку! Лучше подумаем, с чего начать. Составим план, и по плану… И как можно скорее заберем сюда Никиту, чтобы установить связь с другими штабами в горах.
— Мы его приведем! — заверил Хорват. — И он нам поможет советом.
— А не нашли его там? — засомневался Выдра.
— Не бойся. Он не мальчишка. Свое дело знает! — засмеялся Шимак и носком подвинул тлеющую головешку на середину костра.
Бача поднялся и громко зевнул. Это был знак, что время спать. Он, житель леса, не нуждался в часах. Каждодневный распорядок был у него в крови, и даже ради новых людей он не хотел нарушать этот распорядок.
За Брнчалой поднялись и остальные. Пастух Матуш разбросал костер и башмаком затоптал тлеющие угольки.
Ночь стояла теплая, звездная. Лишь легкий ветерок шелестел в стройных верхушках старых сосен и елей, росших вокруг поляны.
Йожо едва дождался, пока автомашины отъехали. В большом волнении он побежал в тайник к Никите. По дороге подобрал три камешка, чтобы подать Никите знак.
Но камешки не понадобились. Никита сидел на недостроенной стенке и курил толстую самокрутку.
Мальчика поразило спокойствие Никиты. Сам он весь дрожит, а Никита знай себе покуривает. Лицо спокойное, лишь слегка задумчивое.
— Я так за тебя боялся! — сказал Йожо взволнованно.
— Боялся? — улыбнулся Никита. — А чего за меня бояться?
— Ну, а вдруг тебя нашли, — объяснил мальчик.
— Найти, конечно, могли, но их счастье, что не нашли.
— А что бы ты сделал, если бы нашли?
Вопрос мальчика показался видавшему виды солдату очень смешным.
— Да ты совсем зеленый, Йозеф. Я пожал бы им руки и сказал: «Привет!..» Сбегай-ка лучше домой и принеси мне старую газету. Бумага у меня кончилась, не из чего самокрутку свернуть.
В другой раз Йожо мигом принес бы Никите бумагу. Но сейчас даже не пошевельнулся. Только смотрел на него, вытаращив глаза. Никак не мог понять, как Никита может улыбаться так беззаботно, словно ничего не случилось, и говорить о чем-то постороннем…
— Да что ты на меня глаза пялишь? — махнул Никита рукой. Потом швырнул окурок, и тот рассыпался, не долетев до земли. — Надо выходить на связь, — сказал он и перепрыгнул через стенку на другую сторону.
Йожо остался один. Он уже хотел было уйти, решив, что сегодня Никита не настроен с ним беседовать, как обросшее лицо радиста снова появилось над стенкой.
— Принеси, голубчик, бумагу! Потом поговорим.
Йожо помчался домой, нашел старую газету и бегом вернулся в «шестерку». Никита тем временем закончил передачу и посмотрел на мальчика, весело улыбаясь.
— Ты похож на мокрую курицу.
— Знаешь, я очень волнуюсь за отца, — тихо сказал Йожо. — Только бы его не схватили!
— Не поймают! — уверенно сказал Никита. — Твой отец человек толковый, знает, что делать. Обо всем уже договорено.
Слова Никиты успокаивали. В них было столько уверенности, что Йожо стал меньше опасаться за судьбу отца.
— А ты, Никита?..
— А я пойду к нему. Так мы решили. Подожду, пока они там обоснуются, и тогда приду к ним. Да и ты теперь должен вести себя как мужчина!
Йожо покраснел.
— А у вас, Никита, мальчишки воюют?
— Не только мальчишки, но и девчонки. Если надо, воюют все. — Он умолк, и на лице его внезапно промелькнула тень. — Однажды фашисты отрезали нас, и мы оказались в тылу врага. Стали партизанским отрядом, большим и сильным отрядом, державшим под контролем несколько сел. Но в основном мы находились в лесу, села снабжали нас продовольствием. В одной деревушке, она называлась, кажется, Горловка, ребята, многие не старше тебя, организовали для нас подвоз продуктов. И хорошо организовали. У нас было условленное место, и они собирали продукты и доставляли нам. Мы бы и сами могли приходить, но они ни в какую: хотим помогать — и все тут. Пока однажды фашистский ударный отряд не схватил двоих с груженой телегой. Им показалось странным, что мы так долго держимся, вот они и следили. А ребят забрали. Мальчишку звали Олесь, а девчонку — Шурка. Стали их допрашивать. Сначала только выведывали: скажите, мол, кто этим занимается, и как все организовано, и где условленное место. А они — ни звука. Сначала немцы обещали: скажете — отпустим. А потом стали бить. Шурка потеряла сознание, но оба не сказали ни слова. Их отвезли в соседнее село и там повесили… Слышишь, повесили! Для острастки, чтобы никто не помогал партизанам.
— Повесили? — с ужасом переспросил Йожо. — И ту девчонку повесили, Шурку?
— Да, повесили, и Шурку и Олеся, — кивнул Никита. — Но мы отомстили за них. Специально выяснили, который отряд это сделал. Фашисты от нас не ушли… И таких случаев я мог бы рассказать тебе много…
Глаза Йожо загорелись ненавистью.
— Но почему их повесили?..
— Почему? Они ненавидят всех людей. И вас ненавидят.
Мальчик долго смотрел себе под ноги, а потом спросил:
— Значит, ты пойдешь, Никита?
— Пойду.
— А я? Я… здесь останусь?
— Да успокойся, Йозеф, успокойся, пока что и я еще не иду.
— Знаешь что, Никита, и я пойду вместе с тобой к отцу.
Во взгляде мальчика была решимость и злость. Но, сказав это, он почувствовал облегчение.
— Ну… Ну, может, и пойдешь, если понадобится. Не знаю… — успокаивал его Никита. Он улыбнулся, и на его обросшем лице засверкали белые, крепкие зубы.
До сих пор Гром еще такого не видел. Мальчик прошел мимо и не обратил на него ровным счетом никакого внимания. Он так задумался, что не заметил, как пес, радостно вертя хвостом, подпрыгивает ему навстречу. Мудрые глаза Грома растерянно смотрели вслед мальчику. Обычно тот его гладил, разговаривал с ним…
«Пойду-ка я к Габо», — решил Йожо, не в силах совладать со своими мыслями.
И побежал по дороге вдоль Буковинки. Он пробежал болотистое место, где струилась небольшая речушка, стекавшая со склона, не замечая даже, что под ногами хлюпает вода и брызги разлетаются выше колен.
Вот и кирпичный завод. Белый домик притаился среди деревьев, тихий, как будто неживой.
Габриель стоял, прислонившись к старому каштану, свесив голову на грудь и опустив руки. Он был какой-то не такой, как обычно. Что случилось?!
— Габо!
— Что?.. — вздрогнул Габриель. Русый вихор закрывал его нахмуренный лоб. Он молча повел приятеля за сушильню, в свой любимый тайный уголок. Ни тот, ни другой не заметили, как в окне блеснули чьи-то глаза.
С тех пор как отец посвятил Йожо в тайну «шестерки», тот стал сторониться своих одноклассников. Во время каникул он на кирпичный завод не ходил, предпочитая общество Никиты. На Буковинку за грибами друзья тоже не ходили. Компания почти совсем распалась.
Но чрезвычайное событие снова объединило мальчишек. Верка с завистью следила за ними из-за занавески и ждала условного свиста, но ее не позвали, и она решила подойти к ним сама.
За сушильней мальчишки присели в высокой полыни и лопухах.
— Послушай, Йожо, моему отцу пришлось уйти, — начал Габриель.
«Ага, у них то же, что и у нас», — подумал Йожо, поняв, почему Габриель сам не свой.
— Утром мать послала меня в лавку за цикорием. А я как раз договорился с Мишо Буком ловить форель на Штявничке. Вот я и разозлился. Пришлось мчаться со всех ног, чтобы и цикорий принести, и на рыбалку поспеть. Бегу я за гумнами, вдруг кто-то кричит: «Габриель!.. Габо!» Останавливаюсь и вижу: мне навстречу бежит наш учитель. Я — к нему, а он говорит: «Беги поскорее домой и скажи отцу, пусть идет на Сухой Верх, не то…»
Я понял, что дело плохо. Сразу забыл про цикорий и помчался за отцом. Выслушав меня, он побежал домой и оделся во все теплое. А мне уже в дверях сказал: «Ты самый старший, помогай маме, пока я не вернусь!» — и исчез.
Габо вздохнул. Глаза его потускнели, а нос еще больше заострился.
— Хуже всего, что мама все плачет. Никак не может успокоиться. Прямо не знаю, что с ней делать, — сказал он совсем как взрослый.
Йожо еще никогда не видел этого сорванца таким удрученным. Когда Габо закончил, он сказал:
— И моему отцу пришлось уйти. Во «Взрыве» был обыск.
— А, черт побери! Ну и…
— Ничего не нашли, только папины книжки.
— У нас тоже рыскали. Как раз перед твоим приходом ушли. Взяли какие-то письма и очень злились, что отца нет ни дома, ни на заводе. Мама все время твердила, что с утра отца не видела. Ну, а я повторял за ней, как попугай. А они бесились…
— Знаешь, Габо, я собираюсь к отцу! — сказал Йожо.
Он хотел еще добавить, что отец будет сражаться против фашистов, но не успел. Увлекшись разговором, мальчики не услышали шороха легких шагов. И лишь в последнюю минуту Габо вскочил и заглянул за угол сушильни, где что-то хрустнуло.
— Кто-то за нами шпионит, — прошептал он, и глаза его загорелись.
Но из-за угла вышла Верка. На покрасневшем от смущения лице совсем исчезли рыжие веснушки. Она растерянно мяла вылинявшую юбчонку.
— Чего тебе? — набросился на нее Габриель, разочарованный, что это она, а не настоящий шпион.
Девочка остановилась, удивленно и тихо, едва слышно, спросила:
— А разве вы уже со мной не водитесь?
Йожо стало жаль Веру. Вот ведь они какие, совсем о ней забыли!
— Почему не водимся! — стал он ее успокаивать и хотел сказать, чтобы она села, но Габо его одернул:
— Сейчас мы рассказываем сказки для мальчишек. Для мальчишек, понимаешь! — И он как-то странно посмотрел на нее.
— Ну что ты… — заступился за Веру Йожо.
— Девчонки не умеют держать язык за зубами, — проворчал Габо сердито.
— Вот вы какие, — медленно произнесла обиженная Верка. — Раньше я для вас была хорошая и арифметику помогала решать…
— Есть чем хвастаться! — вмешался Йожо. — Ты помогла нам, мы — тебе. Невелика заслуга!
— Уходи! — стоял на своем Габо. — Сейчас мы не задачки решаем, у нас военный совет. Тебе тут нечего делать.
— Перестань, Габо… — вступился Йожо за Верку.
Она стояла совсем растерянная. Конечно, ей трудно понять, почему ее вдруг прогоняют. Объяснить бы ей, но как, ведь это тайна. И он лишь слабо возразил Габриелю:
— Оставь ее.
— Если хочешь, возись с ней сам… — покраснел Габо. — А я пошел! — И он вскочил.
Больше Йожо не вмешивался.
— Да, я знаю, вы хотите стать героями, а мне разве нельзя? — грустно сказала Верка, и Йожо показалось, что у нее задрожал подбородок.
Она наклонила голову, и две короткие косички поднялись на затылке. Минуту постояла неподвижно, словно ожидая, что мальчики передумают и позовут ее. Но они молчали. Габо стоял напротив, как разъяренный петух, а Йожо сидел под забором и молчал. Боялся, что Габо исполнит свою угрозу.
— Не хотите — не надо, просить не стану, — сказала девочка. Ей хотелось произнести эти слова гордо, но они прозвучали жалобно. Она медленно повернулась и ушла.
За углом сушильни Верка горько расплакалась. Она с трудом сдерживалась при мальчиках, а теперь слезы ручьями потекли по щекам. Как же они могли прогнать ее! До сих пор ей и в голову не приходило искать себе подругу: Йожо и Габо были ее лучшими друзьями. И тем острее она теперь почувствовала, что осталась совсем одна… Чтобы мальчики не услышали ее горького плача, Вера убежала. Не хватает, чтоб они услышали. Тогда она совсем ничего для них не будет значить.
— Все-таки не надо было ее прогонять, — сказал Йожо.
Вера все еще стояла перед его глазами, теребя край юбчонки, и подбородок у нее дрожал.
— «Не надо, не надо»! А что! Пусть не лезет! Помнишь, у шлагбаума… она ведь и тогда сбежать хотела.
— Да что ты хочешь от нее? Она ведь слабая… Какая от нее помощь, — размышлял Йожо вслух. Но только нельзя было так… Надо было ей объяснить, а не прогонять.
— Вот и объяснил бы, а?.. Но послушай, — у Габо сверкнули глаза, он снова стал таким, как прежде, — я все-таки не очень понимаю, почему наших отцов хотели схватить.
— Во «Взрыве» заседал революционный национальный комитет. Они были его членами. А революционный комитет готовит восстание против этих… Ну, сам знаешь…
— И против Швеца? — спросил Габо.
— Ясное дело. Ты ведь сам говорил, что он предатель, — кивнул Йожо.
Он гордился тем, что знает обо всем больше, чем Габо, и может ему рассказать о таких важных вещах. И по растерянному лицу друга было видно, как все это его поразило. Разве мог он предположить, что существует революционный комитет и ведется подготовка к восстанию?
— Вот это да! — проговорил Габриель и тихо свистнул. — Проучить бы теперь Швеца!
— Может, и проучат, — засмеялся Йожо. И вдруг ему захотелось похвастаться перед товарищем. Знай наших! Недолго думая он выпалил: — Знал бы ты, что делают эти с черепами!.. Они людей вешают. И таких девчонок, как Верка…
У Габриеля глаза на лоб полезли.
— А кто тебе это сказал?
Йожо вздрогнул. Он не ожидал такого вопроса. Кто же ему это рассказывал? Конечно, Никита. Но ведь он еще никому о Никите не говорил, он дал обещание…
— Ну, слышал, — стал он увиливать от прямого ответа, но Габо сразу же учуял подвох, и это еще больше подстегнуло его любопытство.
— Слышал… но от кого?
— «От кого, от кого»! — нахмурился Йожо, не зная, как выпутаться.
Как же он мог сказать больше, чем надо! Лучше, откусил бы себе язык. Теперь Габо будет приставать, чтобы он ему рассказал, от кого это слышал. Ну и упрямец же он, вот и сейчас настоял на своем. И Йожо попытался заговорить о другом:
— Ну, а мы что будем делать? Лично я собираюсь к отцу в лес.
У Габо заблестели глаза.
«Клюнул», — облегченно вздохнул Йожо.
— И я с тобой. У-ух, по лесу бродить — вот это да! Как разбойники!.. Жаль, что нас так мало. Я стал бы атаманом…
— Тебе бы все играть. Какие там еще разбойники! — прервал его Йожо и про себя добавил: «Всюду он хочет быть первым». — Мы станем настоящими партизанами и будем помогать русским.
— Я бы прямо сейчас пошел! — загорелся Габо. Он сорвал большой лопух и стал им размахивать, как саблей. — Пошли, Йожо!
— Ну и балда ты, Габо! Сразу нельзя, — охладил его пыл Йожо. — Нельзя! — сказал он с нажимом, думая при этом о Никите. Ведь тот ясно ему сказал: придет время.
— А чего ждать? — удивился Габриель. — Лучше пойдем сейчас! Дорогу мы прекрасно знаем. Наши отцы у Сухого Верха — так сказал учитель.
— Спятил ты, что ли? — окончательно разозлился Йожо. — Лучше дай честное слово, что мы пойдем вместе, когда настанет время! — И он протянул ему руку.
Но Габо не подал руки в ответ. Он сунул правую руку в дырку на майке, через которую виднелось загорелое тело, и рассмеялся:
— Хорошо, если хочешь… Ладно! И честное слово дам, только скажи, от кого ты узнал?
— Какая тебе разница от кого?.. Это правда, и все!
Йожо снова растерялся. Он думал уже, что опасность миновала. Но как же раскрыть тайну «Взрыва»? Разве он может это сделать? Ведь он дал слово отцу! Габо, конечно, друг, но что, если что-нибудь действительно случится и он проболтается? А Никита окажется под угрозой…
— Разница… А почему ты не говорить? Я ведь не девчонка! — уговаривал Габриель.
У Йожо пот выступил на лбу. Он ломал себе голову: ну как же выйти из положения? Но ничего подходящего придумать не мог. Понимал только, что о Никите никто знать не должен.
— Ну? — приставал Габо.
Йожо молчал. Лишь растерянно смотрел на друга и старался придумать что-нибудь правдоподобное. Но в голову, как назло, ничего не приходило.
— Ну что ж, не хочешь — как хочешь, — сказал Габо и встал, чтобы уйти.
Вот он уйдет, и Йожо останется один. А ему не хочется ссориться с Габо. Ведь он его лучший друг.
И он решился. Если Габо настоящий друг, то будет держать язык за зубами. Он расскажет ему о Никите, но не откроет, где он находится.
— Клянись, что будешь молчать как рыба.
Габо в этот момент, сунув руки в карманы, уже заворачивал за угол сушильни. Он оглянулся на вид равнодушно. Хорошо это у него получилось. На лице было написано: если хочешь — говори, а не хочешь — ты мне не друг.
— Только и всего? Даже не пикну. Как сто рыб, сто раков, сто лягушек… хватит? — И Габриель медленно вернулся и сел в траву среди полыни.
— Тебе первому рассказываю! — подчеркнул Йожо важность тайны. — Честное слово, первому…
И он рассказал о Никите. Правда, кое-что изменил, чтобы Габо все-таки знал не все.
— У него передатчик есть? — перебил его Габриель. — Настоящий передатчик?
— Настоящий, — кивнул Йожо. — Да не ори ты, балда!
— Вот моя рука и честное слово! — подал Габо другу не совсем чистую руку.
Рука Йожо была влажной от волнения.
— Ладно уж, если ты так хочешь, пойдем, когда настанет час. Но своди меня к этому парашютисту, Йожик! Боже ты мой, я ведь еще никогда не видел настоящего передатчика. Где он?
— В… — Йожо в азарте чуть не проговорился, но вовремя опомнился и вскочил как ужаленный. — К нему нельзя! Чужих запрещено к нему водить.
— А разве я чужой? — обиделся Габриель, но уже не был так настойчив, как раньше.
Убедить младшего Ганзелика было трудно. Йожо вообще пожалел, что произнес при Габо имя Никиты. Его мучило, что он не сумел сдержать слово. Он старался успокоить себя тем, что самого главного не сказал. Габо не знает, где Никита находится. Но совесть продолжала его мучить.
Габриель смотрел на приятеля исподлобья, но, поняв, что Йожо не намерен больше говорить, махнул рукой и спросил:
— Ты сказал, что, может быть, через некоторое время?
— Может быть, — кивнул Йожо с облегчением.
— Ну так пообещай мне хоть потом, когда будет можно, сводить меня к нему. Настоящий передатчик! Черт побери!
— Ну ладно, если смогу… — согласился Йожо, радуясь, что все обошлось.
Когда они вышли из-за сушильни, управляющий кирпичного завода заметил их, погрозил кулаком и крикнул:
— А ну, сорванцы, выметайтесь отсюда, не то я вас палкой хорошенько огрею!
Они тут же улетучились. Управляющий был человеком жестоким, безжалостным.
Для рабочих хуже черта. Габо не мог забыть, как он наорал на работницу, когда на завод принесли парашюты.
— Вот покажут тебе, где раки зимуют, — проворчал он вслед Швецу.
Отбежав на безопасное расстояние, ребята остановились. Габриель сказал:
— Приходи завтра!
— Зачем?
— Приходи, пойдем форель ловить, — загадочно улыбнулся Габо, вытащил из кармана заштопанных штанов намотанную на дощечку леску с крючком и сунул ее приятелю под самый нос. — Видишь? Настоящий крючок. Я купил.
Йожо и хотелось на рыбалку и нет. Если он пойдет, то не сможет посидеть у Никиты.
— Не пойду, не хочу и форели.
— А ты отнесешь ее этому… как его зовут… — предложил Габо приятелю.
— Никите?
— Да, ему…
— Ладно… тогда пойдем, — решил Йожо.
В колибе у бачи Брнчалы было тесно, как в клетке. Даже бача один со своими сырами с трудом в ней помещался. Пастуху Матушу приходилось спать у самых дверей, и ноги его почти торчали наружу. В холодные ночи он сильно мерз.
Прибывшие в колибе не поместились. Но их это мало заботило.
— Построим себе новую колибу, — предложил Хорват.
Учителю Шимаку пришла в голову мысль получше.
— Выкопаем землянку, — сказал он. — Это будет надежнее.
С его предложением согласились все. На другой день с раннего утра принялись за работу. Утренний холод все равно не давал спать. Бача принес им кирку и лопату — весь свой инструмент. Пришлось чередоваться по двое.
Для землянки выбрали место на крутом берегу под большой елкой. К вечеру просторная землянка была готова. Сверху ее прикрыли ветками и забросали землей. Снаружи все обложили дерном. Пол внутри выстлали ароматной хвоей, заглушавшей шаги, как толстый ковер. Вдоль одной из стен соорудили нары и покрыли их мхом, еловыми ветками и черничником.
Когда землянка была готова, Выдра, очень довольный сделанной работой, воскликнул:
— Одно слово — дворец! А как здесь пахнет!
Все радостно засмеялись. Один Ганзелик не унимался:
— Кто знает, сколько нам здесь придется прожить. Может, и всю зиму.
— А что, разве не проживем? — спросил Шимак.
— Печки не хватает.
— Гм, печки-то действительно нет, — подтвердил Хорват и почесал за ухом. — Хорошо бы хоть небольшую печурку.
— Ничего, что-нибудь придумаем, — поддержал его Шимак. — Было бы куда дыму уходить, а печь построим.
Партизаны не унывали. Ночи еще не очень холодные, пока можно обойтись и без печки. Завтра навесят двери, и в землянке будет тепло, как в старом обжитом доме.
Вечером они уже собрались перед своим новым жильем отдохнуть после тяжелой работы и посоветоваться.
Хорват думал о Никите.
— Я считаю, что внизу Никите оставаться опасно. Приходили раз, придут и второй. Ищейка всегда возвращается на старый след.
— Это верно! — подтвердил учитель. — Надо забрать его сюда.
— Поднимем сюда и оружие. Оно должно быть при нас. А то вдруг эти черти рогатые найдут его во «Взрыве»!
Надо было решить, как наладить связь с Никитой, с селом, кирпичным заводом и лесопилкой. Узнать, кого забрали, а кто остался на свободе. На кого можно в будущем рассчитывать.
— Но из нас ведь никто не может спуститься вниз, — сказал стрелочник Выдра.
— Да, Штефан, ты прав. Сучаны сейчас как осиное гнездо. Иуды всегда найдутся, — согласился с Выдрой Шимак.
— Кто же тогда?
— Пойти может только Брнчала или пастух.
Позвали Причалу.
Бача сначала косо смотрел на пришельцев. С их приходом жизнь его круто переменилась. Раньше в овчарне было тихо, а теперь то и дело слышались удары кирки, стук топора, громкая речь. Все это было для него так непривычно, что сначала он ходил как потерянный. Даже есть не хотелось. Настроение у него исправилось только под вечер, когда Ганзелик сказал:
— Послушай-ка, Адам, а не починить ли нам твою овчарню? А то она у тебя развалится я овцы так разбредутся, что и не соберешь.
— Чините, если вам охота, — проворчал бача, думая, что Ганзелик просто шутит.
Но тот весело похлопал его по плечу и сказал:
— Починим и новую построим. Вот выроем землянку и за овчарню возьмемся.
Брнчала смягчился. Как только ему посулили помощь, он сразу стал ласковее.
— Ну, чего вы хотели?.. Овцу зарезать, что ли?
— Ты все боишься, что мы тебя объедим, — засмеялся Хорват. — Нет, нет, Адамко! Сходи-ка вниз, в село.
— Ну что ж, это можно, тем более у меня там дела, — кивнул бача. — Надо хозяевам сыр отнести.
— Хорошо, Адам, заодно и наши дела уладишь.
— Но я не хочу вмешиваться в ваши разбойничьи дела, — возразил Брнчала, догадываясь, какое поручение ему дадут.
— Да какие же мы разбойники! — улыбнулся Шимак в редкие усы. — И потом, это дела не только наши. Мы ведь боремся за справедливость. И стараемся не только для себя, но и для вас, Брнчала! Чтобы вам не доводилось ходить в рваных штанах. Вот и вы нам помогите…
Бача смутился. Он поглядел на свои штаны и почесал заросший затылок. Гм, может, они и в самом деле борются и за него? Но как же они борются, если все пришли сюда, думал он.
— Ну ладно уж, говорите, что вам там надобно! — После недолгих размышлений он согласился быть связным между селом и революционным комитетом.
— Осмотришься, узнаешь, кого за последнее время арестовали, разведаешь, что об этом говорят люди, а потом сходишь во «Взрыв», к нашим. Скажешь жене или сыну, что мы скоро придем. А Никита пусть готовится в путь. Не забудь имя: Никита!..
Рано на рассвете бача взвалил на спину плетенную из лыка корзину, наполненную сыром и оштепками, в руку взял суковатую палку и подался в путь.
Хорватова как раз возилась у плиты, когда бача постучал палкой в дверь. Она до смерти перепугалась. Ее посеревшее от страданий лицо стало бледным как мел. Вчера в дом снова нагрянули непрошеные гости, которые молча отвернули лацканы пиджаков и показали блестящие значки. Спрашивали, не вернулся ли ее муж. Хотели узнать, что за люди собирались во «Взрыве».
— Да не знаю я, господа хорошие, — твердила перепуганная женщина.
Ничего не добившись от матери, они стали расспрашивать Йожо. Но мальчик не сказал ни слова. Он помнил о крепком отцовском рукопожатии, когда давал ему слово молчать. Сдержать это слово он теперь обязан больше, чем когда-либо раньше. И как раз перед этими людьми надо держать язык за зубами, что бы то ни было! Они долго мучили его придирчивыми вопросами, угрожали. Ничего не добившись, снова взялись за Хорватову.
— Да не знаю я, где он… Сюда никто не приходил, никого я не видела. За что мне такие мучения?
С уходом Хорвата на нее навалилась новая беда. Хорват не успел получить зарплату, а она не осмелилась за ней пойти. С ужасом думала она о будущем: скоро они останутся без гроша. А дети?
И теперь, когда снова раздался стук в дверь, мать Йожо вся затряслась от страха. И еще больше испугалась, когда увидела мужчину.
— Дай вам бог добрый день, — поздоровался бача, теребя в заскорузлых пальцах засаленную шляпу.
— Будьте здоровы… С чем пожаловали, добрый человек? — спросила мать, присмотревшись к пришедшему. Увидев, что пришел простой крестьянин, она успокоилась.
— Копченого сыру не купите? — спросил бача.
— Да где там!.. Мы ведь не господа. Откуда у нас деньги на такое лакомство, — махнула рукой Хорватова.
Йожо в это время как раз закончил колоть дрова. Он внес в кухню большую охапку дров и сложил их у плиты.
— Здравствуйте! — поздоровался он с бачей, которого видел в доме впервые.
Хотя Хорватова и сказала, что сыр не купит, Брнчала не уходил. Наоборот, закрыл дверь и сел на шаткую табуретку. Хорватова удивленно посмотрела на него. Не задумал ли он чего? Но тут же решила, что он устал. «Пускай себе сидит», — подумала она и снова взялась за работу.
— Есть не хотите? — прервала она вскоре молчание.
— Есть?.. Да нет, я по дороге поел хлеба с сыром. Нет, добрая душа, я не голоден.
— Тогда посидите, отдохните, — сказала мать и повернулась к сыну: — Поищи Зузку! Пусть идет обедать.
Йожо хотел было выбежать, но Брнчала сделал знак рукой, чтобы он остался.
— Меня Ондро к вам прислал.
У матери от неожиданности выпала миска из рук. Боже мой, неужели что-то случилось? Две пары глаз уставились на бачу.
— Они там, наверху, в горах. У них все в порядке. (Теперь Хорватова узнала бачу.) — А он продолжал: — Чувствуют себя хорошо… Просили передать, что придут. И что, мол, этот… ну, как его… Никита пусть готовится. Пойдет с ними.
Йожо подошел к баче и пожал ему руку. И у матери лицо просияло. Ведь весточка от отца — первая весточка — была такой радостной!
— Придут? А когда придут? — интересовалась мать.
— Не знаю. Не сказали… Ждите. Скорее всего, ночью.
Бача встал и собрался уходить.
— Погодите, поешьте хоть супу, — приглашала его Хорватова.
— Да мне не хочется. Я разносил хозяевам сыр, и хозяйки меня угощали… Да, чтоб не забыть, вот и для вас принес.
Он выложил на стол сухой коричневый кружок копченого сыра, запах которого наполнил кухню.
— Передайте мужу, что мы шлем ему привет и ждем.
— Передам, передам, — кивнул бача, выходя.
Со двора они услышали, как он успокаивает лающего Грома.
Мать разрезала сыр на три части. Одну дала Зузанке, вторую — Йожо, а третью велела отнести Никите.
— А тебе, мама? — спросил мальчик.
— Да я… не люблю такой сыр, — ответила она.
— Любишь, мама, только хочешь, чтобы нам досталось больше. Возьми у меня, — настаивал Йожо.
И напрасно мама отказывалась, ей пришлось все-таки уступить сыну и отломить кусочек от его доли.
После обеда Йожо понес треть сыра Никите. Тот взял нож и тонко его нарезал. Один ломтик — себе, один — Йожо, хотя мальчик сопротивлялся. Ломтики сыра таяли на языке. Тем временем Йожо рассказал Никите о весточке с гор.
Никита обрадовался:
— Ну вот и хорошо! По крайней мере не буду торчать дни и ночи в этой сырой дыре. В лесу привольнее и дышится легче. Эхма! Скорее бы пришли!
Йожо в тот день пробыл у Никиты недолго. Надо было еще забежать к Габо.
Сообщить и ему, что скоро отправятся в лес и они, потому что Йожо верил: отец возьмет и его с собой…
В ту ночь, часов в одиннадцать, тишину нарушил гул самолетов. В этом не было ничего удивительного. Ведь самолеты летали каждую ночь, нарушай тишину своей монотонной мелодией: у-у-у-у-у…
Гул, сначала заглушаемый расстоянием, постепенно все приближался, и наконец самолеты загудели над головами Хорватовой и Йожо, которые вышли на порог.
— Глянь, мама, — показал мальчик на гору Кляк, темневшую на фойе более светлого неба: там, как маленькие лампочки, светились огни.
И гул самолетов доносился оттуда.
— Сбрасывают, — шепотом проговорил мальчик.
— Что? — не поняла мать.
— Ну, парашютистов и оружие…
— Правда?.. Боже мой, что же теперь будет?
В голосе матери мальчик услышал страх. Но он не придал этому значения и сказал с восторгом:
— Да это ведь помощь нам прислали!
— Понимаю, сыночек. Помощь… Я и радуюсь, что наступит конец нашему горю, и все-таки страх меня берет, как подумаю, что еще нам придется пережить.
Гул самолетов стал понемногу отдаляться. И огни под Кляком побледнели, стали мерцать, как светлячки, а потом сразу исчезли, как будто их никогда и не было.
— Пошли в дом, — позвала мать сына, — становится холодно. — Она вздрогнула.
— Мне не холодно.
— Пойдем… Нечего по ночам стоять во дворе. — Она взяла его за руку и увела в дом.
Не успел еще Йожо уснуть, как в оконное стекло кто-то три раза постучал: тук, тук, тук. Стук был мягкий, негромкий.
Через мгновение стук трижды повторился.
И снова тишина.
Мать поднялась и отворила окно. От неожиданности у нее перехватило дыхание. Она ждала этой минуты, знала, что она наступит, и все-таки волновалась. Перед ней в темноте стоял ее муж Ондрей Хорват.
— Открой.
Мать бросилась к дверям. Руки дрожали так, что она с трудом нащупала ключ.
В дом вошли шесть человек с дочерна заросшими лицами. От них пахло хвоей. Как будто сам лес ввалился в кухню.
— Свет не зажигайте, — сказал Шимак. — И в темноте разберемся.
Йожо в комнате впопыхах одевался. Но чем больше он спешил, тем медленнее получалось, обе ноги попадали в одну штанину. Потом влетел в кухню и бросился отцу на шею:
— Папа!
— Ну, ну… Спокойнее, — мягко сказал Хорват и прижал мальчика к себе.
— Я пойду с вами, папа. И Габо Ганзелик тоже.
Партизаны подмигнули друг другу и тихо рассмеялись.
— Никуда вы не пойдете, ребята, — вмешался учитель Шимак. — Ваше дело здесь внимательно за всем наблюдать и сообщать об этом нам через бачу Брнчалу. Он будет частенько наведываться во «Взрыв».
Йожо сразу повесил нос: ведь ему так хотелось в горы. Как переменился учитель: всегда был гладко выбрит, а теперь совсем оброс.
Йожо, конечно, хотелось в горы, но он быстро успокоился: полученное задание было серьезным и важным. Да, он будет присматриваться ко всему, что представит интерес, и рассказывать баче.
— Жена, приготовь-ка чаю, — сказал Хорват, и она, склонившись над плитой, стала разводить огонь. — А мы пока пойдем, — обратился он к остальным.
Они вышли. Йожо отправился вслед за ними.
Прежде всего Хорват зашел в «шестерку». Никита сидел у передатчика.
— Готовься, Никита!
Никита выключил аппарат и сказал:
— Наши на Кляке получили подкрепление. — Потом вышел к тайнику с оружием.
Партизаны навешали на себя столько, сколько могли унести. Потом закрыли тайник, и Выдра сказал:
— Придется еще разок прийти.
— Если бы только разок… Даже за два раза вряд ли все перетащим, — махнул рукой учитель.
Обвешанные винтовками, автоматами, обоймами и мешочками с патронами, они вернулись в кухню. Хорватова тем временем завесила окно одеялом и старым пальто, зажгла керосиновую лампу.
На стол поставила семь чашек чаю, приятно пахнущего липовым цветом.
Пили торопливо, стоя. Лишь время от времени кто-нибудь ронял словцо.
Хорватова сказала:
— Знаете, кто вас предал?
Они посмотрели друг на друга, молча пожали плечами.
— Жена Грегоры. Старик ей проговорился, а она разнесла дальше, пока не попало туда, куда не следовало.
— А, Грегора… — сжал кулаки Ганзелик. — Он всегда такой был. Одно слово — болтун.
— Помните, что я говорил, когда его принимали? По-моему вышло, — рассердился Хорват.
— Его тоже забрали, — добавила мать Йожо.
— Это мы знаем, а вот то, что он предал, для нас новость. Как это нам сразу в голову не пришло?
Чашки опустели. Партизаны стали собираться.
Отец обнял сына и жену. Спящую Зузанку погладил по волосам.
— Ну как, помогаешь маме? — спросил у сына.
Мать кивнула.
— Смотри в оба, — сказал отец сыну.
— И слушать тоже. Правда, папа?
— Да, да… Только гляди, как бы тебя не сцапали!
— Ты наш передовой дозор, — подал Йожо руку учитель, и у мальчика на душе потеплело.
— А потом мы придем к вам, когда здесь уже не будем нужны. Не забудьте о нас!
— Нет, нет… не забудем. Только выполняй пока, что тебе велено. Теперь нельзя делать то, что сам хочешь, а только то, что полезно для всех, — добавил учитель.
Никита тоже попрощался.
На спину он взвалил свои мешки с радиоаппаратурой, на плечо повесил винтовку, на грудь — автомат. Он поблагодарил Хорватову, а Йожо весело похлопал по плечу:
— Да свидания, Йозеф! Я знаю, ты к нам придешь!
— До свидания!
Все тихо двинулись в темноту и быстрым шагом пошли к мосту через Ваг.
Пес оскалил зубы, учуяв запах чужих людей, но Хорват что-то сказал ему, погладил, и Гром спокойно уполз в будку. Он понял, что приходили свои.
Шло время, и возле овчарни бачи Брнчалы землянок становилось все больше. Теперь их было по меньшей мере полдюжины. Раскидистые, обросшие мхом ели мужественно их охраняли.
Небольшая группа партизан умножилась и превратилась в отряд. Сюда стали приходить парни из окрестных долин. К отряду присоединились и несколько солдат, сбежавших из казарм с оружием. Партизанская семья под Сухим Верхом выросла уже до тридцати человек.
Командиром отряда стал учитель Шимак. Он был офицером запаса, долго работал в подполье.
Никита предложил, чтобы отряд выбрал и политкомиссара. У них, в Советской Армии, такой работник есть в каждой части. Это важное дело доверили Ондрею Хорвату.
Таким образом, организационный период закончился, и отряд стал боеспособным. Никита с помощью передатчика поддерживал постоянную связь с командованием партизанской бригады в Сланой долине, в которую отряд входил. Бригада состояла из множества разбросанных по горам отрядов, взявших как бы в клещи важные для фашистов коммуникации — железную дорогу и шоссе.
Вскоре отряд получил шифрованный приказ командира бригады: «На территории от Кралево до Врание осуществляйте диверсии на коммуникациях врага».
Для этого нужно было много взрывчатки и оружия. Шимак велел Никите допросить у командования все необходимое. На другой день пришло сообщение: «Завтра вечером к 22 часам разложите под высотой 510 четыре костра квадратом. Получите все, что нужно».
Весь день партизаны ожидали прилет самолетов. Они сложили в четырех местах поленья, под них подложили сухие ветки.
— Не слишком ли маленькие костры? Увидят ли с самолетов огонь? — беспокоился Выдра, обходя поленницы и подбрасывая щепки, валявшиеся на траве вокруг.
А Никита усмехался:
— Да что ты, их и слепой увидит, не то что наши летчики! Они потом разгорятся, вот посмотришь.
Когда стемнело, Шимак стал поминутно поглядывать на светившийся зеленоватым светом циферблат ручных часов.
Все были как на иголках.
— Еще не пора?.. — спрашивали партизаны все чаще.
— Пока нет, — каждый раз отвечал Шимак, хотя сам уже немного нервничал.
Время тянулось медленно. Очень медленно. Командир отряда напряженно следил, как лениво ползет большая стрелка часов.
— Зажигайте! — поднял он руку, как будто давал старт на соревнованиях.
Все бросились к поленницам.
— И у нас в селе увидят огни! — радовался Ганзелик.
— Это будет весточкой тем, кто помнит о нас, — добавил Хорват, думая при этом о сыне и жене.
Сначала из костров вырвались маленькие, пугливые язычки пламени. Извиваясь, как змейки, они облизывали поленья и хворост. Через мгновение языки выросли. На поляне вдруг сделалось светло как днем.
В зареве костров партизаны напряженно прислушивались, когда послышится гул моторов.
И наконец сквозь треск дров, поглощаемых огнем, прорвалось слабое урчание. Звук рос и становился все мощнее, как поток воды во время ливня.
Затаив дыхание и подняв головы, все стали всматриваться в темное небо, пытаясь различить самолеты. Но напрасно. Взгляд глаз, ослепленных огнем костров, не проникал сквозь ночную тьму.
Судя по звуку, самолетов было два. Один уже пролетел, а другой кружил над освещенной поляной. Потом гул стал удаляться и слабеть. Самолеты улетели куда-то в сторону Магуры.
— Посмотрите, — крикнул один из солдат, несколько дней назад пришедший из казармы, — парашют!..
— А вон и второй…
И действительно, во тьме забелели два купола парашютов. Они плыли в воздухе медленно, постепенно спускаясь к земле. Погода стояла безветренная, поток воздуха не мог отнести их далеко.
Отряд ликовал. Некоторые подпрыгивали, как будто хотели дотянуться до парашютов еще в воздухе.
— Смотрите, чтоб они не упали прямо в огонь, — предостерегал Шимак.
Вокруг костров собрались группы, готовые спасать сброшенный груз, если бы он падал на раскаленные угли. Но все обошлось. Парашюты с ценным грузом приземлились на краю поляны. Один повис на старой ели.
Костры все еще освещали поляну. Языки пламени уже не плясали, горели только угли.
Партизаны отцепили от парашютов большие непромокаемые мешки. Веревки от нетерпения не развязали, а разрезали.
Больше всех радовался Никита:
— Вот молодцы!.. Наверное, и крымский табачок прислали.
В одном из мешков была взрывчатка, запальники, бикфордов шнур. В другом — обмундирование, сапоги, консервы и большой пакет табаку! Этого хватит всему отряду надолго. И шоколад на закуску…
— Смотрите, какое-то письмо, — вытащил Ганзелик из пакета с табаком сложенный лист бумаги.
— Покажи, — протянул Шимак руку. Текст был написан русскими буквами, но учитель знал русский. Он стал читать вслух: — «Товарищи, посылаем вам немного табачку. Курите на здоровье…»
— Ничего себе немного! — засмеялся один из партизан, поднимая высоко над головой объемистый пакет.
Настроение у партизан было отличное. В ту ночь мало кто спал. А в командирской землянке составлялся план первых боевых действий.
По горным тропинкам, ущельям и долинам прокладывала себе дорогу группа партизан. Их было немного, всего десять человек. Бойцы шли тихо, молча, стараясь не поднимать шума. Чередуясь по двое, несли тяжелый мешок.
Командир выбрал для выполнения первого задания этих десятерых. Остальным желающим сказал:
— Не надо всем сразу спускаться вниз… Вы пока останетесь здесь… В конце концов придет и ваш черед, и очень скоро.
Приближался вечер, и под сводами леса все больше и больше сгущалась темнота. Одуряюще пахло палой листвой, смолой и травами.
Группа из десяти человек спускалась все ниже и ниже. Никто не произносил ни слова, но сердца у них бились учащенно. Им предстояло серьезное дело: вывести из строя важную коммуникацию врага — железную дорогу. За Грозновом есть длинный туннель. Ночью он должен взлететь в воздух.
Но туннель охраняется. Надо будет обезвредить часовых, а при этом может завязаться перестрелка.
— Мы у цели, — шепнул Хорват Шимаку.
Уже совсем стемнело, и стало трудно ориентироваться.
Но кто-кто, а Хорват хорошо знал эти места. Он исходил их вдоль и поперек.
Вдали послышался свисток паровоза. Все напряглись.
— Последний поезд… — вздохнул Выдра. Его это волновало больше всех, ведь он был железнодорожником, а пути — его стихией.
«Последний поезд через туннель…» И в горле у Выдры что-то сжалось. Он всегда следил за состоянием путей, любовался серебристым блеском рельсов, с любовью смазывал стрелки, чтобы они легко двигались, а вот теперь он будет их взрывать… Выдра понимал, что враг использует железную дорогу для перевозки оружия, для уничтожения людей, но все-таки чувство, привязывавшее его к этим бегущим вдаль блестящим лентам, было сильнее, чем он мог предполагать.
Ганзелик шел рядом с ним. Он, вероятно, почувствовал, что происходит в душе Выдры, взял его под руку и тихо сказал:
— Придется взрывать… Ничего не поделаешь. После войны проложим новые рельсы. Тогда это будет наша железная дорога!
Выдра молча кивнул, но легче ему не стало.
Они вышли на опушку, откуда была видна дорога. Состав, идущий под уклон, грохотал. Он шел порожняком. Когда поезд прошел, командир спустился по откосу на усыпанные щебенкой пути. Туннель находился примерно на двести метров выше. Идти к нему надо было по опушке.
У входа в туннель стоял солдат. Фигура его сливалась с задымленной стеной туннеля. Часовой курил, уверенный, что ему не угрожает никакая опасность.
Огонек сигареты указал дорогу к нему. Когда он затягивался, огонек тускло освещал его лицо. Шимак подал партизанам знак остановиться. А сам неслышно подполз по склону прямо к часовому, держа в руке взведенный автомат.
— Руки вверх!
Часовой оторопел. Рука, подносившая к губам сигарету, застыла на полдороге.
— Брось оружие и иди сюда! — потребовал Шимак. — Учти, ты у меня на мушке!
Огонек сигареты описал небольшую дугу и упал на землю. Приклад винтовки затарахтел по камням. А потом по склону, куда карабкался часовой на голос Шимака, посыпались камни.
— Не бойся, — успокаивал командир солдата.
— Кто вы? — дрожащим голосом спросил часовой. И сам ответил на свой вопрос вопросом: — Партизаны?
— Да, но сейчас некогда разговаривать.
Часовой прервал Шимака:
— Вот хорошо. Мы сами к вам собирались.
— Когда Магомет не идет к горе, гора идет к Магомету, — пошутил командир отряда. — Если так, пошли со мной.
— Мы не знаем, где вас искать, не было связи, — объяснил солдат. — А то бы уже давно пришли.
И они вместе подошли к остальным.
— Еще один к нам в отряд, — представил командир бывшего часового. Потом спросил у него: — Когда следующий поезд?
— Примерно через час.
Работа шла быстро. Двое внутри туннеля клали под рельсы взрывчатку. Двое присоединяли бикфордов шнур. Остальные стояли на часах.
Ну вот и готово. Шимак смотрит на светящийся циферблат. До поезда целых двадцать минут.
— Когда тебя сменят? — спросил Хорват у солдата.
— Как поезд пройдет. Сначала сменят часового на том конце… — Солдат запнулся от волнения и продолжал: — Но мы собирались в горы. Не хотим служить немцам. Пока придет поезд, мы всех предупредим.
Что ж, предложение разумное. После взрыва среди часовых, конечно, возникнет паника и договориться будет трудно. Поэтому трое партизан пошли с часовым, которого сразу стали называть просто Карол, на другой конец туннеля…
Длинный поезд уже приближался. Паровоз пыхтел, таща за собой на платформах танки, пушки, гусеничные тракторы, грузовые автомашины. Все это проплывало перед глазами партизан, следивших из леса. Последний вагон вкатился в пасть туннеля. Оттуда вырвался серый дым.
— Давай!
Единичные взрывы слились в один мощный залп. Земля дрогнула, сотрясаясь, как в конвульсиях. И эхо, постепенно слабея, разнеслось далеко-далеко…
А в это время партизаны, только что принявшие боевое крещение, быстро удалялись от места взрыва в густой, пахнущий хвоей лес…
Новый день осветил небо над Лысой горой. Утро стояло свежее, умытое хрустальной водой.
Никита радостно выстукивал ключом рации, передавая командиру бригады сообщение:
«Туннель взорван. Путь перерезан. Первое задание выполнено успешно».
Жаркое и сухое лето клонилось к концу. Поля пустели. Лишь ячмень, картошка и капуста еще остались на узких полосках. Люди в тот год собирали урожай как-то поспешно. Только помещик Забойский вывез машину к высоким стогам под Кечку и молотил хлеб прямо на поле. На разбросанных по селу гумнах украдкой стучали цепы.
Приглушенный гул и стук молотилки долетал до самой кухни Хорватов.
«Забойский без хлеба не останется», — думала Хорватова, наблюдая в окно оживление под Кечкой. И мысли у нее были грустные. Чтобы успокоиться, она долго гладила льняные волосы маленькой Зузанки.
Но на другой день разнеслась весть, что телеги Забойского, груженные хлебом, кто-то угнал в лес. Никогда, мол, помещик не будет есть хлеб этого урожая…
И чем ближе был конец лета, тем больше становилось таких необычных событий.
За новостями Йожо ходил на кирпичный завод. Габо постоянно крутился возле рабочих и поэтому легко все узнавал. Все чаще приходили вести о действиях партизан. То они взорвали товарный состав, груженный танками и амуницией, то взлетал в воздух мост или виадук. Неподалеку за Грозновом взорвали туннель вместе с эшелоном.
На кирпичном заводе рабочие уже открыто говорили: «что-то будет», «конец нашим хозяевам». Перестали шептаться по углам, разговаривали без страха, вслух, в цехах и во дворе.
Габо, заметив, что рабочие собираются группами, тут же подходил к ним. Рабочие его не прогоняли и при нем говорили совершенно открыто. Они ведь знали, что он сын Ганзелика.
— Вы слышали? — сказал как-то на заводском дворе Винцентик, работавший на формовке фасонного кирпича. — Говорят, солдат послали в Канторскую долину выкуривать партизан.
Все навострили уши, чтобы не пропустить ни слова. А Винцентик рассказывал, хрипло смеясь и открывая при этом пожелтевшие от табака зубы: солдатики, дескать, пришли в Кантор, съели гуляш, который привезла им кухня, встретились с партизанским отрядом, поговорили, покурили и вернулись в казарму. Командир подал донесение: никаких партизан в Канторе нет… А на другой день пятеро солдат бежали из казармы на грузовике, прихватив оружие и ручные гранаты.
— Ну и ну… — вздыхали окружающие, а некоторые громко смеялись. Они радовались, что солдаты с ними заодно.
— Сразу видно, наша кровь. Такие не предадут, — сказала звонким голосом Станкова.
Проходивший мимо управляющий отвернулся и сделал вид, что не заметил их. Странное дело: раньше он сразу же поднял бы крик, а сейчас старается ничего не видеть и не слышать.
— И этот нос повесил, — громко сказал молодой Мразик.
Управляющий, конечно, это услышал. Не мог не услышать. Ведь он проходил совсем близко. Но так и не оглянулся. Его поведение еще больше приободрило рабочих.
Кто-то даже сказал:
— Видать, уже собрал свои вещички и отправляет их подальше, а заодно и жену с детьми.
— Ну и пусть себе убирается на все четыре стороны! — засмеялся другой. — Да поживее, не то получит по заслугам.
Габриель все внимательно выслушал, а потом подробно рассказал Йожо. А Йожо с этими новостями ожидал прихода бачи Брнчалы. Тот появлялся во «Взрыве» часто. Посидит, выслушает все — и обратно в горы.
Самолеты, доставлявшие новых людей и оружие, всё чаще бороздили ночную тьму. Костры в горах, которые раскладывали то квадратом, то треугольником, указывали летчикам, куда сбрасывать ценный груз. Но костры служили не только для этой цели. На них с ожиданием смотрели люди в долинах, городах и селах.
Костры придавали им смелости.
— Уже и под Лысой горят, и под Магурой!..
В следующую ночь костры появились и у Фокачевой хаты на Голях. И всюду, где они разгорались, создавались в темных, густых лесах партизанские отряды. И возрастала надежда на быстрое освобождение.
Йожо с Габриелем вечерами вместе ждали, пока зажгутся эти огни. Напрасно Хорватова отправляла сына спать, напрасно гневалась. Даже если он слушался мать, то все равно просыпался от самого тихого, еще очень отдаленного гула моторов и сразу же вскакивал с постели.
А потом началось.
Это случилось спустя два дня после того, как разнеслась весть, что партизаны в Мартине сняли со скорого поезда немецкого генерала со свитой.
Спустя два дня.
Йожо как раз вернулся с Буковинки с большой вязанкой хвороста. Сарай уже опустел, и варить обед было не на чем. Он собирался рубить ветки, как вдруг залаял Гром. После ухода Никиты пес снова гулял на свободе. Он бегал и резвился возле «Взрыва».
Мальчик воткнул топор в колоду и поднял голову.
К Буковинке бежал Габо. Уже издали он выкрикивал:
— Йожо, Йожо-о-о!.. Начало-о-ось!
Йожо бросил хворост и помчался навстречу другу.
— Бистрица провозгласила Чехословацкую республику! — выпалил запыхавшийся Габриель. — И объявила войну немецким фашистам!
— Какая Бистрица? — не сразу понял Йожо.
— Радиостанция.
Йожо радостно взвизгнул и одновременно подпрыгнул как ужаленный.
— Правда? Уже?.. Это правда, Габо?
— Говорят, на нашу территорию вступают вражеские войска, — добавил Габриель, как будто не слыша слов Йожо.
— Вражеские, говоришь?
— Да, вражеские, немецкие… На кирпичном все вверх тормашками. Управляющий куда-то испарился. Говорят, дал деру. Рабочие взяли приемник из его кабинета во двор и слушают Бистрицу. Радио орет, и все мужчины собираются в армию.
Вдруг послышалась песня, которая становилась все громче. По шоссе промчались два грузовика, и люди в них распевали во все горло. Над их головами развевались знамена. На первой машине — бело-красное с голубым клином, на второй — красное как кровь.
— Видишь! Уже едут! — крикнул Габриель и побежал к шоссе.
Йожо бросился за ним.
Но до шоссе было не меньше трехсот метров, и, пока мальчишки добежали, машины отъехали довольно далеко.
Они сели в канаву под кривой яблоней.
— Раз эти проехали, поедут и другие, — сказал взволнованно Йожо. — Началось! Наконец-то!
И действительно, в тот день по шоссе пронеслось еще немало машин, торопившихся в сторону Мартина. Люди прикрепили к лацканам пиджаков трехцветные ленты, на рукава или шапки — красные полосы. Они вскидывали над головами кулаки и кричали мальчишкам:
— Бей его!.. Бей его!..
— Халупка…[17] Само Халупка! — хлопнул Йожо Габриеля по плечу. И продекламировал:
Стихи совсем его растрогали. Как хорошо рассказывал им учитель об этом стихотворении. И как настаивал, чтобы они выучили его на память. Теперь понятно почему.
Каждую машину, каждую телегу ребята приветствовали криком: «Бей его-о-о-о! Бей его-о-о!» — и махали так, что у них руки заболели.
День прошел совсем незаметно.
Под вечер вдруг загрохотало. Отдаленные раскаты доносились со стороны Поважского ущелья, откуда чаще всего приходят грозы. Но сегодня ребята напрасно всматривались в даль: ни над Поважским ущельем, ни вокруг на небе не было видно ни единого облачка. А какая же гроза без туч? Такого еще не бывало.
Со временем раскаты стали повторяться чаще и регулярнее.
— Стреляют, — первым сообразил Габриель. — Бой начался!
Да, стреляли из пушек. А когда становилось тихо, ветер с северо-запада доносил слабый отзвук пулеметных очередей.
— Слушай, Габо, может, и наши уже там, — схватил Йожо приятеля за руку. Ему стало как-то не по себе. Отец, Никита… Тоскливо и в то же время радостно.
— Сегодня ночью пойдем к ним, — предложил Габриель. Из кармана он достал большую гайку и подбросил ее высоко в воздух.
— Но папа сказал, что сам позовет нас, — заколебался Йожо.
— А что, если о нас в этой суматохе забыли, а? — не согласился с ним Габо. — Ты ведь сам сказал, что, может, они уже сражаются. Надо идти — и все!
Йожо сразу даже как-то не смог ответить. Он столько мечтал об этой минуте. Столько ждал ее — и вдруг ему стало тяжело на душе.
Габо заметил, что Йожо какой-то сам не свой. А вдруг этот балбес раздумает? И сердце у него оборвалось.
— Послушай, Йожо, как здорово будет! Автомат, гранаты!..
Йожо пришел в себя. Не хватало еще, чтобы Габо над ним смеялся! Да и что здесь делать? И отец там, и Никита, а если дадут пострелять из автомата, о чем еще мечтать. И все-таки сердце у него снова сжалось. Мама… Она останется одна. А что она скажет, когда узнает, что он уходит? Удрать? Ночью открыть окно и исчезнуть? Но это еще хуже, она последнее время много плачет. «Ладно, что-нибудь придумаю…»
Решили выйти в десять вечера. Дорогу знают, а сейчас полнолуние — ночь не такая уж темная.
Габо побежал домой собираться. И Йожо, задумавшись, пошел во «Взрыв». По дороге к нему подбежал пес. Он терся своим гибким туловищем о его ноги.
— Пойдешь со мной, Гром? — спросил мальчик, а пес положил передние лапы ему на плечи и шершавым языком облизал лицо.
И Йожо решил взять Грома с собой.
Когда он вошел в кухню, мать сидела на табуретке, бессильно опустив руки на колени. В глазах ее стояли слезы. «Опять плачет», — подумал Йожо, и это его снова вывело из колеи. Она знала, что бои начнутся, но все-таки мрачный глухой грохот испугал ее.
Зузанка в уголке на полу беззаботно играла пестрыми тряпочками.
— Стреляют, — устало промолвила мать.
Мальчик подошел к ней. Она крепко прижала его голову к груди и сказала:
— Совсем близко стреляют… Никогда еще я не слышала такой страшной стрельбы.
Зузанка оставила свою игру и удивленно посмотрела на мать, почувствовав в ее голосе тревогу.
— Мамочка… — всхлипнула Зузанка.
— Ох, девочка ты моя родная… — Хорватова взяла Зузанку на руки.
Йожо помрачнел. Он не ждал, что мать так встревожится. Как же теперь ей сказать, что он хочет идти к отцу?..
— Мама… — Но голос его сорвался, и он не смог продолжать. Как будто сильная рука схватила его за глотку.
— Что, сыночек?
— Не плачь, мама!
— Но ведь я… Разве я плачу? — Она поспешно утерла слезы. И уже более уверенным голосом добавила: — Просто мне страшно за отца и за вас.
Стрельба вдалеке утихла. Хорватова успокоилась. Снова посадила девочку играть и стала чинить рубаху Йожо.
Йожо решил, что наступил удобный момент.
— Мама, я пойду к отцу… — Он сказал это решительным голосом, не допускающим никаких возражений.
— Да куда же ты пойдешь, сынок? — Мать подняла глаза от работы и невольно приложила руку к груди. В ее глазах мелькнул испуг.
— К Сухому Верху, мамочка, — ответил сын, и пот выступил у него на лбу.
— Но ведь там стреляют… — почти простонала она.
— Там папа…
Снова послышался гул моторов. Самолеты летели совсем низко, почти над самыми трубами домов.
Йожо выбежал из дома. Он был рад, что разговор закончился. Хотя бы ненадолго. За ним медленно вышла мать, ведя за руку Зузанку.
Самолетов было два. Оба двухмоторные. Они летели в сторону Мартина. Мальчик совершенно отчетливо различал опознавательные знаки на крыльях — черные кресты с белой окантовкой. Такие же кресты, какие он видел на танках в эшелонах, двигавшихся на восток.
— Вражеские… — прошептал он.
Самолеты исчезли за южным отрогом Буковинки. Мать хотела было войти снова в дом, как вдруг послышались сильные взрывы. Один… другой… много взрывов, слившихся в мощный грохот. Йожо почувствовал на своем лице удары воздушной волны. Двери задрожали.
Мать вздрогнула и резко обернулась. На ее лице застыл ужас.
— Бомбят, — сказал вполголоса Йожо. Во рту у него пересохло.
Мать молчала. Зузанка хныкала и терла рукой глаза.
Вслед за взрывами началась пулеметная стрельба. Эхо усиливало ее.
Самолеты показались снова. Теперь один из них направлялся к Поважскому ущелью, а другой — прямо к «Взрыву». За ним тянулся длинный черный хвост дыма. Накренившись на один бок, самолет приближался к Буковинке, все время снижаясь.
И вдруг от него стало отделяться и падать вниз что-то темное. А потом один за другим послышались взрывы. Йожо лежал на земле, в ушах стучало, на него и вокруг падали большие комья земли.
Пилот подбитого самолета сбросил остаток бомб, чтобы облегчить раненую машину. Но все равно не сумел спасти ни себя, ни самолет. Машина стремглав летела вниз и упала на гребень Буковинки.
— Горит!.. Мама, самолет горит! — закричал Йожо, поднимаясь с земли и стряхивая с себя грязь. За домом завыл Гром.
Но мать больше не вышла из дому. Она забилась в угол, прижав к себе плачущую Зузанку, как будто охраняя ее от опасности. Казалось, ничто не заставило бы ее теперь выйти из дома. Сердце у нее стучало так громко, что она сама отчетливо слышала этот стук.
До самого вечера в доме Хорватов царила подавленность. Пушечная пальба все не утихала. Об уходе Йожо разговор больше не заходил. Мальчик не решался, да и мать сама не начинала.
Когда стемнело, прибежал Габриель с заплатанным рюкзаком на спине:
— Пошли!
Йожо пожал плечами и искоса посмотрел на мать. Она сидела бледная, подавшись вперед и опустив плечи. Глаза глубоко запали. Ему стало жаль ее. Но остаться он не может. Чем дальше, тем отчетливее он чувствовал: не может. В голове вертелись слова Никиты: «Они и детей вешают».
— А меня мама пустила, — пришел на помощь Габо. — Говорят, здесь оставаться опасно и мальчишкам тоже. Немцы, если придут, заберут всех.
Мама резко подняла голову, словно ее ударило током.
— Заберут мальчиков, говоришь?
— Так на заводе сказали, — кивнул Габриель.
— А Никита мне говорил, что они и детей вешают, — выпалил Йожо.
На лбу матери собрались тонкие морщинки. Она напряженно думала.
— Мама, пусти меня! — Йожо взял ее за руку; рука была холодная.
Мать встала. Она показалась сыну необычайно высокой.
— Ну что ж, иди… иди! — сказала тихим, дрожащим голосом. — Ты точь-в-точь отец: все равно бы ушел, — и попыталась улыбнуться. Но это была горькая улыбка.
Йожо порывисто и радостно обнял ее:
— Мамочка, не сердись!
Хорватова поцеловала его в лоб и подняла над головой сына жилистую руку, словно хотела благословить его.
— Иди, — повторила она, — иди… А мы тут как-нибудь перебудем.
— Если будет плохо, уйдите с Зузанкой в безопасное место, — посоветовал он серьезно. И стал прощаться: — Прощай, мама, и ты, Зузанка! И добавил голосом отца: — Слушайся маму!
Затем оделся потеплее, взял с собой старый кусок брезента, который уже давно нашел в одной из построек «Взрыва». В карман сунул кусок черствого хлеба.
— Гром! Гром! — крикнул псу.
Пес бросился к нему.
— Пошли с нами!
И двое ребят с собакой двинулись в путь.
При переходе через Важский мост их остановил патруль: двое в гражданской одежде с красными полосками на рукавах — народная милиция, несшая в селе службу по наведению порядка и обеспечению безопасности.
— Стой! Кто идет?
Резкий луч карманного фонарика ослепил ребят. Пес злобно зарычал.
— Тихо, Гром!
— Мы идем в лес… к нашим, — объяснил Габриель.
Милиционеры знали ребят. Знали они и то, что их отцы стояли во главе сельского подполья. Поэтому их беспрепятственно пропустили.
— Передайте от нас привет!.. — крикнули они им вдогонку.
Ребята шли по хорошо знакомой лесной дороге, ухабистой, изрезанной канавками, усыпанной камнями.
За высокими деревьями дорога не была видна. Они часто спотыкались. В лесу пахло прелыми листьями, смолой и грибами. Кроны деревьев тихонько шумели. Вокруг царила такая тишина, что мальчики долго не решались заговорить. И только пройдя довольно большой кусок дороги, Габриель нарушил молчание:
— Йожо!
— Что?
— Когда я уходил, меня остановила Вера.
— Вера? — удивился Йожо, который о девочке совсем забыл. А тут его что-то кольнуло в груди. — Что она хотела?
— Спрашивала, что мы теперь будем делать.
— А ты?
— Сказал, что идем к партизанам… Она просила взять ее с собой.
Некоторое время ребята шли молча. Йожо думал о Вере. Ее желание было для него неожиданным, но понравилось ему. Как же они тогда могли ее прогнать…
— Ну и… ты не согласился.
— Какого черта, ну чего девчонке в это лезть, скажи, пожалуйста?
— Всегда ты так, — остановился Йожо. — Всегда, и в сушильне тоже. Надо было по-хорошему, а ты — какого черта. Представляю, как ты ей это сказал. Конечно, ей идти нельзя. Может, нам всю зиму придется в горах прожить. А там ведь мороз лютый… Но она правильная девчонка, эта Вера!
Габо лишь свистнул, но не сказал ни слова. А Йожо все думал о Вере, видел, как дрожат ее длинные ресницы, как она моргает, то быстро-быстро, а то медленно, спокойно, видел, как опустились уголки ее губ. Только сейчас его стала мучить совесть. Надо было заступиться за нее там, за сушильней, а не молчать.
Тем временем они зашли уже высоко в горы. Узкая дорожка извивалась вверх по гребню Ригля. Мальчишки спотыкались о камни и стволы деревьев. Ветки елей били их по лицу, но они не обращали на это внимания.
Вдруг Йожо остановился и рукой задержал Габо:
— Посмотри!
Метрах в тридцати перед ними светились два зеленоватых огонька.
— Что это? — испуганно попятился Габриель.
— Наверное, лиса.
— Или волк.
— Тоже выдумал! В наших лесах волки не водятся, — сказал Йожо, но в его дрожащем голосе не было уверенности.
Огоньки не двигались. Через некоторое время насмерть перепуганный Йожо сообразил, что Гром куда-то девался. Если бы он оказался рядом, было бы не так страшно. Йожо крикнул:
— Гром! Гром! Сюда!..
Два зеленоватых огонька стали быстро приближаться и наконец уткнулись Йожо в руку. Да, это Гром, потомок диких волков, нагнал на мальчишек страх. Он сбился с дороги, обогнал их и, снова выйдя на тропу, остановился впереди и стал ждать.
— Вот чудище! — выругал Йожо пса. — Так испугать нас! — Он схватил пса за ошейник, украшенный медными кнопочками.
Где-то далеко заухала сова, и Гром ответил ей добросовестным лаем.
Отряд Шимака не прекращал боевых действий. Таков был приказ командира бригады: уничтожать коммуникации врага!
То взлетал в воздух мост с воинским эшелоном, то автомашины подрывались на минах. Все чаще люди находили у дорог остовы сгоревших машин.
Не проходило дня, чтобы отряд не совершил какой-нибудь диверсии.
Когда началось восстание, отряд Шимака поспешил в Стречнянское ущелье. Гитлеровцы пробились туда с помощью танков, тяжелой артиллерии и самолетов.
Словаки сражались тут бок о бок с чешскими, русскими и французскими партизанами. Они дрались героически, но не смогли долго противостоять мощному оружию. Не говоря уже об авиации. А у них самолетов не было, если не считать нескольких отчаянно медленных бипланов. Шаг за шагом враг продвигался вперед. Казалось, каждое дерево стреляло и каждый овражек превратился в маленькую крепость. Редели ряды фашистов, но все-таки винтовками невозможно было задержать тяжелые танки. Партизаны отступали…
Когда немцы подошли к Мартину, отряд из-под Сухого Верха получил новое задание: остаться в тылу врага. Разрушать железные дороги, мосты, шоссе, наносить урон захватчикам.
Но прежде чем вернуться в горы, партизаны пошли в Сучаны, чтобы защитить их от фашистов. Все село поднялось на врага. Лишь хозяин магазина Волавец в последнюю минуту куда-то исчез, да не которые богатые крестьяне заперлись в своих домах. Казалось, они ничего не хотят знать о том, что делается вокруг.
На околице люди рыли окопы, а народная милиция организовала отряды обороны.
Отряд Шимака защищал подступы к Сучанам со стороны Вага.
Но все-таки немцы заняли Сучаны: они пробились в село с другой стороны, стали стрелять по окопам, сучанцы не выдержали огня и отступили. Тогда отряд Шимака открыл по врагу стрельбу с флангов и долго не давал ему войти в село. Немцы повернули минометы за Ваг, и партизанам пришлось отступить в лес.
Двое из отряда погибли.
Командир Шимак понял, что, не имея серьезного вооружения, в открытом бою его небольшой отряд ничего не сумеет сделать, и велел отступать к Сухому Верху.
— Нам бы хоть одну пушку, — сетовал командир отряда.
Партизаны тоже ходили мрачные.
Йожо пришлось в тот день пережить тяжелые минуты. Он был так близко от дома и не мог туда заглянуть. Когда они вернулись к Сухому Верху, он не смог высидеть в землянке; нашел место, откуда было хорошо видно его родное село, долго смотрел вниз, и ему было тоскливо до слез. В чистом и прозрачном воздухе долина была как на ладони. Только под Лысой горой мирно висело в небе белое облачко. Рядом с Йожо стояли Хорват и Шимак. Бинокль командира переходил из рук в руки.
Вся долина казалась Йожо какой-то настороженной. Сучаны жались к Буковинке, как испуганная стайка цыплят к квочке. Стройные трубы кирпичного завода не дымили. Некому было развести огонь в печах: оставшиеся в селе люди попрятались в подвалах и укрытиях. А большинство рабочих ушли в горы.
По улицам села медленно ползли танки, на которых враг пробился в Сучаны.
Хорват, смотревший в бинокль, крикнул:
— Двигаются к «Взрыву»!
Йожо вздрогнул. К «Взрыву»! Двигаются к «Взрыву»! В ушах у него зазвенело. Он подумал о матери и маленькой Зузанке. Где они, дома или куда-нибудь спрятались?
На этот вопрос он не мог ответить. А вопрос возникал все настойчивее. И он все сильнее дрожал от страха.
Отец тоже встревожился. Он судорожно сжимал бинокль обеими руками. Пальцы в суставах побелели, а сухие губы превратились в узкую бесцветную полоску.
— Остановились прямо во «Взрыве», гады!
— Дай бинокль, — попросил мальчик и, не ожидая разрешения, выхватил бинокль из рук отца.
Он увидел, как из трех стальных чудовищ с длинными стволами орудий стали выскакивать люди в черном. Они казались маленькими, как муравьи.
Сейчас начнут шнырять, найдут маму, и…
И вдруг земля словно бы вздрогнула, и между корпусами «Взрыва» взлетел вверх фонтан черных комьев.
— Папа… стреляют!
Бинокль перешел в руки Шимака.
— Наши. По «Взрыву».
— Да, — кивнул Шимак совершенно спокойно. — На холме напротив наш артиллерийский наблюдательный пункт. Место идеальное. Они и увидели танки.
Теперь в бинокль смотрел Хорват. Остальные с трудом различали, куда падают снаряды.
Отец считал вслух. Один, два… пять, шесть взрывов. И с каждым взрывом лицо его прояснялось. Он словно совсем забыл, что на недостроенном заводе прячутся его жена и дочка. Видел только вражеские танки и меткие, точные попадания снарядов.
— Один уже загорелся! — обрадовался он.
Взрывы на миг умолкли. Этим воспользовались экипажи остальных двух танков, включили моторы и на полной скорости рванули в сторону села.
— Бегут!.. Бегут! — вскрикнул отец Йожо.
Командир отряда взял у него бинокль и стал изучать ситуацию.
— Папа! А в наш дом не попали? — спросил мальчик.
— Представь себе, нет. Я и не знал, что наши артиллеристы такие мастера. Здорово они их!
Все трое повеселели, как будто у них с души сняли тяжелый груз.
Успех артиллеристов обрадовал и всех остальных бойцов отряда. Только Йожо ходил сам не свой, не мог найти себе места. Его преследовала мысль: а вдруг все-таки что-нибудь случилось с мамой или Зузанкой?
Вечером пастух Матуш стал играть на губной гармонике разбойничьи песни. Партизаны запели.
До самого хребта Сухого Верха разносилась разбойничья песня:
Но сидели недолго.
Группа партизан, оснащенная взрывчаткой, отправилась в долину к шоссе.
Остальные ушли в землянки отдыхать.
Вскоре в партизанском лагере не спали только часовые на постах.
Мальчиков поселили в «командирском» бункере. Партизаны назвали так этот бункер потому, что здесь жил командир отряда Шимак и проводились военные советы. Кроме командира и мальчишек, в бункере жили комиссар Хорват, Ганзелик, Выдра и Никита. Это была первая землянка у Сухого Верха, а они — ее первые жители. Ганзелик сделал из тесаных бревен двери, и внутри было вполне уютно. Печки не было. Вместо нее устроили нечто вроде очага. Дым уходил через отверстие в потолке.
— Не самый удачный способ. Дым будет есть глаза… Но лучше так, чем совсем без печки, — успокаивали себя партизаны, закончив подготовку к приближающейся зиме. Было уже ясно: отряду придется зимовать в горах.
Готовились к зиме и жители остальных землянок. Каждая свободная минута использовалась для оборудования подземных укрытий.
Для Грома Йожо вырыл в склоне глубокую нору. Выстлал ее мохом, сухой травой и черничником, чтобы псу было потеплее. Но Гром своей «берлоге» предпочитал землянку. Особенно полюбил пса Никита. Он не хотел допустить, чтобы его на ночь выгоняли из землянки.
— Не гоните его, — говорил он, — пускай спит здесь, у дверей! Места хватит, а на дворе ему будет тоскливо.
Ребята подружились с Никитой. Они часто сидели возле него и смотрели, как он отбивает ключом морзянку. Следили за каждым словом нового сообщения. А иногда он учил ребят стрелять из автомата. И так выучил, что они без труда сбивали шишки с верхушек высоких елей. У Габо получалось лучше, и Йожо злился.
Отряд остался в горах как на острове. Фронт передвинулся к югу, и враг занял долины у подножия гор. Правда, глубоко в леса идти не осмелился, потому что знал: хозяева здесь — партизаны. Нога захватчика не осквернила гор Малой Фатры.
Связь отряда с остальными повстанцами поддерживал Никита при помощи своего передатчика, который ребята назвали «пулеметом» — так быстро работал Никита ключом. Но сводки, которые он сообщал отряду, были не особенно утешительными:
— Отступление из Турца к Банска Бистрице и Зволену…
— Вражеские самолеты бомбили Свободную радиостанцию…
— С юга тоже теснят, гады…
— Отступаем!..
— Преимущество в технике!..
«Пулемет» Никиты принял также и радостные известия о наступлении при Телгарте, откуда эсэсовцы бежали, как спугнутые зайцы, и о приземлении самолетов с красными звездами на аэродроме «Три дуба» с подкреплением — бойцами второй парадесантной бригады.
— Послушай, Габо, что значит парадесантная бригада? — спросил Йожо у товарища.
— Ну… я думаю… — стал рассуждать Габо, но ничего придумать не мог. Потом глаза у него сверкнули: — «Пара» — это ясно. Это что-то связанное с паром.
— Осел! Что общего у солдат с паром?
— Ну, если надо, они могут исчезнуть, как пар, — изрек Габо.
— Да ну тебя, болтун! Не пар, а пара! — рассмеялся Йожо.
Думали, думали, но ничего толком не придумали. Тогда пошли к Никите.
— Вторая парадесантная бригада? — улыбнулся Никита. — Это ваши ребята из Первого чехословацкого корпуса.
— А почему их так странно называют?
— Так называют парашютный десант.
— Ага, вот оно что!.. — вздохнул Габо.
— Вот видишь, а ты говоришь — исчезнуть, как пар, — дразнил его Йожо.
Каждый раз, когда в командирской землянке заходил разговор о положении на повстанческом фронте, Хорват мрачнел и скрипел зубами.
— Почему они отступают?.. Надо вырываться вперед, а не пятиться.
Никита был с ним полностью согласен:
— Правильно. Если ты не перейдешь в наступление, это сделает противник и окажется в более выгодном положении. Так говорит наша военная стратегия.
— А что мы можем против тридцатитонного немецкого танка? — оправдывал отступление Ганзелик.
— Но ведь нам сбросили противотанковые ружья. Отличное оружие… — не согласился с ним Никита. — Хотя без настоящего руководства не поможет и самое лучшее оружие.
— Руководства? — спросил удивленно отец Габо.
— Руководства!.. Вы что ж думаете, что там все на своих местах? Как бы не так!
Мальчишки такие разговоры просто глотали.
Нередко случалось, партизаны, глядя вдаль, на восток, спрашивали у Никиты:
— Почему ваши не переходят через Карпаты? Стоят и стоят…
Никита даже обижался. Однажды он чуть было не нагрубил, но вовремя прикусил язык.
— Вы думаете, это прогулка? Гоп, гоп, с горки на горку — и дело с концом! — Быстрым движением руки он убрал волосы со лба. — Карпаты! Фашисты там окопались основательно. Но погодите, наши и там пройдут, ручаюсь. Для Советской Армии нет преград.
Уверенный голос Никиты вселял спокойствие.
Правильно говорил Никита. Скорей бы только, ведь зима не за горами. Немцы действительно превратили Карпаты в крепость. За каждый шаг вперед приходилось вести ожесточенные бои.
Однажды Никита принял сообщение командования:
— Враг двинул на нас новые части. Мы сражаемся против восьми дивизий, оснащенных танками, пушками, минометами, поддерживаемых авиацией…
После этого сообщения передатчик умолк. Казалось, будто умер кто-то близкий. Напрасно Никита крутил черные ручки, напрасно стучал ключом.
Рация молчала. Тогда он разобрал ее, проверил проводки, контакты, радиолампы — все в порядке. Ребята напряженно за ним следили. Наконец он вытащил из ящика батарею, приложил оба медных язычка к своему языку и грустно сказал:
— Плохо дело. Батарея села, а запасной нет.
И он изменился в лице, совсем изменился, так что Йожо испугался. Ему показалось, что не в передатчике, а в самом Никите что-то отказало. Впервые он увидел в глазах Никиты такую печаль.
Так отряд остался совсем без связи, предоставленный сам себе.
Пришла беда — отворяй ворота. Часть отряда под командованием сержанта Бартошика получила задание взорвать вражеский склад амуниции в Клячанах. Но диверсия не удалась. Четыре бойца были серьезно ранены.
Командир отряда ходил по землянке, как затравленный зверь.
— Нет лекарств, нет врача, и даже о помощи попросить не можем. В хорошую заваруху мы попали…
— Единственный выход — послать кого-нибудь в Сланую долину. В штабе бригады есть и батареи, и лекарства, и фельдшер найдется, — решил Хорват.
Решение было правильным. Другого выхода не было.
— Но кто же из нас пройдет по захваченной территории? — спросил Выдра.
— Ну, кто пойдет?..
— Кто?
— Я… — вызвался Хорват. — Я пройду.
— Нет! Пойду я, ведь передатчик мой, — поднялся Никита.
— Нет! Вы не пройдете! — покачал головой Шимак. — Человек не иголка. Вы бы не вернулись. Ты, Никита, об этом и не думай! Твой передатчик — наша единственная связь с повстанцами. Без него мы как без рук. Если с тобой что-нибудь случится, мы совсем пропадем. Но… — Командир обвел землянку пристальным взглядом, посмотрел на мальчишек, и над переносицей у него собрались глубокие морщины.
Смотрел долго, не говоря ни слова. Волнение нарастало, потом тихо сказал:
— Ребята…
Йожо бросило в жар.
— Мы?
— Да, вы, скорее сможете. Мальчишкам легче пройти.
Шимак говорил медленно, пытаясь разгадать, что скажут на это отцы.
Габо соскочил с нар:
— Пойдем!
— Конечно, пойдем! — сказал и Йожо, храбрясь, чтобы никто не заметил, что у него дух захватило от страха.
— В таком случае… идите! — встал с бревна Хорват, подошел к мальчишкам и вытер взмокший лоб.
Отец Габо тоже кивнул в знак согласия.
— Это будет важное боевое задание, от которого многое зависит, — сказал командир отряда. — Отправитесь на рассвете! Ваг надо переплыть в неохраняемом месте!
«Важное боевое задание… важное задание… — шумело в ушах у Йожо, и он рос в собственных глазах. — Пойду… Вот здорово — пробраться через фашистские кордоны!»
Он подбадривал себя этими словами, чтобы стряхнуть последние остатки страха.
У каждого для ребят был припасен хороший совет, как будто все чувствовали их волнение. Но ребята держались молодцом. В этой суровой среде и они стали чувствовать себя настоящими мужчинами.
Едва забрезжил рассвет, ребята стали спускаться с обрыва. Спустились они быстро, почти бегом.
Йожо сжимал в руке небольшой значок. Его-то Никита и велел показать командиру бригады. Никакого письма им не дали. Если по дороге мальчишки попадут в руки вражеского патруля, письмо их сразу выдаст.
На значке по голубому небу летел белый парашют. Никита перед отходом наказал Йожо: «Береги его как зеницу ока. Не потеряй, не то отдеру за уши. Это почетный знак; вот вернусь на родину, и снова буду носить его на груди…»
Габриель, бежавший по глубокому овражку впереди, остановился на лугу, окруженном могучими дубами:
— Давай попьем воды.
На Дрговом лугу — так назывался этот луг — был маленький родник-криничка.
Люди говорили, что вода из этой кринички обладает чудодейственной силой. Кто попьет ее, одолеет даже медведя. Габо часто слышал о криничке от бабушки.
Вода была такая холодная, что сводило челюсти.
— Эх, и сила же у меня теперь! — пошутил Габо, утирая рукавом мокрый подбородок. — Пусть только попадется какой-нибудь фриц под руку!
Пока они стояли у кринички, по извилистой тропинке на край луга вышел олень, статный и горделивый, с ветвистыми рогами. Олень остановился и стал смотреть в сторону кринички. Ребята притихли.
— Спугнем его? — шепнул Габриель.
Йожо дернул его за руку:
— Нет, не надо. Он пришел попить. А нам спешить надо!
Но олень заметил движение. Он пристально посмотрел на мальчишек, потом заревел, затопал сильными ногами, повернулся и исчез в лесу. Только по треску веток можно было догадаться, где он пробегает.
— Хорошо еще, что с нами нет Грома, а то была бы драка.
Йожо разжал ладонь, и парашютистский значок напомнил ему, что надо спешить. Ведь командир наказывал: «Чем быстрее вернетесь, тем лучше! Не забывайте, у нас раненые, им нужна помощь!»
— Пошли! Скорее!
Через полчаса они подошли к лесопилке кирпичного завода.
Мальчики насторожились. В этих местах мог оказаться враг. Поэтому лесопилку обошли далеко стороной и двинулись в сторону Кечки, где собирались переплыть Ваг. В вербняке разделись. Одежду и обувь ремешками прикрепили на голове и полезли в воду.
— Бррр… холодная! — вскрикнул Габриель.
Йожо, сжав зубы, шаг за шагом все глубже заходил в воду. Течение в этих местах было стремительным. Волны с белой пеной на гребнях разбивались об ноги мальчишек. На середине реки было глубоко, и им пришлось немного проплыть. Зубы стучали, а тело обжигало холодом.
— Только бы нас никто не увидел, — волновался Йожо.
На другом берегу тоже росли вербы, а дальше тянулись полоски полей. Ребята оделись в зарослях и осторожно осмотрели окрестность. Нигде ни души. Сучаны остались по левую руку, значит, им идти вправо. Поля стояли голые, правда, на некоторых полосках еще осталась картошка.
И вдруг мальчишки заметили под кривой дикой грушей, одиноко росшей на извилистой меже, какую-то женщину. Она ловко орудовала мотыгой и бросала картошку в плетеную корзину.
А может, у нее спросить, что нового в селе?
— Подойдем, ведь она одна, — предложил Габо.
— Добрый день, тетя! — поздоровались они с женщиной.
Погруженная в работу, она не услышала, как ребята подкрались к ней сзади, и от неожиданности вздрогнула.
— А, тетя Ковачова! — крикнул Габриель.
— Что вы здесь делаете, ребята?
Не ответив, Йожо спросил:
— А что нового в селе, тетушка?
Она сняла с головы выцветший платок, пригладила волосы испачканными в земле пальцами, потом громко вздохнула и сказала:
— Плохо в селе, ребята… Всюду они… пролезли. Хозяйничают в сельском управлении, в обеих школах, станцию заняли… Людей гонят из домов, а сами валяются на перинах.
— В нашей школе тоже?
— Ох, дети мои, и не спрашивайте. Это уже и на школу не похоже. Сарай, если не хуже. Парты выбросили во двор, в классы наносили соломы. Да что говорить, как в хлеву… — И тетка Ковачова махнула рукой.
Мальчики приуныли.
— Спасибо вам, тетя, — сказали они и пошли дальше.
— А куда же вы путь держите? — поинтересовалась Ковачова.
— Да так, гуляем, — сказал Габо.
— Лучше не ходите. Здесь стреляют. Они терпеть не могут, если люди ходят свободно, где им захочется.
Но мальчишки уже шли напрямик по узким полоскам пашни.
За полями, как тонкие палочки, стояли телефонные столбы, по которым было видно, где проходит шоссе. А за шоссе — «Взрыв». Йожо очень тянуло домой, посмотреть, не случилось ли чего с матерью, все ли в порядке.
Но отец напутствовал его перед дорогой: «Сам не лезь в волчью пасть. Во «Взрыв» не ходи! Наверняка они уже там и ждут не дождутся, когда мы покажемся».
«Как хочется домой», — подумал мальчик. Но знал, что домой нельзя. Только все время смотрел туда, где стояли недостроенные здания. Они шли по полям к Приекопам.
Вот пройдут Приекопы и будут в Сланой долине. Но переход через Приекопы будет самым опасным.
— Ой, гляди! Часовые! — показал Йожо вперед, когда они вышли по проселочной дороге на шоссе.
Примерно метрах в двухстах перед ними у железной дороги четко вышагивали двое часовых в серо-зеленых шинелях до пят. Глубокие каски, казалось, были им слишком велики.
Поначалу, увидев часовых, ребята растерялись. Куда девалась их смелость! Что делать? Идти или нет?.. И вода из кринички на Дрговом лугу не помогла. Но нерешительность владела ими лишь миг. Оба знали, что идти надо. Но как пройти?
Обойти часовых невозможно: солдаты наверняка их уже заметили. А потом, неизвестно, может быть, и в других местах у железной дороги стоят часовые?
— Не бойся! — взволнованно сказал Йожо, увидев, что Габо отстал. — Так и скажем: идем, дескать, из Сучан в Приекопы. Там у меня живет тетка, так что, на худой конец…
И они пошли. Габриель шел позади и даже пытался что-то насвистывать. Но ничего не получалось, и он умолк.
Один из часовых остановился, выставил автомат и издалека что-то крикнул мальчишкам. Ни тот, ни другой его не поняли.
Резкий окрик часового нагнал на них еще больше страху. Сердца бешено заколотились, а ноги отказывались идти.
— Мы идем в Приекопы, господин солдат, — стал объяснять Йожо, показывая пальцем в сторону деревни. — У меня там тетка живет.
Часовой продолжал что-то говорить по-своему и размахивать автоматом.
Они бы, наверное, так и не договорились, если бы не второй часовой. Этот — вероятно, судетский немец — кое-как говорил по-чешски:
— Пропуск… есть?
— Нет, — быстро ответил Йожо, и в глазах у него потемнело. Значит, требуется разрешение! Что же теперь будет?
— Да мы ведь еще учимся… Нам по четырнадцать, — заявил Габриель. — Разве нам тоже нужны пропуска?
— Was, was?[18] — спросил тот, что говорил только по-немецки.
— Учитесь?.. Ага, учитесь, — повторил судетский немец и, махнув рукой, гнусаво сказал что-то первому.
А ребята от радости чуть не побежали. Школьникам пропуска не нужны. Вот молодчина Габриель, нашел выход! А как они смотрели из-под касок! У Йожо словно пуды свалились с ног. Бежать, поскорее! Но надо быть осторожным и делать вид, что все это в порядке вещей. И только когда они отошли далеко от патруля, Йожо сказал:
— Хорошо, что не пошли отец или Никита. — Он остановился и вытер лоб. — У меня уже душа в пятки ушла…
Габо тоже успокоился.
— Ну и обвели же мы их вокруг пальца, черт побери! — засмеялся он.
Они пошли вверх по селу к синеющему вдали лесу, внимательно глядя по сторонам и запоминая, где можно незаметно проскользнуть на обратном пути.
Лесопилка стояла под Кечкой в березняке и ельнике над быстрой речушкой.
Потому-то и построили хозяева лесопилку здесь, используя дешевую водную энергию. Лесопилка работала только для кирпичного завода.
При лесопилке в маленьком побеленном флигельке жил пильщик Адамчик с семьей. В первую мировую войну его ранило в ногу, и с тех пор он прихрамывал. С войны принес он и ненависть к тем, кто послал его в этот бессмысленный огонь. Сын Ян тоже работал на лесопилке. Но теперь Яна дома не было. В один прекрасный день он сказал отцу: «Я тоже иду в лес…» И ушел.
Отец не препятствовал сыну. Он отлично знал, против кого и за что тот идет воевать. Что хорошего видел он сам за свою бедную жизнь?.. Как был бедняком, так и остался и за покалеченную ногу тоже ни гроша не получил. Хозяин кирпичного завода строил из себя благородного, разрешив ему жить в пристройке и платя несколько крон в месяц, которых не хватало ни на еду, ни тем более на одежду. Да еще считал, что и это делает из милости.
Словом, Адамчики были бедняками. Трудились, трудились, но так ничего и не нажили. Зато господам лесопилка давала хороший доход. Но разве господа станут делиться с хромым Адамчиком? Держи карман! Адамчик это знал и не раз пилил мужикам бревна на свой страх и риск, не отдавая хозяевам денег. Так ему удавалось хоть как-то сводить концы с концами. И Адамчик считал, что ничего плохого не делает, потому что берет там, где много.
Когда со стороны Поважского ущелья послышался необычный грохот, Адамчик сразу понял, что это пушки. Ведь в первую мировую он был артиллеристом. И теперь ему показалось, что скоро исполнится его мечта увидеть более справедливый мир.
— Да, наступят такие времена, каких еще не бывало, — говорил он жене. — Будь я помоложе да ноги имей здоровые, не сидел бы я тут на печи.
Жена морщила лоб под черной косынкой.
— А я бы умерла здесь со страху.
— А когда я здесь сижу, тебе не страшно? — насмешливо спрашивал пильщик.
— Ну что ж, иди, если тебе здесь не нравится! Без тебя управлюсь… — ворчала Адамчикова.
Когда вражеские части перешли в наступление и заняли Сучаны, надежды Адамчика стали угасать. С того дня он ходил хмурый и насупленный возле кучи бревен и что-то бормотал себе под нос.
Однажды, когда он сидел на бревне и дымил своей трубкой, по разбитой дороге со стороны села стали приближаться какие-то люди. Адамчик сразу догадался, что это солдаты… Они были в серо-зеленой форме, в касках, только один в фуражке, с винтовками наперевес. У Адамчика в глазах потемнело: этих еще не хватало.
«Один, два… три… пять… восемь», — считал Адамчик, хмурясь и сплевывая. На висках от напряжения у него вздулись голубые жилы.
Солдаты подошли уже близко, но пильщик не встал, он сидел и смотрел в землю, как будто и не видел их.
Тот, что в фуражке, остановился перед ним и стал говорить на ломаном языке — слово по-словацки, слово по-немецки.
— Можете говорить по-своему, не такой уж я дурак, понимаю, — проворчал Адамчик.
— Вы немец? — спросил обрадованный офицер и хлопнул пильщика по плечу рукой в кожаной перчатке.
«Вот бы дать ему по морде!» — подумал Адамчик и сказал:
— Черта с два немец, но я немало побродил по свету ради куска хлеба, был и в вашей стороне.
Он дернул плечом, на котором чувствовал руку немца. Офицер сразу стал суровым и повысил голос:
— Партизаны! Нет их здесь?
— Если бы были, вы бы тут так не стояли, — проворчал Адамчик и сплюнул.
— И ночью не приходят?
— Нет, не видно.
— Тогда, — офицер кашлянул в перчатку, — мы у вас поселимся.
— Что-о-о? — вскочил Адамчик как ужаленный и запрыгал на здоровой ноге. — Где? На лесопилке?
— Да здесь, в вашем доме.
— Почему это вдруг?
Офицер рассмеялся. Остальные солдаты смотрели тупо и равнодушно.
— Пошли! — скомандовал офицер.
Все двинулись к флигелю. Адамчик бросился за ними.
Жена его чуть не упала, когда двери отворились и в них показалось дуло автомата и лишь потом, вслед за дулом, заглянула голова в каске.
Два солдата остались на дворе, остальные ввалились в тесную кухоньку. Адамчик ковылял за ними. Тощий офицер сразу же подошел к шкафу, где были сложены посуда и продукты. Открыл дверцы настежь. Пильщик уже стоял за его спиной.
— Что вы там ищете? — крикнул он. — Партизан, что ли?
Офицера удивило такое сопротивление. Он привык властвовать безоговорочно, приказывать и делать что ему вздумается. А тут неожиданный отпор. И от кого? От калеки. Он не засмеялся, не нахмурился, просто вытаращил на Адамчика водянистые глаза. Потом медленным движением закрыл дверцы шкафа, повернулся и направился к дверям единственной комнатенки.
Адамчик хотел загородить ему дорогу, но один из солдат оттолкнул его.
Тут уж пильщик не выдержал и закричал:
— Я здесь хозяин! Вы не у себя дома…
А офицер, не обращая на него внимания, распорядился:
— В этой комнате поселимся мы, а вы, — он указал на пильщика и его жену, — здесь… на кухне.
Что оставалось делать Адамчику? Он лишь развел руками. «Мерзавцы… Злодеи!» — ругался он про себя. Но вслух не сказал больше ни слова.
Офицер приказал Адамчиковой приготовить им чего-нибудь поесть.
— И повкуснее, — сказал он Адамчику, который должен был перевести жене приказ.
Это было уже слишком. Адамчику казалось, что он задыхается. Он вышел из кухни и хлопнул дверью, но успокоиться никак не мог…
С того дня Адамчик все больше бродил по Кечке, по окрестным березнякам и орешникам. Приходя на лесопилку и встречая солдат в серо-зеленой форме, он сжимал кулаки и про себя проклинал их.
Один солдат всегда стоял на часах, трое время от времени уходили патрулировать, а остальные или полеживали на перинах Адамчика, или играли в карты и пели. Пение это Адамчик просто не мог выносить.
Однажды он сидел у водяного колеса. Вода от колеса была отведена и падала сверху под него, пенясь и вздымая брызги. Глядя на воду и слушая ее гул, пильщик на какое-то время забыл о солдатах в доме.
Вдруг кто-то хлопнул Адамчика по плечу. Он вздрогнул, как будто очнулся от сна, и увидел за спиной солдата, который в это время стоял на часах. Лицо под глубокой каской было постаревшим и осунувшимся.
— Чего вам? — спросил он нехотя.
Часовой посмотрел на него, переминаясь с ноги на ногу, а потом ответил не по-немецки, а на ломаном чешском языке:
— Не бойся… Я из Вены.
Это означало, что с остальными он не хочет иметь ничего общего. И пильщик это понял, хотя выражение его лица осталось суровым и неприступным. А что, если его послал офицер?
— А откуда ты по-чешски знаешь?
— Двадцать лет с одним чехом вместе уголь грузили, — объяснил солдат, неуверенно улыбнувшись.
Адамчик, не отрываясь, смотрел на немолодое лицо. Не может быть, чтобы он так притворялся. А глаза у него такие испуганные. И злость постепенно сходила с лица пильщика.
— Ну и что? — спросил он осторожно, еще не понимая, что задумал венец.
— Я сыт уже этим вот как, — сказал солдат. — Не знаешь, где партизаны?
— Партизаны? Откуда мне знать?
Серьезная игра, подумал Адамчик. И хочется этому человеку верить — у него испуганный взгляд, усталое, осунувшееся, желтое лицо, — и страшно попасть в ловушку, если его послал этот сопляк офицеришка!
— Откуда мне знать, — повторил он еще раз, глядя в воду.
— Мне бы к ним попасть, я сыт уже по горло.
— Да ну?.. — удивился Адамчик. — К партизанам хочет! Ну что делать, господи боже мой, ну что тут будешь делать?!
Во флигеле хлопнула дверь, кто-то позвал:
— Лидке, Лидке!
Венец вздрогнул, как будто его ударило током, и бросил на пильщика умоляющий взгляд. Возможно, хотел сказать: «Держи язык за зубами». Потом выпрямился, удивительно быстро выпрямился и пошел.
Адамчик продолжал смотреть на воду и мучительно думать: «Можно ему верить или нет?»
С тех пор пильщик и Лидке часто встречались у водяного колеса. Адамчик убедился, что венец действительно сыт по горло, что он хороший человек, что не может быть плохим человеком, раз всю жизнь работает лопатой. Он сыт по горло и хотел бы попасть к партизанам. И под шум падающей воды они строили планы. Но Адамчик не мог сказать Лидке точно, где и в каких местах искать партизан. Поэтому солдату из Вены приходилось продолжать службу, чистить офицеру сапоги и дожидаться удобного случая.
Йожо и Габо тем временем благополучно добрались до Сланой долины. Партизанский патруль отвел их в бункер командира бригады. Но командира там не было. Пришлось ждать почти до вечера. Время текло медленно. Они сидели как на иголках. Ведь их ждали в отряде.
Наконец командир пришел. Среднего роста, коренастый, широколицый и суровый с виду, с живым внимательным взглядом. Сбросив кожаную куртку, он шумно поздоровался с мальчишками, несколько раз повторил, что они настоящие мужчины, раз отважились пройти по территории, занятой фашистами.
— Ложитесь спать, а утром все решим, — сказал он наконец.
— Мы не можем, — возразил Йожо. — Не можем. Нас ждут в отряде.
Командир поднял круглую голову: он не привык подолгу объяснять одно и то же.
— Пока вы спуститесь, начнет смеркаться. Немцы тогда усиливают патрули и стреляют на каждый шорох. Теперь за вас отвечаю я, пойдете только утром!
Проснувшись утром, ребята вышли к бункерам и палаткам. Лагерь был огромный, вчера они этого не рассмотрели. Но сейчас в нем бойцов было мало, партизаны ушли на задания в долины.
Утро стояло холодное; партизаны развели небольшие костры, грелись и готовили еду. Ребята осмотрели лагерь, постояли у одного костра, прошли несколько шагов и снова остановились.
Вдруг кто-то позвал:
— Йозеф!.. Йозеф!..
Йожо оглянулся. У костра сидел сержант Володя с рыжим старшиной Гавриком. Старые знакомые из «Взрыва».
— Ой, а у вас борода выросла! — крикнул Йожо, увидев Гаврика, у которого все лицо стало рыжим.
Гаврик рассмеялся, и Володя тоже.
Мальчики подсели к костру и стали рассказывать, зачем пришли.
Партизаны слушали. Гранаты торчали у них из-за ремней. А у старшины граната «лимонка» была засунута в нагрудный карман гимнастерки.
Когда мальчики замолкли, сержант спросил:
— А как там наш Никита?
— Плохо, — ответил Йожо. — Передатчик выдохся.
— Наверное, сердится, что нас так долго нет, — добавил Габриель.
— Да, вам нужно торопиться! Боевое задание… Наверное, вас уже ищут, — сказал Гаврик.
Так оно и было.
Мальчикам дали две батареи. Командир бригады указал на высокого парня:
— Он пойдет с вами.
Врач Вртиак был уже готов. На спине он нес мешок с лекарствами, бинтами и ватой.
— Врачей и у нас не хватает, их всего трое. Но уж как-нибудь обойдемся. Ведь у вас нет ни одного, — сказал командир, подавая мальчикам руку на прощание.
И ребята с Вртиаком отправились в путь. Приекопы они обошли кружным путем, полями. А через железную дорогу Вртиак перевел их совсем спокойно. К Вагу они подошли незаметно, а за рекой почувствовали себя уже в безопасности.
Поднимаясь по Кечке, они вдруг услышали в зарослях орешника какой-то треск. Словно кто-то ступал по сухим веткам. Они остановились и прислушались. Треск медленно удалялся.
— Неужели и сюда дошли? — прошептал Йожо.
— Пойдем посмотрим, — сказал врач.
И они, осмелев, двинулись в сторону звука. Вртиак сжимал в руке револьвер. Он тускло поблескивал, вызывая у Йожо зависть.
Сквозь листву на небольшом лужке увидели Адамчика, который шел сгорбившись и заложив руки за спину. Ребята облегченно вздохнули. Они хорошо знали пильщика, поэтому решили с ним поговорить.
Йожо свистнул, подражая дрозду. Пильщик остановился, оглянулся и увидел в прозрачном сплетении ветвей три фигуры.
— Дядя Адамчик… — первым начал Габриель, потому что пильщик иногда заходил к ним.
— Что это вы бродите по лесу, ребята?
— Да мы не бродим, дядя, — объяснил Габриель. — Мы… — но тут же осекся.
— Так кто же вы, а?..
Тут пильщик заметил долговязого парня и сообразил, в чем дело.
— Ах вот как?! Смотрите-ка! Откуда же?
— Из-под Сухого Верха, — признался Йожо, увидев, что пильщик угадал, кто они.
Пильщик поспешил к мальчикам. Он рассказал им о незваных гостях, поселившихся в его доме.
— Чувствуют себя на лесопилке, как в уютном гнездышке. Черт бы их побрал! Поймать этих пташек ничего не стоит.
— Мы расскажем командиру, — пообещал Йожо.
— А один из них хотел бы перейти к вам. Это рабочий из Вены, и ему в немецком мундире как-то не по себе. Я его проверил.
Пильщик из разговоров с Лидке узнал, что на него надели форму только год назад, когда подбирали остатки. На фронте ему даже стрелять не пришлось, он только отступал. Его послали под Киев, но, пока он туда добирался в телячьем вагоне, советские бойцы уже отогнали гитлеровцев далеко от города… Адамчик убедился, что Лидке ненавидел войну, а еще больше — фашистов. Он часто вспоминал о семье и тяжко вздыхал. Однажды он сказал Адамчику: «Мы отступили уже на сотни километров, и при каждой передышке я ищу возможности перебежать».
— Я за него ручаюсь, — сказал Адамчик.
Ребята молчали.
Они не знали, как поступить. Решил Вртиак:
— Раз так, пусть ждет в пять вечера на Ригле. И вы с ним приходите.
Так Лидке попал к партизанам, даже не сменив гитлеровской военной формы.
В тот же вечер большая группа партизан спустилась к лесопилке.
А к утру комнатушка Адамчиков была уже пуста. От немцев не осталось и следа, только угол флигеля повредило взрывом ручной гранаты.
Одну лишь ошибку сделал пильщик. Когда Ганзелик говорил ему, что после случившегося нельзя оставаться на лесопилке, Адамчик ответил:
— Да уж как-нибудь останемся. Ведь наверх наши старые ноги нас не донесут.
— Мы донесем, — предложили партизаны, получившие от Шимака совершенно ясный приказ.
— Да зачем вам лишние рты?
— Об этом даже не говорите, — настаивал Ганзелик. — Ведь теперь они будут мстить. На лесопилке вам уже не жить спокойно.
— Господь бог добр, он охранит нас, — твердила свое Адамчикова.
А пильщик полностью подчинился жениному упрямству.
Увидев, что партизаны вернулись без Адамчиков, Шимак рассердился.
— Насильно их, что ли, тащить? — обиделся Ганзелик, чувствуя угрызения совести. Он не должен был уступать ни за что, это мучило его всю дорогу.
— А хотя бы и так, — поддержал Шимака Хорват. — Насильно, под конвоем.
— Умники, — проворчал Ганзелик и вытер пот со лба.
— Завтра за ними спуститесь, — решил командир.
— Хорошо, — согласился Ганзелик, и с души его как будто камень свалился. — Приведу их. Пусть под конвоем, но приведу, иначе не будет мне покоя. Иногда надо быть твердым как камень.
Но на другой день патруль увидел, что лесопилка под Кочкой сгорела дотла. А повыше под молодой березкой лежали два мертвых тела: старики с лесопилки.
Ганзелик готов был биться головой о стену. Теперь только он понял, что сделал, уступив им. Шишак ему этого не простит. И будет прав, черт возьми, будет прав: он получил приказ, надо было его выполнить!
Патруль похоронил Адамчиков с почестями.
Леса уже начали пламенеть осенними красками.
В октябре Никита принял сообщение, которое взволновало весь отряд: советские войска прорвали фашистскую оборону у Дуклы.
— Они уже у нас! Теперь ждать недолго! — радовались партизаны; но Советская Армия должна была подготовить новое наступление на широком фронте, она не могла вырываться вперед лишь на одном участке.
А известия с мест боев, из Дубравы, Червена-Скалы, Крупины, а также из Зволена и Бистрицы, были все тревожнее.
«Отступаем…»
«Отступаем…»
«Обороняемся…»
— К черту такие сообщения!
Партизаны слушали их, сцепив зубы. И все чаще отряд спускался в окрестные села, чтобы внести смятение во вражеские ряды, уничтожить боеприпасы и ослабить натиск.
Никита Владимирович помрачнел:
— Отступаем, отступаем… Да что это, в конце концов, за тактика? Если мы будем все время отступать, то попадем во Владивосток и свалимся прямо в Тихий океан!
Все соглашались с Никитой и чертыхались, кто вслух, кто про себя.
Потом пришло сообщение, что армия ушла в горы и будет вести партизанскую борьбу.
А в горы медленно, но уверенно пробиралась зима. Часто шел дождь, смешиваясь со снегом в отвратительную кашу.
Бача Брнчала сложил цедилки в мешок и отправился в долину. Пастух Матуш уже давно перестал быть пастухом. Он участвовал в боевых действиях отряда и совсем не собирался возвращаться в село с овцами.
— И мне что-то неохота, — пожимал плечами Брнчала. — Но что поделаешь? Ведь овцы зимой здесь подохнут. Погибнут.
— А мы их поедим! — рассмеялись партизаны, хотя говорили совершенно серьезно.
— Да, ведь и так их уже немного осталось, — махнул рукой бача. — Из отары, что я пригнал сюда весной, половину мы, пожалуй, съели.
До сих пор отряду не приходилось заботиться о провианте. Бача давно перестал носить сыр в село, которое находилось, как говорил Брнчала, в другом мире. Сыр, жинчица, а порой и овца — все это доставалось партизанам.
Но теперь, когда не станет ни сыра, ни мяса, для отряда наступят тяжелые времена. Снегу выпадет выше метра, и в села попасть будет трудно. Придется прекратить вылазки. Зима отрежет их от долин.
А что потом?..
Как перезимовать?
— Послушайте, бача, несколько овец надо оставить, — решительно сказал Шимак: в штабе уже давно решили, что не дадут увести в село всех овец.
— И так газды мне уши оторвут и от должности бачи откажут, — защищался Брнчала.
Не то чтобы он не хотел оставить, нет, но в другие годы скряги газды даже только что родившихся ягнят собирали и пересчитывали. Он вообще не представлял себе, чем это кончится. Прийти вниз, в другой мир, с пустыми руками. Это катастрофа.
— Ничего вам не сделают, бача. А если немцы съедят баранину, кого тогда будут скареды газды ругать, а?
— Оставайся здесь с отарой, — предложил Хорват.
— Сколько у тебя овец? — спросил Никита.
— Немного больше тридцати осталось.
— Если хотите по-хорошему, можете увести вниз половину, — таково было последнее слово командира отряда.
— Это не имеет смысла, — засмеялся Хорват. — Ей-богу, не имеет.
Он был прав. И Брнчала предпочел остаться с овцами наверху.
Партизаны старались отблагодарить бачу. Ведь сколько забот у них отпало.
— Построим для них сарай, чтоб не померзли, — решили они.
Но пока выстроили сарай, стало плохо с пастьбой, травы с каждым днем становилось все меньше…
Овцы выдержали до конца декабря. Те, что остались напоследок, исхудали так, что превратились в кожу и кости.
— Последнюю заколем на рождество, — решил Шимак.
В сочельник выпало много снегу. Ветер, дувший временами с дикой силой, вздымал снег вихрем и наметал высокие сугробы. Горные сосны выше лагеря засыпало совсем. Ели и пихты внизу были с наветренной стороны покрыты смерзшимся снегом и казались сделанными из сахара. Порой раздавался сильный треск: ветки, не выдержав тяжести, ломались.
— Ну и лютая зима! — чертыхались партизаны, сидя у огня в землянках.
Не беда, что глаза воспалились от едкого дыма. Главное, что руки и ноги не мерзнут и ветер не забирается под одежду. Перед каждым стояла миска с гуляшом, приготовленным из последней овцы. Негустой был гуляш, но от него хоть пахло бараниной.
Так они отметили рождество. Никто не поставил рождественской елочки, потому что пихт и елей здесь было и так вдоволь, да еще каких красивых, сверкающих инеем и, как ватой, окутанных снегом.
Все вспоминали о своих близких: как им живется? Здоровы ли? Не голодны?
Лидке, быстро привыкший к партизанской жизни, привязался к мальчишкам. Он говорил:
— У меня дома такой же сын… — А потом тихим, грустным голосом добавлял: — Если он еще жив.
И в этот вечер он все вздыхал:
— Только бы они были живы…
— А почему бы им не жить? — спрашивали мальчишки.
— Вену часто бомбят…
— Дядя Лидке, а почему бывают войны? — спросил Габриель.
Вопрос этот мучил его давно.
— Эх, — махнул рукой старый Лидке, — черт его знает… Пошли они все к дьяволу!.. Все! Нам, рабочим, они ни к чему!
Хорват слышал все это и решил вмешаться в разговор:
— И эта? — спросил он. И, увидев, что Лидке не понял, добавил: — И эта война?
— Да… Все! — Глаза венца гневно сверкнули. Они уже не казались такими усталыми.
— Эта война, Вальтер, в конце концов освободит мир от большого зла. Но когда-нибудь войны совсем прекратятся. Когда рабочие всего мира поймут друг друга и объединятся. И если уж тогда кто-нибудь задумает гнать людей на войну, мы им покажем, где раки зимуют.
Никита покуривал, теребя бородку, которая выросла у него здесь в партизанском лагере. Он слушал и думал: «Молодец, правильно говорит…»
Когда Хорват умолк, он сказал:
— Мы боремся за то, чтобы войны не было больше никогда. Человечество может обойтись без войн. Мы и этой войны не хотели, да немцы напали на нас вероломно.
— Но война уже скоро кончится, — добавил Хорват. — Вот только зиму переждать.
— Эх… — махнул рукой Выдра, лежавший на нарах. — Кто знает, как она кончится и доживем ли мы до ее конца.
Хорват встал, подошел совсем близко к парам и, глядя на Выдру, решительным голосом сказал:
— Как ты можешь сомневаться, черт возьми!.. Победим мы, и ничто уже им не поможет, никакое секретное оружие. Нет такого оружия. Слышишь? Ведь мы не одни! Нас много.
Слова его гулко разносились в маленькой землянке. Хорват сел. Было опасно так падать духом. Это могло повлиять на остальных, и нельзя было промолчать.
Выдра покачал головой:
— Любо-дорого вас слушать, но порой мне кажется, что мы не выдержим до конца.
— До конца выдержит лишь тот, кто хочет выдержать, — сказал Никита. — Сцепи зубы и не ной.
Выдра чувствовал на себе пронизывающий взгляд Никиты, но не смотрел в его сторону. Он уставился на языки пламени в очаге. Сейчас ему уже было стыдно своих сомнений, которые часто по ночам лишали его сна, стыдно, что он высказал их вслух. Минутная слабость. Он до боли прикусил нижнюю губу. Стало тихо, только потрескивал огонь в очаге.
— Как-то, еще весной, я слушал из Москвы Клемента Готвальда, — снова заговорил Хорват. — С тех пор я твердо верю, что наше дело победит. Жаль, что ты его не слышал, Выдра. Ты бы перестал сомневаться.
В землянке стало тихо. Лишь огонь полыхал, создавая иллюзию уюта. Молчание нарушил командир:
— Ну хорошо, вернемся к тому, что сказал Хорват: зиму надо переждать. Но как?.. Мое мнение — надо любой ценой попасть в село!
Слова учителя вернули всех к заботам отряда.
— Как? Насовсем?.. Прямо немцам в пасть? — решительно не согласился Ганзелик.
— Нет, другое, — покачал головой Шимак. — Надо найти способ раздобыть какое-нибудь пропитание. И сделать это сразу, потому что мы на мели!
Хорват уперся локтями в колени и положил подбородок на ладони. С тех пор как он ушел в горы, лицо его вытянулось, почернело и обросло бородой.
Казалось, он о чем-то напряженно думает. И действительно, в голове у него гудело: «Мы на мели, на мели, а зима еще только начинается…»
Наконец он поднял руку.
— Говори! — предложил командир.
— Я пойду!
Все уставились на Хорвата.
— Я пойду добровольно. Кто пойдет со мной в долину за продовольствием?
Все впились взглядом в его исхудавшее лицо, но никто не вызвался. Тогда он повторил еще раз:
— Ну кто? Добровольно.
Руки начали медленно подниматься.
Среди первых добровольцев были и Йожо с Габриелем.
— И вы туда же? — покачал он головой. — Вы не знаете, на какое опасное дело вызываетесь.
— А зачем же мы тогда здесь? — встал перед ним сын. — Ведь мы хотим помогать вам.
Наконец ребята добились, что их тоже возьмут с собой партизаны.
За мальчиков больше всех ходатайствовал Никита:
— Возьмите их, пусть идут. Они ведь и вправду молодцы. Мы пошлем о вас рапорт командиру бригады, — пообещал он. — Представим к награде.
— Не торопись, — вмешался командир. — Ребята идут на опасное дело. Приключения им нужны. А снегу в лесу по пояс. Кто знает, дойдут ли они или окажутся всем в тягость. А когда партизаны спустятся в долину, может, придется принять бой с врагом. По дороге могут ослабеть и в селе… Одним словом, и бы их не пустил.
Но Никита не сдавался.
— Послушай, — сказал он. — Они тебе кажутся еще детьми. Но, по правде говоря, они уже не дети. За это время они изменились. И думают о том же, что и мы. И даже внешне переменились. Теперь они уже взрослые… Пусть испробуют и это. Здесь останутся, почувствуют себя ненужными, лишними. А ты знаешь, что это такое? Ну, решай, учитель!
— Да ведь я так говорю, потому что учитель.
Ребята не сводили глаз с Никиты, пока он говорил, согнувшись — землянка была для него низкой — и размахивая руками. А на учителя глядели исподлобья.
Впервые на него так глядели, раньше им восхищались. И в школе и здесь, в горах. Но сейчас он стал им неприятен. Еще бы! Какие же они дети?!
Наконец добровольцев отобрали и договорились, что будут спускаться не в Сучаны или в какое-нибудь другое село с южной стороны, а перевалят через гребень и пойдут по северному склону.
— С нашей стороны трудно пробиться. Через мост нельзя, а иначе Ваг не перейдешь, ведь он еще не замерз. И потом, с этой стороны железная дорога и шоссе бдительно охраняются.
Шимак хорошо придумал план, и поэтому говорил с уверенностью:
— Спустимся во Франконцы. Село стоит в лесу, и народ там к нам расположен… Вражеские патрули на ту сторону наведываются не так уж часто.
Предложение командира было одобрено. Перейти через гребень Сухого Верха зимой — затея отчаянная, но сделать это надо, никуда не денешься.
— Вот если бы лыжи были, — сказал один из молодых партизан, который до тех пор только слушал.
— Гм, если бы да кабы, нас бы и здесь не было, — шутя ответил ему Ганзелик. — Ну что ж, придумаем что-нибудь. Сплетем из еловых веток снежницы[19], вот ноги и не будут проваливаться в снег.
— Это идея! Здорово!
Для перехода через вершину выбрали тихий, ясный день. Вернее, день начинался тихо, но кто мог знать, как он закончится. Высоко в горах погода очень переменчива. В течение часа прекрасная зимняя погода может смениться такой снежной бурей, что ничего не увидишь даже на несколько шагов вокруг.
Кривой гребень Сухого Верха сверкал в косых лучах холодного утреннего солнца, как будто украшенный мелкими драгоценными камешками.
Пятнадцать партизан двинулись в тяжкий путь. Оставшиеся в лагере отдали своим товарищам всю теплую одежду. У очагов в землянках можно пересидеть и в рваных шинелишках. Все знали, что поход будет напряженным, даже опасным. Пятнадцать пар ног было обуто в примитивные снежницы.
Возглавлял группу сам Шимак. Он заботливо осмотрел каждого добровольца, его снаряжение, оружие. Подойдя к ребятам, наморщил лоб и попытался еще раз отговорить их от опасного путешествия:
— Оставайтесь-ка в лагере, а? Ведь поход наш будет тяжелым даже для взрослых, а про вас и говорить нечего. Оставайтесь… мы вас заменим. Ну?..
Мальчишки молчали. Уставились в землю и молчали, ни тот ни другой не вышел из строя.
— Ну?.. — настаивал командир.
Безрезультатно.
— Вот упрямые лбы!
— Да оставь ты их. Мой-то ведь весь в меня… Мы будем следить за ними, — сказал Хорват и подмигнул Ганзелику.
Отец Габриеля кивнул головой.
И мальчики ушли с экспедицией.
— Я уж думал — всё, — шепнул Габриель Йожо.
Йожо вел на поводке Грома. В такой дороге хороший пес — настоящий помощник.
И у него сердце забилось от радости. Все-таки взяли…
Длинная цепочка людей двинулась от лагеря к широкому седлу на гребне Сухого Верха. Они шли друг за другом, поднимаясь по склону не вертикально, а извилистой лентой. Тем, кто остался в лагере и следил за товарищами, пока они не скрылись за хребтом, казалось, что вверх по белому склону медленно ползет гигантская змея.
До возвращения добровольцев командование отрядом взял на себя Никита.
Группа продвигалась очень медленно и с большим трудом. Снежницы помогали, правда, неплохо, ноги не погружались в снег, но были слишком тяжелые.
На гребень группа поднялась уже немного уставшей.
Но Шимака больше беспокоили серые тучи, которые начали собираться над вершиной Розсутца.
— Может метель подняться, — показал он на тучи.
— А не слишком ли мы боимся этих тучек? Обойдется, — пытался отвлечь его от опасности Ганзелик.
— Что-то не верится, — покачал головой командир. — Наше счастье, если снегопад будет без метели.
— Ну как?.. — спросил Хорват у сына. — Не жалеешь, что пошел с нами?
— Нет, папа. Все прекрасно, — ответил мальчик, гладя Грома, лизавшего розовым языком смерзшийся снег. Пока дорога казалась Йожо увлекательной, и он был рад, что не поддался на уговоры.
— Ну что ж, посмотрим… Северный склон Сухого Верха много круче, чем южный. А кроме того, там немало предательских ям под ледяной коркой. Попадешь в такую яму — пиши пропало.
Отец не запугивал, как подумал было Йожо. Слова Хорвата вскоре оправдались.
Это случилось после часового спуска по северному склону горы. Поднимались на гребень медленно, но спуск оказался еще более медленным и изнуряющим.
Чтобы не соскользнуть с обрыва, ноги надо было ставить очень точно. Группа поднималась по извилистой тропе. Те, у кого не было рукавиц, дорезали руки острой ледяной коркой. Все старались ступать в следы Шимака, который шел впереди. Так продвигались довольно долго, и вдруг Габриелю показалось, что ниже протоптанной тропинки есть площадка. Там будет легче идти, подумал он и спустился туда. Но не успел Габриель ступить на площадку, как провалился под ледяную корку. Лишь дыра осталась. А из нее раздался отчаянный крик…
Гром первый бросился к дыре и начал лапами царапать ее края. Ему хотели помочь, но опасались, что яма значительно шире и лед снова проломится. Пес тем временем разрыл довольно большое отверстие. Оказалось, что под ледяной коркой находится неглубокая воронка, какие бывают в известняковом карсте. На глубине, равной примерно человеческому росту, Габриель пытался удержаться на выступах стен воронки.
Надо было действовать немедленно, чтобы мальчик не обессилел и не соскользнул ниже. Вызвался Ганзелик.
— Держите меня за руки! Я дотянусь ногами. А потом вытащите нас обоих.
Так и сделали…
Выдра с Хорватом легли на ледяной покров, остальные их придерживали, чтобы они не соскользнули вниз с обрыва. Ганзелик, держась за руки друзей, спрыгнул в воронку.
— Хватайся за ноги! — крикнул он сыну.
Вскоре они выбрались на поверхность предательского снежного покрова. Габо был бледен как мел. Он так крепко держался за острые стены воронки, что содрал пальцы до крови. Колено он тоже ударил, но от страха не почувствовал боли.
— Ну ты у меня получишь! — сказал ему отец, когда уже все обошлось.
— Идите за мной след в след! — приказал командир, глядя из-под насупленных бровей на мальчишек. При этом он наверняка думал: «Черт нас попутал взять их с собой! Уже начинаются всякие напасти».
И Йожо злился на Габо. Вот балда, всюду он лезет. Прав был командир.
Происшествие задержало группу надолго. Когда снова двинулись в путь, темные облака, висевшие над Розсутцом, уже затянули все небо. Стало ясно, что метель застигнет их в пути.
«Хоть бы дойти до конца обрыва», — пожелал в душе Шимак, обеспокоенный таким поворотом событий. Крутой склон становился более пологим. Вот впереди уже видны деревья. Казалось, что они совсем близко, стоит лишь протянуть руку. Однако это был обман зрения. На самом деле деревья были еще очень, очень далеко. И Шимак это знал.
Начались первые порывы ветра. Но в это время группа дошла уже до пологого склона, совсем недалеко от долины. Еще два-три поворота…
И тут началась метель… Снежные метели страшны и опасны, и кому не пришлось пережить их, тот с трудом может их себе представить.
— Держитесь вместе! — раздался чей-то голос позади, но ветер унес его в долину раньше, чем он был услышан остальными.
Метель завывала громко и пронзительно; колючий, ледяной снег бил по лицам и по рукам.
Если бы мотель застала партизан на крутом откосе, вряд ли им удалось бы спастись.
— Не останавливайтесь! Двигайтесь вперед! — приказал командир.
Йожо и Габо шли рядом, а между ними пес. Он вытянулся и почти полз на согнутых лапах. Мальчики крепко держались за мохнатую шубу своего поводыря.
Габо немного прихрамывал: разболелось колено.
Непроницаемая завеса из снега и мелких льдинок, которые вихрь отрывал от ледяной коры, отделяла людей друг от друга. Где-то вдали раздался треск: это метель сломала верхушку ели или пихты.
Йожо устал. Он уже не считал, что все великолепно, наоборот, ему было страшно, и ноги стали слабеть и дрожать. Он молчал, боясь открыть рот, потому что в открытый рот сразу набивался снег и он задыхался от леденящего воздуха. Мальчик вцепился в шубу Грома и шел за ним. Он с трудом переставлял ноги. Время от времени свободной рукой прикрывал глаза от колючих льдинок.
В какой-то книжке он читал о моряках, о кораблях, бороздящих широкие моря. Тогда ему страшно хотелось стать таким моряком. Теперь в его мальчишечьей фантазии лес превратился в большой корабль, который швыряют туда и сюда пенистые волны с белыми гребнями.
А на самом деле это его качало из стороны в сторону под порывами ветра…
Ему казалось, что ветер свистит в сплетении мачт и канатов… А в действительности вихрь ударял в стройные пихты и ели.
Настоящий корабль, думал Йожо. Мощный и громадный. Даже самая сильная волна его не победит!
Он двигался вперед, не нащупывая под ногами надежной опоры, видя только бездонный простор за сугробом, который ветер нанес вокруг хилой елочки… Ну и прибой!.. Ну и…
«Шагай уверенно, юнга! — подбадривал себя Йожо в этой захватывающей игре фантазии. — Ставь ноги пошире, будешь держаться тверже».
А корабль-лес колыхался, стонал, скрипел. То здесь, то там раздавался треск деревьев под ударами ветра.
— Йожо!.. Габриель!.. — услышал мальчик слабый голос. Это звал их отец, желая убедиться, что они идут, что не отстали. Даже сильный мужской голос вихрь превращал в слабое эхо.
Только бы ноги так не болели и не дрожали!..
Наконец партизаны спустились в глубокий овраг. Здесь было тише. Вьюга сюда не добралась, и метель свирепствовала меньше. Только поскрипывали верхушки деревьев.
Командир остановился, чтобы подождать остальных.
— Ну и погодка! — проворчал кто-то.
— Видать, ведьмы на помелах вылетели прогуляться, — сплюнул Выдра.
— Как, ребята, силенок пока хватит? — заботливо спросил Хорват.
Мальчишки утвердительно кивнули, хотя все у них невыносимо болело. Ни за что на свете они бы не признались, что силы покинули их. Они должны во что бы то ни стало выдержать всё.
— Видите, это вам не прогулка! — погрозил им пальцем Шимак. — Теперь небось жалеете, что меня не послушались.
— Что вы, пан учитель! — Они и здесь обращались к учителю, как в школе. — Зато мы поняли, что такое снежная буря в горах.
Отдохнув немного, партизаны двинулись дальше.
«Еще немножко, еще чуточку бы передохнуть, — думал Йожо, чувствуя, как отяжелели ноги. — Ну, прямо свинцовые, хоть бы еще минутку передохнуть…»
Но Шимак не разрешил:
— Мы разогрелись, можем простудиться. И потом, чем больше стоить, тем больше тебя охватывает усталость. Пошли!
Лес густел. Овраг, по которому они продолжали свой путь, охранял их от разбушевавшейся стихии. Идти стало значительно легче.
Вот только ноги…
Отряд спустился в долину, и командир решил, что село уже близко. Он выслал вперед троих.
— Если кого увидите, сразу зовите нас!
Но кто станет в такое ненастье ходить по лесу?
Патруль не заметил ничего подозрительного. Увидев плетень, партизаны поняли, что они уже в селе.
Во Франковце стояла тишина. Несколько деревянных домишек теснились в узкой долине. Они были покрыты толстым слоем снега. С крыш свисали розоватые сосульки.
Снег все шел. Метель, поразившая партизан в лесу своей безудержной силой, здесь превратилась в обычный снегопад, сопровождаемый легким ветерком.
— Пошли! — указал Шимак на первый дом. До него было не более пятидесяти метров. — Кажется, все спокойно.
— Хорошо бы сначала расспросить. Не то вдруг попадем все в западню, — предложил Хорват. — Пусть кто-нибудь останется здесь.
— Согласен, — ответил Шимак. — Ондрей, и ты, и ты… Пошли! Разведаем обстановку.
Четверо партизан вмиг оказались под кривыми сливами у деревянного дома, который щурился в их сторону единственным маленьким, с ладонь, окошком. Окошко было покрыто ледяными узорами и до половины засыпано снегом.
Остальные притаились у забора. Они едва стояли на ногах, но оружие держали наготове.
Йожо с Габриелем напряженно прислушивались, чтобы не пропустить опасность. Йожо держал Грома за мохнатую шею и приговаривал:
— Тихо, Гром! Тихо!
И пес понимал его. Мудрыми глазами он смотрел на мальчика, как будто хотел сказать: «Понимаю. Не волнуйся».
Из-за угла дома показался командир. Он подозвал всех взмахом руки.
— В селе немцев нет. Наведываются они редко. Говорят, раза два или три приходил патруль, но, не увидев ничего подозрительного, больше не появлялся, — разъяснил командир.
— Тогда пошли! — стали торопить его партизаны, замерзшие у плетня. — Согреться надо, ноги одеревенели.
— Нет, друзья! — вернул их командир, когда они стали протискиваться в узкие двери. — Не спешите… Даже если в селе нам прямая опасность не грозит, надо быть настороже. Сначала выставим часовых.
— Но ведь холод собачий… — послышались голоса.
— Да, ничего не скажешь… И все-таки двоим придется потерпеть. Остальные согреются, тогда часовых сменим.
Все так закоченели, что добровольцев не нашлось, и командир назначил двоих сам.
Дом, куда они вошли, был небольшим и темным. В единственной комнатенке у глиняной печи сидели двое стариков: Мармуля и его жена. В углу за печью громко сопел рыжий с белыми пятнами теленок. Когда первые четверо партизан постучали в дверь, Мармуля вздрогнул и шаркающими шагами пошел отодвигать засов. Вместе с партизанами в комнату проник холод.
— Добрый день!
— Добрый день… и добро пожаловать! — пролепетал ошарашенный Мармуля. Он испугался при виде здоровых парней с оружием в руках. И спросил: — С чем пожаловали?..
— Нет в селе?..
— Чего? Молока? — переспросил Мармуля.
— Да при чем тут молоко?
— А чего же?
— Да немцев!
— Этих нет. Недели две назад были последний раз, но с тех пор, как навалило снегу и ударили морозы, больше не приходили.
Старик совсем успокоился и суровым голосом спросил:
— А вы кто будете?
— Партизаны!
— Гм… Вот как!..
Село было так далеко от остального мира, а сейчас, зимой, совершенно от него отрезано, что партизаны сюда не заходили. Но он слышал о них, о партизанах, разговор заходил часто.
— Ну заходите, погрейтесь!
Тогда Шимак вышел и позвал остальных.
Когда все втиснулись в комнату, старуха Мармулиха всплеснула иссохшими руками:
— Господи боже мой! Сколько вас!
— А откуда вы пришли в такое ненастье? — полюбопытствовал Мармуля.
— Из леса… с той стороны Сухого Верха, дедушка, — объяснил Хорват.
— Как же вам удалось пройти? — удивился старик, знавший, как труден этот путь.
Командир рассказал, почему им пришлось предпринять такой опасный поход. Мармуля качал седой головой. Старуха тяжело вздыхала.
— Ох, бедные мы, как церковные крысы, — начал Мармуля. — Одно слово — горяне… Коровенка, полоска поля под горой на склоне, навоз туда — прошу прощения — приходится на себе таскать. Кроме овса и ячменя, ничего не родит… Но что имеем, дадим. Вам ведь все сгодится, переборчивыми не будете.
— Да где уж там! — кивнули партизаны, которые грелись у глиняной ночки.
Мармуля сказал жене:
— Позови соседей! Разберем их по одному, по два. Всех ведь нам самим не накормить.
Вскоре в дом начали приходить жители села. Все в овчинных тулупах, в валенках и бараньих тапках, надвинутых низко на глаза.
Через минуту комната была полна до отказа. Полна не только людей, но и запаха овчины и еще едкого дыма от дешевого трубочного табака. И любопытных глаз.
— К нам пришли партизаны, — сказал Мармуля односельчанам.
Те закивали головами, как будто хотели сказать: «Видим, а дальше что?»
— Надо их накормить!
Опять молчаливые кивки. Пришедшие осторожно осматривались, разглядывал и партизан.
Наконец один из них, молодой парень, сказал:
— Мы знаем, вы против этих… с черепами на шапках.
— Да, — подтвердил Шимак. — Мы боремся против них и вообще против всякой несправедливости.
— Несправедливости? — недоумевающе спросил кто-то. — Какой несправедливости?
— Ну, например, против того, что вы здесь, за спиной у господа бога, тянете лямку, как скот, носите бадьи с навозом на спинах и ничего от этого не имеете и никто о вас не думает.
Слова командира задели за живое. Ведь их жизнь и вправду была лишь жалким прозябанием. И поэтому отозвалось сразу несколько голосов:
— Да, никто о нас не думает, разве что судебные исполнители.
— Вот видите! Никто вам не советовал, как облегчить заботы, никто не помогал. И нам тоже. Вот мы и стали сами думать, как сделать жизнь лучше.
— Значит, вы как когда то разбойники Яношика? — послышался у печки хриплый голос старика Мармули. — Они тоже боролись за бедноту.
— Правильно, дед, — подтвердил учитель. — Но мы уничтожим кривду действительно навсегда.
Одобрительный гул разнесся под низким потолком с закопченными балками.
Горяне оживились. Они стали похлопывать партизан по спинам. И тут кто-то из них заметил ребят.
— Ну и ну, и мальчишки с ними… А стрелять вы умеете?
— А как же, увидели бы — не поверили, — похвастался Габриель.
Крестьяне одобрительно засмеялись.
— И впрямь трудно поверить, что такие мальцы могут быть партизанами. Что от них толку? — махнул рукой один из крестьян.
Йожо было обиделся и хотел сказать ему что-то, но отец опередил его:
— Не говорите, и от них польза немалая.
Крестьяне разобрали бойцов по своим домам. Мармулиха сама попросила, чтобы мальчики остались у нее. Йожо никогда раньше не видел такого морщинистого лица — как сушеное яблоко, пролежавшее до поздней весны. Но старушка была бодрой не по годам. Она сразу же принесла им вареной картошки, теплого молока и хлеба, из которого местами торчала овсяная шелуха.
И ребята наелись до отвала. Мармулиха все время приговаривала:
— Ну ешьте, детки мои, ешьте, бедняжки!
— Спасибо, тетя, мы уже сыты! — смеялся Йожо.
— И вовсе мы не бедняжки, мы партизаны, — защищался Габо, морща лоб под растрепанной челкой.
— Ну как же, как же, конечно, партизаны, — успокаивала их старушка, пряча улыбку в уголках губ.
В ту ночь мальчики, измученные тяжелым походом, спали как убитые. На ночь командир тщательно распределил часовых, и после долгого перехода все, кроме них, спали на перинах или теплых печках. Крестьяне ни за что не позволили своим гостям лечь на полу.
Маленькие оконца домишек светились до позднего вечера. Это крестьяне слушали рассказы партизан.
А пока гости спали, многие хозяйки пекли для них хлеб.
Утром каждый из крестьян вручил своему гостю солидную ношу. Картошку, хлеб, солонину и конченое мясо. Ценный груз нужно было перенести на другую сторону Сухого Верха. Ведь там ждут. Надо торопиться!
Вчерашняя метель прошла, и небо поголубело.
К Шимаку подошли двое молодых крестьян.
— Возьмите и нас с собой.
Шимак задумался, потом подозвал Хорвата, и они вместе отошли в сторону посоветоваться. Затем он пожал обоим добровольцам руки:
— Но оставайтесь здесь, в селе!
Парни растерялись и разочарованно уставились в пол.
— Все равно зимой никаких больших боевых действий не будет. Надо дождаться весны. Тогда придете… А сейчас каждый лишний рот — проблема, харчей-то нет, — объяснил Шимак. По лицу его было видно, что ему это не безразлично.
Крестьяне переминались с ноги на ногу.
— Считайте, что вы с нами, мы вас принимаем, но оставайтесь дома до конца зимы. И будьте наготове! Когда отряду понадобится помощь, мы в первую очередь обратимся к вам.
И он пожал им руки.
— Когда припасы у вас выйдут, — сказал высокий, — мы к вам подскочим, еще принесем.
— Отлично, идет!
И партизаны с мешками на плечах пустились в обратный путь.
Йожо и Габо достались самые легкие мешки, но и их они еле тащили. Сцепив зубы, ребята мужественно шагали наравне со взрослыми. Пусть Шимак не думает, что они будут в тягость.
Зима бесновалась.
Лютые морозы, снежные завалы и пурга не пощадили и лагерь Шимака. Именно здесь они свирепствовали в полную силу.
Снегу намело столько, что даже высокий человек проваливался выше пояса. Морозы тоже не унимались. К счастью, дров поблизости было сколько угодно. На корню и вывороченных. Правда, в землянках не было печей. Очаги чадили, а вытяжные отверстия в потолках не справлялись с потоком густого дыма и не успевали впускать свежий воздух. У жителей землянок распухли веки и покраснели глаза. Некоторые стали кашлять. Поэтому они охотнее стояли на часах: там по крайней мере досыта можно было надышаться свежим воздухом.
Хотя лагерь находился высоко в горах и зимой был отрезан от долин, командование отряда все-таки постановило регулярно нести караульную службу.
— Никогда нельзя знать, не подстерегает ли за ближайшим деревом враг, — утверждал Хорват.
— Будем выставлять часовых, — решительно сказал командир.
Никита поддержал его. Некоторые партизаны вначале сетовали на холод и снег, ворчали, что, мол, гитлеровцы сюда никогда не придут, и тогда Никита рассказал им случай из своего боевого опыта.
— Не верьте этому… Я-то уж знаю этих волков. Нельзя им верить!
Все притихли, потому что Никита обо всем говорил интересно и его любили слушать. Особенно мальчики, те просто ловили каждое его слово. Они очень любили Никиту, и оба старались во всем на него походить.
— Однажды мы стояли в лесу в нескольких десятках километров от Овруча. Наш отряд находился тогда глубоко в тылу врага. Леса густые, старые, почти непроходимые. Они были для нас надежным укрытием. Враг никогда не мог быть уверен, что мы не ударим ему в тыл, не перережем путь. Отряд наш был невелик, но зато очень подвижен. Как жало. Кольнет и скроется. Он стал грозой для захватчиков. И мы этим очень гордились. Фашисты уже перестали перевозить свою технику мимо лесов: все равно она не прибывала к месту назначения, а попадала к нам и в наших руках оборачивалась против них. А мы чувствовали себя очень уверенно. «Да разве эти трусы осмелятся углубиться в наши леса!» — смеялись мы, считая леса действительно непроходимыми для немцев. Так, усыпив свою бдительность, мы жили в лесу спокойно, как на отдыхе. Часовых не выставляли. Но однажды врагу понадобилось перевезти оружие на передовую мимо наших лесов. Другие магистрали мы им уже перерезали, осталась только дорога через Овруч. И тогда, отчаявшись, они двинулись в лес, чтобы разгромить нас и таким образом освободить дорогу вдоль леса.
— И вас нашли? — спросил кто-то.
— Молчи, не перебивай! — прервали его.
— Мы сами себя выдали, — продолжал Никита. — Наши леса богаты диким зверьем. Мы как раз подстрелили оленя и готовили еду. Выдал нас, наверное, запах дыма. В это время они уже были у нас за спиной. Да, нам тогда досталось, пока мы не вырвались из окружения.
— Главное, что пробились, — бросил Матуш.
— Да, слава богу, нам удалось вырваться. Но пятеро партизан погибли. И среди них девушка — Лена.
Никита встал, достал из вещмешка измятую фотографию, посмотрел на нее, а потом показал сидящим вокруг:
— Вот она.
— Она тебе что — родня? Почему ты сохраняешь ее фотографию? — спросил Ганзелик.
— Ну да… Она была моя невеста… С тех пор ее карточка всегда со мной.
Слушая рассказ Никиты, Йожо невольно вспомнил о Верке. Что она делает? Сердится ли еще на них? Долго не мог он отогнать от себя мысли о тоненькой девочке с косичками, как мышиные хвостики. Но Габо об этом не сказал, чтобы тот его не высмеял.
Вокруг лагеря теперь несли вахту часовые. На часах по очереди стояли все.
Хорошо стоять на посту в ясную погоду. Но переминаться с ноги на ногу в пургу не так уж приятно. Кто не проявлял осторожности, мог отморозить ноги или уши.
Эта беда не обошла и Йожо.
Однажды его назначили часовым под утро. Мела пурга. Ветер с диким воем вздымал падающий снег. Он взметал снежные комья, швырял их и сваливал в перины-сугробы. И как раз перед входом в землянку снегу намело по самые уши. Чтобы выйти, пришлось прорыть в сугробе туннель.
Йожо с трудом выбрался наружу. Хотя на нем была отцовская шинель, мороз пробрал его до костей.
Йожо стал ходить взад-вперед. Но в глубоком снегу переставлять ноги было трудно, а правый ботинок почему-то жал.
«Пустяки. Наверное, я плохо намотал портянку», — подумал он. Потом спустился вниз по склону к старой пихте. У толстого ствола ветер намел снежный вал, за который можно было укрыться от ветра. А мороз свирепел. Йожо прислонился к стволу, так что только голова торчала из-за сугроба. При этом он все время внимательно смотрел по сторонам, но забывая, что как часовой несет большую ответственность. В такие минуты он чувствовал себя взрослым.
В ненастье часовых сменяли каждый час.
Но и час тянулся долго. Минуты ползли очень медленно.
Мальчик притаился под пихтой за сугробом, держа обеими руками автомат. Пар изо рта застилал ему глаза, оседал на отворотах поднятого воротника, превращаясь в белую изморозь. Ворс на сукне покрылся тонкой наледью.
Йожо думал только об одном: «Ты на часах! Смотри в оба!»
Сначала эта мысль владела им целиком: «Смотри в оба, смотри в оба!» Но отцовская шинель хорошо грела, и внимание его стало ослабевать. Ему хотелось дремать, и слова «смотри в оба!» все слабее звучали в его сознании. Пришлось ущипнуть себя за руку. «Что же это со мной, черт возьми?!» Он очнулся, протер снегом глаза и посмотрел вокруг. Но как ни старался всматриваться в пургу, никак не мог ничего увидеть сквозь ее густую подвижную пелену.
Так он терпел до тех пор, пока от бункеров не донесся слабый зов:
— Йожо!.. Йожо!..
Он знал, что это смена караула.
Поднявшись, мальчик почувствовал, что правая йога одеревенела. Как будто это была не его нога. Йожо подумал: «Наверное, я слишком долго просидел на корточках».
Только по пути в командирскую землянку он сообразил, что, вероятно, отморозил йогу. В лагере случалось, что кто-нибудь приходил с побелевшим ухом, а кто-то с отмороженными пальцами. Он это знал и испугался.
Когда он пришел в землянку, ему дали кружку черничного чаю.
— Ну что, промерз? На, выпей!
Кружка чаю с двумя вареными картофелинами — вот и весь скромный завтрак. Йожо был голоден как волк. Он хотел есть, но все время думал о ноге, быстро разулся, размотал портянку. Нога от пальцев до лодыжки была белой.
— У Вртиака есть мазь! — закричал Никита и сразу выбежал, чтобы привести от «соседей» врача.
Вртиак быстро выпел Йожо на воздух и начал растирать отмороженную ногу снегом. Он так ее тер, что капельки пота выступили у него на лбу. И при этом ворчал:
— Тьфу! Ты что, не почувствовал?
— Мне казалось, что ботинок жмет, но… — признался мальчик, стискивая зубы, потому что к ноге начала приливать кровь и он почувствовал жгучую, дергающую боль.
— Послушай, ты… — врач никак не мог вспомнить его имя, — ты ведь заметил, что жмет… А там, где ботинок слишком прилегает, там нога замерзает быстрее.
Нога болела все больше и больше. Она распухла, и кожа на ней вздулась.
— Придется полежать, братец, — сказал Вртиак, натирая отмороженное место коричневой мазью.
Сначала Йожо мучили боль и лихорадка, нога казалась тяжелой, как из свинца. Потом отмороженное место начало гноиться. Доктор каждый день его осматривал и перевязывал чистыми тряпками.
Мальчик не мог выходить из землянки и очень от этого страдал.
— Иди сюда, Йозеф! — подзывал мальчика Никита, видя, что тот понуро сидит в углу на нарах. Надо немного развлечь мальчишку, чтобы он не думал только о больной ноге.
Йожо начал интересоваться передатчиком. Кроме того, его обязанностью стало поддерживать огонь. И он не забывал подбрасывать в очаг хворост. Ни разу не случалось, чтобы очаг остыл.
Никита тем временем научил мальчика азбуке Морзе. И он стал проникать в секреты профессии радиста. Йожо повторял за Никитой «ти-та-та… ти-ти-ти… та-та-та».
Потом получил наушники и пытался ловить передачи, различать знаки. Записывал их на бумаге грубо оструганным карандашом. Сначала у него почти ничего не получалось, из слова он улавливал один или два знака. Но чем упорнее занимался, тем больше совершенствовался.
Никита только улыбался и повторял:
— Добре, Йозеф, добре!
Когда Йожо напрактиковался в «ловле» морзянки, Никита начал учить его обращаться с телеграфным ключом.
— Мягко, кончиками пальцев отбивай знаки, — объяснял он ему.
Пока Йожо корпел над передатчиком, Никита напевал. Вообще он был самым веселым жителем командирской землянки.
Чаще всего он пел о Чапаеве:
— Хорошая песня, — похвалил Йожо. Песня в самом деле ему понравилась. Он перестал выстукивать морзянку и прислушался к мелодии.
— Нравится тебе?.. Чапаев был настоящий герой.
— Научи и нас ее петь, — попросил Йожо.
Мальчишки выучили песню и пели ее, увлекая всех жителей землянки.
Отмороженная нога заживала очень медленно и сильно болела. Потом вокруг раны напало чесаться.
— Чешется — значит, заживает, — говорил Вртиак. — Это хороший признак.
А тем временем Йожо изучил все устройство передатчика, и Никита разрешил ему самостоятельно передавать и принимать сообщения.
Но чем больше интересовался Йожо передатчиком, тем чаще Габо смотрел на него исподлобья.
Он завидовал своему другу, удостоенному такой чести. И ему тоже хотелось бы «поиграть» с морзянкой, но Никита никогда ему не предлагал.
Когда они сидели однажды вместе в углу на парах, у Габо вырвалось:
— Все тебе удается… Даже отмороженная нога и та принесла тебе счастье.
Йожо удивленно посмотрел сначала на приятеля, потом на ногу, обмотанную большим ярким куском фланелевой рубахи. Ну и счастье!
— С чего ты взял?
— Еще спрашиваешь!.. Никита тебе все объяснял, а меня никогда не звал.
— А меня он разве звал? — засмеялся Йожо. — Я сам стал присматриваться.
— Но на меня он даже внимания не обращает, — преувеличивал Габриель, упорно выковыривая какой-то палочкой мох из щелей на стене сруба.
— Не болтай! Вот увидишь, как он будет смеяться, когда я ему расскажу об этом. Смех, да и только!
И Никита действительно весело рассмеялся:
— Ну и ну, вы что, рехнулись, ребята? Этого еще не хватало!
Габо покраснел до самых корней волос.
Он и стыдился и радовался.
— С Йозефом я занимался, потому что ему было скучно. Нога болела, ну, чтобы он отвлекся от боли, я и научил его морзянке. Даже дым он не так чувствовал, когда занимался. Вот и все…
— Но если Габо хочет… — стал просить Йожо за друга.
— Конечно!.. Если хочет, пожалуйста.
С тех пор и Габриель почувствовал себя счастливым, он уже не испытывал обиды, уже не считал, что его оттолкнули. И ему разрешили притрагиваться к радиолампе, которая волшебно светилась.
Зима постепенно сдавала свои позиции. Здесь, высоко в горах, снег под лучами солнца стал зернистым, как кристаллики сахара. В ложбинках под языками снега журчали веселые ручейки. Внизу, в долинах на глазах увеличивались и разрастались темные пятна оттаявшей земли.
Над извилистой лентой Вага по утрам держалась густая пелена тумана, который днем поднимался вверх и таял в воздухе.
Йожо стал снова ходить. Наконец кончились эти долгие, тоскливые дни.
Но отмороженную ногу надо было поберечь. Поэтому командир запретил ему принимать участие в вылазках и приставил к Никите помощником.
— Ноты он мне, что ли, перед носом держать будет? — смеялся Никита Владимирович.
— Нечего смеяться. Может быть, то, чему он возле тебя научится, потом ему в жизни пригодится, — сказал Шимак.
И Йожо сидел возле Никиты, наблюдая за каждым его движением. По малейшему изменению в его лице он мог догадаться о содержании принятого сообщения.
Однажды отряд спустился в долину, чтобы нанести очередной удар по вражеским частям.
Никита с Йожо сидели в землянке при открытых дверях. Солнышко на дворе боролось с исчезающим снегом.
Никита был в черных наушниках. Двумя пальцами левой руки он поворачивал черные ручки на аппарате. И вдруг пальцы замерли, словно окаменев. Лицо расплылось в улыбке, а губы под черными усами зашевелились.
— Пиши!.. Пиши, братец! — схватил он Йожо свободной рукой за локоть. И стал диктовать сообщение: — «Говорит Сергей… Говорит Сергей… Наступление от Микулаша началось. Подготовиться! Подготовиться!.. Говорит Сергей…»
Никита сорвал наушники с головы. Вскочил, крепко обхватил своего помощника руками и сильно встряхнул.
— Слышишь, парень! Перешли в наступление… Теперь они уже близко! Скоро мы услышим голос наших «катюш». Может, завтра, а может, еще и сегодня.
Сообщение вселило бодрость в бойцов отряда, вернувшихся из долины.
— Скоро мы спустимся в наше село и в другие села и города, — радовались партизаны.
Теперь настал их час. Их долг — помогать наступающей армии, сделать для врага невозможным спокойный и планомерный отход. Отряду предстояло нанести врагу последний, решительный удар.
В тот же вечер в командирской землянке собрался штаб отряда.
— Надо быть готовыми. Так сказал Сергей, — начал командир военный совет.
— Надо, надо… — поддержали его все.
— Мост у них перед носом взорвем. — У Хорвата уже был план; ночи напролет он думал, что и как сделать. Мост — единственный путь к отступлению. — Пока они сумеют навести переправу — если вообще сумеют, — красноармейцы будут уже здесь.
Стальной мост через реку был важным объектом. Враг несомненно использует его при отступлении. Если мост взорвут, отступление на время приостановится.
— Это будет наша главная диверсия!
— Я предложил, я это и осуществлю, — вызвался Хорват. — Разрешите мне подложить заряд под опоры.
Партизаны переглянулись.
— Ну что ж, раз ты сам хочешь, мы твое предложение принимаем, — кивнул Шимак. — Подбери себе помощников. Отряд тоже спустился вниз, чтобы быть рядом и помочь в случае необходимости.
План был затем подробно разработан, и отряд ожидал приказа: «Взорвать!»
Наступила ночь. Йожо не спал. Он лежал на нарах между отцом и Габриелем. Нары были узкие, приходилось лежать на боку. Вообще-то он привык к твердым доскам, но сегодня почему-то вертелся с боку на бок. В другом углу кто-то громко храпел.
Йожо лежал и думал. Его отец будет минировать мост! Его отец… Дело это опасное, все может случиться. И он решил: «Пусть папа возьмет меня с собой! Я должен быть с ним!»
— Папа…
Но тихий шепот не разбудил отца. Как он может так спать перед таким делом?!
— Папа, — наклонился Йожо поближе к его уху и при этом положил руку на его плечо.
Отец пошевелился:
— Чего тебе?
— Возьмешь меня с собой?
— Спи!
— Хорошо, только скажи: возьмешь или нет? — просил опять мальчик.
— Это не забава:
— Ты мне всегда так говоришь.
— Вот упрямый… Спи. Утро вечера мудренее.
Теперь Йожо знал: отец возьмет его с собой.
Давно прошел день святого Матея. А народная поговорка гласит, что Матей лед ломает. Правда, в этом году лед пережил Матея, но не надолго. Лед тронулся, гладь Вага вскрылась. Под мостом теперь с мрачным, зловещим гулом текла мутная вода. Вода пенилась, наталкиваясь на волнорезы. По мосту ходил часовой в непромокаемой шинели, подбитой заячьим мехом, и в капюшоне, туго затянутом под подбородком.
Берега реки в утреннем полумраке казались тихими, безжизненными. Неподалеку от моста на другом берегу стоял обшарпанный домишко с темными окнами, казавшийся нежилым.
Только издали, откуда-то из-за турянской фабрики, доносился грохот. Это был какой-то особенный грохот, похожий на глухую стрельбу. Взрывы следовали без перерыва один за другим: бум-бум-бум-бу-у-ум…
Потом на мгновение наступала тишина, и снова раздавался грохот.
Часовой на мосту был полностью поглощен этими странными звуками. Он вздрагивал на ходу и смотрел в том направлении, откуда они доносились. Грохот этот был ему хорошо знаком: ведь он преследовал его уже давно. Он знал, что это грохочут «катюши». И холодный пот выступал у него на лбу от ужаса.
Но пусть себе боится, пусть дрожит от страха. Чего ему здесь надо, сидел бы себе дома. А может, он и хотел сидеть дома, да не смог, погнала его нечистая сила завоевывать чужие города и села. А теперь «катюши» играют ему марш отступления.
Подкованные сапоги часового равномерно стучали по бревнам моста. Их топот отмерял время: цок… цок… цок…
Часовой в пятнистой непромокаемой шинели дошел до самого конца моста. И хотел пойти обратно, но тут из-за высокой насыпи выскочили два человека. Часовой не успел даже сорвать с плеча автомат, висевший стволом вниз. Железные руки обхватили его, зажали рот и нос, так что у него перехватило дыхание.
Нападение длилось всего лишь миг. Партизаны снова скрылись за насыпью. А минуту спустя по бревнам моста уже снова шагал часовой. Шинель с капюшоном, сапоги, автомат на плече стволом в низ. На вид все в порядке. Но часовой не доходит до конца моста, от середины он поворачивает обратно. И не сводит глаз с тихого домика на другом берегу.
Отдаленный грохот на время прекратился.
— Наши наступают; «катюши» сделали свое дело! — ликовал Никита. Его лицо светилось от счастья. В звуке «катюш» ему слышался голос Родины: голос Украины, голос Урала, голос родной Москвы. Никита не мог больше сидеть у передатчика. Он сам вечером предложил Хорвату, что пойдет с ним.
— Знаешь, Андрей, с передатчиком я уже навоевался. Попробую, не разучился ли держать в руке автомат и бросать гранаты. Возьми меня с собой, Андрей.
И Хорват охотно принял Никиту в свою группу. Он знал, что лучшего бойца ему не сыскать.
Хорват обвязал вокруг бедер шнур, взял пеньковый мешочек с зарядами. Йожо смотрел на него с восхищением. Шнур показался ему серой змеей, обвившейся вокруг пояса. Но отца уже не видно, он нырнул под мост и уверенными движениями соскользнул по одной из опор.
По мосту проехал легковой автомобиль. На радиаторе развевался флажок со свастикой. Машина мчалась с той стороны, откуда доносился грохот «катюш».
Часовой небрежным взмахом руки отдал честь. Ведь армия, представителя которой он теперь изображает, уже не умеет отдавать честь как следует. Для этого надо очень сильно верить в победу и обладать непоколебимой моралью. А победе — капут. Морали тоже капут. Аллее капут! Поэтому вовсе не обязательно отдавать честь по всем правилам, можно на все наплевать.
— Корабль тонет — крысы бегут, — засмеялся часовой.
А под насыпью притаились партизаны. С оружием в руках, изготовившись, как для прыжка.
Утренний полумрак сменился светлым днем. Но сегодня было бы лучше, если бы день чуточку запоздал.
Хорват скользит по опорам от траверса к траверсу, от столба к столбу. Останавливается, подкладывает заряды и соединяет их шнуром. На лбу его выступили капельки нота.
— Пора кончать. Слишком светло, — беспокоится отец Габриеля.
Йожо от волнения и нетерпения грызет ногти.
— Да, пора, — кивает Никита, глядя на часы. — Он там уже четверть часа, если не больше.
Четверть часа!
— А мне кажется, не меньше часа, — удивился Йожо.
А Хорват все скользит по опорам, подкладывает заряды, и пот ручейками стекает по его лбу.
Матуш, заглянув под насыпь, сказал:
— Кажется, идет.
Подкладывая заряды под траверсы и соединяя их шнуром, Хорват добрался на другой конец моста. А выполнив свою задачу, полез по опорам обратно.
Он все время был начеку, следил, не наблюдает ли за ним кто-нибудь с другого берега. И сразу заметил, как из домика, стоявшего недалеко от моста и казавшегося пустым, вышли двое в касках и в пестрых брезентовых накидках.
Вражеские солдаты пристально посмотрели на мост. Хорват прижался к опоре, почти слился с ней и стал осторожно ползти к противоположному берегу.
Но наметанный глаз солдат заметил движение среди конструкций моста. Один из них навел винтовку.
Тогда Хорват двумя прыжками перескочил через перила моста на бревенчатый настил и сделал попытку убежать за насыпь.
Он был уже в каких-нибудь двадцати метрах от укрытия, где его ожидали партизаны, когда раздался выстрел. Выстрел из-за реки… За насыпью он прозвучал, как резкий хлопок в ладоши.
Мнимый часовой, наблюдавший с края моста за Хорватом, исчез за насыпью.
Партизаны, забыв об опасности, подняли головы над насыпью. И увидели: Хорват лежит на мосту вниз лицом, одна рука под ним, другая откинута в сторону.
А из домика на другом берегу выбегают солдаты в серо-зеленой форме. Тревога! Тревога! Один выбежал в нижней рубахе, другой на бегу застегивает пуговицы на кителе.
Все дальнейшее разыгралось в один миг. Из-за насыпи выскочил мальчик. Сын Хорвата.
— Огонь! — заорал Никита и бросился за мальчиком. Он догнал его и потащил назад. А затем снова поспешил на мост и, пригибаясь у перил, подбежал к лежащему.
Партизаны открыли стрельбу. Надо задержать солдат, чтобы они не попали на мост и не смогли выстрелить вторично. Девять автоматов посылали на другую сторону раскаленный свинец.
Солдаты на берегу попятились. Один, неестественно дернувшись, упал на землю. Остальные стали искать укрытие, которое защитило бы их от выстрелов. Стрельба застала их врасплох и вызвала панику.
Тем временем Никита подбежал к Хорвату и с трудом потащил его к насыпи. Беспомощного человека всегда трудно тащить.
Наконец ему удалось оттащить Хорвата в безопасное место. Йожо бросился к отцу. Он весь дрожал.
— Отец!.. Папа!..
Он так боялся, что все это плохо кончится. И не ошибся.
Его душили слезы, но он даже не всхлипнул.
По знаку Никиты стрельба прекратилась.
— Вот погодите, мы им еще покажем! — тихо сказал он.
Мост уже был заминирован. Осталось лишь нажать кнопку. Пускай только выбегут на мост, пускай… Взлетят в воздух вместе с ним.
Так и случилось…
Солдаты на другом берегу постепенно стали отрываться от земли. Услышав, что стрельба не возобновляется, они побежали на мост. Подкованные сапоги тупо стучали по бревнам. Когда солдаты добежали почти до середины моста, Никита подмигнул Ганзелику.
Взрыв сразу же многократно повторило эхо. Все вокруг наполнилось грохотом.
Моста через Ваг, которым гордились сучанцы, уже не было. Он больше не служил фашистам. Только четыре серых столба торчали из воды, поглотившей искореженные остатки мощной железной конструкции.
А группа партизан быстрым шагом уходила по глубокому оврагу в лес. Четверо несли раненого. Углубившись в лес и почувствовав себя в безопасности, партизаны остановились и осмотрели рану. Рана была маленькая, на правой стороне груди.
— Несите осторожнее! — предупредил Никита.
Йожо шел сзади. Лишь теперь он осознал, как сильно любит отца.
«Хоть бы он не умер! — повторял он про себя. — Только бы не умер, что будет с мамой?!» На лице его отразились печаль и волнение, когда он понял, как близко и сам был от смерти.
Они двигались к Быстрой долине. На краю долины стояла небольшая охотничья хижина, забытая и полуразрушенная. Теперь она снова ожила. Сюда отряд переместился из-под Сухого Верха, чтобы быть поближе к врагу.
С востока доносился грохот орудий. Он звучал уже близко, намного ближе, чем гул «катюш».
В Быстрой долине с нетерпением ожидали группу Хорвата. Они слышали сильный взрыв и понимали, что задание выполнено. Но не ожидали, что Хорвата принесут на носилках…
Все сгрудились вокруг Вртиака.
— Скажи правду, будет отец жить? — спросил Йожо у доктора.
— Будет, отчего же ему не жить?.. Пуля задела легкое, а сердце в порядке, — объяснил Вртиак, накладывая белую повязку. — К счастью, легкое лишь задето немного. Не умрет, не бойся.
Йожо обрадовался уверенным словам Вртиака, но полностью им не доверял. А что, если он недостаточно в этом разбирается?
После перевязки Хорват спокойно уснул. Видимо, ему полегчало.
Мальчик не отходил от отца. Держал его сухую и горячую руку, смотрел на заросшее лицо, бледное, но спокойное.
— Йозеф!
Это был голос Никиты. Он встал за спиной мальчика, положив обе руки на его плечи. Йожо обернулся и посмотрел Никите в лицо. Вид у радиста был торжественный.
— Пороть тебя надо, — сказал Никита ласково. — Но ты молодец. Никогда бы не поверил, что ты сумеешь так быстро принять решение.
И Никита наклонился к мальчику и дважды поцеловал его в лоб.
Йожо еще долго чувствовал на лбу горячие губы и колючую бороду. И именно в эту минуту ему захотелось плакать. От счастья. Он долго не мог произнести ни слова.
Ночью почти весь отряд спустился к шоссе. Йожо остался с отцом. С волнением прислушивался он к непрерывному грохоту, доносившемуся сквозь деревянные стены. Свобода приближалась…
Потом у мальчика сомкнулись глаза. Во сне он увидел мать. Она гладила его по голове и говорила: «Сынок мой, мой герой». Лицо матери как-то по-особому светилось. Он еще никогда не видел ее такой красивой.
«Мамочка!»
А мать гладила его натруженной шершавой рукой по волосам, по лицу.
Тут Йожо проснулся и увидел, что не мама гладит его по голове, а Гром облизывает ему лицо своим теплым языком.
— Ах ты чудище лохматое!
Отец еще спал. Голова его склонилась к Йожо, и мальчик увидел, что на лице отца уже появились краски.
А за стенами непрерывно раздавались взрывы, стрельба все приближалась. Мальчику показалось, что шрапнель разрывается где-то совсем близко. А когда послышался очередной взрыв, он невольно пригнулся. К музыке боя примешивался гул самолетов, всю ночь бороздивших небо.
Отец открыл глаза. Казалось, он прислушивался.
В это время эхо снова донесло грохот взрывов, раздробив его на отдельные звуки.
— Слава богу!.. — прошептал раненый. Он с трудом поднял голову и, увидев рядом сына, схватил его руку и крепко, изо всех сил сжал ее: — Дождались, Йожко!
Потом лицо его исказилось от боли. Тяжело дыша, он опустил голову и закрыл глаза.
…А на другой день, когда сонное солнце выглянуло из-за Лысой горы, красноармейцы без боя освободили село. Отступающая вражеская армия была разбита в ночном бою на подступах к разрушенному мосту и при переходе по временной понтонной переправе.
Весна пришла во всей своей силе и красоте.
Это была радостная весна, она принесла человечеству мир. Война окончилась. Уже не рвались бомбы, не ухали мины, не стрекотали пулеметы. Наступил покой, долгожданный мир.
На первый взгляд казалось, что война не коснулась «Взрыва».
Лишь несколько снарядов упало среди почерневших стен. Те самые, которые Йожо видел в бинокль из-под Сухого Верха и которые так напугали его.
Казалось, что и сейчас, после войны, во «Взрыве» почти ничего не изменилось. Только буйная трава в эту весну разрослась еще гуще и местами доходила до зиявших чернотой оконных проемов.
Вся семья Хорватов уже снова поселилась на прежнем месте.
Как только прошел фронт, мать с Зузанкой сразу же вернулась из Кальника, куда уходила к сестре. Возвратился и старший брат Йожо Карол, поручик Первого чехословацкого корпуса. Суровая русская зима не прошла для него бесследно. Он заболел ревматизмом и ходил с палочкой.
Йожо не отходил от брата. Как здорово, что у него такой взрослый брат! А как изменился Карол с тех пор, как они последний раз виделись. Страшно изменился. Был беззаботным мальчишкой, а теперь взрослый мужчина с усами, как у казака.
Йожо без конца приставал к нему с расспросами. Как тот перешел на сторону русских? Что было под Белой Церковью? И под Проскуровом, в прошлый раз он не дорассказал. Но больше всего Йожо интересовался боями при Дукле. Карол сказал, что вместе с красноармейцами им пришлось отвоевывать там каждую пядь земли.
— Ты бы мог написать хорошую книгу, — вздыхал Йожо.
— Может, и напишу, — смеялся Карол, и у него топорщились усы. Усы эти казались Йожо смешными, но все-таки ему самому тоже захотелось когда-нибудь отрастить такие же.
Но больше, чем усы, Йожо интересовали ордена и медали, которые позвякивали на разноцветных ленточках на кителе Карола.
— Эту звезду ты где получил? — спросил он.
— Под Белой Церковью. Я со своим отделением отбил у врага три пулемета, мы заставили отступить, целый взвод… Тогда меня наградил сам генерал, командир участка фронта.
— Настоящий генерал? — удивился Йожо.
И Каролу пришлось рассказать историю всех наград, которые раскачивались и звенели на его груди.
— Вот эта за уничтоженный танк, вот эта за разведку в расположении врага… — Рассказывал он долго, потому что наград оказалось немало.
Йожо очень гордился братом.
— И у Никиты много наград, — рассказал Йожо брату о радисте. — Жаль, что ты его не знал. Но он обещал к нам заехать, когда будет возвращаться домой.
После освобождения Сучан Никита Владимирович присоединился к своим и продолжал гнать отступающего врага на запад. С Никитой ушло большинство отряда. И австриец Лидке, и Шимак, и пастух Матуш.
Хорваты остались в селе.
— Надо руководить селом, залечивать раны. Кто-то ведь должен остаться!
И рабочий Хорват остался, а жители села выбрали его председателем национального комитета.
Потом возвратились и те, кто ушел с Никитой. Командир отряда Шимак снова стал учить детей, хотя окна в школе еще не застеклили, а многие парты были поломаны. Только пастух Матуш не вернулся. Он погиб где-то в Моравии, настигнутый вражеской пулей. Друзья по отряду насыпали на его могиле высокий холм…
А Йожо все еще ждет, когда же во «Взрыв» придет Никита.
Он твердо верит, что в один прекрасный день увидит большой грузовик с красным флажком на радиаторе. Машина остановится, и из нее выскочит Никита Владимирович. Вся грудь у него будет в орденах. Он будет побрит и, конечно, в Новой военной форме.
Но вместо Никиты пришла открытка, написанная русскими буквами. Мать дала ее Каролу, который хорошо понимал по-русски.
— На, читай!
И Карол прочел:
— «Мой милый друг Андрей!»
Значит, открытка была адресована их отцу. Карол читал дальше:
— «Привет тебе и всем бойцам отряда, которым ты можешь передать мой привет. А особенно Йозефу. Что делает наш смелый парнишка? Я хотел к вам приехать, очень хотел повидать вас, но наш обратный путь пролегает далеко от «Взрыва». Мы возвращаемся через Польшу, более короткой дорогой. Жаль, что не увидимся. Много мы пережили вместе, нам было бы о чем поговорить, о чем вспомнить. Но и домой надо торопиться. Строить надо. Я снова поеду на Урал, буду работать на заводе.
Оттуда я вам напишу, и вы обо мне тоже не забывайте!
— Так, значит, не приедет наш Никита, — огорчился Йожо.
Как он мечтал послушать рассказы Никиты о том, где он побывал! Конечно, и отцу будет жаль, что он не повидается с Никитой.
Йожо не мог усидеть дома. Он побежал на кирпичный завод. Надо рассказать Габриелю, что Никита возвращается домой через Польшу.
Он шел вдоль Буковинки. Из зарослей доносился крепкий запах трав. Над мягкой серебристой травой летали пестрые мотыльки. Их крылья поблескивали в золотистом солнечном сиянии.
Когда осенью Йожо прощался с этими местами, все живое на Буковинке как раз готовилось к зимнему сну, а сейчас снова ожило. Радостно распускаются молодые дубки, буки, грабы, калина. Весна и сюда принесла победу.
Над его головой застрекотала сойка.
Когда он подходил к кирпичному заводу, позади послышался лай. Он оглянулся и остановился. Его догонял Гром.
— Ты что, минуты без меня прожить не можешь? — стал выговаривать он псу. Но привязанность собаки оценил. Схватил Грома за ошейник, и оба они подошли к белому домику за кирпичным заводом.
Йожо просвистел старый условный сигнал: три протяжных, три коротких свиста, но вместо Габо вышла его мать.
— Габо дома?
— Там, — указала она на главное здание кирпичного завода. — Завод ремонтируют.
Увидев, что рабочие не ходят на завод, что машины стоят, а трубы не дымят, вражеские солдаты разозлились не на шутку. Им нужен был кирпич для ходов сообщения, бункеров и укреплений, а кирпичники исчезли, как сквозь землю провалились.
— Саботаж! — визжал высокий тощий офицер.
— Саботаж! — повторяли вслед за ним остальные.
Всех рабочих в селе дважды оповестили, но на работу все равно никто не явился. Тогда офицер приказал заминировать круговую печь.
— Раз она не работает на нас, пусть не работает ни для кого! — кричал он.
К счастью, заминировали печь недостаточно умело. Окончательно вывести из строя ее не удалось…
Сейчас, после войны, кирпичники, засучив рукава, стали восстанавливать печь. Части, которые разметал взрыв, заменили новыми.
Габриель с отцом тоже помогали.
Габо измазал всю спецовку. Остальные выглядели не лучше.
— Привет! — поздоровался Габо с другом. — Ты что, тоже пришел помогать?
— Если бы я знал… то был бы здесь уже давно, — сказал Йожо и покраснел, как будто стесняясь, что сам до этого не додумался.
— Мы и без тебя обошлись… Дней через пять все будет готово, — сказал Габриель с очень важным видом.
— Послушать тебя, ну прямо инженер! — вмешался в разговор мальчиков Ганзелик, руководивший ремонтными работами. — Но плохой инженер… Раз Йожо хочет, пусть приходит. Сейчас любая помощь хороша.
— Ладно! Завтра приду, — охотно согласился Йожо.
Ребята вышли. По дороге Йожо рассказал о письме Никиты.
Габо воспринял рассказ Йожо спокойно:
— Ну что ж, каждый спешит домой.
Некоторое время шли молча. Вдруг Йожо схватил приятеля за руку:
— Пошли к Верке!
— Пошли, если хочешь, — кивнул Габо.
Они свернули на тропу, поднимавшуюся вверх на Буковинку. Не к белому домику, а к опушке леса.
По дороге Йожо все время думал о девочке. Сначала они оттолкнули ее от себя, а потом ушла она. Навсегда. Вернувшись из лесу, они сразу узнали, что Верка умерла. Тетя Бачова рассказала им печальную историю:
— На кирпичном заводе немецких солдат много было, они там кишмя кишели… Командовали, как дома. И в нашем доме жило несколько. Просто пришли и расположились, как на ярмарке. Приказывали, что им варить, заставляли стирать белье. Что оставалось делать? Хорошо еще, что не узнали про отца. Я варила, стирала. А они только пили, играли в карты и шныряли по кирпичному заводу, как ищейки. Один из них, такой щеголеватый, стал приставать к нашей Верке. Гладил ее по голове, приносил конфеты, но она ни одной в рот не взяла и удирала от солдата. Однажды он был пьян в стельку и снова хотел ее погладить. От него несло винным перегаром. Вера ударила его по руке и крикнула: «Не гладьте меня! Вы наши враги!» Я побледнела и зажала ей рот. Но достаточно было сказанного. Он все понял, позеленел от злости, ударил девочку по лицу и крикнул: «И ты партизанка!» И выхватил револьвер. Верка хотела броситься ко мне, но пьяный солдат встал между нами. Тогда она увернулась, выбежала из дома и бросилась к Буковинке, надеясь спрятаться в лесу. Все это произошло так быстро, что я ничего не успела сделать. Разъяренный солдат побежал за ней, размахивая над головой револьвером, но, увидев, что она убегает в лес, закричал: «Стой!.. Стой!..» Она побежала быстрее. Ей страшно было, бедняжке. Вдруг она на что-то наскочила, раздался взрыв, и девочка упала лицом в траву. Лишь потом мы узнали, что эти подлецы из страха перед партизанами заминировали опушку леса. На опушке мы ее и похоронили.
Рассказав ребятам об этом страшном событии, Веркина мать утерла заплаканные глаза…
Теперь мальчики поняли, как когда-то обижали Верку. Она оказалась отважнее их.
Тропинка вела ребят вдоль леса. Верку похоронили на лугу под калиной. Могила была обложена дерном, на ней цвели весенние цветы.
Мальчики остановились у могилы. Гром тихо сел на задние лапы. Теплый и мягкий ветерок шелестел в кроне дерева. Калина тихо качалась, шурша ветвями. Ветки легонько поскрипывали. На некоторых веточках перезимовали плоды и теперь, сухие и черные, мерно раскачивались над могилой. Пес вытянул шею и тихо завыл, нетерпеливо поглядывая на мальчиков.
— Пошли! — сказал Габриель.
— Жаль, что Никита ее не знал, — сказал Йожо, когда они спускались по тропинке.
Потом друзья разошлись в разные стороны. Габо спустился к белому домику, а Йожо с Громом пошли вдоль Буковинки.
— Завтра обязательно приду! — крикнул Йожо вслед Габриелю.
— Приходи! — И Габо помахал ему на прощанье рукой.
Никогда еще не ждал я отпуска с таким нетерпением, как в этом году. И не потому, что в городе от жары размягчился асфальт и я мечтал подышать свежим лесным воздухом. Право же, не в одном этом было дело! Я собирался провести отпуск не только приятно, но и с пользой.
Незадолго до этого я узнал, что в далеких Кисуцких горах, в глубокой долине, живет старый лесничий, который знает природу как свои пять пальцев и замечательно рассказывает удивительные охотничьи приключения… «Вот была бы книжка! — подумалось мне. — О такой только мечтать можно!» Сердце мое просто заныло от желания поскорее послушать этого прославленного, бывалого охотника.
Я написал дяде Богдану — так зовут этого лесничего, — спрашивая, можно ли к нему приехать. Ответ не заставил себя долго ждать. Лесничий писал, чтобы я приезжал: он все равно собирается взять отпуск во второй половине лета и ему по крайней мере будет со мной веселее.
После этого я, как маленький, стал считать, сколько еще ночей остается до отъезда.
Наконец долгожданный день наступил. Скорый поезд мчал меня к верховьям реки Ваг. Мелькали деревни и города, поля и луга, отдаленные холмы. А вот и Ваг. Словно цветы дикого мака, краснели здания новых гидроэлектростанций. Потом промелькнула строящаяся «Плотина молодежи», где люди кишели, как муравьи в муравейнике, пыхтели могучие машины, с грохотом проносились вагончики узкоколейки. И снова деревни и городки, мосты и фабрики. Равнины постепенно сменяются горами, которые поднимаются все выше к небу и с обеих сторон подбираются к поезду, словно хотят преградить нам дорогу. Ничего, так и не преградили! Вот и Жилина! Отсюда уже рукой подать до кисуцкого Нового города на берегу зеленоватой реки Кисуцы.
Наконец я в Кисуцах! Присматриваюсь к городу. Белеют новые домики вперемежку с почерневшими от времени деревянными. И новые такие веселые, словно улыбаются людям…
Я смешался с толпой, прислушался к разговорам и стал расспрашивать о том, что мне показалось интересным. Так, между прочим, узнал я и о дяде Богдане, и о том, как до него добраться. Едва я упомянул его имя, как мне прожужжали о нем уши: он, мол, такой замечательный охотник, и даже зверье покорно слушается его, а дядя Богдан прекрасно его понимает. И его участок в лесу — загляденье, такой там порядок. Рассказывая все это, мне показали дорогу в лесничество.
Я зашагал вверх по долине, где проложена узкоколейка и состав из нескольких вагончиков вывозит бревна из Оравской Лесной к Ощадницкой лесопилке. Там где-то в центре долины и стоит домик лесничего дяди Богдана.
Сперва я бодро шагал вперед, но уже через час был мокрый как мышь. Солнце припекало все сильнее. А лесничества нет и нет. Я снял пиджак, попробовал идти по шпалам, между рельсами, думая, что так будет легче и поскорей пройдет время. Но долине все конца не видно.
На дорогу с обеих сторон наползают высокие горные склоны, словно собираются завалить и узкоколейку, и ручеек, что весело булькает на дне долины. По склонам карабкаются вверх полоски полей, узкие, длинные, как лапша. Ячмень уже сжат, овес, картофель, капуста пока еще не убраны…
Наконец за крутым поворотом показался домик. A-а! Вот он! Наконец-то! Я веселее зашагал по ухабистой дороге.
И вправду это домик лесничего! Точь-в-точь такой, как мне говорили. Стоит он за речкой; не только крыша, но и стены его сверху донизу обиты дранкой.
Под защитой горы, покрытой ельником, — садик.
Интересно, как дядя Богдан меня встретит? И какой он? Так ли выглядит, как я себе представляю, или по-другому?
Я перешел по мостику через речку и нажал щеколду калитки. И вдруг… У меня даже дух захватило. Со двора из-за высокого забора послышался низкий голос: «Оооох, бек-бек-ооо…» Голос колеблется, он то низкий, то чуть повыше.
«Олень! — думаю. — Но ведь еще не пришло им время трубить! До первых морозов далеко! А может, он все спутал в неволе?»
Я постоял, не зная, как быть. Что, если олень бросится на меня? Ведь он меня не знает. Поздно будет бежать, когда он подденет меня на рога!
Долго собирался я с духом, не решаясь войти. По спине бегали мурашки, когда я в конце концов шагнул во двор.
Но напрасно я озираюсь — оленя на дворе не видно. Только у веранды на скамеечке сидит старик с коровьим рогом в руках и водит по нему напильником. Вдруг старик встал, приложил рог к губам, и снова послышалось низкое: «Оооох, бек-бек-ооо…»
Значит, я на месте. Это дядя Богдан готовит манок для оленей, а я, голова садовая, струхнул, да так, что душа в пятки ушла. Пристыженный, я вернулся, закрыл калитку и лишь после этого подошел к дяде Богдану.
Он спокойно, ничуть не удивленный, посмотрел на меня. Привык; видно, что к нему люди ходят.
Мы молча постояли друг перед другом. Я даже успел рассмотреть его с головы до пят, сравнил с представлением, которое создалось у меня раньше. Разумеется, я сильно ошибся, вообразив, что увижу дряхлого старика. Дядя Богдан был совсем другой: среднего роста, лицо живое, со здоровым румянцем, весело прищуренные темные глаза. Только усы и веночек волос вокруг лысины уже совсем седые. По глазам сразу видно, что добряк.
— С чем к нам пожаловали? — начал он, первым протянув мне руку, как и подобает хозяину дома. Тут он спохватился, темные глаза его блеснули, и он хлопнул себя по лбу. — А вы не тот самый, что собирался книгу писать… из Братиславы?
Киваю ему в ответ и улыбаюсь: правильно, мол, тот самый.
— Ну, ну, как я сразу не догадался? — говорит дядя Богдан. — Ведь мы ждем вас… Ну, милости просим. Садитесь. — Он усадил меня на скамейку и крикнул в открытую дверь: — Старуха, гость у нас, принеси чего-нибудь закусить! Человек с дороги, горшок простокваши ему не помешает!
А у меня уж слюнки текут: что греха таить — до смерти люблю кислое молоко. Да и пить хочется, язык к нёбу прилипает.
Пока «старуха», или, иначе говоря, тетя Гана, собиралась принести простоквашу, дядя Богдан принялся меня обо всем расспрашивать. Между прочим, спросил, охочусь я по-настоящему или раз в год для развлечения. Я признался, что охочусь редко, — все некогда. Тогда он подмигнул мне и сказал:
— Ну, теперь-то я вас по лесам повожу, наверстаете упущенное. Дома не засидимся, не беспокойтесь! Посадки в лесном питомнике у нас давно закончены, дороги в порядке, лес рубить только осенью начнем, вот я и взял отпуск. Разве что в питомник иной раз заглянуть придется, чтобы женщины ненароком с сорняками деревца молодые не повыдергали.
Тем временем я разглядывал манок для оленей. Нет, ни за что не признался бы я теперь, как здорово меня этот рог обманул. Пожалуй, дядя Богдан обо мне невесть что подумает. Слыханное ли дело, чтобы олени трубили летом!
Так же радушно встретила меня и тетя Гана. Она накрыла на веранде белой скатертью столик, поставила полный горшок простокваши, положила хлеб и кусок масла на листе хрена и принялась меня угощать. Кушайте, мол, на здоровье, сколько душе угодно, не стесняйтесь.
И я не заставил просить себя дважды.
— А когда они наедятся, отведи их в комнату, пусть там расположатся! — распорядилась тетя Гана.
Дядя Богдан кивнул и нетерпеливо стал ждать, когда я кончу завтракать.
Я отодвинул горшок, дядя Богдан встал и хотел было взять мой рюкзак, но я не позволил. Мы вошли в просторную комнату. Я остановился у двери, и глаза у меня разбежались. Не могу отвести взгляд от сокровищ, которыми полным-полна комната. На всех четырех стенах — охотничьи трофеи. Тут и оленьи рога, и кабаньи клыки, и «лиры» горных тетеревов, и даже чучела косача и куницы с белой грудкой. На полу и на стульях разостланы звериные шкуры. Но самым удивительным были девять белых рысьих черепов, лежавшие рядком на шкафу.
— Входите же, — приглашает меня дядя Богдан, видя, что я не трогаюсь с места. Он довольно улыбается. Ему, конечно, льстит мое удивление. — А вот в той комнате вы жить будете. — И он показывает мне другую дверь.
И там есть на что посмотреть. На стенах висят коллекции насекомых — жуков и бабочек. Жучки — от крохотного, с булавочную головку, до огромного жука-оленя, мотыльки — от маленького, с ноготь на мизинце, до большущей бабочки с пестрыми радужными крыльями с ладонь. На столе пять толстенных альбомов с фотографиями. Я бросил свой рюкзак в угол и уткнулся в них. Животные, жуки, растения — все поймал дядя Богдан своим фотографическим аппаратом.
Ну как оторваться от этого охотничьего музея? А хозяин терпеливо ждет, когда я все рассмотрю, попыхивает трубочкой да иногда двумя-тремя словами что-нибудь поясняет. Я достал толстую записную книжку. Дядя Богдан прищурился и сказал:
— Предупреждаю: будете записывать — не извольте путать охотничьи выражения! Если я скажу, что у лисы прави́ло, так не вздумайте написать, что у нее хвост! И подстреленное животное «красит», а не истекает кровью!..
Он предупредил меня, что по-охотничьи олени и косули — «благородная дичь»; дикие кабаны — «черная дичь»; что у хищников не зубы, а «оружие»; тетерев — косач, и не хвост у него, а «веер»; у горного тетерева — «лира»; что охотник стреляет оленю не в бок, а в лопатку. И еще много кое-чего сказал он мне.
Я дал слово писать только так, как он говорит, а не по-своему…
Вот так я и познакомился с дядей Богданом.
А потом моя записная книжка постепенно заполнилась необыкновенными охотничьими историями.
В хорошую погоду дядя Богдан брал ружье, перекидывал свою неразлучную кожаную сумку через плечо, и мы уходили в лес — каждый раз в другие места. Там, в глухомани, где лишь тихо шелестели вершины елей и сосен, дядя Богдан садился, открывал свою сумку, доставал оттуда какую-нибудь закуску и прежде всего угощал меня, приговаривая:
— Ешьте, ешьте! В лесу аппетит вдвойне разыгрывается!
Вместе со съестными припасами дядя Богдан как бы извлекал из сумки свои воспоминания.
Мы сидели дома только в ненастье, когда в долине стоял туман. Дядя Богдан приводил меня в комнату с трофеями, растапливал печку — в сырую погоду у него разыгрывался ревматизм — и принимался рассказывать.
Но сейчас я представляю слово ему самому.
Итак, слушайте!
— Золотой души человек была наша бабушка, — так начал дядя Богдан свой первый рассказ.
Но, должно быть, очень уж у меня было удивленное лицо, и он тут же поспешил объяснить, что общего у его бабушки с охотничьими рассказами.
— Расскажу-ка я вам сперва два случая из своего детства. Тогда вы поймете, как я с малых лет любил животных. Только чуточку терпения наберитесь!
Я понятия не имел, как интересны будут эти истории, и был слегка разочарован. Но кивнул — рассказывай, мол.
— Так вот, золотой души человек была наша бабушка, — начал он снова. — Я только и думал, как бы улизнуть в ее низенькую избушку, что стояла под горой.
Как-то летом — было мне тогда годочков пять или шесть — вздумалось мне слишком рано выкупаться, я простудился и слег, так что бабушку очень долго не видел. Выздоровел наконец и первым делом, конечно, к ней в гости. Обрадовалась мне бабушка, встретила с распростертыми объятиями.
«Вот и хорошо, Богданко, что ты пришел! Смотри, какую подружку я завела!»
Гляжу во все глаза, но в комнате вроде нет никого.
«Бабушка, да где же она?» — спрашиваю.
«Не видишь, что ли?» — и пальцем показывает. А на подоконнике — бабочка-красавица, да какая! Сидит на куске сахара и только иногда чуть-чуть крылышками поводит.
Крылышки — глаз не оторвешь! Бархатистые, темные-темные, почти черные, с золотистой каемкой… Ну, словом, загляденье!
«Из березняка прилетела, вон откуда!» — говорит бабушка. Лесная опушка в окно была видна.
«А что она на сахаре делает?» — спрашиваю.
«Сахар сладкий, вот она и лакомится», — негромко рассмеялась бабушка, и по всему ее лицу морщинки разбежались.
Полакомилась бабочка и давай по комнате порхать. Сперва на шкаф села, потом на стол перед бабушкой. Расправила крылышки, будто бабушку потешить хочет, а они всеми цветами так и переливаются. Бабушка сидит, глаз с красавицы не сводит.
Бабочка посидела, взмахнула крылышками, покружилась еще по комнате и вон вылетела. Бабушка посмотрела вслед и ласково так улыбнулась.
«Завтра об эту же пору опять прилетит», — сказала она и спрятала сахар на полочку.
На другой день я места себе не находил. Послала меня мать после обеда в лес за шишками, а я вместо того сбежал к бабушке.
Вот и время назначенное. Выложила бабушка сахар на подоконник, несколько капель воды капнула. И стали мы ждать.
«Бабушка, а бабушка, может, она не прилетит?» — усомнился я: очень уж мне не терпелось, просто усидеть не мог.
«Вот увидишь, Богданко, прилетит, она каждый день летает», — так уверенно сказала бабушка, что я перестал сомневаться.
И вправду прилетела бабочка!
Опустилась на полочку, потом на занавеску и вот уже сахар сосет.
Бабушка ко мне подсела, по головке погладила. А сама все на бабочку смотрит…
Так мы каждый день поджидали. Бабочка с золотистой каемкой на крылышках стала и моей подружкой.
До поздней осени всегда в один и тот же час она прилетала.
Потом началось ненастье, с гор холодный ветер подул.
И однажды, в дождливый день, мы напрасно бабочку ждали. Не прилетела наша подружка. Бабушка тяжело вздыхала, я чуть не плакал.
«Может, еще завтра прилетит», — сказала бабушка, поглядела в окно, а дождь как из ведра льет. Сказала, видно, чтобы меня утешить, а может, и себя заодно.
Так мы бабочку ни на следующий день, ни вообще не дождались. Но все-таки бабушка только через неделю убрала сахар с подоконника и сказала чуть слышно:
«На зиму, видно, заснула. Не прилетит больше».
Я чуть не разревелся. Зима-то была на носу.
«Бабушка, весной мы опять такую подружку найдем?» — спросил я, прижавшись к бабушке, а она меня поцеловала и головой кивнула. Ну, я и повеселел.
— А вот еще история, — продолжал дядя Богдан свои детские воспоминания. — Она позже приключилась. Тогда я уже на школьной парте два года штаны протирал…
В то время престольный праздник в деревне был для детворы большим событием. На столе угощение появлялось, о каком в другое время мы только мечтать могли, и деревня вся веселилась. Но это еще не самое главное было. На лужайке карусель ставили, торговцы открывали палатки с пряниками да сластями, по всей деревне слышалось: «Счастье, счастье, купите счастье, люди добрые, судьбу свою узнаете! Дешево, дешево, почитай, задаром! Двадцать крейцеров! Двадцать крейцеров — и свою планиду узнаете!» И шарманка играла жалобную песенку.
Всего занятнее показался мне тогда шарманщик. И даже не он сам. Обыкновенный человек и одет плоховато, нога чудно так вывернута, видно, хромой был. А на шарманке ящичек. Он-то и притягивал меня, как магнит. Из этого ящичка мышиные головки выглядывали. Были это не обыкновенные мыши. Глазки красные, блестят как бусинки, шкурка белоснежная. Купит кто-нибудь «счастье», шарманщик мышам какой-то знак подает, пробормочет что-то. И тогда одна из мышек зубками голубой или розовый билетик вытаскивает. А на билетике вся судьба твоя предсказана.
«За такую мышку что угодно можно отдать!» — думал я.
Сперва это было просто мечтой, и я ходил за шарманкой по деревне. Ходил, ходил и в конце концов в голову себе забрал такую мышь достать.
Но как?..
Долго я робел, потом все-гаки расхрабрился и спросил шарманщика:
«Дяденька, а сколько такая белая мышка стоит?»
Заросший щетиной шарманщик удивленно посмотрел на меня и сперва промычал с важным видом:
«Ну… гм…»
Обдумывал, видно, что ответить.
«Дорогая она, дяденька?» — торопил я его.
«Гмм… — И шарманщик покосился на ящичек. — Брату родному не продам меньше, чем за… пятьдесят крейцеров, — медленно, с расстановкой ответил он наконец, а сам так сурово поглядел на меня из-под густых бровей, что у меня душа в пятки ушла. — Гм… такая мышь — не пустяк…»
У меня сердце чуть не разорвалось! Ведь и вправду такая мышь не пустяк!.. Но целых пятьдесят крейцеров! В те времена еще на гульдены и крейцеры считали… Пятьдесят крейцеров! Куча денег! Я таких в жизни еще в руках не держал.
Отстал я от шарманщика. Тяжко мне на белых мышей глядеть было. Нет, даже мечтать о них не к чему. Да и обедать пора. Мы, дети, должны были за стол вовремя садиться.
Примчался я домой и первым делом — к своему тайнику. Он был у меня в чулане за балкой устроен. Там я хранил все свои сокровища и тряпочку с накопленными крейцерами. Но завернуто в нее было всего-навсего восемь крейцеров. Я знал об этом, понятное дело, но готов был на все пойти, лишь бы их побольше оказалось. Пересчитал еще раз: а вдруг, думаю, ошибся. Ровно восемь, ни одним больше! Мало! Совсем мало для желаемой покупки!
Сел я за стол на свое место и задумался. А белая мышь с красными глазками передо мной как живая. У меня и аппетит пропал, хотя стояли на столе вкусные-превкусные вещи. Таких в будни нам не давали. «Как достать пятьдесят крейцеров?» — ломал я голову.
На праздник отец обычно дарил нам по двадцать крейцеров на брата. Иногда выдавал деньги уже с утра, а тут и в помине их нет.
Да и все равно мало будет!
С такими мыслями я пообедал.
Отец откашлялся, а мы на него во все глаза глядим. Начнет, понятно, с того, чтобы мы хоть в праздник на голове не ходили. Так и есть! С этого он начал, потом вынул из кармана засаленный кошелек и оделять нас стал: Яно двадцать, мне двадцать и Энке двадцать крейцеров. Да с таким серьезным видом, будто все свое имущество делит.
Закончил он такими словами: «Смотрите, на глупости не тратить!»
А мать добавила:
«Не все транжирьте, отложите кое-что!»
Эти двадцать крейцеров жгли мне пальцы. Мечта купить белую мышь вспыхнула с новой силой. Я сидел как на иголках: скорей бы из дому убежать! Может, что и придумаю?
Яно и Эвке тоже не сиделось. Мы живо на двор выскочили. Яно уже собирался на улицу улепетнуть, как вдруг меня осенило:
«Яно!»
Он остановился и спросил:
«Ну, чего тебе?»
«Слушай, ты у меня рогатку просил!..»
Он прищурился:
«Ну, просил… А что?»
«Продаю за пять крейцеров… Хочешь, бери…»
Но Яно меня на смех поднял. На пять крейцеров он ого-го сколько накупить может! И давай считать: и патоки, и пряник, и атласные подушечки, и много еще кое-чего. Такая дрянь, как моя рогатка, и двух крейцеров не стоит. Ух, как я разозлился на него за скупость! Потом торговаться стал, а он свое твердит. Оба мы упрямы были — в отца. Делать нечего, в конце концов я согласился отдать рогатку за два крейцера. В другое время и за пятак ее не продал бы. А тут никуда не денешься!
Теперь у меня тридцать крейцеров было!
Забрался я в бурьян за сараем, сижу и думаю, как раздобыть остальные двадцать крейцеров. Думал, думал, ничего не придумал. Так, повесив голову, и побрел на лужайку. И рогатку жалко. За бесценок ведь отдал, поторопился.
На лужайке веселье было в полном разгаре. Ребятишки больше всё около карусели вертелись. Там-то и достал я двадцать крейцеров, которых мне не хватало.
Карусель нынче электричество вращает, а в наше время мальчишки сами ее крутили. А делалось это так: пять раз покрутишь, разок прокатишься. Мальчишки и старались, из кожи вон лезли. Поглядел я на них. «Постой-ка, думаю, а что, если и я попробую, только кататься не стану, а за работу денег попрошу». Недолго думая пристроился я к тем ребятам, что крутить хотели. Силенок у меня было достаточно. Словом, вскоре я уже ходил по галерее вокруг карусели — вертел ее. Работа нетрудная, завидно только: покрутили ребята карусель — и катайся, сколько полагается, а я — все верчу и верчу.
Пока я работал, все подсчитать успел. Прокатиться на карусели стоит пять крейцеров. Прокрутишь пять раз — разок прокатишься. Значит, чтобы двадцать крейцеров заработать, надо карусель повертеть двадцать раз. Только боязно мне очень было: а что, если хозяин карусели меня прогонит, когда я вместо катанья денег у него попрошу? Но я твердо решил: добьюсь своего! Не отступлю ни за что на свете! Ох, как трудно оказалось выпросить эти деньги!
«Лучше катайся», — настаивал хозяин карусели, а я ни в какую не соглашался, подавай, мол, денежки. В конце концов он сдался, полез в карман и отсчитал мне двадцать крейцеров. Плевался он при этом и скорее пролаял, чем сказал:
«Вон отсюда, чтоб духу твоего здесь не было! Еще раз на галерею полезешь, кнутом отстегаю!»
А меня и след простыл.
Теперь надо шарманщика найти. Жалобной песенки шарманки не слыхать что-то. Нашел шарманщика в корчме у Вайса. Там и состоялась наша торговая сделка. Она так много для меня значила!
Тут-то настоящая история и начинается…
Дядя Богдан улыбнулся, раскурил трубочку и продолжал:
— Не стану рассказывать, что дома было, когда я явился без гроша в кармане, но с белым зверьком за пазухой.
«Этакие деньги отдать, и кому? Бродяге какому-то безродному, да за что?» — возмущались мои родители. Долго после того я прятал свою покупку. А мышка сметливая оказалась: просить умела, зубками бумажку, как щипчиками, протыкала. Лишь узнав о ее талантах, отец с матерью простили мне эти двадцать крейцеров. Но я им так никогда и не сказал, во что мне белая мышь обошлась.
Как заботливо я ухаживал за белой мышкой! Все лето она у меня прожила, свободно по дому бегала. Только войду в комнату, а она тут как тут и просит чего-нибудь вкусненького.
Осенью стали собираться в дом полевые мыши. Одна в сенях дырку прогрызла между полом и стеной. Белая мышь эту дырку вскоре нашла и шмыг туда! — в гости к полевой. Они крепко подружились.
С той поры белая мышка частенько выскакивала из норки мне навстречу, когда я в сени входил. Сядет на задние лапки и передние ко мне тянет, ждет подачки. А у меня всегда в карманах что-нибудь для нее припасено: то сахару кусочек, то корочка, то орешки. Сколько одних орехов нарвал я для нее в лесу!
Сяду, бывало, орешек на колено положу, а мышка — гоп! — уже грызет его.
И что же вижу однажды!
Чей-то острый носик из мышиной норки высовывается и блестящие глазки с любопытством смотрят на белую мышку. А та знай себе орешки хрупает.
Чуть шевельнулся я — носик и глазки исчезли в дырке. Но не долго выдержала полевая мышка. Ведь и в норке, должно быть, слышно было, как ее беленькая подружка грызет орешек. Как тут не соблазниться! Выглянула серая еще разок, а там и совсем вылезла. Я сидел смирно, шевельнуться боялся — спугну еще. Но в тот день полевая мышка так и не решилась отойти от норки. На другой день опять я белую мышку угощал. Смотрю — и полевая осмелела, от норки отбежала. Осматривается, а сама настороже — готова, чуть зашумит что, юркнуть в свою норку. Бросил я ей орешек, схватила она его — и к себе утащила.
Через несколько дней полевая мышка так расхрабрилась, что стала ко мне подходить. И всякий раз я ей что-нибудь бросал.
Еще немного спустя стал я орешек себе на колено класть, как для белой мышки. Только полевая мышка долго еще не решалась по штанине взобраться на мое колено, но и от орешка отказываться ей не хотелось. Вот как-то раз лакомится белая мышка у меня на колене. Вдруг серенькая решилась, взбежала по ноге, орешек схватила и — вниз. Орешек на полу сгрызла. А на следующий день орешек она у меня на коленях съела.
С тех пор, бывало, только скрипну я дверью, обе мыши уже меня ждут. Я угощал их поровну. Они ели на моем колене, из моих рук и даже друг за дружкой по мне гонялись.
Уж не знаю, сколько времени так продолжалось бы. Но у нас в доме слишком много мышей развелось. Мама что ни день жаловалась: опять они в чулане что-то съели. Вот отец однажды и принес кота; тот разбирать не стал, какая мышь ученая, какая нет, серая она или белая, всех до единой переловил. С тех пор меня уже никто больше в сенях не поджидал. А в карманах долго еще орешки лежали, только отдать их было некому…
Дядя Богдан улыбался и весело попыхивал трубочкой. Должно быть, с удовольствием вспоминал детство.
Немного спустя он тихо так сказал:
— Природу я с малых лет любил. Мой это был мир. Я бродил по лесу и то за муравьем, то за жучком или птицей часами наблюдал… А вот завтра, — он лукаво взглянул на меня, — пойдут у нас с вами рассказы настоящие, охотничьи!
На другой день мы отправились на Майов пик.
Мы шли по охотничьей тропе, устланной хвоей, словно по ковру. Дядя Богдан отшвыривал в сторону сухие веточки, чтобы я нечаянно не наступил, не зашумел бы. Шли мы молча и только пристально поглядывали по сторонам.
По пути видели мы косулю с козленочком, но прошли так неслышно, что они нас даже не заметили.
На Майовом пике, поросшем высокими старыми елями, дядя Богдан выбрал уютную полянку. На ней мы и расположились.
— С чего же начинать? — спрашивает дядя Богдан и достает из своей кожаной сумки хлеб с брынзой. А мне так и кажется, что он сейчас новую историю достанет.
— С чего вам угодно, дядя Богдан, — отвечаю.
— На первый раз выбирайте сами, — подбадривает он меня. — Не бойтесь, запас у меня большой, о чем хотите, рассказать могу. Бродил я много по лесам, всякой всячины насмотрелся. На прудах в Южной Чехии служил, и о тех местах кое-что рассказать сумею.
Ну, если так, стал я думать, что же выбрать? Обо всем хочется послушать! Об оленях, рысях, косулях или лисицах. Не так-то просто решить.
— Так что же?.. — понукает меня дядя Богдан.
— Ну, хоть… об оленях, — выпалил я и, подумав, добавил: — Или о рысях.
Старик засмеялся.
— С чего-нибудь одного надо. Об оленях, значит… Много любопытного я о них знаю.
— Вот и расскажите все…
— Расскажу, все расскажу, отчего же не рассказать. Только по порядку. Сегодня — об олене, который окаменел.
— Окаменел? — Я просто рот открыл от изумления. — Это сказка, что ли?
Дядя Богдан смеется. Морщинки вокруг глаз собрались.
— Какая там сказка, — говорит, — быль самая взаяравская. — И тут же, словно обидевшись, добавляет: — Не стану же я разные глупости болтать.
Я успокоил его: к слову, мол, пришлось.
Наконец он набил трубочку, закурил и начал:
— Молодой я тогда еще был, служил помощником лесничего в графском имении. Давненько дело было и не в здешних местах… Чудесная в тот год стояла осень. Лес всеми цветами радуги расцветился: буки — золотые, березы — лимонно-желтые, на вырубках рябина огнем полыхает, пихты и ели совсем черными среди пестрой листвы кажутся и такие важные, гордые…
У всякого охотника в такое время сердце замирает: об эту пору олений гон идет.
Однажды вечером граф меня вызывает и приказывает:
«Готовься, пойдем завтра на оленей охотиться».
Отправились мы еще ночью. Темно, как в погребе, холод пробирает до костей. Поднялись повыше в гору — там под ногами даже ледок потрескивает.
Как раз ночка подходящая оленям драться.
Поднялись мы на горный гребень послушать хорошенько, как олени трубят. А в ту ночь они то и дело трубили. Мы по голосу самого сильного выбирали. Он низко так трубил и громко: «Ох-ох-ох-ооо».
Пошли мы на голос. С оленем, должно быть, стадо ланей. А по голосам слышно, что там еще несколько оленей послабее.
«Возьмем его!» — решил граф.
Забрезжила на востоке заря. Определили мы, откуда ветер, чтобы к оленям незаметно подобраться. Пошли очень осторожно. Иногда я в манок трубил, чтобы олень ответил. И вдруг слышим: с другой стороны второй олень трубит, тоже низко, громко. Значит, два матерых оленя недалеко! Не стал я их подманивать — темновато еще было да и боялся, как бы не почуял нас олень, если очень близко подойдет и на него ветер окажется. А упустить жалко.
Вдруг первый олень отвечает. Вызов, стало быть, на поединок принял.
Мы ждали, что дальше будет. Воинственные вызовы по всему лесу разносились.
Добрались мы до старой вырубки. Там, по голосам судя, должны были олени встретиться. Волновался я страшно — замечательного зрелища ждал. В голове шумело, в висках кровь стучала. И вправду. Подходим к вырубке, а там уже звонкие удары рогов слышны и валежник трещит. Соперники драку начали.
На краю вырубки устроена была высокая сидьба. Влезли мы на нее как можно тише. В предрассветном сумраке открылось перед нами великолепное зрелище — поединок матерых оленей.
У меня захватило дух: впервые такой бой видел. Олени на передние ноги опустились, упираются лбами друг в друга, рога сцепили. Вдруг как вскочат забияки и в разные стороны… Потом голову к земле опустили. Настоящие властелины лесов! Разбежались… И снова стремглав друг на друга кинулись. Рога так и затрещали. Его сиятельство, как мы называли графа, вскрикнул даже. Испугался, как бы облюбованный им олень рога не обломал.
Трещат сухие ветки под копытами оленей, а те так и наскакивают друг на друга. То один оттолкнет врага, то другой. Силы-то у обоих, должно быть, равные. Кто победит — пока еще не ясно.
А небо все светлее да светлее. Туман мало-помалу рассеивается, и вырубка виднее стала.
Уже с полчаса поединок тянется. Клочья пены падают изо рта соперников, бока ходуном ходят от тяжелого дыхания. Нам слышно даже, как драчуны пыхтят.
«Долго ли они еще будут драться?» — спрашиваю я себя, а самому так хочется подольше этим необыкновенным зрелищем любоваться.
Хотел было один из оленей в сторону отскочить, да как-то оплошал и бок подставил сопернику. А тот только этого и ждал — разогнался и всадил рога в пах врагу. Не мог больше бороться раненый олень. Пена на морде розовым окрасилась. Отступил он на несколько шагов, обороняясь рогами, повернул и ушел с вырубки. Победитель побежал было за ним, но остановился, поднял повыше голову с короной рогов и протяжно, торжествующе затрубил…
Тут граф вскинул ружье, приложился и — бах! Олень вздрогнул. «Попал граф!» — думаю. А олень не шелохнулся. Голова по-прежнему вверх поднята, ноги расставлены.
Что такое?
«Промазал?» — спрашивает его сиятельство, а сам побелел, как снег.
«Нет, — отвечаю. — В бинокль видел, как вы попали».
«Заколдованный он, что ли?» — дрожащим голосом спрашивает граф.
«Еще раз стреляйте», — посоветовал я, а сам бинокль к глазам поднес, увидеть хочу, что будет.
Грянул выстрел, по лесу эхо разнеслось, а олень как стоял, так и стоит. Но попадания я на этот раз не заметил.
Граф еще больше заволновался. Пальцы дрожат, теперь и в слона не попадет, если еще вздумает стрелять.
«Схожу-ка к нему», — говорю и с сидьбы спускаюсь по перекладинам.
«Не ходи, если живой, еще на рога тебя подымет!» — отговаривает меня его сиятельство.
«Авось ничего не случится, — думаю, — ружье-то при мне».
Однако как я ни хорохорился, а напрямик через вырубку не пошел, на всякий случай через чащу пробрался. А то еще заметит меня, тогда добра не жди. Вышел я снова на вырубку, а олень на прежнем месте стоит, прикушенный язык свесил. Набрался я храбрости — и прямо к нему. Ружье поднял, палец на курке дерзну. Метров за пятнадцать вижу, но груди оленя кровь течет, но шерсти скатывается и на землю капает. Уже порядочная лужица крови набралась. Значит, не живой олень! Так почему же он стоит? Недолго думая поставил я курок на предохранитель и ткнул в оленя дулом. А он как стоял, расставив ноги, с задранной вверх головой, так и опрокинулся на бок.
Осмотрел я рану. Обе пули в лопатку попали и почти что рядом.
Граф, увидев, что опасности нет, ко мне подошел, оленя ощупал и только головой покачал:
«Окаменел, честное слово, окаменел».
Но через час шея животного обмякла, голова с остекленевшими глазами опустилась, ноги больше не торчали в воздухе. Обыкновенный убитый олень, только и всего…
Дядя Богдан сделал вид, будто на этом окончил свой рассказ. Принялся выбивать трубочку, постукивая ею по трухлявому пню.
— А что же с оленем стряслось, почему он окаменел? — нетерпеливо вырвалось у меня.
— Спустя немного приехал к графу какой-то доктор ученый. Рассказал ему граф об этом случае, доктор и объяснил нам загадку. У оленя, мол, после победы в поединке мышцы, как каменные, затвердели от судороги. Первый выстрел пробил сердце, вот смерть и наступила мгновенно. Олень так и остался, сведенный судорогой. Вот почему он «окаменел» на целый час, — пояснил дядя Богдан.
Мы собрались в обратный путь. Дядя Богдан подмигнул мне и спросил:
— Ну, как по-вашему, выдумка или это истинная правда?
— Рассказал бы кто другой, — отвечаю я со смехом, — ни за что не поверил бы.
Старик дружески похлопал меня по плечу.
— То-то. Иной раз мы выдумкой считаем то, чего не знаем.
Я покоя не дал дяде Богдану, пока он в тот же день вечером не рассказал еще один случай с оленем.
Из леса веяло свежестью. У запруды с шумом падала вода. Хорошо было сидеть у ручья под вербой и слушать!
Дядя Богдан сперва завел речь о ручье. Когда он приехал сюда несколько лет назад, в Бистрице почти не водилась рыба. Глубокого места для нее не было. Дядя Богдан устроил запруду, и в ручье с тех пор развелось много форели. Старик явно гордился делом своих рук.
— А теперь я вам о Петьке расскажу, — сказал он, помолчав. — Уже май пришел, когда весенние посадки у нас закончились. Отправился я однажды осмотреть засаженные места. После обхода свернул в молодой ельничек. Отдохну там, думаю.
Но отдыхать не пришлось.
Вошел в ельник и вижу: убитая ланка, а возле нее олененок лежит. Со шкурки его пятнышки красивые еще не сошли. И жалобно так мекает.
У меня сердце сжалось.
Осмотрел я ланку. Пуля угодила ей в живот. Околела ланка, должно быть, что-нибудь около полуночи.
И сомневаться нечего: браконьеры!
Поверите ли, выругался я, сдержаться не мог.
Олененок не шевелился. Только попискивал.
«Наверное, проголодался ты, бедняжка», — сказал я ему. А он пищит еще жалобней, словно мне поддакивает. Взял я его на руки и айда с ним вниз, в долину. Путь шел мимо питомника. Туда собирался ненадолго зайти: женщины готовили рассаду на следующий день.
Положил я малыша среди трехлетних елочек, не успел отойти, а он вскочил на тонкие ножки и за мной побрел. Пошатывается от слабости, еле ноги передвигает.
Не стал я задерживаться в питомнике. Дома, в лесничестве, детишки олененку страшно обрадовались. Крик на весь дом поднялся. Ребята готовы были хоть сейчас затеять с ним игру.
«Погодите, дети, — говорю; — он ведь голодный! Накормить его сперва надо».
Налил я в бутылку молока разведенного, соску насадил. Стал олененок молоко пить и выпил все до капельки.
Когда я вынес сытого олененка в сад на солнышко, прибежал мой старшенький, Каролко.
«Папочка, — говорит он, — давай назовем его Петькой!»
Я не спрашивал, почему детишкам так олененка назвать вздумалось. Согласился. Кличка эта так за ним навсегда и осталась…
У Петьки прибывали силы прямо не по дням, а по часам. Никого он не боялся, позволял себя гладить, за нами по пятам бегал. Привык он ходить на кухню и, завидев издали бутылку молока, бежал к ней. А как хорошо свое имя знал!
И с моим охотничьим псом Ериком Петька сдружился. Ели они вместе. Петька — овес, Ерик — свою еду. Иной раз олененку захочется собачью еду попробовать, умный Ерик посторонится и подпустит Петьку к миске. Лизнет олененок разок-другой и к своей кормушке отходит.
Шло время, белые пятнышки на шкурке Петьки пропадать начали. Мех его стал красивый, рыжевато-коричневый.
Превратился Петька незаметно из олененка в молодого оленя, начал за мной в лес ходить. Мы с Ериком на куропаток охотимся, а Петька на лужайке пасется. Пойдем дальше, Петька за нами бежит. Остановимся, Петька на новом месте пасется, а нас все-таки из виду не упускает. Сяду я слегка перекусить, а Петька ко мне уже галопом мчится. Для него я всегда краюшку хлеба с солью прихватывал. Какое это лакомство для Петьки было! И еще одно ему очень нравилось. Любил я после еды закурить. Я курю, а олень глаз с сигареты не спускает, ждет терпеливо, пока я окурок в траву брошу. Потом еще подождет, пока огонек погаснет и — цап! Окурка как не бывало!.. Не смейтесь! Очень любил Петька табак. И другие животные его любят, вы это еще увидите!.. Так вот, угощу его сигаретой, и он долго потом облизывается.
На втором году выросли у Петьки рожки, а еще через год — разветвились. Время шло, и выросли у него могучие рога, отливающие перламутром. И он, честное слово, свою силу понимал. Все чаще и чаще убегал в лес один, бродил там, но под вечер всегда домой возвращался. А когда я из дому уходил, находил меня в лесу по следу и всегда получал от меня угощение: то хлеб с солью, то сахару кусочек.
На третий год к осени стал Петька очень раздражительным, озорным, ничего в покое не оставлял. То копну сена на лужайке разрушит, то на муравейник в лесу накинется, рогами его бодает.
Я понимал, что с ним происходит: близилось время оленьего гона.
«Лишь бы он на людей не вздумал кидаться», — озабоченно говорила мне жена.
«Не бойся, он людей любит», — успокаивал я жену, а сам в душе все-таки сомневался. Что, как чужого человека в лесу встретит? Плохо тому, пожалуй, придется!
И однажды осенью Петька с прогулки не вернулся. Все мои домашние места себе не находили, высматривали, не бежит ли он. А Петька ни назавтра, ни через неделю не объявился и даже через месяц не пришел. Часто я уходил в лес с надеждой, что встречу его. Но зря я надеялся. Петька будто сквозь землю провалился. Я и соседних лесников скрашивал, может, они такого оленя видели. Никаких следов! Только один лесник — с четвертого участка, помнится, — сказал мне как-то, будто видел большого оленя с ветвистыми рогами. С таким доверчивым оленем, мол, в жизни не встречался. Олень подошел к леснику почти вплотную и совершенно спокойно ушел.
«Это был наш Петька!» — воскликнул я…
Надеялись мы все, что вернется Петька после гона. Разве плохо ему было у нас?
Но он так и не вернулся…
Я думал, что рассказ дяди Богдана на этом окончен, а он, помолчав немного, продолжал:
— А ведь я с ним еще раз повстречался, летом следующего года. Иду я, задумавшись, по лесной тропинке, и вдруг мне кто-то дорогу заступил. Вздрогнул я, смотрю — олень! Я сразу его узнал.
«Петька, Петька!» — зову. А он навстречу мне шагнул, остановился, ждет. Я давай поспешно все карманы ощупывать, нет ли угощения какого-нибудь. Если нет ничего, собственным обедом угощу! Петька с удовольствием хлеб съел, о мою щеку мордой потерся, словно поблагодарил, и прочь пошел. Похлопал я его по спине и говорю:
«Петька, а ты со мной не пойдешь?»
Он голову вскинул, даже грива на шее заходила, шагу прибавил — и в лес.
Я ему кричу: «Петька, Петька, не уходи!» — а он и ухом не ведет. Голову задрал, только ветвистые рога по веткам постукивают. Гляжу ему вслед, вот-вот он из виду скроется, а сам чувствую: уносит этот рогач частицу моего сердца…
Дядя Богдан помолчал, вздохнул и добавил:
— С той поры никто его не видел. Может, участь матери и его постигла.
Мы еще долго сидели молча, слушали шум падающей воды.
Стемнело, на небе засверкали звезды. Стоял чудесный вечер, полный лесных запахов.
— Хорошая будет завтра погода, — заметил наконец дядя Богдан, поглядев на небо. — Пойдем на Острый пик.
— Откуда вам известно, что день завтра погожий будет? — спросил я.
Я ведь знаю, что в горах трудно погоду заранее предсказать. И не думаешь, а ливень как из ведра хлынет.
— Угадать не трудно, — отвечает с улыбкой дядя Богдан. — Если все три дороги Млечного Пути видны и звезд на небе полно, непременно день ясный будет…
…В комнате я все записал в свою книжку и лежа в постели уже заранее радовался, что завтра будет хорошая погода и я услышу новый рассказ.
И в самом деле, следующее утро выдалось отличное. Кристально прозрачный воздух, с Острого пика далеко-далеко, до самой Оравы, видно, и вершины Малой Фатры кажутся совсем близкими.
Здесь, на Остром пике, дядя Богдан опять раскрыл свою кожаную сумку и извлек оттуда еще один рассказ.
— На оленьи бои я хожу часто, — начал он. — Во всей округе нет удобнее места для этих боев, чем наш Острый пик. Издалека приходят сюда олени к стадам ланок. Здесь лучше всего узнаешь, сколько на участке оленей и не объявился ли какой-нибудь разбойник с изуродованными рогами. А такие в охотничьем хозяйстве не нужны, они все стадо могут перепортить. Хуже нет, если на участке окажется старый олень.
По выражению моего лица лесничий догадался, что я не понимаю, к чему он клонит речь.
— Поясню вам сейчас. Такие старые олени бывают очень злобными. Они, можно сказать, вредные животные! Право слово, так! К примеру, красавец олень с восемью нарами отростков на ветвистых рогах с годами становится чистым бедствием. Что ни год, рога его делаются все хуже, отростков остается все меньше. Приходит время, когда на его голове торчат не то вилы, не то крепкие заостренные пики, и превращается он в страшилище для остальных оленей. Только и ждет, не затрубят ли олени, и в ту сторону мчится. Ему не до ланок, он лезет прямо в драку. А ведь бой-то неравный! Подумайте только, устоит ли молодой олень, у которого рога, что твоя корона, перед старым разбойником с острыми, как кинжал, рогами. Конец всегда один: молодой олень гибнет.
Ну, так вот. Приехал я в эти места, и пришлось мне в первый же год такого бандита уничтожить…
Дядя Богдан прервал свой рассказ. Он встал, прошелся по мягкой лужайке, словно воскрешая эту историю в памяти. Я нетерпеливо грыз травинку. Наконец он снова сел и продолжал:
— Обходил я как-то лес и наткнулся на мертвого оленя. Он был весь исколот, будто решето. Должно быть, пришел сюда к ручью, чтобы раны остудить, да тут и дух испустил. А по ранам догадаться было не трудно: на участке завелся олень-разбойник.
Поднял я тотчас же на ноги остальных лесничих. И началась погоня за незваным гостем. Но куда там! Такого старого пройдоху не сразу разыщешь. Места, где у оленей по ночам шли жестокие драки с этим разбойником, мы находили. На мушку же поймать его было куда труднее. Четыре жертвы этого бандита мы уже насчитали, а он всякий раз от нас уходил. Бродит то по одному склону, то по другому, места меняет и все бесчинствует. Не раз на сидьбе по ночам мы его басовитый трубный голос слыхали. Но пока дойдем, разбойника и след простыл!
Я лопался от злости. Не настигнем его — половину оленьего поголовья на нашем участке потеряем. Дома я даже разговаривать со своими перестал, на всех исподлобья смотрел, так что меня стороной обойти старались.
И все-таки расправился я с этим негодяем.
В половине октября дело уже было. Выбрал я место для засады вот на этой стороне, у большой лесосеки. По одному ее краю старый дремучий бор, но другому — пихтовый и еловый подрост. С высокой сидьбы вся вырубка видна как на ладони.
Жду-пожду. Ни один листок не шелохнется. Тишина. Долго ждать пришлось. Наконец появилась на вырубке косуля с двумя козлятами. У матери был еще летний мех, а молодые уже обросли серой зимней шерсткой. Природа-то, знаете, печется о созданиях послабее.
Паслись косули спокойно, а я этой красивой картинкой любовался.
Вдруг вижу, на верхнем конце вырубки из чащи ланка выходит. Постояла неподвижно, словно изваяние, всматривается, нет ли опасности. Старая, значит, была, вожатая. Вышла, а за ней еще вторая с олененком. Пасутся обе оленьи семейки, ощипывают побитые морозом листья ракит, чертополох, травку.
То одна ланка, то другая вдруг замирает, подняв голову, и все в чащу поглядывают, откуда они вышли. За ними олень идет — догадался я сразу. А он и вправду вскоре на вырубку вышел. Молодой, с пятью парами отростков на рогах — прекрасное животное! Я долго не мог от него глаза отвести.
Уже смеркаться начинало.
«Что он сделает, если поманить его?» — подумал я, приложил коровий рог к губам и тихонько затрубил. Олень голову поднял, в мою сторону поглядел. Протрубил я еще разок. Он ответил мне низким голосом.
Я был рад-радехонек, что он откликнулся. По голосу слышно, что таким оленем любой лесничий может гордиться.
А на вырубке уже почти стемнело. Решил я спуститься с сидьбы. И вдруг — треск сухого валежника.
Кто это? Любопытство меня разобрало. Я так и застыл на сидьбе. Думаю: наверное, еще один олень на мой манок вышел.
А треск все громче да громче.
Каким же этот олень окажется? Волнуюсь, жду.
Все больше темнеет. В бинокль уже еле видна лесная опушка. Откуда олень выйдет?.. Вдруг моя рука с биноклем замерла. На опушке старою бора стоит олень! Да какой! Я собственным глазам не поверил! Чудище! Старый разбойник! Брюхо впалое, сам поджарый. Поглядел я на голову — и сердце забилось. С одной стороны на голове — вилка, с другой — острие, как меч, торчит. Да ведь это тот самый бандит! Видно, на звуки манка пришел, чтобы соперника убить.
Стоит на месте и высматривает: где это тут олень трубил?
«Что делать?» — думаю. Темно, мушки почти не видно, а случай редкий. Решил я стрелять.
Бац — выстрелил я, почти не целясь, скорее наугад.
«Попал или нет?» — думаю, а сам уже иду к месту, где разбойник стоял.
На листьях капельки крови видны. Издали треск и шум доносится. В ту сторону, значит, раненый разбойник побежал.
Идти за ним?
Темнота на лесосеке вовсе сгустилась, в лесу черным-черно. В такую ночь все равно ничего не сделаешь, разве что нос расквасишь о какой-нибудь пенек. Я заломил еловую веточку для памяти и ушел домой.
И, признаться, нею ночь глаз не сомкнул.
Утром, еще затемно, я с псом Ериком был уже на вырубке. Когда совсем рассвело, отправились мы за оленем по кровавым следам. Капли крови виднелись справа и слева от следа. Значит, разбойник навылет ранен. Далеко уйти не мог.
Я Ерика по следу пустил, а сам за ним. Собака нос от земли не отрывает и только поводок дергает. Так вперед и рвется.
Пока олень среди деревьев пробирался, идти по следу легко было. Хуже пришлось, когда след привел к обрывистым горным склонам. С них трудно спускаться, а свежие утренние следы как раз вниз и вели. Только молодец мой Ерик! Его не проведешь.
Вдруг он стойку сделал. Бока ходуном ходят, ноздри раздуваются. Значит, олень близко, тут где-то! Так и есть! Он лежал в густом кустарнике, но еще живой. Увидел нас, вскочил и прочь побежал.
«Э, негодный, ну и живуч ты!» — мелькнуло в голове.
Я живо отстегнул поводок и кричу Ерику: «Ерик, Ерик, за ним!»
Огромными прыжками бросилась собака к оленю, и оба исчезли из виду. Вскоре послышался веселый лай Ерика. Я побежал на голос. Рубашка к телу прилипла, шляпа слетела с головы, а я мчусь что есть духу. Ерик уже на одном месте лает.
Собаку я издали приметил, а оленя — нет как нет. Подбежал я ближе, свернул в сторону. Да вот он! В болото забрался. Ноги расставил, голову к земле опустил и рога острые выставил — к бою готовится. Того и гляди, на Ерика бросится.
Вскидываю двустволку к плечу — трах-трах! — прямо на бегу стреляю.
Разбойник медленно опустился на колени и как подкошенный грохнулся в болото. Ох и намаялся я, пока его из трясины вытащил.
А рога? Это те самые, что в комнате прямо над дверью висят.
Долго после этого у нас на Остром пике не показывались такие разбойники.
— То, что я вам сейчас расскажу, пришлось мне видеть только раз в жизни, — так начал дядя Богдан свой последний рассказ об оленях. — Лет тридцать назад дело было.
Возился я однажды в своем садике. Вдруг бежит один из моих лесников, Кашка по фамилии, еле дух переводит, пот градом катится по лицу.
«Господин лесничий, господин лесничий!.. — заикается он. — Я оленя в шапке видел!»
«Да полно тебе глупости болтать! Черт рогатый тебе померещился, а не олень в шапке», — отвечаю, подсмеиваясь над перепуганным лесником. Ведь и вправду, слыханное ли дело — олень в шапке!
Кашка принялся уверять меня и божиться, что среди елового подроста видел оленя с какой-то тапкой вместо рогов на голове.
«Я сбегал следы посмотреть. А они большущие, величиной с коровьи», — немного отдышавшись, рассказал лесник.
Никак в моей голове не укладывалось, что на свете какой-то олень в шапке объявился. Но Кашка не любил зря языком трепать. А может, все-таки доля правды тут есть?
«Откуда такое чудовище к нам забрело?» — думаю.
Дело поздней осенью было, перед самым гоном, а в эту пору олени с места на место кочуют. Ну, и этот, если он только Кашке не померещился, должно быть, к нам откуда-то пожаловал. Ведь я все охотничье хозяйство знал как свои пять пальцев.
Немедля отправился я в контору. Спрашиваю, что с таким уродом делать. Он мне всех оленей перепортит!.. В конторе решили тут же облаву на оленя в шапке устроить.
Я стрелков привел, а Кашка загонщиков собрал. Отправились мы на то место, где это чудо лесник видел. Пришли туда еще до полудня.
Ветер дул в нашу сторону, и олень учуять нас не мог.
Расставил я стрелков, а лесник загонщиков отвел по местам. Сделать все надо было осторожно, бесшумно, чтобы добыча из западни не ускользнула.
Я выбрал себе место повыше ручья, где, по-моему, олень едва ли мог пройти. Пусть, думаю, господа из конторы постреляют.
Затрубил я в рог, и облава началась.
День был прекрасный, на небе ни облачка, солнце палило безжалостно.
Загонщики где-то впереди лесные заросли прочесывают. Я устроился под высоким буком, ружье к дереву прислонил, а сам на траве растянулся. Ведь олень все равно схода не придет.
С полчаса, должно быть, прошло. Вдруг слышу топот. Что такое? Приподнимаюсь на локте и смотрю в сторону ручья, откуда шум послышался. Никого нет. Только косуля с двумя козлятами через ручей перешла. Пробежали они — и снова тишина…
От скуки стал я смотреть на пеструю бабочку «павлиний глаз». Она села на камень поблизости, разложила крылышки, в солнечных лучах купалась. Прошло еще с полчаса.
«Должно быть, это чудище мы так и не увидим, — подумал я, теряя надежду. — Прошел где-нибудь стороной, пока мы сюда по горам карабкались».
Закурил я сигарету — ветер-то все еще на нас дул, сижу и все об этом необыкновенном олене думаю. Что же может быть у него на голове вместо рогов?
И тут слышу, где-то близко валежник хрустнул.
«Зверь немалый, должно быть», — думаю.
По звуку уже понял, что это только олень может быть, никто больше. Мертвая тишина.
Встал я бесшумно, ружье приготовил, прислонился к буку и жду. А треск все ближе.
Глаза у меня, того и гляди, из орбит выскочат, так бы чащу взглядом просверлил.
И вдруг, откуда ни возьмись, на звериной тропе показался сильный, высокий олень. Великан настоящий! И — вот так чудеса! — тот самый, олень в шапке! На голове у него и вправду что-то вроде шапочки!
Разглядывать его было уже некогда. Вскидываю ружье — только курок нажать осталось. А олень остановился за деревьями и по сторонам смотрит. Сердце у меня стучит, словно олень копытами. Я стою затаив дыхание…
Наконец тронулся с места необыкновенный олень и прямо в старый бор. И все озирается, видно, загонщиков учуял. Тут я его и уложил. Он рухнул на землю сразу, после первого выстрела.
Бегу я к нему, да и остальные охотники ждать не стали на своих номерах, когда выстрел заслышали.
«Вот великан!» — ахали все.
И в самом деле! По зубам судя да по впалому животу, оленю могло быть добрых пятнадцать лет.
Принялись мы тапочку его необычайную рассматривать. Это была, пожалуй, даже и не шапочка, как издали казалось. Вместо рогов выросли у оленя какие-то тарелочки. Они спускались почти на глаза. По краям вроде кружевные и будто перламутром отливают. И впрямь, случай необыкновенный, ну просто небывалый!
— Но как же так, дядя Богдан, вместо рогов тарелочки какие-то? — умирая от любопытства, спрашиваю я.
— Дело так, должно быть, получилось: видно, драчун страшный этот олень был. Когда рога сбросил, налетел, наверное, головой на что-нибудь очень твердое да и повредил то место, откуда рога растут. Знаете, такие шишки на голове… Вот настоящие рога больше расти и не стали, а только такое чудо.
Я кивнул головой — понятно, мол.
А дядя Богдан кончил свой рассказ так:
— Обрадовался я своей удивительной добыче. Больше всего меня трофей мой радовал — эти самые тарелочки. Повешу их, думаю, в комнате, вот глазеть люди будут! Но зря я размечтался. Управляющий ко мне пристал: вы еще такого встретите. Вы, мол, молоды, да то, да это… А в те времена, если господа заберут что себе в голову, так уж…
Дядя Богдан только рукой махнул, словно отгонял от себя воспоминания о старых временах…
— С той поры напрасно я ищу такой трофей для своей коллекции. Ведь олень в шапочке не каждый день встречается.
— А теперь об этих рысях, дядя Богдан! — пристал я, стоя у шкафа, на котором лежали рядком девять рысьих черепов.
Дядя Богдан смотрит на черепа, потирает рукой подбородок — раздумывает, очевидно. Потом берет череп с пометкой; «1951 год».
— Это самый интересный случай. — И дядя Богдан стучит по белой кости. — О нем я вам и расскажу.
Старый, продавленный диван скрипнул, я придвинул к нему ближайший стул. И дядя Богдан начал свой рассказ:
— Однажды обходил я охотничье хозяйство и дошел до самых Шудовых выгонов. Тамошние крестьяне пасут здесь скотину все лето. Только я появился, как пастухи кричат мне что-то и к себе манят.
«Что вам, ребята, надо?» — спрашиваю.
«Дядя Богдан! — закричали они наперебой. — На этом холмике мы дохлую лису нашли!»
Мало ли отчего лиса околеть может. Поэтому я только рукой махнул. Меньше одним разбойником на участке, только и всего. Лишь спросил у мальчишек, что они с ней сделали.
«А чего с нею делать? — скалятся озорники. — Бросили там, где лежала, ведь в ней уже черви завелись».
Обо всем этом я тотчас же позабыл, но через несколько дней пастухи сказали мне, что снова дохлую лису нашли.
«Вон там, в ярочке лежит», — указали они на лощину.
Тут уж я призадумался: отчего это лисы вдруг дохнуть стали?
«Покажите-ка мне ее!» — попросил я ребятишек. Они охотно отвели меня к ручью.
Это была давно околевшая старая лиса.
«Что с этими рыжими разбойницами творится?» — ломал я голову по пути к дому.
Потом я решил, что на этих двух лисицах свет клином не сошелся. Их на территории хозяйства невесть сколько бродит. Без них благородной дичи легче жить станет. Вот я и выбросил из головы этот случай. Но ненадолго.
Примерно через неделю пришел ко мне лесник Кашка и говорит, что опять на выгонах дохлую лису нашли.
Я так и подскочил.
«Что за чертовщина! Мор на них напал, что ли?»
Спрашиваю у Кашки:
«Послушайте, Кашка, а это не та ли лиса, что мне уже показывали?»
Лесник отвечает: не та, мол, эта у дороги лежит.
Теперь уж я о лисицах забыть не мог. К тому же в это время и охотничья газета как раз писала, что среди дичи бешенство стало распространяться. Может, оно и в наших лесах объявилось и первыми лисы заболели? Велел я пастухам, если они еще дохлую лису найдут, сразу же ко мне ее принести.
Дай, думаю, пошлю-ка ее в город на исследование.
И двух недель не прошло, как мальчишки и вправду только что околевшего лиса ко мне притащили. Говорят, нашли в Бргловом ручье, неподалеку от польской границы.
Наконец-то узнаю я, почему лисы гибнут!
Осматриваю лиса, но ничего подозрительного не нахожу. Глаза проверил. Нет, этот лис, конечно, не от бешенства погиб. И тут вдруг заметил, что шерсть на затылке лиса слиплась. Раздвигаю шерсть. A-а, вон она, причина! Четыре следа от острых клыков! Вот оно что! Какой же дьявол лисиц душит? Кто это может быть?
Сколько ни ломал голову, ответа на вопрос нет как нет.
Все лето не мог я загадку разгадать. Очень меня угнетало, что лисы одна за другой гибнут…
В конце концов раскрыть эту тайну нам все-таки удалось.
В начале осени у нас в лесу старый олень-драчун объявился. Мы хотели поскорее застрелить его.
Оленьи бои были в полном разгаре. Поэтому он мог причинить большой урон оленьему поголовью.
Тогда-то я и устроил засаду на Волчьей Вершине, где оленя-разбойника видали много раз.
Передо мной была старая, сильно заросшая лесосека. Листья на деревьях и кустарнике пестро расцветились, и золотого цвета было больше всего. Это пока солнце высоко стояло. Зашло солнце за высокие горные вершины — золото погасло и вырубка потемнела. А об олене ни слуху ни духу.
Подумывал уже я уйти, да внизу в лощине зашевелилось что-то. Смотрю в бинокль — так и есть: олень. Но за ракитой головы не видно было, не поймешь, что за олень. Наконец он поближе подошел. Вижу — тот самый. Его-то я и ждал. Рога на голове книзу потолще, а на концах гладкие и острые, будто кинжалы.
Прицелился я, выстрелил.
Прыгнул олень как-то судорожно и исчез в узкой расщелине, заросшей высокими кустами бузины и лопухом. Пришел я туда, вижу: следы крови олень оставил. Кровь темная, значит, попал я в печень, олень далеко не уйдет. Отметил я сломанной веткой место, куда олень прыгнул, и домой ушел. Приду за ним завтра.
На другой день позвал я с собой на Волчью Вершину Кашку и еще одного лесника.
Стали мы лес осматривать.
Через полчаса промокли от росы по пояс, но оленя-подранка так и не нашли. Однако не хотелось нам от своего трофея отказываться. Не провалился же он сквозь землю!
Продираюсь я через мокрые кусты и вдруг слышу на вырубке страшный визг, рычание чье-то…
«Что там такое?» — думаю я и никак не могу в толк взять, что это за странные звуки.
Где-то далеко в стороне выстрел прогремел.
«С оленем, значит, покончено», — решил я и успокоился. Но интересно бы узнать, что на вырубке делается? И быстро взобрался по крутому склону. А рычание и визг все яростней, слышны в них боль и злоба. У меня мурашки по телу побежали, в жизни такого я не слыхивал. А любопытство меня так вперед и подгоняет.
Выбегаю на небольшую полянку и вижу удивительную картину: рысь с лисицей дерутся.
Катаются по земле, рычаг. То пятнистая темно-серая рысь очутится внизу, то рыжая лисица.
Только этой пятнистой кошки на участке не хватало!
Ударил я из двустволки дуплетом, и соперники остались лежать на земле. Подошел я и вижу: рысь все еще держит зубами лисий затылок. Лиса же во время схватки перегрызла сухожилия на задней лапе рыси.
Осмотрел я внимательно раны на шее лисицы, и тайна гибели лис в нашем лесу открылась. Из следов от четырех острых рысьих клыков еще кровь сочилась.
Разложили мы костер у ручья, чтобы обсушиться, а лесник Кашка ходит вокруг мертвой рыси и ворчит:
«Ну и жадная тварь! Все хотела себе забрать!.. Но шуба у этой негодницы красивая!»
Прав был Кашка. Ведь рысь потому душила лисиц, что хотела быть единственной хозяйкой на участке. Не терпела, значит, чтоб и другие хищники на ту же дичь, что и она, охотились.
— Вот и попала сюда! — сказал дядя Богдан, показывая на шкаф.
Несмотря на свои шестьдесят лет, дядя Богдан ходил так быстро, что я едва поспевал за ним и при этом весь обливался потом. Поэтому я очень обрадовался, когда он остановился у ручейка и сказал:
— Ну вот, мы и пришли.
Ведь он сегодня обещал привести меня туда, где пасется и приходит на водопой благородная дичь.
По одну сторону долины шумел старый еловый лес, по другую виднелась вырубка, на которой кое-где тянулись ввысь буки-семенники. Островками краснел цветущий иван-чай, а пониже, у ручья, благоухал золототысячник.
Мы сели под кустиком. Поток бешено прыгал по крупным камням и громко журчал.
Пришлось подождать. Солнце было еще высоко, и на вырубке сильно припекало. В такое время благородная дичь лежит где-нибудь в тенистой чаще и выходит оттуда на водопой только по холодку.
По мере того как солнце садилось за горный кряж, на вырубке менялись краски. Искрившаяся в солнечных лучах зелень потемнела, стала бархатистой, а ярко-красные островки иван-чая приобрели лиловатый оттенок.
Вскоре на вырубке показались те, кого мы так долго ждали.
Неподалеку вышла косуля с двумя козлятами. Они неуклюже перебирали слабыми тонкими ножками, с трудом пробираясь через толстый слой валежника.
С противоположной стороны вышла целая оленья семья и даже с оленем во главе.
Приятно было видеть, как эти красивые животные с аппетитом щиплют с кустиков листья, чертополох и траву. Я глаз от них не мог оторвать.
Тени легли уже на всю вырубку, ближе к чаще стало совсем темно.
— Вот полюбовались мы ими, теперь можем идти, — шепчет мне на ухо дядя Богдан.
Но мне не хотелось уходить, и я попросил еще немножко подождать.
И тут вдруг неподалеку от нас послышалось слабое ворчание. Оно тотчас же смолкло, наступила тишина. И снова те же звуки. Мы насторожились — что это могло быть?
Я смотрю во все глаза и вдруг вижу: откуда ни возьмись, лиса пробирается к ручейку. Облезлая, как всякая лиса летом. А за старой ковыляют три маленьких лисенка.
Мы боялись пошевелиться.
А лиса подошла к ручью — и прямо в воду. Ручеек на этом месте был совсем мелкий. Она и брюхо себе не замочила. Дошла лиса до торчащего из воды камня, вскочила на него и стала манить лисят к себе. Да где там! Бегают по берегу, барахтаются, скулят, а в воду не идут. И к матери тянет, и в воду лезть страшно. Один лисенок окунул было ланку, но, словно обжегшись, быстро отскочил назад.
Трусость детенышей рассердила лису. Она вернулась на берег и стала тихонько повизгивать — уговаривать их. Лисята приставали к ней, теребили ее облезлый мех, кувыркались — наверно, от радости, что мать опять с ними.
Старая лиса опять вошла в ручей и все оглядывалась, идут ли за ней дети, манила их. А те ни за что не хотели лезть в воду. Пришлось матери снова выйти на берег. Она больше не повизгивала, а сердито залаяла. После такого серьезного выговора один лисенок осмелился пойти за матерью. Он высоко поднимал лапки и стряхивал с них воду. Мать перевела его на другой берег. А остальные двое? Вода, должно быть, все еще нагоняла на них ужас. Мать долго понапрасну звала своих детей. В конце концов она отвернулась, побежала со смельчаком на вырубку и там спряталась в высокой траве. Двое брошенных лисят жалобно скулили, но в воду не шли.
Что было делать бедной матери-лисице?
Опять она вернулась, перешла ручеек. Смелый лисенок — за ней. Теперь старая лиса начала показывать маленьким трусишкам, как надо переходить ручеек. И когда она отправилась на другой берег, за ней шли уже два лисенка. Третий жалобно пищал и скулил на прежнем месте. Мать снова побежала прочь от ручья — думала таким образом заставить трусишку войти в воду. А тот никак не мог набраться смелости. Бегает по бережку, склонив головку набок, и только печально глядит в ту сторону, где мать исчезла.
Это по-настоящему рассердило лису. Одним прыжком она перескочила ручеек. Лисенок радостно подбежал к ней, а мать нахлопала его лапой по шерстке, а потом как схватит да швырнет прямо на середину ручья. И тут же сама прыгнула к нему. Бедняжка, мокрый по уши, заковылял за ней на другой берег. Там он прежде всего как следует отряхнулся и при этом громко пыхтел и фыркал, выгнув спинку.
После этого лисье семейство еще раз перешло ручей вброд, вернулось и скоро скрылось в высокой траве на том берегу.
Первым заговорил дядя Богдан.
— Видите, какая школа у зверей! — сказал он и тихонько засмеялся.
— Да-а, — согласился я, кивнув головой.
— О-о, лисицы и не на такие штуки способны! Я своими глазами видел, — сказал дядя Богдан и встал, чтобы отправиться домой.
На обратном пути он рассказал действительно необыкновенную историю об умной лисичке.
— Вышел я однажды на оленей посмотреть. Не охотиться, нет, а просто полюбоваться на них, выяснить, где какие пасутся.
Сижу я на высоком буке, где у меня была устроена сидьба, жду, не покажется ли на полянке благородная дичь. Солнце уже собирается земле спокойной ночи пожелать, и тени полянку как будто пополам разрубили.
Откуда ни возьмись, из молодого ельничка лиса выходит. И давай кузнечиков ловить на той части полянки, где еще было солнце. Любопытно, как она это делала. Подкараулит, плутовка, кузнечика, прижавшись к траве, а как завидит добычу, высоко подпрыгивает и падает на нее передними лапами. При этом свое прави́ло поднимает высоко, словно палку, потом ловко достанет прижатого кузнечика из-под лапы, причмокнет языком — и кузнечика как не бывало. На лужайке их было видимо-невидимо, и лиса долго занималась веселой охотой.
Но солнышко садилось все ниже, тень вовсе вырубку закрыла. Забавляться кузнечиками лисе надоело, и она прыгнула в лесную чащу.
А я пожалел, что она убежала, глядеть на нее было куда как весело.
Между тем жизнь на темной полянке стихла. Все звери попрятались по своим норам. Только слышно было, как вдали олени трубят.
Я то на полянку поглядывал, то на последние солнечные лучи, которые золотили вершины буков. И тут заяц на полянку выскочил. Скок, скок! Сделал он круг, потом на задние лапы присел, а передними, стал сначала одно, потом другое ухо чесать. После этой работы он потянулся и поскакал к середине лужайки, где несколько больших камней лежало. Нашел он там что-то съестное и за ужин принялся. При этом он то одно, то другое ухо приподнимал, хоть и прикидывался совершенно беззаботным. Вскоре он проскакал еще немного дальше, отыскал вкусный листок или стебелек и стал грызть его.
И вправду мирная картинка!
Вдруг из чащи снова лиса вылезла. Села у молодой поросли, полянку осмотрела. А заяц ничего не подозревает, скачет прямо навстречу лисе. То вправо, то влево прыгнет, играет как резвый ребенок, лишь белый хвостик на полянке то тут, то там мелькнет.
А лиса зайца уже заприметила. Неслышно, словно дух, скрылась в чащу, будто положение обдумать собиралась. А там, скорее даже, чем я вам это сказать успел, снова объявилась, подняла голову, чтобы разглядеть зайца в высокой траве, потом к земле прижалась и к нему поползла. А заяц, глупыш, ничего не замечает. Скок, скок — прыгает он уже в сторону от лисы. А лиса за камень — шмыг! Там еще раз приподняла острую мордочку, проверила, далеко ли косой ушел, а потом тенью вползла на камень. Ну, совсем будто срослась с ним. Уши торчком, прави́ло чуть-чуть шевелится, белый кончик его туда-сюда ходит.
Некоторое время плутовка, должно быть, прикидывала расстояние между камнем и зайцем. Потом вдруг вскочила и стремглав прыгнула на зайца. Но нет, промахнулась она. С лисами это редко бывает!
Перепуганный косой завизжал, будто его живьем на вертел посадили, прижал уши к спине и дал стрекача.
Лиса прыгнула следом за ним, но передумала и оставила зайца в покое. Он в лес умчался.
Я голову ломал: почему лиса так легко от добычи отказалась?
«Небось сыта», — решил я в конце концов. Но теперь захотелось мне узнать, что она дальше делать станет.
А лиса постояла, повернула назад и прямо к камню побежала, откуда перед тем так неудачно прыгнула, остановилась там, где сидел заяц, обнюхала это место и потом уж на камень взобралась.
«Что же дальше?» — думал я, а сам с лисы глаз не спускаю.
А та на камне растянулась, будто перед ней настоящий заяц был, подождала немного, словно расстояние измеряла, и — гоп! — прыгнула.
Нюхом проверила, правильный ли был прыжок, не промахнулась ли она, как в первый раз.
«Ну и разумница!» — хотелось мне воскликнуть, но я сдержался.
А рыжая плутовка уже снова на камне лежит — к прыжку опять готовится. И так она еще три раза проделала. И только после этого, довольная, помахивая длинным прави́лом, в чащу убежала.
А я чуть не расхохотался: до того это забавно было, так меня выходки лисы удивили.
Да, в другой раз она уже не промахнется, ведь на собственной ошибке училась.
…Мы прибавили шагу. По пути я все думал, что у этой лисички не один человек мог бы поучиться.
Уже совсем стемнело, когда мы с дядей Богданом свернули у ручья к лесничеству. Домик приветствовал нас ярко освещенными окнами.
— Ладно, я вам по пути об этом расскажу, а потом вы и собственными глазами увидите и убедитесь, эх вы… Фома неверный… — И дядя Богдан махнул рукой, словно не мог найти для меня доброго слова.
Мы шли долиной вверх по течению журчащей Бистрицы.
Я промолчал, досадуя на себя за то, что накануне вечером усомнился в словах дяди Богдана. Сказал так, шутки ради, а он всерьез обиделся: ну, коли не верите, так я и словечком больше не обмолвлюсь.
Еле удалось мне убедить его, что я пошутил.
Наша размолвка произошла так. Я рассматривал манки. У дяди Богдана их с десяток, и из каждого он умеет извлечь нужный голос. Он подражает и косуле, и лисице, и кому угодно. Наконец дядя Богдан запищал на тонкой деревянной дудочке и подмигнул мне: угадайте-ка, чей это голос?
— Маленький козленок, — отвечаю я.
Дядя Богдан кивнул и говорит:
— Если поблизости где-нибудь косуля окажется, она на этот голос обязательно прибежит.
Я с ним слегка повздорил, сказал, что головой он за это не поручится.
Видели бы вы, как он покраснел! И тут же пообещал чуть свет пойти со мной в лес и доказать, что слов он на ветер не бросает.
Утром, не успел я умыться холодной водой в ручейке у мостика, как он уже кричит мне:
— Ну как, молодой человек, идем?
И вот мы в пути.
— Вы, видно, не представляете себе, какой отважной матерью может быть косуля, — начинает дядя Богдан, то и дело кидая на меня хмурые взгляды из-под густых бровей. — А я это уже не раз проверил. Года три назад довелось мне быть на Майове. Как сейчас помню, в июле такая жара стояла, что из дому выйти можно было только под вечер.
Косули уже ходили с козлятами, покрытыми белыми пятнышками. Захотелось мне поглядеть на этих юных обитателей леса, и я, несмотря на жару, отправился туда.
Вышел я под Майовом на вырубку, где дичь в долину спускается на водопой.
Сел в чаще и жду. Духота такая, что дышать нечем, но до вечера уже недалеко. Скоро свежим ветерком потянет и легче дышать будет.
И так меня разморила эта жарища, что я слегка вздремнул, хотя и спать не спал по-настоящему. Очнулся я, когда на вырубку уже легли длинные тени от старых буков.
Долго ждать не пришлось.
На противоположной стороне вырубки ветки шевельнулись, косуля оттуда вышла, а за ней на тонких ножках прыгал маленький коричневатый козленок с белыми пятнышками на боках и «зеркальцем» у хвоста.
Остановилась мать на краю вырубки, прислушалась. Никакой опасности не учуяла и принялась траву щипать. Козленок у ее ног вертелся, пить, как видно, хотел.
Я смотрел на нее затаив дыхание.
Довольно долго паслась косуля. И вдруг на опушке какое-то движение! Я вздрогнул даже. И представьте себе: лиса! Враг маленьких козлят!
Взял я ружье, стрелять приготовился.
Лиса к земле припала, осторожно поползла к косуле. Та голову подняла, уши насторожила. Заметив опасность, пискнула косуля и лисе навстречу прыгнула. Во что бы то ни стало должна она своего детеныша спасти!.. А лиса, к моему удивлению, нападать не стала, а отскочила к чаще.
«Э, должно быть, хитрость какая-нибудь!» — подумалось мне.
Вскинул я ружье — ухо надо востро держать! Очень уж необычно лиса себя ведет! Вижу, косуля наступает на лису, все норовит ее передними ногами ударить. А лиса отступает и отступает. Козленок сперва беспомощно потоптался на месте, хотел было к матери подбежать. Да опоздал! Из чащи внезапно другая лиса выскочила. Большой старый лис.
«Вот она, разбойничья компания!» — думаю я, и все мне стало понятно. Пока лиса косулю-мать в чащу заманивала подальше от детеныша, лис приготовился изловить перепуганного беззащитного козленка. Я даже зубами заскрипел, видя такое коварство.
Остановился лис между косулей и козленком. Тот испуганно запищал и заметался из стороны в сторону. А лис прилег, зубы оскалил, уши прижал — сейчас прыгнет, и конец пятнистому малышу.
Как только прыгнул рыжий разбойник, я выстрелил. Лис в воздухе перевернулся, на землю упал да так и остался лежать. Косуля в сторону отскочила — и в чащу. Лиса за ней, но до безопасного места не добежала. Я из второго ствола ударил. Лиса раз-другой прыгнула, перевернулась — ей тоже конец пришел.
А косули и след простыл.
Остался на вырубке только маленький козленок. Жалобно попискивая, по вырубке бегает, а куда кинуться, не знает.
Прислонил я ружье к дереву, на полянку спешу — прямо к козленку. От меня он не побежал. Видно, от страха даже бежать не мог — тонкие ножки подламывались. Без всякого труда поймал я его и прижал к себе. А он дрожит как осиновый лист.
«Не бойся, вернется твоя мама… Подождем ее, ну… ну, не плачь», — успокаивал я малыша, словно ребенка.
Оттащил я тела рыжих разбойников в чащу и вернулся на прежнее место, козленка на колени положил. Поглаживаю его худую спинку, на которой ясно позвоночник прощупывается, а он все дрожит и дрожит.
Смеркаться начало, а я на том же месте сижу с маленьким козленком на коленях. Косули нет как нет. Не слишком ли далеко она забежала с перепугу?
Я уже терпение стал терять. И так меня ночь в пути застигнет.
Что делать? Оставить козленка, одного на вырубке? Ведь он и до утра не доживет. Тогда я легонько козленка за ухо ущипнул. Он вздрогнул и тоненько так пропищал: «Киа-а-а, ки-кииа-а!»
«Больно? — спрашиваю его. — Сейчас мама придет, погоди!»
Гляжу на вырубку, а на ней пусто. Прислушиваюсь — тоже ничего. Ещё раз ущипнул хрупкое ушко.
Через несколько минут высовывается из чащи на противоположной стороне вырубки голова косули: черный нос, большие робкие глаза и острые уши. Косуля голос подала, тихонько так. Козленок сразу голову поднял и пискнул. Мать вышла на полянку.
Я положил козленка на землю. Он сейчас же к матери побежал, а она ему навстречу.
Взял я рыжих разбойников за хвосты, обошел сухой хворост, чтобы семейку не спугнуть, и довольный отправился домой…
Дядя Богдан посмотрел на меня. Не стану ли я и теперь, как накануне, опять сомневаться. А я только сказал ему:
— Хорошая мать, не испугалась, опасностью пренебрегла.
Дядя Богдан сразу успокоился.
— Посмотрите сами, — это недолго! Вот попищу сейчас, увидите, что будет!
А сам смеется. Доволен!
Мы добрались до старого редкого ельника. Во все стороны хорошо видно. Дядя Богдан достал из своей сумки деревянную дудочку манок.
Тоненькое «киа-а-а-а, ки-ки, ки-и-а-а-а» разнеслось далеко. Мы ждем затаив дыхание. Тишина глубокая. Дядя Богдан снова прикладывает дудочку к губам, снова слышен тот же жалобный писк. Человек его и в ста шагах не услышал бы.
Вдруг топот откуда-то снизу. А вот и косуля! Остановилась, посмотрела вокруг — где же козленок, который звал на помощь? Его нет. Тогда косуля дальше побежала. Только белое «зеркальце» мелькало меж стволов.
Дядя Богдан победоносно посмотрел на меня, но не проронил ни слова. Должно быть, еще чего-то ждал.
И правда, ждать не долго пришлось. Вижу я, как с другой стороны еще одна косуля к нам торопится. Но не дошла. Учуяла запах человека. Ветер от нас на нее дул. Она скорей прочь кинулась.
Я поглядел на тоненькую дудочку в пальцах старика и вспомнил, что мне говорили люди: «Дядю Богдана даже зверь слушается».
«Ох и мастак этот дядя Богдан!» — подумал я и дал себе слово никогда ему не перечить ни всерьез, ни в шутку. Где уж мне спорить с таким бывалым человеком!..
На пути из лесного питомника приметила нас сойка. Прячется среди ветвей, то и дело пронзительно вскрикивает: «Кии-кек-кек!.. Кии-кек-кек!..» Потом снимается с места, перелетит немного дальше и снова своим противным голосом оповещает обитателей леса о том, что мы идем.
— Дрянь нахальная! — ворчит дядя Богдан. — Неужто всему лесу надо знать, что мы здесь?
Вдруг сплетница пролетела над нашими головами и села на ветку кудрявого дуба. Дядя Богдан пригляделся к ней, быстро снял с себя куртку и — хлоп! — накинул ее на сойку.
Попалась, болтунья!
Он быстро достает сойку из-под куртки и внимательно разглядывает. Потом кивает мне и говорит:
— Ну, молодой человек, приглядитесь-ка хорошенько!
Я всматриваюсь. Необыкновенная сойка! Среди серо-голубых перьев в ее крыльях виднеется много совсем белых.
— Первый раз в жизни вижу сойку с таким белым оперением, — говорю я удивленно.
— Что ж, в лесу белая окраска иной раз встречается, — говорит дядя Богдан. — Знаете, недостаток… ну как же это… как, бишь, его…
— Пигмента, — подсказываю я.
— Да, да, верно… Однажды я сам белого косача застрелил. А в доме у нас даже белый козлик жил.
— Совсем-совсем белый? — не верится мне.
— Правда, как снег белый.
— И ручной?
— Как щенок.
— А как же он к вам попал? — расспрашиваю я дальше.
— Вы что же, намерены каждое слово из меня клещами вытаскивать? — говорит дядя Богдан, улыбаясь. — Уж лучше я вам все по порядку расскажу, слушайте только. Однажды сообщил мне один лесник, что на нашем участке белый козленок появился. Что, мол, с ним делать будем?
«Оставить его в лесу, так он не долго проживет, — говорю я леснику. — Белый цвет все равно его выдаст… Давайте лучше поймаем его!» — решил я.
И мы отправились в те места, где косуля с белым козленком ходила.
Пришли мы туда под вечер, и сразу же нам повезло. Под кустом лежала красивая, почти красноватой окраски косуля, а белый козленок сосал ее. Белый-пребелый, ну прямо как снег.
Мы тихо подползли поближе, потом в несколько прыжков животных настигли. Вскочила косуля и прочь умчалась. Козленок за ней. Был он совсем маленький, неуклюжий. Ножки тонкие как палочки, подламываются, в валежнике путаются. Упал он вдруг, к земле прижался, мордочку спрятал как можно глубже в траву. От страха дрожит и попискивает.
По пути к дому он успокоился. Понял, что мы ему зла не причиним.
Дома я дал ему попить молока из бутылки с соской. Сначала он не хотел ее брать, а потом ухватил за самый кончик и принялся жадно сосать.
Красивый был козленок. Глаза красные, и даже копытца розоватые.
Очень он полюбился нашим детям, и назвали они его «Беляк». Детвора ведь сразу кличку найдет.
Козленок тоже быстро к детям привязался.
Так и жил Беляк с нами. Спал он вместе с псом Вихрем на подстилке. Добрыми друзьями стали козленок и Вихрь.
Время шло, настало лето. Я часто в лес со своей собакой ходил. А Беляк без Вихря ни за что не оставался дома. Так и рвался за ним в лес. Вот и стал я брать его с собой. Тут ему встречались братья обычной окраски, но они его почти не интересовали. Подолгу он с ними никогда не играл.
К осени у Беляка великолепная зимняя шубка выросла, красивая такая, густая. А зимой, когда в горах жестокие метели завыли, козленок, сытый и довольный, лежал в загоне, и никакой ветер ему не был страшен. Сена у него было вдоволь, получал он и клевер, и горсть соли. А если ему становилось скучно с Вихрем, он приходил на кухню, где с ним играли и резвились дети, угощали хлебом с солью. Мать их иной раз даже останавливала: весь хлеб, мол, скотине скормите.
Так провел Беляк первую зиму.
Как только весна заглянула в горы, у козлика на голове стали «пуговки» припухать — признак будущих рогов.
«Эх, и красавец ты будешь. Беляк, когда у тебя рога вырастут», — частенько говаривал я козлику. А он словно понимал меня и задорно подпрыгивал сразу на всех четырех ножках.
И вправду рожки, покрытые мягкой пушистой оболочкой, росли очень быстро…
А мы с лесником следили, не появится ли в нашем лесу еще один белый козленок. Так оно и вышло!
И еще через год та же самая косуля произвела на свет третьего белого козленка.
Но, кроме Беляка, ни один долго не прожил. Белого козленка не то лиса издалека заметила, не то еще какой-то лесной хищник поймал…
А Беляк между тем превратился в большого, могучего козла. На его рогах выросли первые отростки. Голова всегда была гордо поднята, и он этак весело топотал копытцами. По всей округе прославился наш Беляк.
К нам люди приходили им полюбоваться. И всякий раз ему какое-нибудь лакомство приносили: то кусок хлеба, то сахарку или конфетку. Но самым желанным лакомством для Беляка оказался табак. Я уже говорил вам, когда об олене Петьке рассказывал, что животные табак очень любят. Беляк за табаком на край света пошел бы.
Табак-то его и погубил.
Весной это случилось. Беляку шел уже пятый год.
В горах в то время ремонтировали лесные дороги и мостики. Собрался я туда — посмотреть работы. Вихрь и Беляк за мной увязались.
Стало жарко рабочим во время работы. И они поснимали куртки — на ветках развесили или просто у кустов побросали.
А Беляк прямо к этим курткам. Рылся, рылся в них, пока в одной табак не учуял. Начал подбрасывать куртку, трясти ее. И тут из одного кармана кисет с табаком выпал. Беляк и давай жевать этот кисет. Вдруг — хрр! — и кисета как не бывало! Беляк его проглотил…
Дядя Богдан прервал свой рассказ и глубоко вздохнул.
— Я задержался с рабочими не долго. Мне нужно было еще изрядный кусок пройти по лесу, — продолжал дядя Богдан, помолчав немного. — Возвращался я домой уже под вечер, а Беляк следом плелся, уныло опустив голову.
«Что с тобой, Беляк?» — спрашиваю. Ведь иной раз какие штуки он только не выкидывал! Скажем, бегал наперегонки с Вихрем, на рога поддевал что попало. А тут будто его подменили. Сразу видно, что не по себе ему. Да, но что же приключилось с ним?
В лесничестве я предлагал ему то один, то другой лакомый кусочек, а Беляк от всего отказывался и только большими красными глазами грустно так на меня смотрел.
Я не знал, что и думать. Пришло мне в голову, что пить он хочет.
И вправду, Беляка нельзя было оттащить от ведра. Он пил жадно и много, как никогда.
«Ну, пей, пей, видно, жара тебя уморила», — приговаривал я, а сам его белую шерстку поглаживал. Надеялся, что теперь козел оправится.
Но, напившись вдоволь, побрел Беляк в свой закуток и там на подстилку свалился.
«Отдохнет и оправится», — подумал я.
Но утром козла нигде не видно было. В привычное время не пришел он и на кухню.
Не выдержал я и скорей в закуток. Вошел через низкую дверцу — и ноги у меня подкосились. Лежит Беляк на соломе, тело неестественно вытянуто, голова назад откинута… Околел, значит. А верный его друг Вихрь рядом лежит, голову на холодную шубу козла положил и тихонько скулит…
Сперва я понять не мог, что случилось с Беляком, почему он погиб так внезапно.
Вскрыл я его, а у него в желудке кисет с табаком лежит. Если бы только кисет! Сами знаете, что курильщики в кисете держат и спицу для прочистки трубки. Вот этот кусочек медной проволоки и погубил козла.
Больше никогда не приходил на кухню наш Беляк, никогда больше с детворой не озорничал… А нам казалось, что от нас навсегда ушел кто-то из членов, нашей семьи…
Дядя Богдан достал трубку и только тут заметил, что все еще держит в руке белокрылую сойку. Он открыл ладонь и сказал:
— Ну, лети, лети, сплетница!
Сойка шумно захлопала крыльями и взлетела на дерево.
Дядя Богдан начал раскуривать трубку, но спички, словно нарочно, ломались одна за другой. И он снова глубоко вздохнул.
Когда дядя Богдан наконец закурил, он добавил хриплым голосом:
— С тех пор у нас на участке белых козлят не появлялось.
Мы собирались в лес.
Дядя Богдан перекинул ружье через плечо, надел свою кожаную сумку, снял с вешалки старую зеленую шляпу с пучком кабаньей щетины.
— Зачем вам, дядюшка, шляпа? — спросил я удивленно. — Ведь стоит прекрасная погода.
Он надел шляпу, посмотрел на меня веселыми, улыбающимися глазами и ответил:
— Верного друга дома не оставлю.
И когда мы уже поднимались по крутому склону, но которому вилась тропинка, он добавил:
— Чего только не видела на своем веку эта шляпа! Если бы умела она рассказывать!..
Так и есть, сейчас дядя Богдан заговорит о каком-нибудь случае из своей богатой охотничьей жизни. Но я молчу, жду, когда же он начнет. И правда, не долго он выдержал. Дядя Богдан искоса посмотрел, очень ли мучит меня любопытство, откашлялся и таинственно сказал:
— Как тогда, на тетеревином току…
И молча зашагал дальше. Иногда он только поглядывал на меня, Я не вытерпел и попросил рассказать этот случай. А дядя Богдан только того и ждал.
— Было это несколько лет назад на участке Петровского, — начал он не спеша, словно собирался с мыслями. — Наступил уже апрель, и снег в горах быстро сходил. Меня разбирало нетерпение. Да и не удивительно — пришла пора тетеревиного тока.
И вот отправился я однажды еще затемно поискать местечко, где тетерева токуют.
Чуть свет пришел я на место, где в прошлом году метель бушевала. За зиму весь бурелом мы вывезли, оставались лишь хворост да дрова, уже распиленные и уложенные в поленницы.
В лесу снега было еще вдоволь, а на расчистке его уже целиком солнышко слизало.
Казалось, для тетеревиного тока место прямо создано. Решил я здесь остаться.
Где же спрятаться? Очень хотелось мне как можно ближе к тетеревам быть. Нашел я пенек подходящий у поленницы, сложенной прямо на расчищенной полянке. Сел, спиной к дровам прислонился. Холодновато еще было, я поплотнее куртку запахнул и нахлобучил шляпу на голову по самые уши. Было на мне все зеленое, как лесничему, сами знаете, положено.
Побледнели звезды на небе, на востоке светлая полоска показалась, начало светать.
Жду я терпеливо, когда же «килип-килип» послышится. Ничего… Потом уже, над головой вальдшнепы пролетели. Тихонько так прошумели: «Кшш-квор-квор-квор-квор-ксс!» Но я даже голову им вслед не повернул, тетеревов ждал.
Вот и первое токование!
Замер я.
Через минуту снова слышу: «Килип-килип-килип…» Косач все чаще токует: «Килип-килип-килип-трркч!» Потом вошел в азарт и стал настойчиво повторять свою любовную песенку.
Между тем небо все светлее и светлее! Сижу я и жду.
Вдруг тетерка прилетела. Неподалеку от меня на кучу хвороста опустилась и давай косачу отвечать: «Квок-квок-квок!» А косач токует, старается, изо всех сил горло надсаживает.
«Э-э, — думаю, — ты там, братец мой, недолго выдержишь! Прилетишь сюда за ней ухаживать!»
А тут вместо косача две тетерки прилетели. Расхаживают по хворосту и изо всех сил квохчут.
Потом косач стих на время и громко захлопал крыльями.
«A-а, здравствуй, братец!» — обрадовался я, а сам сижу, дышать боюсь, прямо сросся с поленницей, слежу за косачом.
Он крылья опустил, раскрыл хвост веером, вокруг тетерок кружит. Те приветствуют его, еще громче и радостнее квохчут.
Тетерев то приближается, то отходит. Это был красивый, сильный косач. Токуя, он вытягивал шею, поднимал голову и, опустив крылья, чертил ими по земле. Красные «брови» над глазами ярко горели.
Тем временем солнце озарило занесенные снегом горные вершины, и они стали словно сахарные. Косач кружился около своих подружек уже довольно долго. А мне худо пришлось: надо было сидеть совсем неподвижно, затаив дыхание. Руки и ноги у меня затекли, ну просто деревянные стали.
«Лучше бы уж улетел», — подумал я. Но мне ни за что не хотелось спугивать его. Ведь тогда он на это место больше не вернется.
А черный красавец и не думал улетать. Он весело токовал, распушив перья, потом перелетать начал с расчистки на дрова, оттуда сиять на землю, на пень и снова на дрова…
Я сидел ни жив ни мертв и ждал, что будет.
Вдруг он, негодный, прямо на ту поленницу взлетел, где я притаился. Токование, шорох опущенных крыльев все ближе и ближе.
«Заметит… Теперь непременно заметит!» — думал я с замиранием сердца и даже пожалел, что на самом току устроился. И дернуло же меня тут сесть, можно было ведь и подальше укромное местечко найти.
Топ-топ-топ! — слышу я прямо над своей головой.
Кровь стынет в жилах, теперь только бы не шевельнуться, не вздохнуть громко!
И вдруг я почувствовал на голове тяжесть! Громкое низкое «килип-килип-килип» прямо над ухом звучит, как барабан.
Совсем я оцепенел. Сижу как пень.
А косач на моей голове топчется, с ноги на ногу переступает, вертится во все стороны. Я изо всех сил стараюсь голову прямо держать. Как бы не склонилась она под тяжестью птицы! Шея болеть начинает.
Хотите верьте, хотите нет, а мне совсем плохо пришлось. В носу еще, как назло, защекотало, того и гляди, чихну, а чихнуть — не приведи бог!.. Кажется мне, что этот черт чуть ли не целый час на моей голове танцует. Хорошо, я шляпу крепко нахлобучил, и она никак не могла соскользнуть с головы вместе с этим косачом.
Наконец-то! На душе сразу полегчало!
Покрасовался вдоволь косач на моей голове, повертелся так и эдак, отряхнулся и прочь по поленнице зашагал. Ох и легко же я вздохнул!
А солнце уже край расчистки обогревать начало. Тетерки одна за другой крыльями захлопали и к своим гнездам полетели. Только косач все еще по поленнице расхаживает. Сам уже молчит, а крыльями все чертит… Досыта нагулялся и с шумом взлетел. Я еще долго слышал, как он тяжело крыльями хлопает.
С каким облегчением перевел я дух! Затекшие руки и ноги стал разминать. Они совсем одеревенели, словно в них полчища мурашей поселились…
Дядя Богдан остановился, сдвинул шляпу на затылок и вытер нотный лоб.
— Ну как, понравилось вам? — спросил он.
Я только кивнул в ответ.
Мы еще немного передохнули и потом молча пошли по охотничьей тропе к горным вершинам.
На обратном пути я заметил на дуплистом стволе старого дуба большущего жука, почти с мой мизинец величиной. Жук был темно-коричневый, почти черный. Голову его украшал большой кривой рог. Это было в нем самое примечательное.
Дядя Богдан шел впереди и ничего не заметил. Я осторожно подошел к дубу и схватил жука. Он стал быстро перебирать в воздухе мохнатыми ножками, пытаясь вырваться на свободу.
— Дядя Богдан, поглядите-ка, какого жука я поймал! — окликнул я лесничего.
Я никак не думал, что ему так по душе придется моя находка. Лицо его просияло, как солнышко.
— Ого! Жук-носорог! Сколько я уже за ним гоняюсь, а вам посчастливилось. Замечательный экземпляр! Он займет почетное место в моей коллекции! — причмокнул он и осторожно положил жука в свою сумку.
Когда мы снова тронулись в путь, дядя Богдан сказал мне:
— Ну, коль вы такой удачливый, расскажу вам по пути еще одну историю с тетеревом.
Можете представить себе, как у меня от радости загорелись глаза. Хорошо, что я этого жука-носорога случайно увидел!
— Эта история произошла тоже на участке Петровского, — начал дядя Богдан новый рассказ о приключении. — Пошли мы с одним лесником в лес выяснить, много ли у нас тетеревов токует.
В старом ельнике было у них любимое место. Вот мы и направились туда. А там разделились, и каждый в свою сторону пошел. Встретимся, мол, после обхода в низинке у родника на вырубке.
В начале апреля, после суровой зимы, в лесах лежало еще много снега, и только на вырубках кое-где появились проталины.
Утро было ясное, морозец еще довольно крепко пощипывал, и мы основательно продрогли.
Токование кончилось, мы встретились у родничка, закусили и принялись рассказывать, кто что видел. Лесник трех косачей нашел, я только одного.
Сидим мы этак на замшелом вывороченном дереве, разговариваем. Тут на вырубке три косача вылетели, на буках-семенниках расселись и давай клевать почки.
Греемся мы на раннем весеннем солнышке, на косачей смотрим. Повыше нас на вырубку начали выходить косули.
Закусил я, трубочку набиваю, вдруг лесник хвать меня за рукав. Что такое? Смотрю, куда он показывает. А там от леса летит еще один косач.
«Что у них тут собрание, что ли?» — спрашиваю я в шутку.
Но косач летит странно как-то, в воздухе раскачивается, будто пьяный. Подлетел поближе, видим, висит на нем что-то, из стороны в сторону болтается, вроде как тряпка.
«Что это может быть?» — думаю я вслух.
«Перо какое-нибудь из крыла вылезло, — ответил, не задумываясь, лесник. А когда косач еще ближе подлетел, добавил: — А может, клок сухой травы зацепил».
Смотрим на тетерева, а тот как-то странно завертелся и крыльями судорожно машет. Видно, хочет повыше взлететь, да мешает ему что-то. То вниз упадет, то повыше взмоет. А что-то непонятное все еще болтается на его шее. Конечно, вовсе это не перо и не клок травы. Что же тогда? Сидим мы и голову ломаем.
Тут косач перевернулся в воздухе, а странный предмет отделился от птицы, свернулся и клубком вниз полетел. Косач неуклюже взмахнул крыльями и тоже камнем упал.
«Видишь?» — схватил я лесника за плечо.
«Видеть-то вижу, да в чем дело, не пойму».
Вскочили мы с вывороченного дерева и прямиком через чащу побежали к тому месту, где тетерев свалился вместе со своим стройным довеском.
По сломанной елке приметили мы направление и дальше пробираемся — я впереди, лесник за мной.
Искать пришлось в зарослях, а там еще сугробы лежат. Вдруг кричит лесник:
«Вот он, косач-то! Нашел!»
«А где то, что на нем было?» — спрашиваю я на бегу.
«Той штуки нет как нет, будто сквозь землю провалилась».
Все вокруг обыскали — нигде ничего. Присмотрелся я к снегу — вот оно что оказывается! Шагах в десяти от косача ямка в снегу, и от нее ведут к лесу мелкие куньи следы.
Тут уж мы сразу смекнули, стали тетерева осматривать. У косача и вправду шея перегрызена.
«Ну и живодерка эта куница, — говорит лесник. — Даже на лету кровь пьет».
Куница напала на тетерева, надо думать, где-нибудь на дереве. Тот взлетел, пытаясь ее стряхнуть с себя. Да не знал он, какой кровожадный зверек куница. И дело для него плохо кончилось.
На следующий день пошел дождик. Сразу похолодало, стало сыро. Со стороны Польши подул северный ветер, туман лег на горные склоны и порой даже сползал на самое дно долины.
Но в лесничестве было уютно. Только дядя Богдан ворчал, что ненастье началось совсем некстати, и исподлобья мрачно смотрел на дождь, потому что у него разыгрался ревматизм. Тетя Гана затопила печь в большой комнате, и мы там устроились.
Я рассматривал охотничьи трофеи, развешанные по стенам. Вот оленьи рога, кабаньи клыки… Бросилось мне в глаза чучело куницы с белой, по краям чуть-чуть желтоватой грудкой. Мне вспомнился вчерашний рассказ дяди Богдана.
— А эту, дядя Богдан, как вы заполучили? — спросил я, показывая на чучело.
Дядя Богдан засмеялся, и глаза его весело блеснули. Я понял, что сейчас услышу какую-то забавную историю.
Вдруг дядя Богдан перестал улыбаться, схватился за колено, и лицо его исказилось от боли. Он придвинул стул поближе к печке, подбросил несколько поленьев в ее гудящую пасть, чтобы не прерывать потом рассказа, и начал:
— Это же не просто куница. О ней мог бы кое-что вам порассказать петровицкий мельник, старый Мрва, если он жив еще.
Дело было много лет назад. Перед святками гололедица началась, и надумали мы поохотиться на зайцев. Пригласили охотников из города. Пускай, мол, и они зайчатиной в сочельник полакомятся. Не забыли и старого мельника Мрву. Был он страстный охотник. Год целый на нас злился бы, попробуй только не пригласи его на охоту или не пошли ему к столу часть добычи.
Собирались мы на рассвете под старым дубом. Стрелки и загонщики. Под ногами лед хрустел, словно стекло. Я расставлял стрелков по номерам, лесник Кашуба занялся загонщиками.
Слабым светом озарились горные вершины, послышались звуки рога. Началась облава. Все ближе раздавались голоса загонщиков, которые то и дело стучали палками по деревьям, и стук звонко отдавался в морозном воздухе. Стрелки затаив дыхание с ружьями наизготовку ждали зайцев. Вот и первые выстрелы в лесу. Зайцы, словно полоумные, спасались бегством от загонщиков.
Мельник тоже ждал своего зайца. Двустволка наготове, только прицелиться и выстрелить осталось. Мельник глаз не сводит с мушки. Сердце, того и гляди, выскочит. Лить бы косой подбежал — тут уж ему не уйти!
И вдруг бежит что-то прямо на мельника. Да это вовсе не заяц!
Куница!
«Эге! Вот это добыча так добыча!» — подумал мельник. Ружье к плечу приложил и — трах!
Руки дяди Богдана невольно поднялись, указательные пальцы вытянулись вперед, будто он и вправду прицелился.
Куница комочком перевернулась в воздухе и лежит. Подбежал к ней наш мельник и думает: «Так я и покажу ее другим, ждите! Пусть себе зайцев стреляют, а у меня кунья шкурка останется». Схватил куницу и сунул ее за пазуху.
Первый заход кончился. Дичи — тьма-тьмущая! Загонщики отнесли ее к старому дубу, и Кашуба повел их дальше в лес. Снова началась облава. Снова крики и стук палок, выстрелы, а зайцев — сила. Отличная охота!
Мы уже четвертый раз приступали к облаве. Вдруг мельник как завопит не своим голосом, словно кожу с него сдирают. И все обеими руками повыше пояса хватается. Кричит, на помощь зовет. Мы все к нему, а он на землю упал, корчится и вопит, как пометанный.
Тут кто-то воскликнул: «Ой, братцы, да ведь его падучая бьет!»
«Рубашку расстегните, живо!» — посоветовал один из горожан.
Подскочили охотники к мельнику, схватили его, куртку расстегнули, шнурок на рубашке развязали. Только хотели ухо к груди приложить, сердце послушать, как из-под рубашки — шмыг! — выскочил зверек темно-коричневый и прямо в чащу!
«Ай, ай! Держи! Куница!» — закричали охотники.
Мы принялись стрелять, и попал в нее я, когда она на вершине дуба промелькнула.
Тем временем наш мельник очнулся, ощупывает себя да постанывает:
«Ох и досталось мне от нее! Дрянь этакая!»
«А что она у тебя под рубашкой-то делала?» — гогочут охотники.
«Собирался я о ней, проклятой, после охоты заявить. Вы бы рот разинули!» — заикаясь, проговорил мельник, а сам весь красный стал.
«Как следует надо было ее пристукнуть, а не так, только наполовину», — пошутил лесник Кашуба.
А Мрве совсем не до смеха. Морщится он и знай бока свои ощупывает. Принес я куницу, говорю, что отдам ему как вознаграждение за увечье. Он на нее и глядеть не захотел.
«Убирайся ты вместе с ней с глаз долой!» — рявкнул он на меня.
Задрал мельник рубаху, и только тут мы увидели, как куница его искусала. И даже бутылочка спиртного нашему Мрве не помогла, до того он расстроился в тот день…
И дядя Богдан снова хохотал чуть не до слез.
— Ну вот, я из этой живучей негодницы дал сделать чучело, и как гляну на него, меня смех разбирает…
Только у мельника Мрвы из-за куницы еще одна неприятность приключилась…
Дядя Богдан поднялся, подошел к окну. Дождь перестал, тучи разорвались, только ветер еще шумел в деревьях.
— Да я вам об этом по дороге расскажу.
Мы быстро собрались, дядя Богдан перекинул через плечо ружье и сумку, и мы отправились в лес.
Выйдя из лесничества, мы стали подниматься напрямик по лесистому склону. Сначала наш путь лежал по крутой скользкой тропинке, мимо полей, засаженных овсом и картофелем. Туман, низко нависший над долиной, постепенно рассеивался. Ветер разносил его клочья во все стороны.
По охотничьей тропе мы вошли в ельник — дядя Богдан впереди, я за ним. Вокруг царила тишина, только северный ветер посвистывал в верхушках елей и на нас падали крупные капли.
Я ждал, когда дядя Богдан начнет обещанный рассказ. А он ни гу-гу. Забыл, наверно. Когда он попадал в лес, забывал обо всем на свете.
— Дядя Богдан, так что же еще с этим мельником было? — спросил я, потеряв терпение.
— А-а… — засмеялся он.
Еще некоторое время он шел молча, словно собирался с мыслями, потом заговорил:
— Так вот, значит, очень нашему Мрве не повезло с куницами. Вышло дело примерно через год после той охоты… Держал мельник много голубей. Сами понимаете, зерно даровое: у помольщиков его вдоволь, а что мельнику о чужом горевать. Да и суп из голубей — объедение! А Мрва поесть любил. Ну так вот, как я сказал, голубей на мельнице был полный чердак. Но вдруг начали голуби пропадать. Вначале Мрва только ругался, кого попало обвинял, а голубей все меньше да меньше становится. Надумал он тогда во что бы то ни стало поймать вора с поличным. Оказалось, что голубей ворует не кто иной, как куница.
«Погоди же, я тебя изловлю!» — подумал мельник, погрозив кулаком, и стал подкарауливать разбойницу. Несколько ночей просидел, и все зря: ни одной куницы так и не увидел. А голубей, что ни день, все меньше. «Чтоб тебе провалиться!» — гремел мельник и грозил припасенными для куницы вилами, с размаху втыкая их в землю. Но какой толк от этого? Он во дворе караулит, а куница пролезет у колеса; сторожит у колеса — куница еще где-нибудь проберется. В конце концов бросил он бесполезную работу по ночам и только зубами скрипел от злости. Голубей-то совсем уж мало осталось…
Где-то вверху хрустнула веточка. Дядя Богдан смолк и посмотрел в ту сторону. По все было тихо. Помолчав, он продолжал:
— Подошла зима, все запорошило первым снежком. В то утро Мрва еще раз всю мельницу обошел, чтобы выследить, откуда куница приходит. И ему повезло. На свежем снегу увидел он мелкие следы, пошел по ним. Вели они от камней у речки к мельничному колесу. До остального мельник додумался: «Проклятая, она по стене под крышу забирается, и готово дело! Ну, я тебе покажу! — пригрозил он. — Дорого тебе голубятина обойдется!» И стал он западню мастерить.
До самого обеда слышно было, как Мрва пилит и постукивает молотком в сарае. Когда ловушка была готова, мельник долго разглядывал свою работу. Глазки его просто сияли от удовольствия. Западня и впрямь отличная получилась. Небольшой ящичек, стенки боковые можно веревочкой приподнять и подпереть колышками. Зверь внутрь войдет и на дощечку наступит, которую веревочка придерживает, бока ящичка захлопнутся, и наша куница попадется. Мастерская работа!
Вынес Мрва вечером ящичек к мельничному колесу, внутрь приманку положил — кусочек ароматного копченого мяса — и спокойно отправился спать.
Утром, чуть свет, мельник бегом к западне. Попалась? Нет?.. Видит: захлопнулась западня! На радостях мельник даже на следы не взглянул. Попалась, мол, воровка! Голуби могут вздохнуть спокойно!
Схватил Мрва ящичек. А как дальше быть? Как куницу достать, чтобы она не убежала? Поставил мельник ящичек на землю и задумался. И придумал — вправду, лучше не придумаешь. Положил он ящичек в лодку, на которой речку переезжал, шест взял и от берега оттолкнулся. На середине речки шест на всякий случай приготовил, приподнял ловушку, открыл ее и вытряхнул куницу в воду… Бульк! По воде круги побежали. Мрва шест уже наготове держит, чтобы куницу пристукнуть, когда она выплывет. А куницы — нигде! Ждет-пождет мельник, когда же разбойница из воды вынырнет, а никого не видать.
«Что за чудеса, черт возьми! — удивляется мельник. — Уж не утонула ли она? Жалко-то как! Кунья шкурка вещь дорогая!..» Но не верится ему, что куница могла утонуть. Ведь куницы замечательно плавают. «Нет, нет, она непременно выплывет!» — с огорчением думает он и все вокруг озирается. Глядь, ниже по течению вода забурлила. Вот и голова высунулась. Однако никогда еще Мрва не видывал, чтобы куница так долго под водой могла выдержать. A-а!.. Что-то неладно дело получилось! Вытряхнул мельник куницу из западни, а тут… Голова то куда крупнее куньей и приплюснутая какая-то!
«Ох и болван я! — выбранил себя Мрва, весь красный с досады. — Ну и наказал же я ее!» Только теперь сообразил он, что ночью в западню не куница, а выдра попалась. А ее только в воду пусти!.. Все равно, что козла в огород!
Печально глядел мельник, как выдра вниз по течению уплывает. Хлопнул себя по лбу, еще раз простонал: «Ох, балда я!» — и погнал челнок к берегу.
А в следующую ночь куница опять на голубей охотилась…
Я громко расхохотался. А дядя Богдан только улыбался в усы. В лесу он никогда не поднимал шума и мне этого не позволял.
— Ну, хватит уж, — заметил он. — Теперь потихоньку пошли, если хотим что-нибудь увидеть.
И мы зашагали к горам, за которыми лежит польская граница.
Должно быть, у дяди Богдана накопился большой опыт с куницами. Следующая история, которую он мне рассказал, была опять об этом коричневом зверьке.
Мы разговорились о том, как лесные животные привыкают к человеку. Дядя Богдан и говорит:
— Даже такой дикий зверек, как куница, и тот к человеку привязаться может.
Я недоверчиво покачал головой. Полно, мол, выдумывать, дядя Богдан. Ведь куница животное сторожкое, от людей прячется. Тогда он сказал:
— Я это по собственному опыту знаю.
— Может, у вас ручная куница была?
— Ну да, была… Что ж тут удивительного? — И он махнул рукой, поняв, что я жду рассказа.
— Расскажите, расскажите же, дядя Богдан, — стал я просить.
Ему ничего не оставалось, как рассказать. Так он и сделал.
— Как-то ранней весной рубили мы старый еловый лес. Ну и наткнулись на засохшую ель. Хвоя с нее местами уже осыпалась, ствол мохом оброс, и дятлы его здорово продырявили. Постучал я по ели палкой, а она загудела, как барабан.
— Срубить! — говорю я лесорубам.
Им дважды повторять не нужно. Запела пила, зазвенел топор — и большое дерево через несколько минут рухнуло на землю.
Мы ветки начали обрубать. Вдруг слышу я слабый писк под еловым лапником. Прислушался внимательно. Да, так и есть. Пищит там кто-то, да жалобно так.
«Под деревом кто-то живой есть», — сказал я рабочим.
В два счета отгребли мы хвою и что же видим: на грязном снегу два детеныша лесной куницы лежат. Недавно, видно, не больше как с неделю, родились. Крохотные такие, ну не больше кулачка детского. Один детеныш мертвый, другой по снегу ползает и еле пищит. Я быстро его поймал и за пазуху сунул, чтобы он совсем не замерз. Потом стал я гнездо искать, из которого куньи детеныши выпали. Ломать голову долго не пришлось. Лесная куница устроила гнездо в дупле старого трухлявого ствола. Когда ель упала, ствол проломился, а маленькие кунички из дупла на снег выпали.
Сказал я рабочим, что скоро вернусь, а сам кратчайшим путем домой помчался.
«Опять какую-нибудь дрянь принес?» — встретила меня жена, когда я детеныша куницы положил в корзинку с сеном.
«Все расскажу тебе, мать, — говорю я своей Ганке, — а ты поскорее немножко молока согрей!»
Развел я молоко водой, зачерпнул ложечкой и поднес к мордочке малыша. Не стал он пить. Видно, еще только сосать умеет. Ворчит, попискивает и дрожит весь.
«Что же с тобой делать?» — почесал я затылок.
Попробовал я зверька мордочкой в молоко сунуть — может, так дело пойдет. Нет, и так ничего не получилось.
«Сдохнешь с голоду, если пить не станешь!» — говорю я коричневому комочку, но, сами понимаете, какой разум может быть у такой крохотной твари. Не пьет, да и все тут, не думает, что из этого выйдет.
Стою я над корзиной, что делать, не знаю. Жалко мне оставить зверюшку без помощи. Но как помочь, ума не приложу. А когда я уже совсем в отчаяние пришел, мне моя старуха помогла.
«Послушай, — говорит, — а что, если ее нашей Мурке подложить?»
Я за эту спасительную мысль обеими руками ухватился. Ведь наша пестрая Мурка как раз несколько дней назад окотилась.
Побежал я в сарай, где у кошки котята были. Взял их и в кухню с ними. Слепые малютки тоненько мяукали, а кошка шла за мной по пятам и жалобно мурлыкала.
«Погоди, Мурка, сейчас их тебе отдам», — успокаиваю я кошку, а она никак не утихомирится.
Подложил я котят к маленькой куничке в корзинку, хорошенько покатал, повалял друг через друга, чтобы найденыш запахом котят пропитался.
А Мурка знай о мои ноги трется и жалобно так просит: «Веррни, веррни!»
«Верну, Мурка, верну, не бойся. Еще минутку погоди».
И отнес корзинку с малышами в сарай.
Сперва уложил на подстилку котят. Старая кошка радостно к ним бросилась, облизывать стала, приглаживать. Потом легла, голодные котята поближе к материнскому молоку пристроились, один за другим соски нашли и громко зачмокали. Довольная Мурка замурлыкала, жмуря зеленые глаза.
Теперь пришло время решать судьбу молодой кунички — останется она жива или нет? Заметит Мурка подмену — конец приемышу. Чуть дыша взял я у кошки одного котенка и вместо него осторожно куничку подсунул. Что-то будет? Заметит кошка подмену? Позволит куничке молоко свое сосать?
Мурка пошевелилась. Я уже подумал: вскочит она сейчас — и дело плохо кончится. Но едва куничка запах молока почуяла, сразу же сосать принялась и сосала жадно, ненасытно. А Мурка тут же успокоилась. Лежит вытянувшись и громко-громко мурлычет. Поглядит иногда на малышей или оближет кого-нибудь из них. И куничку заодно облизала, подмены не заметила.
Я от радости чуть не закричал. Удалась моя затея!
Старая кошка и вправду ничего не заметила. При себе подкидыша оставила, как своего котенка кормила. На другой день тоже досыта накормила и продолжала кормить.
А куничка с котятами в одной куче спала, ползала среди них, будто родилась с ними вместе…
Куничка хорошо росла. Темно-коричневая шерстка лоснилась, грудка сверкала белизной. Сразу видно — хорошо ей живется.
И чего только она не вытворяла! Когда котят играть выпускали во двор, куничка резвилась вместе с ними. Мы не раз смеялись над ее выходками.
Вместе с котятами она научилась пить молоко из блюдечка да еще и в сад за фруктами бегала. Земляника, сливы, сладкие груши очень ей нравились, не брезговала она и жучками. Но всему предпочитала мясо. Принесла как-то старая Мурка живую мышь, так куничка первая за ней погналась. А там вскоре и в лес, что за лесничеством, стала бегать, охотилась там на мышей, птичек ловила и сытая возвращалась домой. И чем чаще убегала в лес, тем реже с котятами резвилась. Сделалась самостоятельной.
Эта ручная куница у нас в доме прожила два года, привязалась к людям, о ноги терлась и полежать в кухне за печкой была не прочь. В доме она никогда не пачкала — очень была чистоплотна.
Прямо на глазах она набиралась сил и на третий год стала совсем взрослой.
Как-то летним вечером убежала она в лес, как иной раз делывала, да так в лесничество и не вернулась. Свобода ей милее показалась.
Тучи разошлись, солнце чудесно пригревало. К дяде Богдану примчался запыхавшийся лесник с Белого Потока.
— Наконец-то поймал, проклятого! — восклицал он, еле переводя дух.
— Кого же ты поймал? — улыбаясь, спросил дядя Богдан.
— Больше недели подстерегал, а все таки поймал! — продолжал лесник, стукнув от радости кулаком по столу.
— Да говори ты толком, кого поймал? И стол не ломай! — заметил дядя Богдан и потрепал соседа по широкой спине.
— У самой границы на скалы за ним лазил, но уж раз сказал я, что поймаю, значит, свое слово сдержу, пускай хоть под землю прячется! — хлопнул лесник кулаком по ладони.
Дядя Богдан вышел из терпения, да и меня разбирало любопытство.
— Головы ты нам пришел морочить, что ли? Успокойся и выкладывай наконец! — сердито оборвал его дядя Богдан.
— Ну, этого… ушастого, как его… филина! — выговорил наконец запыхавшийся лесник.
Я был разочарован. Думал — невесть кто, а оказался самый обыкновенный филин! Но еще больше недоумевал я, когда заметил, что глаза дяди Богдана радостно сверкнули.
— Вот это здорово! — говорит дядя Богдан. — Филя — штука замечательная! А у меня, кстати, пернатых разбойников тьма-тьмущая. Будет на кого поохотиться.
— Выучу его, вместе на охоту будем ходить, — пообещал лесник дяде Богдану.
Я еле дождался, когда уйдет гость. Не решался при нем расспрашивать, на что нужен филин, но как только мы остались одни, пристал к дяде Богдану:
— Да на что вам этот филин?
Дядя Богдан с усмешкой покосился на меня: а ты, видать, и вправду охотник без году неделя, если таких вещей не знаешь, но все-таки объяснил:
— О-о, охота с филином — огромное удовольствие! Сороки да вороны, эти пернатые разбойники хуже всякой лисы. Они грабят птичьи гнезда. Теперь им худо придется. Для многих ястребов-перепелятников да тетеревятников их последний час пробьет. Эх, будь у меня сейчас мой Кубко, вы бы от удивления рот разинули!
— А разве филин ловит этих птиц?
— Надо же такое придумать! — воскликнул дядя Богдан, всплеснув руками. — Филин — это только приманка. Дневные хищники на него набрасываются. Ведь филин по ночам их гнезда разоряет, а вот стоит ему днем показаться, они ему спуску не дают. Вороны, сороки, ястребы нападают на него целыми стаями. И тебе лишь остается — пиф-паф! — как яблоки, их сбивать.
— Дядя Богдан, у вас, значит, был такой дрессированный филин?
— Был, конечно, был… Ведь я сказал уже, что Кубко его звали. Много лет он был моим верным другом.
— Как же вы его поймали? — приставал я к дяде Богдану.
— Все расскажу, дайте только перекусить малость, мы уж давно обедали…
После картофельной запеканки тети Ганы, которая хоть ростом не вышла, но была замечательной хозяйкой, мы улеглись в саду, среди высокой травы, и дядя Богдан начал свой рассказ:
— Дело под Суловскими скалами было, когда я еще лесничим неподалеку отсюда служил, в Петровском.
В один прекрасный весенний вечер отправился я на тягу вальдшнепов. Уже смеркалось, дрозды стихли, и тут увидал я в вышине большую птицу с зайцем в когтях. По полету я сразу узнал филина. Он летел к скалам, где у него, наверное, было гнездо.
С той поры филин из головы у меня не выходил. Вот как-то раз перед заходом солнца я и пошел к этим скалам. Из-за скал падали последние лучи солнца, когда послышалось однообразное «уг-у-у-у, угу-уууу, угу-у-у-у-у». Я стал следить, откуда вылетит филин. Ждать долго не пришлось. Вылетел он неожиданно, совсем бесшумно, из-за утеса, описал широкий круг в воздухе — и прямо в лес на охоту. «Птенцы есть, значит», — подумал я. И решил во что бы то ни стало добраться до гнезда с молодыми филинами.
Легко сказать, сделать труднее. Скалищи крутые, почти недоступные. Но упорства во мне не меньше, чем крутизны в этих скалах.
Неделю этак спустя спозаранку выбрался, я снова в те места.
Немало пришлось мне попотеть, карабкаясь до утесам, обрывам и крутым каменистым тропинкам. Под конец я уже был как мышь мокрый. В конце концов влез все-таки на каменистую площадку, откуда открывался чудесный вид. Посмотрел по сторонам и вижу: несколько корон с громким карканьем на одном месте кружат и то одна, то другая стремглав на скалы падает. Иду туда. Вороны меня заметили и, сердито каркая, отлетели к лесу.
Подобрался я поближе к тому месту, на которое вороны так злобно нападали, и вижу на старом, полусгнившем, вывороченном бурей дереве молодого филина. Сидит он неподвижно, только глазищами поводит. Весь еще белым пухом покрыт.
Пригнулся я, потихоньку ружье и сумку отложил, куртку с себя снял и шаг за шагом к филину подкрался. Он сразу же меня заметил, весь взъерошился и стал похож на шар. С лапы на лапу переступает, кривым клювом громко щелкает и моргает беспрестанно, а сам ни с места… А я уже в нескольких шагах от него. Растянул куртку, прыгнул — и филин мой! Напрасно он под курткой бился, не помогло ему это.
Потом ноги в руки — и домой с редкостной добычей.
Выпустил я его на чердак над курятником. Забился филин в самый темный угол и там, взъерошив перья, долго шипел и щелкал клювом. А у меня новая забота — добывать пропитание для своего драгоценного пленника. То дикого голубя подстрелю, то сойку, то ворону, а то и лисенка, лишь бы этого обжору накормить.
Принес я ему в первый раз корм. Он к мясу не подошел, а опять в угол забился, лег на спину и даже попробовал в меня когтями вцепиться.
«Ты вылитый Кубо![20]» — рассердился я.
Так эта кличка за ним и осталась.
Бросил я на чердаке убитую сойку, дверцу захлопнул и жду. Когда Кубо решил, что он один, он эту сойку когтями разодрал, а потом сожрал вместе с перьями.
Постепенно филин привык к новой жизни. Отворяю я дверцу, а он уже тут как тут и прямо из рук мясо рвет. Постепенно он сменил белый пух на серо-коричневые перья, выросли у Кубко крылья и хвост, на голове появились остроконечные ушки.
Старался я приручить Кубо: покуда он жрал, пытался погладить его. Сперва он топорщился, шипел и клевал меня. В конце концов позволил себя погладить. А вскоре мы с ним и подружились. Из Кубо он превратился в Кубко. Принесу я ему корм и только покликаю: «Кубо, Кубичек!», а он тотчас же отзывается: «Угу-у-у-у, угу-у-у-у, угу-у-у-у».
Стал я его на руки брать и с ним по двору ходить. Кубко расправлял крылья, хлопал ими, радуясь воле, но улетать не думал. Сразу видно, что хорошо ему без клетки. Тогда я решился во двор его выпустить и стал приучать к будущей охоте. Поставил я посреди двора шест с поперечиной, что-то вроде насеста, как буква «Т». На ногу Кубко надел кольцо с легкой цепочкой, а другой ее конец прикрепил к насесту. Цепочка была такая длинная, что не мешала филину передвигаться по всему двору. Ему еще привольнее стало. Сначала кольцо на ноге ему не нравилось, однако со временем он к нему привык. А на насесте филин чувствовал себя совсем как дома, озирался по сторонам, на птиц смотрел, что над ним летали.
Через несколько дней познакомил я Кубко еще с одним новшеством: выпалил близ него из ружья. Видали бы вы, как он в первый раз заметался, едва цепочку не оборвал! Но когда понял, что выстрелы ему ничем не грозят, быстро перестал обращать на них внимание.
«Ну, теперь из Кубко хороший охотник получится», — сказал я себе и принялся для охоты с филином строить землянки в разных местах леса.
Выкопал я яму и над ней устроил крышу с небольшим окошечком, потом все еловыми ветками замаскировал. Шагах в двадцати поставил я насест, такой же, как во дворе. И всегда следил, чтобы неподалеку от замаскированного укрытия на расстоянии примерно ружейного выстрела сухое дерево стояло, на какие ястребы-перепелятники и тетеревятники любят садиться.
Несколько таких мест для охоты с филином были наконец готовы. Тогда сплел я для Кубко корзинку с крышкой. Пришло время в первый раз взять его на охоту…
Дядя Богдан откашлялся: от длинного рассказа пересохло у него в горле. Потом набил трубочку и принялся усиленно попыхивать — прикидывался, что дальше рассказывать ему не хочется.
Я испугался:
— Дядя Богдан, и это все?
— А что еще?.. — И он прищурил глаз, лукаво усмехаясь.
— А как же вы охотились с Кубко?
— И без того я тут гораздо больше наболтал, чем вы просили, — ответил на это дядя Богдан. — Вы любопытствовали, как я поймал филина, верно ведь?
— Это я просто для начала спросил, — попробовал я вывернуться. — Да я всю ночь не усну…
— Ну, если так, — засмеялся лесничий, — тогда доскажу… А то вы и вправду всю ночь в доме у меня колобродить станете.
И он повел свой рассказ дальше. По глазам дяди Богдана было видно, какое это для него удовольствие — меня поддразнить.
— Гм… Так на чем же мы остановились? Ага, на первой охоте с Кубко… Вышли мы затемно еще. Кубко в корзинке за спиной у меня сидел. Добрались до одного из укрытий, прикрепил я цепочку Кубко к насесту и выпустил филина из корзины. А Кубко прямо на насест взлетел, отряхиваться да прихорашиваться начал. Чистит перья, а сам время от времени клювом щелкает.
А я забрался в свою землянку и через окошечко вокруг посматриваю.
Побледнели на небе звезды, одна за другой гаснуть стали. На востоке заря занялась. Вдруг сразу все ожило. Птицы пением приветствовали утро. Голод выгнал все живое из убежищ.
Кубко забеспокоился. Взъерошил перья и стал вдвое больше, чем обычно, все быстрее лапами перебирал, то и дело крыльями хлопал и щелкал клювом.
Значит, врагов своих заметил.
И вправду, слышу хриплое карканье: «Крра, крра». Ворона покружилась над филином и улетела. Ружье держал я уже наготове, но пока не стрелял. Карканье еще нескольких ворон приманило. Я и оглянуться не успел, а вокруг Кубко уже целая стая этого черного сброда кружит. Испуганный Кубко слетел на землю, но вороны и тут ему досаждали. Бедняга размахивал крыльями, клювом сердито пощелкивал, но это еще больше ворон раздразнило. Как бешеные на него кидались.
Трах! Трах!
Перевернулись два черных разбойника в воздухе и упади на землю. Остальные вороны с криком отлетели. Вскоре они вернулись и снова напали на филина. Тот в ярости клювом и когтями обороняться стал… Тут я дуплетом выстрелил. Еще две вороны упали. Теперь у остальных пропала охота нападать на Кубко. Галдя, словно торговки на рынке, вороны улетели.
Кубко успокоился, на насест взлетел и, склонив ушастую голову, уставился на убитых ворон, но все же нет-нет да по сторонам поглядывает — не грозит ли откуда новая опасность.
Солнце уже осветило всю вырубку.
Вдруг филин голову задрал, глаз с неба не спускает, опять взъерошился и стал круглым, как шар.
Кто же это там? Мне в маленькое отверстие еще ничего не видно.
«А-а, вот это кто!»
В вышине над филином плавает черная точка. Она быстро снижается. Филин уже на земле. Там он чувствует себя более уверенно. Но бедняга готов совсем в землю зарыться.
Темная точка превращается в ястреба.
Вот и первая атака. Ястреб на мгновение замирает в воздухе, потом падает камнем, и только ветер свистит в его крыльях. Чуть в филина не угодил! На волосок ошибся! И опять круто поднимается, готовясь к новой атаке.
Когда ястреб вторично стал набирать высоту, я выстрелил. Он вздрогнул в воздухе, перевернулся на спину и упал на землю.
Потом долго никого не было. Я уже думал, что на этот день конец охоте. А тут, откуда ни возьмись, стрелой с высоты канюк упал. Кубко взъерошился, крылья к земле опустил и приготовился клювом отразить нападение.
Пришлось мне быстро решать, что делать. Не стану ведь я стрелять в полезного охотника на мышей!
Не успел, однако, канюк на филина упасть — прогремел выстрел. Я пальнул в воздух, чтобы спугнуть нападающую птицу. И это мне удалось! Перепуганный канюк отвернул, взлетел вверх — только его и видели.
Больше я ждать не стал, вышел из своего убежища, подобрал добычу, Кубко в корзину запихнул и — марш домой.
Назавтра мы охотились на другом конце участка.
Кубко к такой охоте постепенно привык. Он понимал, что я всегда вовремя приду на помощь. И, завидев корзину, даже сам в нее прыгал, видно, радовался предстоящим приключениям…
…Лишь теперь я понял, почему у дяди Богдана так загорелись глаза, когда он услыхал о филине. Я сразу почувствовал какое-то уважение к этой ушастой ночной птице. Жаль только, что молодой филин лесника еще не обучен. Мне бы собственными глазами такую охоту увидеть! Но дядя Богдан сказал, что в атом году охотиться с филином еще не придется. Не так-то просто филина приручить!
— Смотрите! Смотрите!
И дядя Богдан схватил меня за руку.
Я поднял глаза. Под голубым небосводом, словно на невидимой нити, висит большая птица. Она парит на одном месте, только широко распростертые крылья трепещут, словно вееры. Вдруг птица сложила крылья и камнем упала на землю.
— Плохо мышам придется: канюк на охоту вылетел, — сказал дядя Богдан, когда птица исчезла за деревьями.
После долгих блужданий по лесу мы отдыхаем у опушки, на поросшей густой травой меже. У наших ног разбегается вниз пестрый ковер узких полосок кисуцких полей, в долине вьется серебряная лента речки Бистрицы. Из лесу доносится свист иволги.
— Всякий раз, как я в воздухе канюка вижу, приходит мне на ум наш кроткий Канюля, — медленно произносит дядя Богдан, задумчиво глядя на долину.
— Вот как, вы и канюка приручили? — спрашиваю я, удивленно глядя на старика.
— Кого-кого только у меня в доме не было, — засмеялся дядя Богдан, припоминай, — и с лисой мои дети играли, и с барсуком… Должно быть, нет в наших лесах такого зверя, который бы у меня не жил.
Он замолчал. Я не спускаю с него глаз, словно хочу угадать его слова раньше, чем он их произнесет.
— Как-то в начале лета наш младший сын принес молодого канюка. Птенец еще не оперился и был покрыт желтым пухом.
Я так на мальчишку и накинулся:
«Откуда ты его взял, Петер?»
Я стараюсь, как могу, канюков оберегать, а мой сопляк гнезда их разоряет!
«Пастухи гнездо нашли и мне одного птенца дали», — лепечет мой Петер, бледный от испуга. Знает, что я спуску не дам за такое дело.
Очень мне хотелось задать ему хорошую взбучку. Да какой толк? Гнездо-то все равно разорено, ничего другого нам не остается: надо выкормить канюка.
«Будешь о нем заботиться, не то…» — пригрозил я сыну. Он только кивнул молча. В ту нору он, должно быть, на все бы согласился.
Взял я корзину из-под картофеля, сделал из нее клетку и положил туда сена. Жилье для молодого канюка было готово.
Птенца не больно тревожило то, что с ним произошло. Он сидел в душистом сене и тихонько попискивал, словно на все соглашался.
Надо признать, Петер и вправду о канюке добросовестно заботился. Он и мышей ловил, и лягушек доставал, все тащил в корзину. Побаловаться с птенцом ему нравилось, и тогда он приговаривал: «Канюк, милый мой Канюля!» Да, Петер уж готов был достать для Канюли все, вплоть до птичьего молока.
Вслед за Петером все мы стали звать канюка Канюлей.
Канюля тоже полюбил мальчишку. Принесет тот, бывало, мышь или лягушку, а Канюля приветствует его своим «кииа-кииа», а сам резво прыгает по сену.
Шло время, и из-под пуха Канюли показались коричневые перья. Рос он не по дням, а по часам. Кривой клюв и когти уже внушали надлежащее почтение.
Подрос Канюля, и ему стало тесно в клетке. Сначала он на край корзины вспорхнул, а там и подальше выбраться отважился. И летать пробовал. На забор взлетит, чуток посидит там, словцо отдыхает, потом опять на край корзины сядет. И снова проделывает тот же путь. Удивительно, как не надоест ему! Наконец дело на лад пошло, и Канюля перелетел с забора на крышу, а оттуда на липу поблизости. Это так ему понравилось, что он о своей корзине с сеном понемногу забывать стал. Словно презирал свое прежнее жилье. Почти весь день проводит он, перелетая с дерева на дерево, а ночевать на старой липе повадился.
Но стоило позвать: «Канюля, Канюля!» — как он мигом спускался на землю и ждал угощения. Заполучив в когти мышь или лягушку, снова взлетал на дерево и там с аппетитом расправлялся с ними.
Все дальше да дальше с каждым днем отваживался улетать Канюля. К осени он уже кружил над сжатыми полями, садился на ближайшие деревья и кусты и подстерегал мышей или зеленых кузнечиков. Ни одна мышь не могла укрыться от его зоркого взгляда и острых когтей. Но, насытившись, он всегда возвращался домой.
Так он вырос и уверенно парил высоко в воздухе. Часто, увидев, что я иду в лес, Канюля летел за мной. Я по лесной тропинке иду, а Канюля над вершинами деревьев кружит. Иногда он так далеко отлетал, что я терял его из виду. Много раз он подолгу не возвращался, однако на следующий день утром ждал завтрака на старой липе перед лесничеством. Скрипнет дверь, а Канюля тут как тут и шмыг прямо в дом.
Так лето прошло, и осень обрызгала леса пестрыми красками.
До того верный своему дому, Канюля теперь все чаще улетал в горы и возвращался только через два-три дня. А однажды, что-то в половине октября, совсем улетел.
Мы его долго ждали. Петер мышей приносил и укладывал их рядком под липой, но Канюля не появлялся. Ни на второй день, ни на третий, ни через неделю так и не прилетел.
Петер голову повесил и ходил как потерянный. Как-то вечером прижался ко мне малыш и говорит: «Папочка, а не мог кто-нибудь застрелить Канюлю?»
«Нет, что ты, — стал я его успокаивать, — кто же будет стрелять в такую птицу. Скорее, он от зимы на юг улетел».
Не сказал мне сын ни слова, но как будто немного повеселел. Всем нам в доме Канюли недоставало.
Потом первые морозы наступили, и я оленей подстерегать ходил. Некогда было думать о Канюле.
А однажды — мы как раз убитого оленя свежевали — бежит Петер из-за дома и кричит что есть силы:
«Папа, папочка, Канюля вернулся!»
Смотрю я вверх. И в самом деле, Канюля прилетел! Кружит над лесничеством, все ниже и ниже спускается. Да не один прилетел, еще подружку с собой привел.
Хоть и заняты мы были, но работу побросали и на нашего Канюлю глядим во все глаза. А он совсем во двор спустился. Его подружка на соседнем ясене ждала.
«На, Канюля!» И я кинул ему кусок свежего мяса. Он мясо в клюв схватил и с ним в сад перелетел. Съел мясо и вернулся во двор, вблизи от нас сел и кричит: «Киииа-киииа!» Петер к нему подошел, по блестящим перьям хотел погладить. Но Канюля в руки не дался.
И вдруг с ясеня послышался настойчивый зов.
Канюк голову поднял, подпрыгнул и взлетел. Описал он несколько кругов над лесничеством, почти касаясь крыши, и все кричал, словно прощался с нами. Мы следили за ним, Петер махал ему рукой. К Канюле его подружка присоединилась. Оба долго еще кружили в высоте, пока не превратились в крохотные, еле видные точки. И тогда плавно полетели к югу. Давно они уже из виду скрылись, а мы все в ту сторону глядим.
…За долгую зиму мы о Канюле позабыли. И Петер себе другую забаву нашел.
В один из чудесных апрельских дней вбежал мальчик на кухню и кричит:
«Идите, идите все сюда! Канюля прилетел!»
Мы на двор выскочили. И вправду, вон он! Над лесничеством в воздухе плавал канюк. Он спускался кругами ниже и ниже и при этом все время пищал.
«Это он, он! Наш Канюлька! — выкрикивал Петер, прыгая как безумный, и вдруг начал звать: — Иди, иди сюда, Канюлька, миленький!»
Но канюк, сделав несколько кругов, улетел в лес.
«Поздороваться прилетел, не забыл нас!» — улыбаясь, сказала жена.
Я молча кивнул головой.
Мы все были уверены, что это был он, наш Канюля. Благодарная, стало быть, птица, не забыла тех, кто ей добро сделал…
Дядя Богдан замолчал, но мы еще долго сидели на прогретой солнцем меже. Красивый вид открывался на долину. Откуда-то доносилась протяжная песня девушек. Это были жницы. Тогда только-только начинали убирать овес.
Мы идем по тропинке через старый еловый лес. Дядя Богдан, как всегда, впереди, я за ним. Здесь так хорошо. Прохладно, сумеречно! В воздухе сильно пахнет хвоей и смолой.
Вдруг дядя Богдан остановился. На тропинке что-то привлекло его внимание. Я осторожно подхожу.
Большой черный муравей тащит мертвую гусеницу. И как старательно! Поклажа в несколько раз больше его самого. Гусеница то сваливается в ямку, то застревает у веточки. Муравей никак не сдвинет ее с места.
«Эх ты, бедняга, не по силам тебе ноша! Где уж тебе дотащить!» — думаю я.
Однако муравей не сдается. Обежал гусеницу и старается ее сзади подтолкнуть. Но ничего у него не выходит.
Внезапно он оставляет гусеницу и куда-то бежит. Я слежу за ним! А! Вот в чем дело!.. Там муравейник. Вокруг кишмя кишат муравьи.
— Надоело ему! — шепчу я дяде Богдану на ухо.
Тот только усмехается в усы.
— Сейчас увидите!
А муравей бежит и бежит, перелезает через веточки и хвою, спускается в ямки и бежит дальше. Вот он встретил другого муравья, и они переговариваются, касаясь друг друга усиками. Теперь уже оба бегут в разные стороны. Вскоре к гусенице подбегают шесть муравьев. Они обступают ее, словно люди, которые собираются тащить тяжелое бревно. Раз-два, взяли! И пошло дело на лад! Муравьи стаскивают гусеницу с места, и она движется к муравейнику. Вот они оттащили ее уже с тропинки, поближе к своему замку — муравейнику. К ним подбегают еще муравьи и еще. Гусеница передвигается все быстрей и быстрей, словно живая. Ее уже тащат вверх по склону муравейника, подталкивают к одному из отверстий. Еще разок! И гусеница исчезает внутри.
— Молодцы, знают, как за дело взяться, — бросаю я, словно невзначай, когда мы идем дальше своим путем.
— Муравьи народ компанейский, — говорит дядя Богдан. — Да и не только муравьи. В природе вообще так — животные в беде помогают друг другу.
Некоторое время мы идем, молча, потом дядя Богдан начинает вспоминать.
— Однажды я в этом своими глазами убедился. Пошел в молодой ельничек деревца разметить. Иду и выбираю, какое деревце оставить надо, какое срубить. Вдруг слышу я какой-то необычный птичий гомон. Не спокойное пение, а тревожный крик, похожий на призывы о помощи. Голоса разные смешались и какой чей — понять почти невозможно. Но громче всех кричат дрозды. Их «тч-тч-тч-тя-тя-тя-тч» заглушает все остальные голоса.
«Сову, должно быть, нашли, если так сердятся», — думаю я, а сам иду на голоса. Понимаете, нельзя не пойти, надо непременно дознаться, отчего такой переполох.
Прокладываю путь напрямик через еловую поросль. Судя по голосам, уже близко место, где происходит что-то необычное. И что же я вижу?
На полянке стоит ель. У нее то ли сильный ветер, то ли снег обломил верхушку. И вместо одной растут четыре тоненькие хрупкие верхушечки. Вокруг ели стая птиц носится, все, какие только в лесу живут: зяблики, синички, жаворонки, поползни, чижики, иволги и тому подобные пернатые певцы! И яростней всех пара дроздов носится.
«Что тут творится?» — мелькает в моей голове, и я делаю еще шага два вперед.
И загадка разгадана!
В развилке меж четырех верхушек на елке устроили гнездо дрозды. Голые, еще желторотые птенцы через край свои головки высовывают и разевают клювы. А под гнездом, чуть пониже, и метра нет, вокруг ствола обвилась толстая змея с двумя желтыми пятнами на голове. Значит это уж. Он медленно ползет вверх и всякий раз, когда какая-нибудь птичка подлетает к нему, злобно шипит.
Я ждать не стал, схватил длинную палку и прямо к дереву. Уж меня сразу заметил. Глаза его сверкнули, и он пристально уставился на меня.
А птахи знай на своего общего врага нападают. Самые смелые — дрозды. Они, как безумные, кидаются на ужа. По всему лесу птичий крик слышен.
Попробовал я ужа палкой на землю сбросить. Но не тут-то было! Он крепко обвился вокруг ствола. Поднимает голову и шипит. Пришлось мне взять палку в обе руки и расправиться с ним как следует. Наконец уж отступил, развернул свои кольца, сполз на землю и быстро скрылся в высокой траве.
Бросил я палку, гляжу, что птицы будут делать.
Сперва они кричать перестали, защебетали, потом в разные стороны разлетелись. А дрозды — прямо к своим птенцам. Оба готовы прикрыть их своим телом.
Вскоре вокруг елки наступила тишина. Один из дроздов в гнезде остался. Совсем покинуть своих желторотых детей родители теперь опасались.
Второй дрозд то и дело прилетал с полным клювом. А ненасытные птенцы навстречу ему клювы раскрывали. Накормил их дрозд наконец, на ветку опустился и обычную свою песенку запел, красивую и веселую. Мне показалось, что это он всех остальных птиц благодарит за помощь.
Вечерело, когда мы направились через дубраву к лесничеству.
Вдруг дядя Богдан останавливается и хватает меня за руку.
Хотите посмотреть на зверюшку — малюсенькую, с детский кулачок, но очень занятную?
Я согласился не размышляя. И зачем дядя Богдан спрашивает, ведь знает мое любопытство.
— Ну так пойдем!
Он поманил меня рукой и свернул с тропинки в дубняк.
Через дубраву мы дошли до невысоких зарослей орешника. Тут дядя Богдан остановился, посмотрел вокруг, точно выбирая дорогу, потом проскользнул в чащу по еле заметной тропке, проложенной лесными жителями.
Мы шли медленно. Ветки безжалостно хлестали по лицу и по рукам. Часто приходилось пригибаться пониже, чтобы пробраться, словно туннелем, под ветвями кустарника.
Наконец дядя Богдан остановился, послюнил палец и подержал немного над головой, потом удовлетворенно кивнул.
— Ветер на нас, — сказал он. — У этого зверька нюх замечательный.
И он сделал еще несколько шагов вперед.
— Видите? — сказал он шепотом, показывая в ореховые заросли.
Я глядел во все глаза, но ничего не видел. Через некоторое время шевельнулась веточка, и среди широких листьев орешника мелькнуло буровато-коричневое созданьице.
— Лесная лежебока, — шепнул мне дядя Богдан.
Лежебока? О таком животном я в жизни не слыхивал.
— Я его так прозвал, а по-ученому — соня орешниковая.
Ну, это больше на дело походит, что-то такое я слышал краем уха.
Мы смотрели на бурый шарик, а он быстро прыгал с ветки на ветку. Казалось, зверек нас не заметил.
— Гнездо у нее там, — показал дядя Богдан на середину куста.
И вправду, в полутора метрах от земли в развилке виднелось гнездышко, совсем такое же, как птичье.
Долго мы смотрели на крохотную озорницу, которая проворно прыгала с ветки на ветку, поддерживая равновесие длинным хвостиком. Соня лазила по веточкам, висела на них вверх брюшком, становилась на задние лапки, а передними доставала орехи. Ловко выгрызала ядрышко, а пустую скорлупу бросала на землю. Иногда она так прижималась к ветке, что совсем исчезла из виду. А то вдруг — скок-скок! — и сидит в гнезде. Черные глазки сверкают как бусинки и смотрят на нас. По другую сторону гнезда свешивается пушистый хвостик.
Я готов был смотреть до ночи, но дядя Богдан напомнил мне, что пора отправляться дальше.
— Ну как, занятный зверек, а? — спросил он меня в дубняке.
— Гм. Занятный. Но почему вы его лежебокой прозвали? Он же как ртуть живой.
Загорелое лицо дяди Богдана так и просияло. Он погладил усы и сказал:
— Эта соня орешниковая и взаправду спит очень много. Всю зиму напролет спит, даже летом день-деньской, только в эту пору просыпается.
И когда мы вышли на тропинку, дядя Богдан рассказал мне целую историю о своем первом знакомстве с соней.
— Два года назад мы тут, чуть пониже, дорогу чинили, — начал он. — Было это в начале мая, только что снег сошел. Под кустами всюду подснежники цвели.
Выравнивали рабочие откос над дорогой. Один из них киркой сильно ударил, выворотил большую глыбу, и она покатилась вниз под уклон. Катилась, катилась и постепенно на мелкие кусочки рассыпалась. Вдруг среди комочков земли буровато-коричневый пушистый шарик объявился.
Рабочий, старик Валко из Речницы, подбежал и взял шарик в руки. А шарик зверьком оказался, крохотным, как мышка. Он спал, свернувшись клубком, обернув длинный хвостик вокруг тела. Подозвал меня Валко и показывает пушистый шарик.
«Должно быть, порядочная лежебока, раз от такой встряски не проснулась», — сказал Валко, подавая мне сонулю.
«Да, соня ореховая не прочь поспать», — говорю я ему.
«Берите ее, мне она ни к чему», — сказал Валко и пошел работать.
Сунул я лежебоку в карман. Согрелась она там, стала дышать глубже, но так и не проснулась. Уже добрых два часа прошло, а лежебока продолжала спать как убитая. Что с ней делать, не таскать же ее в кармане? Где-нибудь чуть покрепче прижму, из нее и дух вон. Положил я соню под кустик среди распустившихся подснежников. Несколько раз заглядывал — там ли она еще. Вижу: все там же лежит. Потом на другой бок перевернулась и продолжала спать.
«Хоть сфотографирую ее!» — подумал я.
Сбегал я в лесничество, вернулся с фотоаппаратом, посмотрел, не сбежала ли тем временем моя лежебока. А она спит и спит.
«Ох, какая же ты лежебока!» — бранил я ее, когда снимал.
Сделал я несколько отличных снимков, потом к рабочим ушел. Когда под вечер мы расходились по домам, лесная соня все еще спала среди подснежников. Только на другой день ее там уже не оказалось.
— Ну вот, с тех пор иначе соню я и не называю, как лесной лежебокой, — закончил дядя Богдан.
…Дома он в самом деле показал мне снимки сони, спящей среди цветущих подснежников.
Тихим вечером сидели мы у веранды на той самой лавочке, где я впервые увидел дядю Богдана. Мерцали звезды, и светила полная луна, из леса тянуло холодком. Дядя Богдан покуривал трубку, которая то и дело ярко вспыхивала.
Он рассказывал о своих странствованиях. И вправду, за свою жизнь он повидал очень многое. Охотился на медведей в восточных Карпатах, работал в Южной Чехии на рыбных прудах…
— А вы не расскажете мне какую-нибудь историю, которая произошла с вами в тех местах? — перебил я его. Надо ковать железо, пока горячо!
— Ну конечно! Всюду можно встретить что-нибудь любопытное, — ответил дядя Богдан и сейчас же начал: — Так вот, служил я, стало быть, поблизости от Тршебони, и вышел со мной там презанятный случай.
Рыбы в прудах там водилось, что деревьев в лесу. Но заметили мы, что у нас на прибрежье много ондатр развелось, а это для рыбы чистая гибель.
Начали мы их уничтожать. Однажды и я на ондатр поохотиться вздумал. Взял с собой легкое ружье — хотелось их, проклятых, перестрелять побольше.
Остановился я у пруда, в котором самые старые матки карпов помещались.
Мы их подкармливали на племя, и разъелись они, как следует быть. Многие рыбины — около десяти килограммов веса.
Жара стояла — дышать нечем, хорошо было у воды посидеть. И рыба на отмель вышла, на солнышке погреться. Спинные плавники теснились почти у самой поверхности воды.
Пристроился я на плотине под старым дубом, сижу, поглядываю на берега. Но ондатр нигде не видно. Вероятно, сыты были и по своим норам попрятались. На охоту только под вечер выйдут.
Раз ондатр не было, стал я разглядывать, что вокруг творится. Стайки диких голубей то и дело прилетали к пруду напиться, а потом мирно рассаживались на дубах. Над водой стрекозы то трепещут своими прозрачными крылышками, то замрут на одном месте и висят в воздухе. В камышах изредка показывались водяные птицы — то лысуха, то нырок или дикая утка.
Озираюсь я этак и вдруг вижу: в голубой вышине какая-то хищная птица. Хватаю бинокль. Так и есть — речной орел. И какой экземпляр превосходный!
Орел кружил, ни разу не взмахнув крыльями, на поворотах оперенье на его груди и животе поблескивало серебром.
Прижался я к шершавой коре дуба, чтобы зоркий орел меня не приметил, и смотрю, что он станет делать. Просто на прогулку отправился или на охоту?
Орел кружил над прудом довольно долго. Я даже попытался подманить птицу на расстояние ружейного выстрела, подражая крику пойманного зайца. Но орел парил слишком высоко и не слышал моего голоса.
И тут произошла история, для меня совсем уж неожиданная.
Орел перестал кружить, еще шире распластал свои крылья, планируя, спустился прямо к пруду, замер в воздухе, потом сложил крылья и камнем упал в воду. Все это разыгралось в один миг. Я даже не успел ружье схватить.
А орел уже на воде. Только теперь увидел я, какой это великан. Крылья в размахе — больше полутора метров.
Но что такое?
Изо всех сил машет орел крыльями, по воде хлещет, белая пена летит во все стороны, а он словно прилип к воде, никак не поднимется в воздух. Даже наоборот — все больше в воду погружается. Вот его уже только наполовину видно, одна голова с крючковатым клювом торчит. И, наконец, орел совсем под водой исчез.
Я остолбенел. От роду не видывал, чтобы такая огромная птица ни с того ни с сего утонула! Глазам своим не верю, но ведь не обманывали же они меня!
Об ондатрах я и думать забыл. И потом долго еще о гибели орла раздумывал. Все ждал, когда пруды спустят. Найду ли я орла на дне?
Месяца через два пруды спустили.
Надел я высокие сапоги и к пруду отправился, пробрался через заросли тростника да по илистому дну к тому месту, где этот памятный случай разыгрался. Там нашел я останки огромного карпа и орла. Их почти занесло черным илом. Птица так и не выпустила когтей из спинного хребта карпа.
Я был тогда молод, неопытен и тщетно ломал голову над этим случаем. Лишь бывалые; рыбаки, которые много лет на прудах работали, объяснили мне, в чем было дело.
А вышло это вот как.
Всякий хищник всегда нападает в ярости. Разъярившись, он когтями впивается в добычу, тут-то его судорогой и сводит. В этот миг он не может ослабить свою хватку. Только немного погодя эта судорога проходит. Вот она-то орла и погубила. Карп, почувствовав резкую боль в спине, с испугу вглубь ушел. Орел когти не успел высвободить, и рыба его под воду утащила…
…Меня эта история очень взволновала. Я уже обдумывал интересный рассказ. У веранды воцарилось долгое молчание, только лес шумел не умолкая.
— Ну, пошли в дом, что ли, — сказал дядя Богдан и поднялся, — что-то прохладно стало.
Только сейчас я заметил, что меня пробирает дрожь.
— Еще один случай я расскажу, но только завтра, — сказал дядя Богдан в дверях.
И когда в комнате я пристал к нему с просьбой рассказать сегодня же, он решительно покачал головой, ответив:
— Нет, нет! Ведь вы здесь не последний день.
На следующий день я уже с утра надоедал дяде Богдану:
— Дядя Богдан, вы обещали рассказать!
Но моя надоедливость обернулась для меня плохо. Дядя Богдан, видимо, вздумал наказать меня за нетерпение. Он все время находил какую-то неотложную работу и всякий раз отвечал на мою просьбу:
— Еще минуточку, я сейчас…
Но «минуточка» затягивалась, за ней другая. Только после полудня дядя Богдан наконец подмигнул мне и принялся рассказывать:
— Знаете, не люблю я ворон — они грабят гнезда пернатых певцов. Все-таки однажды пришлось мне на них подивиться…
Мы тогда пруды спускали — прочистить нужно их было. А к пустым водоемам любят прилетать дикие утки. Они в грязи копаются, вылавливают в ней всевозможных личинок да червяков. Ну, а мы, в свою очередь, уток подстерегаем и охотимся на них.
Вот однажды я у спущенного пруда поджидал эту водяную птицу. До прилета уток я смотрел, что делается вокруг. Очень любопытны были моллюски в раковинах: они медленно ползали по грязи, оставляя на дне глубокие борозды. Таких следов-бороздок было великое множество; они переплетались сложными узорами.
Вижу: к пруду подлетели две вороны. Опустились прямо в жидкую грязь, и лапы их сразу же увязли в ней. Крылья и хвост вороны приподымали как можно выше, чтобы не испачкаться и в случае чего сразу же взлететь.
Расхаживают вороны по грязи, всякую съедобную мелочь достают, а ее тут очень много.
Набрела одна ворона на ракушку. Долго она разглядывала, как это странное существо ползает, головой покачивала с боку на бок, словно дивясь, потом раковину клюнула. Моллюск замер. Принялась ворона клювом быстро по ракушке долбить, да не тут-то было. Слишком слаб оказался вороний клюв для панциря моллюска.
Другая ворона увидела и к первой подлетела. Так уж они долбят, так стараются, только стук стоит.
«Неважное угощенье вам подвернулось, — думаю я. — Не так-то вам просто полакомиться будет. Поищите-ка лучше другую поживу!»
Но вороны упорствуют. Стоят над ракушкой, словно советуются, как быть. Голову наклоняют, топчутся в жидкой грязи, а улетать не улетают.
Моллюск тем временем снова пустился в путь. Удивило это ворон. Отскочили они в сторону, постояли в растерянности, наконец в себя пришли и еще яростнее напали на него.
Очень мне хотелось узнать, чем дело кончится.
Одна из ворон закаркала, ракушку в клюв схватила и полетела.
Эта выходка так меня удивила, что я даже на ноги вскочил и смотрю черной разбойнице вслед.
Ворона не далеко улетела — до каменистого места, неподалеку от пруда.
Смотрю, она все выше подымается. Взлетела высоко, выпустила раковину из клюва и, описывая в воздухе круги, бросилась за ней.
Ракушка ударилась о камень и раскрылась. А ворона уже тут как тут. Быстро выклевала вкусное мясцо моллюска.
«Ловкая выдумка», — похвалил я в душе ворону, а сам жду, что дальше будет.
Ворона вернулась к пруду и еще в воздухе высмотрела вторую ракушку. Не стала с ней возиться, сразу схватила ее клювом и взлетела. Другая ворона — за ней и тоже с ракушкой в клюве. Над камнями они выпустили добычу и угостились на славу.
В тот день солоно пришлось моллюскам. Те, что попались на глаза воронам, распростились с жизнью — погибли на камнях.
Я же об утках совсем позабыл, во все глаза глядя на черных разбойниц. Уж очень ловко они действовали. Разума у них хоть и капелька, но для злодеяния хватает.
Дождь разошелся снова, и непогода загнала нас в комнату, где хранились трофеи.
Я набросился на фотографические коллекции дяди Богдана. Перевертываю листы альбома один за другим и любуюсь фотографиями. Кажется, нет ни одного лесного зверя или птицы, которого бы не запечатлел дядя Богдан. Эти альбомы словно богатый зоологический парк. Тут есть фотографии оленей и косуль, лис и барсуков, филин смотрит на меня с насеста огромными глазищами, а вот тройка сычей сидит на еловой ветке, и куница высовывает голову из дупла… Подчас мне кажется, что все они оживут и разом задвигаются, закричат…
Но больше всего заинтересовали меня три фотографии. На одной самка ястреба сидит в гнезде, на второй она кормит птенцов, а на третьей видны уже хорошо оперившиеся молодые ястребы.
Я знаю, что ястреб сторожкая птица, а когда у нее птенцы, даже свирепая. И потому мне не терпится узнать, как дядя Богдан сделал эти редкие снимки.
Сегодня дядю Богдана не пришлось просить дважды. Ему надоело сидеть молча, он уже носом клевать стал.
— Как-то раз отправился я в лес не с обычным оружием в руках, — начал дядя Богдан свой рассказ о трех снимках. — Оставил дома своего верного товарища — ружье, а вместо него захватил с собой топорик.
«Уж не идешь ли ты на медведя с обухом?» — удивилась моя старуха, увидав это вооружение.
«Нет, у нас в Глубокой вода мост сорвала, — ответил я. — Хочу стволы подходящие для нового отобрать».
А сам скорей из дому. По крутой тропинке пошел в старый ельник. «Там, думаю, непременно подходящий лес найду».
Нашел одно дерево, сделал на нем зарубку и снова по лесу зашагал. Чуть подальше приглянулась мне еще одна ель. Осматриваю ее с верхушки до корня, постукиваю обухом по стволу. «Хороша будет, думаю, как литая. Мост из такого дерева наверняка никакая вода не снесет!»
Загудел ствол от ударов, тут с соседней елки слетела большущая птица и на весь лес как поднимет крик: «Кикики ки… кикики… кик… кикик».
Оказалось — ястреб. Наткнулся я на ястребиное гнездо, хотя вообще-то заметить его трудно.
Птица отлетела недалеко, все кружится у ели и кричит.
«Уж не птенцы ли у нее, раз она гнездо так охраняет?» — подумал я. Осмотрел ель со всех сторон. Птенцов вроде бы незаметно. Значит, в гнезде только яйца.
И тут пришла мне в голову дерзкая мысль: а не сделать ли фотографию с ястреба, и даже не одну: самка на яйцах, а потом — молодые ястребы. Здорово получится.
Задумано — сделано.
В воскресенье захватил я с собой молодого лесника Якубца, и мы чуть свет вместе пошли к старому ельнику. По пути нарубил я охапку елового лапника, взвалил ее на плечо и прямо к той ели, где ястребиное гнездо нашел. Там я достал из мешка топорик, пилку, веревку и кошки, выбрал одно из соседних деревьев, откуда гнездо видать получше, и взобрался на верхушку. Все это мы постарались сделать бесшумно, чтобы ястребиху не спугнуть. С земли виден был только кончик ее хвоста: он из гнезда торчал.
Переставляю я кошки осторожно вверх по стволу. На добрых пятнадцать метров от земли уже поднялся, и тут одна из кошек ударилась о ветку. Фррр! — выпорхнула птица из гнезда. По всему лесу опять слышно: «Кикики-кикикики…»
А я все вверх лезу. Наконец поднялся немного повыше гнезда. Оно было большое, почти плоское, сплетенное из веточек. И в середке — три яйца. Яйца зеленоватые, с еле заметными пятнышками.
Дул слабый ветерок, и вершина ели слегка раскачивалась. Ощущение было не из приятных, честное слово. Но я тотчас же принялся за работу: снял пилку с пояса, отпилил ветку, заслонявшую гнездо. Потом достал из кармана веревку, один конец ее спустил Якубцу и поднял наверх приготовленный еловый лапник. Из этих еловых веток сплел я укрытие. Работа подвигалась очень медленно. Плел-то я одной только рукой, другой держался за дерево. Наконец все было готово. Но гнездо сфотографировать не удалось. Мой аппарат для такого расстояния не годился. Надо было что-то придумать.
А самка ястреба все еще над вершинами елей кружила. Самец, чуть поменьше величиной, тоже парил высоко над лесом. Оба кричали жалобно и угрожающе.
Спустился я на землю, облюбовал еще одну ель между гнездом и моим укрытием. На ней-то я и решил укрепить свой фотоаппарат.
Лесник Якубец молча следил за мной, подавая то, что мне требовалось. Я измерил шагами расстояние между выбранной елью и той, где было сделано укрытие. Расстояние оказалось подходящим для моего аппарата: что-то около восьми метров.
И снова кошки впились зубьями в кору. Не сразу я нашел для аппарата удобное место, чтобы солнечные лучи на объектив не падали. Яркий отблеск мог встревожить птицу… Наконец крепко-накрепко привинтил я к толстому суку подставку аппарата.
На этом приготовления были окончены.
Мы бесшумно отошли от гнезда. Только через несколько дней привыкнут ястребы к моему укрытию на соседней елке…
Я каждый день проходил по этим местам. То нарочно на сухую веточку наступлю, чтобы она громко хрустнула, то кашляну тихонько. Первые дни ястребиха при малейшем шуме с гнезда слетала и принималась кричать. Только на четвертый день она перестала обращать внимание на шум.
Следующее воскресенье выдалось отличное. Зяблики, синички, дрозды, дикие голуби заливались во весь голос. Настоящий лесной концерт. Порой к этому волшебному оркестру примешивался крик сойки.
Ранним утром мы с Якубцем были уже у ястребиною гнезда.
Мне удалось прикрепить фотоаппарат так осторожно, что даже самка в гнезде этого не заметила и не улетела. Но когда я уже спускался, кошка опять зацепилась за ветку. Ястребиха выпорхнула из гнезда.
«Все равно вернешься!» — крикнул я ей вслед и продолжал свое дело.
Влез я к своему укрытию, а сам в зубах держу шнурок, привязанный к спуску затвора.
Устроился я кое-как в своем убежище. Теперь и впрямь все было готово. Якубец нарочно ушел с шумом. Пусть ястребы думают, что поблизости живой души нет. Самка ястреба на яйцах сидела уже довольно долго, вот-вот птенцы вылупятся. Она проводила Якубца из леса веселым клекотом.
И необыкновенная охота началась.
Скоро ястребиха подлетела и довольная села на ближнюю ель. Она потряхивала длинным хвостом и тихонько клекотала. Через некоторое время перелетела к гнезду и села, нахохлившись, на яйца. А клювом их то и дело поправляла под собой.
Затаив дыхание я крепко держал в потной руке шнурок. Жду, а руки и ноги постепенно деревенеют.
Устроилась наконец ястребиха и перестала в гнезде возиться.
Затвор чуть слышно щелкнул…
Как можно скорее, насколько позволяли мне неуклюжие кошки, я поспешил спуститься и тут же подняться к аппарату, в котором таилась редкая добыча. Перепуганная, рассерженная птица со злобным криком взмыла в воздух.
После этого у ястребиного гнезда всю неделю царил полный покой.
В следующее воскресенье при первых лучах солнца мы снова были на месте.
С первого взгляда на подножие ели мы поняли, что не зря пришли. На хвое и в траве вокруг дерева валялось множество объедков: косточки, клочья шерсти, перья. В гнезде оказались два птенца, покрытые белым пухом. Таким же пухом было выстлано гнездо.
Кончил я приготовления, и Якубец ушел. Можно было начинать «охоту».
Самка клекотала высоко над нами. По небу, словно белые перины, плыли облака. Я все время опасался, что как раз в тот момент, когда нужно будет нажать затвор, солнышко спрячется. Да и ветер был посильнее, чем в прошлый раз, — дерево раскачивал так, что у меня замирало сердце.
Но я терпеливо выжидал подходящую минуту. Наконец через добрых полчаса прилетела ястребиха с растерзанным дроздом в когтях. Как только она сядет на край гнезда, тотчас же щелкнет затвор. Но птица опустилась на соседнее дерево и зорко поглядывала по сторонам. Должно быть заметив какое-то мое неосторожное движение, выпустила дрозда из когтей и снялась с места.
Выругался я в душе, но все-таки ждал. Время шло. Только через час решилась мать вернуться к своим детям. И опять принесла им пищу. Птенцы уже беспокойно вертелись, шейки вытягивали и тихонько попискивали.
«Теперь-то она уж непременно на гнездо сядет», — надеялся я, следя за матерью-ястребихой.
А она все-таки не села! Опустилась на соседнюю ель и огляделась по сторонам. Понимала уже, что откуда-то ей грозит опасность. Заметила она что или нет, только добычу выпустила и крыльями опять взмахнула.
Тут уж я вовсе разозлился. Руки и ноги у меня совсем затекли, начали болеть, ноги даже трястись стали.
Что делать? Ждать еще или слезть?
Решил я было спуститься, да, к счастью, еще помедлил. А что, как она сейчас прилетит и еду птенцам принесет? Ястребята все настойчивее кричали. Что сильнее окажется — страх или крик голодных птенцов?
И я продолжал сидеть. В конце концов уже ног своих не чуял. Рука, которой я держался за ель, совсем одеревенела. Но я все ждал и ждал. Вверх тормашками с дерева слечу или редкий снимок все-таки сделаю!
Ожиданию, казалось, конца не будет. Жду час, другой, может, третий, а то и больше.
А птицы нет как нет!
«Не уморит же она своих детенышей голодом!» — думаю.
Из деревни донесся бой часов. Значит, я торчу на дереве уже добрых три часа с половиной. Три с половиной часа торчать между небом и землей! И все ради одного снимка!
Ругаю себя старым дурнем, а сам все сижу. Даже тогда не спустился, когда ястребиный клекот вовсе стих. Мать о птенцах словно позабыла и улетела куда-то очень далеко.
Силы мои уже были на исходе. Но желание сделать необыкновенный снимок превозмогло все. Сжав зубы, держался я на дереве из последних сил.
Право же, я хорошо сделал, что не отказался от своей затеи, не ушел, выдержав столько времени. Вдруг совершенно бесшумно мать молнией упала на гнездо. Птенцы вырвали из ее когтей добычу, и тут же щелкнул затвор моего аппарата.
Победа! И это чуточку ободрило меня.
Теперь я только и думал, как бы поскорей внизу очутиться. Но это не так-то легко было. Конечности мои прямо омертвели, каждое движение причиняло невероятную боль. Сперва я пошевелил руками, попытался ноги размять. В них словно миллионы мурашей сидели. Наконец кое-как кровообращение наладилось, и я стал медленно спускаться с ветки на ветку. Полагался больше на свои руки. Ноги все еще плохо двигались и ничего не чувствовали. Спуск показался мне бесконечным. Переставлю кое-как ноги с ветки на ветку, передохну и снова осторожно спускаюсь, крепко стиснув зубы. Попробовал было думать о редкой добыче. Какой будет великолепный снимок! Но эти мысли мне плохо помогли.
Дело кое-как подвигалось, пока я перебирался с ветки на ветку. Но когда добрался до гладкого ствола, мне совсем плохо пришлось. В руках совсем сил не осталось. А до земли еще добрых четыре метра! Выдержать! Но руки мне перестали повиноваться. Пальцы разжались, и я плюхнулся на землю, словно гнилая груша. Здорово меня тряхануло, но я даже не почувствовал боли, однако встать не попробовал. Надо было перевести дух. Так Якубец и нашел меня на земле. (Он просто сгорал от любопытства, почему нет меня так долго. В конце концов пришел к гнезду, хотел посоветовать: оставьте, мол, все на месте да домой ступайте.)
За фотоаппаратом Якубец сам на дерево слазил. Мне бы уже никак не взобраться.
…Долго я не хотел глядеть на ястребиное гнездо! Всякий раз вспоминал свои мучения и далеко обходил старую еловую рощу. Но через три недели Якубец прибежал и сообщил, что молодые ястребята уже на краю гнезда сидят. И тут я не усидел дома. Загорелось мне к двум редкостным снимкам третий добавить. Впрочем, дался он мне без особого труда. Молодые ястребы, у которых отросли сильные клювы и острые когтищи, уже как следует оперились, но летать еще не умели. Они только злобно шипели, щелкали клювом, метали глазами молнии. Но тем красивее они получились на снимке.
Дядя Богдан смолк, а я смотрел на него с немым удивлением. Вскоре он встал с места и начал с хрустом в суставах разводить руки. После этой гимнастической разминки он с улыбкой пояснил:
— Стоит мне на эти фото посмотреть, как кажется, что руки и ноги у меня деревенеют, как в тот раз на верхушке ели.
Жалко мне было, что рассказ подошел к концу. Дядю Богдана можно было слушать с утра до ночи и после того снова.
Трудно было мне расставаться с рассказами дяди Богдана. Я откладывал свой отъезд из уютного лесничества со дня на день, но в конце концов уезжать когда-нибудь ведь нужно…
В последний раз мы отправились в лес к Майовому пику. Было тихое, омытое свежей росой, раннее утро. Не слышно было птичьего гомона. Бесчисленными каплями сверкали росинки на просыхающей траве, на листьях и белых осенних паутинках, которые цеплялись за кусты.
— Последние погожие деньки у нас, — сказал дядя Богдан, и голос его дрогнул. — Дожди пойдут и будут лить до самого первого снега.
И правда, осень уже спускалась в долину. Особенно заметно это было с вершины Майова пика. Леса стали пестрыми, словно девичьи платки. Зеленый цвет переходил то в бронзовый, то в багряный или рыжий. Чудесная игра красок, какую не сумеет передать ни один художник.
Я долго стоял на вершине, любуясь праздничным убором осеннего леса. Дядя Богдан попыхивал трубкой и терпеливо ждал, когда я прощусь с окрестностями Майова пика. Он чувствовал, должно быть, как мне трудно оторваться от этих мест, где я слышал, столько интересных историй и пережил столько прекрасных минут. Но время шло, и нужно было возвращаться. Еще последний взгляд вокруг! Мне взгрустнулось, словно я покидал здесь что-то родное и близкое.
Дядя Богдан подметил мое настроение, мягко взял меня за руку и произнес:
— А вы опять приезжайте к нам в будущем году!
Я охотно кивнул в ответ; конечно, приеду!
На душе у меня сразу стало веселее.
— Ну, пошли, — сказал дядя Богдан. — Того и гляди, поезд ваш уйдет!
Он уговорил меня доехать по узкоколейке до Ощадницы. Зачем, мол, пешком идти…
Едва успел я сунуть вещи в рюкзак, как по долине разнесся протяжный гудок маленького поезда, перевозившего лес. Мы пожали друг другу руки, я поблагодарил дядю Богдана за все. Состав, нагруженный длинными бревнами, застучал на стыках, а я стою на последней вагонетке и все машу шляпой. Дядя Богдан и тетя Гана становятся все меньше и меньше, обитый дранкой домик съеживается и превращается в крохотный ящичек. Вот уже все скрылось за поворотом, а домик и его обитатели так и стоят у меня перед глазами. В кармане лежит записная книжка, которую я всю исписал рассказами дяди Богдана о необыкновенных охотничьих приключениях…
«Прощайте, дядя Богдан, лесной домик и долинка! — мысленно говорил я. И тут же себя поправил: — Нет, не прощайте! До свидания!»
А паровозик будто смеется над моей грустью, то и дело весело свистит. Ему-то хорошо, через часок-другой он сюда вернется. А когда вернусь я?
«Через год, через год, через год…» — стучат колеса.
Я повеселел и счастливо смеюсь. Что такое один год! И тогда-то уж дядя Богдан выложит мне все, что еще осталось в его охотничьей сумке!
Пелетон — основная группа велосипедистов на шоссейных гонках.
В словацком языке, как правило, ударение на первом слоге.
Езжай вперед, езжай вперед! (нем.)
Суарес — известным футболист, крайний нападающий португальской команды.
Джина Лолобриджида — известная итальянская, Яна Брейхова — чешская киноактрисы.
Кампанилла (итал.) — звонница.
Быстро (итал.).
Яношик Юрай (1688–1713) — словацкий народный герой, предводитель лесных разбойников, борцов за справедливость; погиб на виселице.
«Holzindustrie A. G.» (нем.) — «Деревообделочная промышленность. А. Г.»; название предприятия.
«Глас люду» (словац.) — «Голос народа».
Гардист — член словацкой боевой фашистской организации «Гарды».
Колиба — пастушья хибарка в горах.
Бача — старший овчар.
Жинчица — напиток из овечьего молока, напоминающий кефир.
Пареница — пареный овечий сыр.
Оштепок — копченый овечий сыр.
Халупка Само (1812–1883) — словацкий поэт-романтик. В своих стихах призывал к борьбе за свободу. Стихотворение «Бей его!» знает в Словакии каждый школьник.
Что, что? (нем.)
Снежницы — обручи, которые надевают на обувь для хождения по глубокому снегу.
Уменьшительное от имени Якуб. Так в Чехословакии называют глупого человека. (Прим, переводчика.)