Я пытаюсь не плакать. Честно.

Я останавливаюсь на полушаге посреди своей комнаты и обнимаю себя руками. Я вышагиваю уже несколько часов туда-сюда. Если нарисовать траекторию моего движения на карте, мой путь будет похож на песочные часы.

Я опускаю подбородок вниз и пытаюсь подумать о чем-нибудь. О каком-нибудь другом месте.

Я удачливее многих людей, которые находятся в других комнатах, потому что у меня почти фотографическая память. Когда я хочу, и иногда даже, когда не хочу, я могу видеть моменты из моего прошлого так четко, как будто они были настоящими фотографиями.

На мне надета коричневая футболка и тренировочные штаны, и я вышагиваю по зеленому с длинным ворсом коврику, но, закрывая глаза, я вижу солнечный свет, который поблескивает в небольшом ручейке у моего родного дома. Мы втроем плещемся в нем, держась за руки, смеемся и кружимся, а наши расшитые пайетками купальники сверкают на солнце. Наши улыбки широкие и беззаботные, светлые волосы развиваются вокруг нас, пока мы танцуем под голубым небом.

Мои плечи сотрясают рыдания, я сглатываю, и появляется другое воспоминание; почти такое же бессмысленное, как и предыдущее. Я вижу холл торгового центра, где мы зависали в седьмом классе с моими «только Леа» друзьями, Морой и Кайей. Низкий потолок, светло-коричневый палас с темно-коричневыми пятнами; киоски, продающие блестящие чехлы на телефоны, которые я всегда хотела получить; солнечный свет, льющийся через стеклянный потолок, отражается от жирного лба Моры и заставляет волосы Кайи выглядеть как пламя.

Я открываю глаза, когда поворачиваюсь направо и оказываюсь у стены, как и остальные три, она покрашена так, что изображает зимний лес, но на этой стене есть еще реалистичное изображение коттеджа на поляне. Его крыша заканчивается как раз там, где стена соединяется с потолком. Раскрашенный кистью под траву плинтус тянется прямиком до крыльца, которое покрашено так, будто действительно сделано из досок. Это дом ведьмы. Если вы внимательно посмотрите, то сможете увидеть, что он сделан из еды, а не из дерева, кирпичей или камня. Если вы пристально всмотритесь в стену, где нарисован лес, то заметите гальку и хлебные крошки.

Мать разрисовала стены. Она раскрасила все комнаты, ну или просто сказала так.

Дом ведьмы исчезает, когда я закрываю глаза, заменяя его изображением бело-розового торта ко дню рождения. Три розовые «5» криво вставлены в него, по одной для Лауры, Ланы и меня. Мы столпились вокруг полированного дубового обеденного стола, моя семья широко улыбается, когда поет поздравительную песенку. Мама с папой с гордостью смотрят на нас. У мамы в руках видеокамера, а у папы нож, и он ждет, когд придет время разрезать торт. Лаура широко открывает рот, и я знаю, что она поет громче всех. Лана подняла руку к уху, вероятно, убирает за него прядку волос. Она всегда так делает. Или делала.

Воспоминания об ее изящных пальцах, на которые она накручивает прядку шелковистых, платиновых волос, ранит сильнее, чем можно подумать. Эти маленькие детали, которые выделяли кого-то, кого они… я понимаю, что скучаю по этому больше всего.

Я мчусь по ворсистому коврику и падаю на раскладушку, которая стоит около задней стены комнаты, в которой нет даже окон. Растянувшись на грязных зеленых простынях, я прикрываю лицо руками и целиком отдаюсь рыданиям.

Но этого недостаточно.

Слезами ничего не вернешь назад.

Я вскакиваю с кровати и бегу по направлению к стене, где нарисован дом ведьмы. Я ложусь на живот и прижимаю щеку к ковру, наклоняясь так, чтобы я могла видеть сквозь маленькое отверстие плинтус, раскрашенный под траву. В соседней комнате на стене нарисованы трава и листва, и деревья, она точно такая же, как и моя. На противоположной стене нарисован домик, он в точности как на моей стене. Я вижу такой же набор одежды коричневых тонов справа от меня: его пальто висит около дальней стены.

Мое тело потряхивает, пока на мгновение я задерживаю дыхание, затем из моего горла вырывается звук рыдания. Я не вижу его. Я не слышу его. Ни рук, ни ног, ни лица, ничего не видно.

Нет Гензеля.

Я не вижу его карих глаз, смотрящих на меня, не слышу его историй-сказок, которые он сочиняет для меня последние два дня. Я больше не слышу, как он стучит по ночам, когда не может уснуть, и просит, чтобы я спела ему.

Я так волнуюсь за него. Что не могу даже дышать.

Я здесь в течение долгого времени, я в этом точно уверена. Достаточно долго, чтобы мои простыни пропитались пятнами пота, и эти места ощущаются жестко и с неприятным кислым запахом. Достаточно долго, чтобы отметина, которую я делала с помощью фломастера на стене, отмечая свой рост, стала на два дюйма меньше моего роста на данный момент. И за все это время не было такого момента, чтобы я не видела Гензеля более трех часов и шестнадцати минут. Он никогда не покидает свою комнату не то что на три часа, а даже на полчаса. Я знаю это точно, потому что не выхожу из своей комнаты вообще.

Я плачу по Гензелю так долго, что проваливаюсь в беспокойный сон прямо на ковре. Мне снится женственный голос Матери, и то, как от нее пахнет стойким сигаретным дымом, когда она протягивает мне тарелки, и запах присыпки с ароматом клубники, которую она иногда посыпает через небольшое отверстие в нижней части двери. Мне снится, что я слышу стук двери Гензеля, когда он уходит и приходит. Его пальцы нежно прикасаются к моим. Его костяшки барабанят по стене.

Я просыпаюсь в ярости на Матушку Гусыню. Я так сильно ее ненавижу. Каждый раз, после того как он возвращается оттуда, куда она его забирает, он направляется прямо к своей кровати. Он лежит там часами, пока я умираю от любопытства как он, и когда я вижу его чуть позже, он… совершенно другой. Он больше не дышит, как раньше, и больше не говорит так, как раньше. Он даже не двигается, как раньше. Он не смотрит мне в глаза. Он не протягивает свою руку через отверстие в стене, чтобы взять мою руку в свою. Он просто лежит, опустив голову себе на руки. И когда я тянусь к нему, чтобы погладить его руку, он больше не придвигается ко мне, как обычно.

Я пытаюсь говорить с ним, пытаюсь развеселить, но я никогда не знаю наверняка, правильные ли я подбираю слова, потому что он немногословен. Когда-то давно я задавала больше вопросов, но после того, как он перестал отвечать на них, я просто прекратила это делать.

Но я знаю, то, что с ним происходит, это что-то ужасное, потому что на протяжении всех тех ночей он стучит мне в стену.

В последний раз, когда он покинул комнату, его не было всего лишь час и сорок семь минут. И сейчас я думаю об этом, потому что он не выглядит таким странным как обычно, он подошел ко мне, вместо того, чтобы как всегда направиться к кровати.

Но в последнее время в те дни, когда не покидает свою комнату, он ведет себя тише. Слишком тихий. Словно он не рассказывает мне ничего.

Я пробуждаюсь от звука тяжелого дыхания и предполагаю, что я все еще сплю.

За исключением того, что оно громче. Он громче. Такой громкий, громче, чем обычно, так что я понимаю, что я не сплю.

Я приподнимаюсь на локтях, опускаю голову на пол, глазами как можно ближе к щели, так что я могу увидеть его.

Я хочу закричать, но я так нервничаю, что едва могу шептать.

— Гензель?

— Повернись.

Я замерла.

— Леа.

Я медленно поворачиваюсь и чувствую, что кровь стекает с моей головы.

— Гензель? — хриплю я.

Мой взгляд перескакивает к двери позади него, затем снова к нему.

Я не сплю.

Он такой высокий.

Он такой темный.

Его лицо такое красивое.

Он как принц! Из одной из тех историй, которые он рассказывает мне.

Его лицо морщится, когда я смотрю на него. Как будто под какими-то ужасными чарами, он опускается на колени, и я, наконец, замечаю, что его руки запачканы ярко-красным.

Десять лет спустя.

Я вырываюсь из дверей амфитеатра как пуля, крепко обнимая свое тело руками, впиваясь ногтями в трицепсы. Я шагаю ватными ногами по каменному полу и устремляюсь вниз по коридору.

Я бегу в направлении, которое я думаю, приведет меня к выходу, когда мое лицо врезается во что-то твердое.

Грудь.

Я поднимаю голову и смотрю в темное, красивое лицо, которое обрамляют длинные волосы. Он хмурит брови, когда осматривает меня.

— Что-то не так, мэм?

Я пытаюсь обойти его, но он хватает меня за руки и удерживает крепко, но осторожно, и внимательно смотрит на меня.

Я тяжело дышу, так тяжело, что думаю не смогу вымолвить ни слова.

— Сделайте пару вдохов.

Я стараюсь отстраниться, но он качает головой, огонек вспыхивает на Bluetooth-гарнитуре в его ухе.

— Мне нужно, чтобы вы сказали мне, в чем проблема, — вновь говорит он.

— Клаустрофобия, — всхлипываю я.

Было время, но не в этот раз. Из меня вырывается тихий всхлип, и я качаю головой:

— У вас есть здесь уборная? Мне просто нужно туда.

Он кладет руку мне на плечо, поворачивает меня обратно к дверям амфитеатра и заставляет сделать пару шагов.

— Здесь одна из наших раздевалок, — говорит он, открывая дверь в паре футов от амфитеатра. — Сейчас ей никто не пользуется. Я введу пароль, так что к вам никто не зайдет. Тут вы сможете уединиться и прийти в себя. Хорошо?

Я делаю неуверенный вдох и киваю:

— Спасибо.

— Не за что, — он улыбается, и подмигивает мне. — Для этого я здесь и нахожусь.

Когда дверь за мной закрывается, я направляюсь к первому углу, который вижу, опускаюсь на пол и притягиваю колени к груди. Потом я резко выпрямляю их, вскакиваю, подбегаю к одной из гранитных раковин, и меня выворачивает.

Как только мой желудок пустеет, я засовываю дрожащую руку в карман, вытаскиваю таблетки и кладу одну в рот.

Я с трудом проглатываю, затем дрожа, выпрямляюсь.

Внезапно я начинаю потеть.

Я отрываюсь от раковины и смотрю в свои дикие глаза в отражении зеркала.

— Что же мне делать?

Всхлип срывается с моих губ.

Я спотыкаюсь около раковины, разворачиваюсь к унитазу, засовываю два пальца в рот, и из меня выходят желчь и латук из чизбургера. Когда я замечаю, что таблетка плавает в унитазе, я нажимаю на слив, смываю и опускаюсь на мраморный пол.

— Я не делала этого, — плачу я. — Не делала… о, боже мой. Я не делала…

Мой пульс бьется в висках. Слезы потоком стекают по лицу. Я вытираю губы, затем приподнимаю одно колено и дышу тяжело и часто.

Наконец я встаю, направляюсь к открытому пространству между раковинами и унитазами, мою руки в длинной жемчужного цвета раковине и ополаскиваю лицо.

Я, не торопясь, умываюсь высококлассным мылом с ароматом ванили, и освобождаю разум, медитируя.

Когда я уверена, что чистая, я сажусь на один из двух диванов персикового цвета, кладу руки на колени и пытаюсь думать, несмотря на туман в голове.

Гензель здесь.

Я вполне уверена, что это он.

Я не буду уверена, пока не увижу его руку, но просто… это должен быть он.

И в этом есть смысл. Облик этого места теперь понятен.

Почему бы еще это место казалось таким знакомым?

Эти декорации…

Охренеть!

Я кусаю свою губу так сильно, что чувствую привкус собственной крови.

Я будто по-прежнему вижу женщину, которая лежит, разведя ноги в стороны на зеленом матрасе. Моем матрасе.

Он помнит меня.

О, боже. Это был Гензель.

Я начинаю учащенно дышать.

«Успокой свое дыхание, Леа!»

Я подпрыгиваю и осматриваюсь в поисках чего-нибудь, что можно засунуть в рот. Не вижу ничего подходящего, хватаю полотенце и заталкиваю его в рот, а слезы в это время начинают литься, как из крана.

После случившего…

После того, как все закончилось…

Я хотела тебя. Я скучала по тебе.

Сколько раз я — да и сейчас тоже — мечтала о нем? Когда началась моя первая зависимость, я поехала в Колорадо и попыталась найти его.

Того, кто бы понял…

Но никого не нашла. Никаких признаков мальчика, который был моим компаньоном в аду много месяцев.

Гензель!

Что он здесь делал? Гензель — владелец секс-клуба? И как, черт побери, я справлюсь с этим?

Я вновь начинаю плакать — тихо, утомленно, потому что я хочу увидеть его и боюсь.

Я шагаю к двери, поскольку хочу вернуться на шоу. Я хочу увидеть его, но… Я не могу.

Я стою непосредственно перед дверью уборной, когда дверь распахивается, врезаясь в мой лоб с такой силой, что я отлетаю обратно к раковинам.

— Ни фига себе, — высокая, кареглазая, рыжая девушка, одетая в красный наряд балерины хватает меня за плечо.

Я освобождаюсь от нее, поднимаю руку и украдкой поглядываю на нее сквозь опухшие веки.

— Скажи, что ты не выступаешь сегодня, — говорит она, когда осматривает меня. — Твои глаза ужасно красные.

Она берет полотенце из моей руки, хмурится, затем спрашивает:

— Ты в порядке? — я чувствую, что она внимательно смотрит на мои красные джинсы и футболку со «Звездными Войнами». — Ты вообще работаешь тут?

— Нет, — я тру лоб, затем иду к дивану, сажусь и обнимаю себя руками. — Я ушла с шоу, — говорю ей устало. — Кто-то из обслуживающего персонала впустил меня сюда.

Она смотрит в зеркало. Потом на меня. Она гримасничает, как бы обдумывая мои слова, затем поворачивается к кабинкам и открывает маленькую дверцу позади них, которую я до сего момента даже не заметила.

Она выдвигает элегантный черный стул и подставляет его к раковине. Она плюхается на него, расстегивает молнию на небольшой спортивной сумке и вытаскивает бирюзовую косметичку.

Я пробежалась взглядом по ее волосам, растрепанным и влажным, и дальше вниз по ее лебединой шее, дерзкой груди, которая вываливалась из красного эластичного боди по красным колготкам и к ее красным шлепкам.

— Ты выступаешь вместе с Ге… Эдгаром? — хрипло произношу я.

Она смеется и поворачивается ко мне.

— Хотела бы, — она качает головой, задумавшись. — Знаешь, он почти никогда не делает этого больше? — она вновь изучает меня взглядом, будто пытается выяснить, кто я и что здесь делаю. — Ты видела его на сцене? Он по-настоящему хорош.

Я киваю:

— Это… шоу? Они это делают не по-настоящему?

— О, нет, — она смотрит в свою косметичку и вытаскивает карандаш. Она начинает подводить свои брови, едва глядя в зеркало. Она быстро работает рукой и вновь бросает на меня взгляд. — Его личная жизнь покрыта мраком. Говорят, там все странно, но он заставляет всех своих саб подписывать договор о неразглашении. Знаешь, — она понижает голос, — но я подумываю сходить на пробы.

— Пробы? — в желудке леденеет, будто я проглотила жидкий азот. — Там проходят… пробы?

— Конечно, — она кивает и перемещает руку с карандашом к другой брови. Какое — то время она смотрит в зеркало. — Я никогда не ходила туда прежде, за последние пару лет проводились пробы несколько раз, и одна из моих подруг пыталась. Ты подписываешь соглашение о конфиденциальности и проходишь через весь процесс выбора. Если тебя выберут, ты встретишься с ним. Позволишь ему доминировать над тобой, — она широко улыбается. — Я на самом деле буду делать все ради этого. Я хочу испытать его. Эдгар — легенда в Вегасе.

Я сжимаю губы. Это так странно, что его называют Эдгар.

С минуту я паникую и задаюсь вопросом, а правда ли это он. Как это возможно? Он не стал бы делать что-то в этом роде. А еще — это место.

Эта фигура.

Тело, которое я видела на сцене.

Я знала его. Это был Гензель.

Я пытаюсь усмирить свой бушующий разум. Я медленно делаю вдох.

— А что случилось с его последней сабой? Он отказался от нее?

Девушка вновь копается в косметичке.

— Я не знаю. Этот мужчина настоящая загадка. Сложно столкнуться с ним лицом к лицу, — она вытаскивает губную помаду и смотрит на меня. — Одна из моих подруг ходила по пятам за ним на работе, хотела поговорить с ним. Она пыталась встретиться с ним четыре месяца, прежде чем отправилась к кому-то другому, ниже по служебной лестнице. Он все выяснил и быстро разобрался во всей ситуации. Это было… ну, вся эта фигня с преследованием. Он был очень доброжелательный. И даже был удивлен, для мужчины с таким количеством денег.

В груди все сжалось. Сжалось так сильно, боль стала такой острой, я встаю, чтобы попытаться убраться отсюда.

Девушка смотрит на меня.

— Ты уходишь? — спрашивает она.

— Да, — мой голос резкий, как и остальная часть меня. — Надеюсь, твое шоу пройдет хорошо, — говорю я, направляясь к двери.

Кладу руку на дверную ручку, оглядываюсь и бормочу «да пошло все», и полностью поворачиваюсь к ней лицом.

— Где проходят пробы? — спрашиваю я. Мое сердце обливается кровью. — Это только для девочек из клуба?

Скромная улыбка появляется в уголках ее губ.

— Я не должна говорить, но пробы в понедельник. Заявление надо подать до завтрашнего дня до пяти. Так они успеют, видимо, все проверить. Все данные. О, и если ты собираешься спросить, заявление можешь взять на столе при входе. Ну, знаешь, двери, через которые ты вошла в клуб? В том квадратном маленьком «фойе-не-фойе»?

Я киваю:

— Спасибо большое.

Она улыбается:

— Без проблем, и удачи. Говорят, он любит блондинок.

Я медленно иду к дверям амфитеатра. Я пытаюсь думать, но не могу. Я только двигаюсь — к нему.

Я не могу дышать, когда открываю дверь. Охранник останавливает меня, когда я дергаю дверную ручку, я поворачиваюсь и говорю ему, что покидала шоу, чтобы сходить в уборную, а мои сестры там, и мне нужно вернуться.

— В театре есть уборные, — говорит он, подозрительно глядя на меня. — Мы избегаем перерывов.

Он отходит от меня, и я слышу, как он переговаривается по гарнитуре. Спустя секунду, он поворачивается обратно ко мне.

— Все нормально, — кратко говорит он. — Поторопись и займи свое место.

Я киваю и намереваюсь сделать это, но не делаю.

Я вхожу в темную комнату и вижу, что прожектор перемещается к мягкому кругу в правой стороне сцены.

Когда я спускаюсь вниз по лестнице, я могу чувствовать его руки на своих руках. На моей щеке. В моих волосах. Я могу чувствовать его пальцы, которые мягко поглаживают мою кожу.

На сцене ниже, на зеленой кровати находятся две женщины. Я слышу шлепки его ладони по заднице одной из них.

«Почему две, — задаюсь я вопросом. — Одной недостаточно?»

Осталось восемь ступенек.

Теперь пять.

Четыре.

Три.

Я останавливаюсь в проходе, разглядываю его расцарапанную спину, которая блестит от пота под светом прожектора. Я наблюдаю за его движениями и убеждаюсь, что это он. Мне даже не нужно видеть его руку. Я все еще знаток ритма его движений.

В оцепенении я наблюдаю за ним пару минут, ошеломленная тем, насколько он развращен. Я пытаюсь соотнести этого агрессивного мужчину с мальчиком, который гладил мою руку. С удивлением я понимаю, что мое желание отвернуться вызвано не отвращением. Я просто не могу видеть, как он прикасается к другим женщинам.

Мне следовало прекратить заниматься этим дерьмом еще чертовски давно.

Когда я впервые приехал в Вегас девять лет назад, я не знал ничего, кроме того, кем я был. И это я знал лучше, чем то, что я делал. Я испытывал потребность в том, в чем не нуждался уже долгое время. Доминировать над женщинами… это было как воздух для моих легких.

Сейчас это чертовски скучно.

У меня нет пути обратно; может два или три раза в год, как сегодня, когда появляются новые инвесторы в городе, и мои сабмиссивы Луна Труа и Френчи Киттен, известная порно-звезда и светская львица, которые в паре со мной собирали приличное количество зрителей.

Но вся эта херня только для шоу. Мы не занимаемся сценами доминирования в режиме реального времени в Лесу. Ни тогда, когда большинство из моих сабмиссивов известны в той или иной степени, и тут всегда набивается толпа народу за сценой, которую отделяет лишь тонкая стенка из плексигласа.

Луна и Френчи должны были сразу же замолчать, когда видят, что я держу в руках плетку. Большие анальные пробки, вставленные в их задницы. Плотные манжеты, приготовленные для того, чтобы стянуть их запястья, и распорки, которые я буду использовать, когда две их попки будут хорошо подготовлены и разогреты плеткой для меня.

Они обе без возражений согласились использовать зажимы для сосков, которые мне нравятся: металлические, которые могут причинить настоящую боль, если их оставить немного дольше, чем полагается — хотя, конечно, этого не произойдет.

Ни одна из девушек не возражали против того, чтобы отсосать мне, они делали это с огромным удовольствием, после того как я раздвигаю их красивые ножки и ритмично трахаю их пальцами. Луна бы глубоко взяла меня, заглатывая до самого горла, а Френчи бы посасывала, облизывала мои яйца. Луна будет возбуждена до предела, после того как мой член заполнит ее горло и она раздвинет ножки для жадного язычка Френчи, пока та позволяла бы мне жестко трахать ее задницу. У меня был девятидюймовый член, и она говорила мне, что ей трудно принимать меня, но Френчи любила боль. Все они любили.

Я не буду лгать: мне нравится дарить им боль.

Я сделал свое имя на ненормальных и жадных до славы актрисках и певичках. Многому из этого я обязан своему мускулистому телу и привлекательному лицу, члену размером XL, которым я могу трахать на протяжении бесконечного количества времени. Но и нужно отдать должное искусству организаторов постановок.

Грубые, пошлые слова всегда могли подсказать в микрофон.

Жесткая порка — тоже приветствовалась моими партнершами, несмотря на то, что это смотрелось и воспринималось на слух как спонтанное действие.

То, как я это делал с ними, заполняя их рот, трахая киску и задницу, всегда имело оглушительный успех.

Люди думали обо мне, какой я чертовски всемогущий покоритель всего и вся.

Нерушимый.

Несгибаемый.

Год спустя, когда я покинул Колорадо и добрался на попутках до Вегаса, где и началась моя жалкая жизнь, я выбрал себе имя Эдгар, мои шоу, которые показывади на канале Vixxx, бывало, собирали большее количество зрителей, чем субботние ночные бои по Mirage.

Со всей этой шумихой не составило труда выудить у инвесторов деньги на стройку и отделку клуба. С деньгами у меня было все отлично — я удачлив в заключении сделок. Я так полагаю, поэтому инвесторы были счастливы вкладывать деньги снова и снова, понижая мой уровень заинтересованности в работе, но увеличивая количество наличности у себя в карманах. Сейчас Лес — это то, что он представляет из себя, даже самые скромные из них были бы несказанно счастливы оказаться в числе тех, кому я помогу финансовой помощью с моего главного места работы.

За последние пять лет я открыл четыре фирмы. Вложился на одну шестую в финансирование казино. Построил пять жилых зданий, инвестировал средства в одну планируемую к созданию общественную организацию и купил три шикарных автомобиля. И это только мои инвестиции в материальные активы.

У меня регулярно берет интервью «Nevada Business Times», иногда со мной консультируются в Голливуде, все так же поступает огромное количество предложений от порно-студий, поступают сдержанные звонки от извращенцев с Уолл-Стрит, которые заинтересованы в «лайф-стайл».

Они все знают меня как Эдгара.

Но они не знают моего имени, данного мне при рождении, Лукас Ленор, так же, как и других имен они не знают тоже.

У меня новая жизнь. Я стал популярным, благодаря моим волевым чертам характера и стойкости, благодаря острому взгляду на подбор сабмиссивов и моему достоинству — работоспособности.

Я остаюсь невероятно твердым на протяжении всего шоу, вне зависимости от длительности представления. Это не виагра. Это просто похоть и переполняющее меня страстное желание.

Никто не разгадает мой секрет.

Поскольку мои личные контракты о неразглашении для сабмиссивов держатся в тайне.

После каждого шоу здесь должна быть кровь.

Моя кровь.

Потому что я не садист — не только.

Внутри я все еще Гензель. А Гензель — мазохист.

За сценой после шоу Луна и Френчи от души благодарят меня за прекрасно проведенное время. Я слегка растягиваю губы в улыбке и благодарю их за участие.

Затем я спешу в скрытую от посторонних глаз часть коридора.

Я держу полностью обставленную квартиру в месте, где я работаю, для «исключительных» ночей, как эта. Ночей, когда я вижу ее образ среди зрителей. Когда я слышу ее сладкий обволакивающий голос, как будто туманная ночь опускается на меня, я чувствую легкое касание ее рук, которое отдается теплым эхом.

Этот сет был совсем новым, и, вероятнее всего, он и был частью проблемы. Я поставил его, когда годовщина этой даты прошла в прошлом году. Зрители могут посчитать этот сет необычным, как будто его выбрали случайно, но я не ставлю дерьмо; я сделал его только для себя.

Я знаю, может показаться, что я тронулся, но я все я еще хочу мою Леа. Мой член начинает пульсировать от возбуждения, приходясь тянущей болью по моей промежности.

Я думаю, насколько это все иронично: я создаю самые лучшие постановки, известен тем, что мои сабмиссивы получают огромное количество оргазмов за вечер, что это даже может граничить с болью, а сам ухожу со своего шоу не получая своего удовлетворения.

Я могу подсчитать прибыль, даже хотя бы взять Лес, ориентируясь только по поведению людей со вкусами, выходящими за рамки общепринятых. Люди, которые посещают такие секс-шоу, — не просто обычное люди. Он за пределами массовых тенденций. В Вегасе их число больше, чем где-либо, но все же они в меньшинстве. Тех, кто заинтересован работать на меня, еще меньше. И даже среди сексуально озабоченных извращенцев, как некоторые называют их — я посторонний. Требование боли ради удовольствия… это не нормально. При любом раскладе.

Если бы было обнародовано то, чем я занимаюсь у себя в спальне, я бы лишился бизнеса. Поэтому я держу это в секрете, частная жизнь. Партнерши и сабы, которые могут принять мои пристрастия, которые знают с самого начала, во что они ввязываются. Все женщины, как и та, которая сделала меня таким, не прочь причинить боль мужчине. А некоторые этим наслаждаются.

Сегодня ее работа будет простой, я так думаю, пока пересекаю большими шагами темный, принадлежащий мне холл. Я стал таким твердым за последние полтора часа, что мой член пульсирует в собственном ритме. Мои яички подтянулись и набухли от желания, требуя освобождения, но я не смогу найти такового, кроме как на моей собственной территории с женщиной, с которой я подписал договор о неразглашении.

Последние десять месяцев этой женщиной была Бриана Бренсон. Я не называю ее так. Я называю всех остальных только ЕЕ именем. Это все делает проще.

Я представляю ее, распятую на моей кровати, ее стальные напальчники блестят при тусклом свете комнаты. Острые концы впиваются мне в кожу, когда я одним толчком толкаюсь в ее горячую, нежную дырочку.

Мое дыхание становится тяжелым. Я ускоряю свой темп. Каждый следующий шаг заставляет мои яички подрагивать, член начинает набухать чуть сильнее. Я пытаюсь сделать глубокий вдох, чтобы успокоить свое сильное сердцебиение. Маленькие искорки разгораются в моих глазах. Я сейчас благодарен своему чувству ориентации в пространстве, что для меня облегчает задачу найти мою дверь в темном коридоре.

Я ввожу код на панели трясущимися пальцами. Затем толкаю дверь плечом. Расстегиваю свои кожаные брюки и обхватываю рукой ноющий член, закусываю нижнюю губу, чтобы сдержать стон — не удовольствия, а боли.

Каждый раз, когда моя плоть становится твердой, у меня начинается жажда. Я чувствую потребность ощутить не освобождение, не облегчение, а боль. Боль и удовольствие для меня сплетаются воедино. Когда ты понимаешь это, это невозможно забыть или оставить позади.

Скорее всего, это и есть часть того, что делает меня таким хорошим домом на моих шоу, а за пределами сцены меня захватывает моя жажда боли. Поток адреналина разливается по крови, который поддерживает мою порку жесткой, мои приказы четкими.

Будучи зависимым от моих сабмиссивов, чтобы они обеспечивали меня болью, я считаю себя обязанным им. Нет другого выхода, я презираю это в себе. Я ненавижу отдавать даже немного контроля кому-нибудь.

Тем не менее, я убеждаю себя, что я единственный, у кого в руках власть. Я говорю, как и когда. Моя нынешняя саба любит причинять мне боль — она призналась — но она так же получает удовольствие от выполнения моих приказов, подчиняясь мне и во многих других вещах.

Я нахожу ее, ожидающую меня в том же положении, что оставил пару часов назад, она встречает меня в позе подчинения на коленях в центре моей огромной кровати, ее тело низко склонено, ее запястья все еще привязаны к столбикам кровати.

Когда она меня видит, она прижимает свое лицо, покрытое маской, к матрасу.

Маска — необходимый атрибут моих действий. Каждая саба носит такую. Так я могу видеть только ее светлые волосы и голубые глаза, но не ее лицо.

— Ложись на спину, — тихо говорю я.

Она быстро подчиняется, ложась в позу с широко разведенными ногами, она знает, что мне нравится. Я поднимаюсь на кровать, ослабляю ее манжеты, туго затянутые на запястьях. Затем я беру маленькую коричневую коробочку, которая была на столике у кровати, достаю из нее маленький бархатный мешочек и аккуратно выкладываю на ладонь десять небольших, стальных напальчников. Уже только одного их вида мой член дергается. Я стискиваю зубы и надеваю поочередно их на каждый ее пальчик. Уже прошло больше двух недель, когда мы использовали их в последний раз. Пришлось держать спину целой и нетронутой для шоу, которое я только что провел.

— Положи руки мне на бедра, — говорю я, когда располагаюсь над ней.

Она подчиняется, вжимая острые коготки напальчников в мою кожу, когда хватаю рукой свой твердокаменный член.

И прежде чем у меня появляется возможность вонзиться в нее, я говорю ей:

— Сожми их.

Приказ можно и не произносить, в этом нет необходимости. После многих месяцев, которые она провела в моей кровати, она знает точно, что мне нравится. Ее пальцы вытянуты прямо, так что ее напальчники расположены прям под моим членом, она стискивает член так, что он оказывается между большим и указательным пальцами, сжимая и захватывая мою плоть под головкой, сначала двигает по ней рукой, затем сжимает. Обычно это не вызывает боли, но я был возбужден на протяжении всего шоу. На мгновение, мне кажется, что вся кровь прилила к моей пульсирующей головке, создавая давление от возбуждения по всей длине.

— Держи крепко, — говорю я, издавая шипящий звук.

Она крепко меня держит. Я вижу, как вспыхивают яркие пятна, мои глаза крепко закрыты, напряжение, что сжимало мою грудную клетку, идет на спад.

Если возбуждение приносит мне страх, то ожидание боли снимает его.

— Вниз. Положи руку вниз, — издаю я хриплый стон.

Она поглаживает одной рукой мой член и поднимает вторую руку, обхватывает снизу мои яйца. Они пульсируют в ожидании дикого удовольствия, но когда она сжимает их, у меня появляется ощущение, как будто она пытается доить меня, словно какую-то чертову корову, я кричу.

Она разжимает руку, затем повторяет все снова. Я вижу, как звездочки удовольствия кружатся в моих глазах, я издаю гортанный стон: «бл*ть».

Она повторяет мучительный ритуал наслаждения еще пару раз, до того момента, пока я не становлюсь там настолько чувствительным, что осознаю приближение оргазма, он всегда приходит с болью.

— Отпусти, — выплевываю я.

Она опускает руки на матрас и раздвигает для меня ноги. Я ласкаю ее своим прикосновением, неспешно провожу вверх рукой по ее внутренней стороне бедра и приближаюсь к ее нежным, жарким складочкам. Она уже влажная — вероятно, она возбудилась от того, что сейчас делала со мной, но после того, как мои пальцы толкаются пару раз в ее киску, она уже извивается подо мной. Ее соски напряжены и твердеют словно камушки.

— Разведи свои ноги шире и схватись за мои плечи, — произношу я.

Она взмахивает своими ресницами, прожигая меня взглядом, затем прикрывает глаза в удовольствии.

— Да, Мастер, — едва слышно шепчет она.

Через мгновение, когда я резко толкаюсь в нее, это приносит мне чувство умиротворения. Я пытаюсь запомнить этот момент, когда чувствую, как мышцы ее киски растягиваются вокруг меня, подстраиваясь под мой размер. Она немного хнычет, раздвигая ноги шире. Моя саба тяжело дышит, когда я начинаю вдалбливаться в нее, проникая глубже в ее горячую плоть, затем я двигаю несколько раз анальную пробку, которая вставлена в задницу с самого утра.

— Мастер, — выкрикивает она срывающимся голосом.

Я начинаю неумолимо вколачиваться в нее. Повторяя про себя… Леа. Леа. Леа. Бл*ть.

Я толкаюсь настолько глубоко, насколько это возможно, и медленно отстраняюсь, почти полностью выходя из нее. Мои бедра подрагивают, когда член набухает и начинает неистово пульсировать. Мое сердце быстро бьется, воздух кажется разреженным. Я больше не смогу терпеть, и на долю секунды я начинаю волноваться, по телу проходит нервная дрожь, я боюсь, что кончу быстрее, чем она схватит мои плечи, я боюсь, что я могу упустить этот момент.

— Сейчас, — хриплю я, мое желание настолько сильное, что вызывает зуд по всему телу.

Она с дикой силой стискивает мои плечи, вонзая в меня стальные напальчники, словно дикое голодное животное, крепко хватая и вгрызаясь зубами в мою плоть. Стальные наконечники, которые надеты на ее пальцах, ранят мою кожу. Мой член пульсирует. Удовольствие вырывается из моего горла хриплыми стонами, когда я вонзаюсь в нее. И когда идеальное количество боли проходит, словно ток по моим плечам, я позволяю себе кончить.

Мы повторяем это дважды — и каждый раз это все больнее, но в тоже время чувство удовлетворения все больше и больше наполняет меня — прежде чем я ей приказываю идти в ванную. Я никогда не помогаю ей принимать ванну. Я жду за дверью, читая «Wall Street Journal» на своем телефоне, и отправляю по электронной почте сообщение своему помощнику Реймонду.

Когда она выключает воду, я присоединяюсь к ней, говорю ей нагнуться над раковиной и аккуратно вытаскиваю анальную пробку. Я наношу на ее тело охлаждающий обезболивающий гель и отношу ее в кровать, объясняя ей, чтобы она спала только на своей половине.

Мы не тратим время на обсуждение того, что и так ясно, завтра с восходом солнца она уйдет. Единственное прощай от меня — это нежное прикосновение пальцев к ее запястьям. Они не такие, как мои, кожа там очень ровная, без намека на какие-либо повреждения. Сегодня, это впервые с того момента, как она является моей сабой, ее запястья не связаны веревкой.

Она свободна, и мне совершенно безразлична эта потеря.

Мне снится снегопад в темном переулке. Я смотрю на него через маленькое квадратного размера отверстие перед моими глазами, и когда снег начинает падать быстрее, я чувствую неприятное ощущение, как картонная коробка над моей головой проседает, прикасаясь холодной влагой к моим волосам. Я подтягиваю колени к груди. Раны на моей спине тянет от каждого движения, возбуждая меня. В своем сне я думаю о ней, о наших различиях, которые делают меня тем, кто я есть — мое дыхание ускоряется.

Я проснулся и начал шарить рукой по матрасу рядом со мной. В конце концов я слышу звук, хрустящий звук, и чувствую пакет со льдом под своими пальцами. Я кладу его на лицо и перекатываюсь на свою сторону. Когда закрываю свои глаза, я хочу чтобы я мог дотянуться до Леа.

Свадьба проходит плохо.

Ладно, ну это не совсем так.

Мне плохо на свадьбе.

На первый взгляд, думаю, я разыграла это хорошо… поначалу. Я провела утро со своими сестрами, которые обе относятся ко мне, как к фарфоровой, после моей странности на шоу прошлой ночью.

После того, как я выяснила наверняка, что это был он, я вновь присоединилась к ним на нашем диване и ничего не делала оставшуюся часть ночи, когда я позволила чувствам всколыхнуться во мне. Я спала в комнате с Лаурой, потому что Тодд прилетел только за несколько часов перед свадьбой. Я знала, что не могла спрятать свое истощение, сверхэмоциональность, так что я рассказала Лауре, что нахождение на шоу, где декорации напомнили мне Дом, вызвало тревогу. На это она обняла меня в ответ.

Я ложилась спать, надеясь, что увижу его во сне, но этого не случилось. Я проснулась, чувствуя боль и разочарование, и так много всего, чего я не могла описать.

Маникюр, педикюр, украшенные фруктами вафли в кровати в комнате Ланы в отеле. Затем ее другие подружки невесты присоединились к нам в люксе для новобрачных на нижнем этаже, и мне удалось держать себя в норме, пока все остальные носились вокруг, готовясь.

За два часа до свадьбы Лана рассказала мне, что Лаура поделилась с ней о моем беспокойстве. Она обняла меня, мы поболтали о том, какая странная эта жизнь, иногда у вас есть выбор, а в другое время — нет.

— Это время, когда у тебя не было выбора, Леа. Ты не могла ничего поделать с тем, что она забрала тебя. Ты не можешь ничего поделать с тем, что ты переживаешь тревогу. Я думаю, что ты и так хорошо с этим справляешься. Ты должна гордиться, как далеко ты продвинулась.

Я кивнула и почти заплакала, но, сдержавшись, сказала Лане, что я тоже горжусь ею.

После этого все стало безумием. Мама и папа, тети и дяди, все охают и ахают над Ланой в ее великолепном наряде. Меня продолжало разрывать от эмоций, но я не могла сказать, была ли это радость за мою сестру или переживание из-за него.

Может быть радость из-за него.

Зачем я даже называю это?

Этому нет имени.

Я держала себя в руках, пока свадьба не началась, мы с Лаурой стояли рядом с Ланой в передней части комнаты. Вот когда картинки воспоминаний начали проноситься в моей голове.

Его рука надо мной.

Его ладонь, поглаживающая мои щеки.

Наши пальцы так крепко сжатые вместе, что все десять наших костяшек побелели.

Гензель сверху меня, его глаза закрыты, мои руки на его груди, когда он вколачивается в меня.

Я хочу держать воспоминание ближе, но я переживаю, что если это будет, я разрыдаюсь прямо перед гостями Ланы.

Они с Роберто произносят клятвы, а мой друг, Ксандер поднимается, чтобы прочитать цитату.

Вот что: мне не нравится Ксандер. Он чванливый, старомодный, коллекционирующий все с символикой «Звездных войн», продавец, использующий слово «понтификат» в своем ежедневном словаре, так что обычно, когда он открывает свой рот, я выключаю свой мозг.

Но у меня есть Гензель, прямо здесь, в задней части моего горла, в подложечной ямке, в моих дрожащих пальцах, таким образом, все что угодно, кем-либо сказанное о любви, не может не сказаться на мне.

Ксандер говорит что-то нелепо простое — цитата из книги. Что-то настолько очевидное, эффектно-показное в этой ситуации, что не должно производить впечатление на меня совсем. Только это производит. Настолько, что когда церемония заканчивается, и мы передвигаемся колонной по небольшому импровизированному проходу прямо к выходу в общую комнату, я проношусь мимо выхода, сталкиваясь с официантом, и бегу весь путь из отеля к дороге, где я отговариваю себя, чтобы спросить направление к «Зачарованного леса».

Цитата Ксандера была Пабло Неруды³. Он сказал: «Я люблю тебя, не зная, каким образом, или когда, или откуда. Я люблю тебя просто, без проблем или гордости». И некоторые другие вещи, которые вы в состоянии представить, что кто-то как Ксандер читает на свадьбе.

Я даже не помню точно, что он сказал, но он упомянул руки. И засыпание. И любить кого-то без расчета и цели.

Это сделало меня горячей. Как будто… болезненно-потной горячей. Как если бы глубоко внизу моего живота было пламя.

Стоя на дороге, я вспоминала, что девушка с шоу рассказывала мне о субботе. Что заявку надо подать до пяти часов. Я проверяю свой телефон и обнаруживаю, что почти девять вечера. Я пропустила сдачу заявки, чтобы быть сабой Гензеля.

У Гензеля есть саба.

Я рыдаю весь путь назад в свою комнату.

Когда я сваливаюсь на кровать, истощенная и уже наполовину спящая, я вижу изображение сиреневых, кожаных роликовых коньков.

Я была на катке. Год второго курса, вторая суббота сентября. Только я и девчонки, которых моя мама называла «друзья только Леа». Маура, Кей, Шайана, Тиффани. Маура встречалась с Треем Реийсисом, который был с предпоследнего курса и с тату компаса на шее. Кей только что рассказала мне о ее влюбленности в Шайан. А Шайан, разумеется, была поглощена Эриком.

Мы с Тиффани были одинокими девушками. Хотя я полагаю, мы на самом деле не были одинокими, потому что мы были друг у друга. Мы делили очень большую упаковку «Скиттлс» и огромного размера «Спрайт», и когда мы передавали «Спрайт» туда-сюда, Тиффани произносила какую-нибудь шутку о том, как мы были влюбленными. Уголком своего глаза я видела, что Кей бледнеет.

Я помню, что я чувствовала себя хорошенькой тем вечером. Я думаю, что это были совершенно новые кеды цвета лайма. Я одела их с короткой, черной юбкой из тафты, собиравшейся вокруг меня волнами, когда я каталась. Я помню блузку, которая была на мне: цветочный узор с маленькими бантиками-шнурками, расположенными на каждом рукаве. От этого мои сиськи выглядели больше, чем на самом деле. Я была почти уверена, что левая грудь была немного больше, чем правая, но той ночью они выглядели одинаково. У меня был какой-то арбузный блеск для губ, и когда я улыбалась себе в тот последний раз в крошечной ванной, я думала, что я хорошенькая. Не Лана. Даже я могла быть красавицей.

А затем я наклонила голову, помыла руки и сказала себе, что мне плевать. Мама с папой всегда говорили нам, что внешность не имеет значения. Так что к тому времени, когда мы закончили колледж, мы не заботились о том, какого бренда одежду мы носим, или наши светлые волосы были темно-русыми, золотисто-светлыми или светло-русыми. К тому времени, когда мы были бы в их возрасте, мы были бы рады, что у нас вообще есть любые волосы.

Кого заботило, была ли я хорошенькой, я говорила это девушке в зеркале. Но, тем не менее, я была рада своим новым кедам и блузке в цветочек от ‘Anthropologie’.

На катке было темно, когда я вернулась кататься. Диско-шар светился розовым. Стены катка были зеркальными, так что маленькие розовые точки от диско-шара летали повсюду, двигаясь почти в одно время с этой хитовой песней под названием «Crazy», какого-то парня Гнарлс.

Это была территория катка со старым оранжевым покрытием, таким, как стелют в школах… Каток — большой овал, был отделен от заполненной скамейками квадратной арены перегородкой. Я оперлась на стену и рассматривала группки катающихся людей. Я вдыхала запах несвежего попкорна и немного потную обувь и обнаружила себя улыбающейся.

Тиффани каталась и протянула руку. Я перегнулась через перегородку и хлопнула по ней.

Шайана и Эрик плавно двигались, держась за руки, как они всегда делали. Шайана махнула, чтобы я выходила, но мне как будто нравилось просто стоять там.

Незаметно для других, я искала Фредди Бёрка. Фредди был старшекурсником-спасателем, который спас меня, когда я ударилась головой о трамплин в местном бассейне в июле. Он был развязный и иногда немного… сильнее, но мое тело реагировало на него как на кока-колу и поп-рокс⁴. С тех пор как футбольный сезон начался, мои глаза следовали за ним по всему полю, наблюдая гибкость его ног, восхищаясь его задницей и плечами, когда он двигался.

После еще одной песни я увидела его. Он выглядел хорошо в голубой клетчатой рубашке и штанах-карго цвета хаки. У него были темные волосы. Мне нравились темные волосы.

Тиффани снова махнула, и я поняла, что я должна перестать тратить впустую свое ночное время, просто стоя там.

Я поставила одну ногу на гладкую поверхность, когда что-то зажужжало в моем кармане. Я на секунду задумалась о катании и разговоре по телефону в одно и то же время, но я не была очень скоординирована. Последнее, в чем я нуждалась, было приземлиться на задницу прямо перед Фредди.

Я ждала перерыва в движении, затем развернулась и покатилась к покрытой территории.

Пропущенный вызов: ЛАНА.

— Хмммм.

Лана встречалась с парнем по имени Холт МакКалистер, и она обычно не звонила мне, когда была у него дома.

Может быть, они поругались. Если Лана порвала с Холтом, я хотела бы снова начать видеть ее чаще.

Вдохновленная возможностью, я решила выйти наружу, чтобы перезвонить ей.

У катка была боковая дверь, отмеченная одной из этих табличек со светящимся знаком «ВЫХОД», расположенная прямо справа от мужского туалета. Я не стала снимать коньки. Я махнула парню за прилавком с едой, неуверенная должна ли я спросить об использовании двери, которой никто обычно не пользуется, но он играл со своим айподом, так что даже не заметил.

Я использовала фиксатор на задней части коньков, чтобы не катиться, когда я толкнула тяжелую дверь, чтобы она открылась. Я вытянула руки для равновесия и проковыляла по асфальту в арендованных коньках.

Первая вещь, которую я заметила: какие яркие уличные фонари. Автостоянка была переполнена хорошо знакомыми машинами, так что я не чувствовала беспокойства, когда сделав несколько неловких шагов, прислонилась к фонарному столбу и нажала «ВЫЗОВ», чтобы позвонить Лане.

Прошло три гудка, прежде чем низкий, мужской голос ответил.

— Леа? — спросил он. — Лан, это Леа, — я слышала, как он говорит.

На заднем фоне усиливались рыдания Ланы.

Что не так, удивилась я. Что произошло?

У меня не получилось выяснить это. В следующую секунду дверь близлежащего SUV распахнулась. Фигура устремилась на меня, и что-то ужалило мою руку.

Это что-то был «Тайзер»⁵, как я узнала позже. Он не просто ужалил, он отправил меня в краткосрочное беспамятство.

Как только я рухнула, Мать довела меня пошатывающейся походкой до задней двери ее «Форда Экспедишн» и обмотала меня в ленту, как паук перевязывает захваченную муху.

Я очнулась некоторое время спустя в багажнике с ужасной головной болью и тошнотой.

Меня вырвало, и странный смех разнесся над кожаным сидением.

— Посмотрите, кто поднялся. Спящая красавица. Это не твое имя, хотя, может это не так, дорогоая?

Конечно, я была сбита с толку — это усугублялось ревом кантри-музыки — но у нее не заняло много времени, чтобы убавить громкость Гарта Брукса⁶ и объяснить.

Лана, похоже, звонила мне, потому что Лаура была сбита машиной. На самом деле этой машиной. Сначала Мать пыталась забрать мою сестру, но Лаура сбежала за какие-то деревья рядом со старшей школой, где она была одной из последних, кто покидал репетицию оркестра, и ей удалось скрыться.

Когда она не смогла забрать Лауру, она пришла за мной.

— Я знаю вас троих. Хорошенькие маленькие светловолосые девочки. Это то, что мне нужно. Хорошенькая маленькая блондинка, чтобы быть моей Гретель.

Поначалу это не имело смысла, но она объясняла, пока мы ехали. Когда огни Боулдера погасли, и я увидела, что мы проезжаем Флашеронс, и, в конце концов, мои уши начало закладывать, когда мы направились на запад по шоссе 285, свернули в Скалистые горы, минуя маленькие городки — Конифер, Бейли, Джефферсон, и напоследок Фэрплей.

— Я — мать, Гретель. Я — твоя Матушка Гусыня, — рассмеялась она. — Это немного сводит с ума, я знаю, но думаю, тебе понравится Дом. Это не коттедж, как в истории, и там нет много конфет. Это — особняк. Намного красивее, чем этот маленький спичечный коробок, в котором вы живете. Из некоторых моих окон открывается вид на гору Бирштадт. Сейчас верхушки покрыты снегом.

Она рассказывала мне, как она была рождена быть матерью. Это было ее призвание, но ее муж, Бен, погиб в результате какого-то несчастного случая.

— Я никогда не приносила плод своего собственного чрева, но это лучше. Ты увидишь. Совсем скоро ты скажешь мне, насколько это лучше.

Она говорила мне, что у меня будет своя собственная спальня. Она уже украсила ее. А следующая дверь Гензеля.

— Ваши комнаты выглядят почти одинаково. В конце концов вы брат и сестра.

По другую сторону от моей комнаты жила Спящая красавица, как сказала она. Напротив, через коридор — Рапунцель. У Красной Шапочки были как с картинки темно-рыжие волосы, Грустный Мальчик все еще выглядел как маленький мальчик, хотя ему было почти двенадцать.

— У меня была Белоснежка, — сказала она, — но я не считаю, что нам необходимо говорить о ней. Ее уже нет. Я заменю ее, когда ты устроишься.

Я прохрипела вопросы, на которые она с готовностью ответила, рассказав мне, ее пронзительным, почти веселым голосом, как она спасла «своих» детей.

— Все они были нежеланными. Все, кроме тебя. У меня были некоторые проблемы с поиском подходящей Гретель, ну ты понимаешь: блондинка, с голубыми глазами и нежным лицом нордического типа внешности. Я увидела вашу семью в один прекрасный день, ох, я бы сказала месяц или два назад в Хоум Депот⁷ к югу от Боудлера. Я покупала, ну… это не имеет значения.

Я повернула голову в сторону передней части автомобиля, не то чтобы я могла увидеть что-либо кроме спинок третьего ряда сидений.

— Ты знаешь, что я нервничала, когда я покидала Дом? Если бы я никогда не вернулась, ну… я не знаю что. Я верю, что мои дети погибли бы. Застрявшие в своих комнатах, бедные голубчики.

Она казалась смирившейся с такой возможностью. Меня снова почти вырвало.

— Когда ты подумаешь об этом, ты поймешь, я сделала хорошее дело, правда. С другими детьми, большинство из которых были возвращены домой. Это значит, что они были усыновлены, но они не хотели этого. Я помогла им, радушно приняла их в моем красивом, большом доме. Но я не могла найти Гретель. Гретель не было рядом — в штате Невада, Юта или где угодно, куда я могла съездить. Когда я увидела тебя — вас троих — я узнала. У ваших родителей вас трое. Я забрала только одну.

Недели спустя, ее голос преследует меня, когда я лежу на детской раскладушке в своей комнате.

Как ни странно, даже тогда, когда я била ногами, плакала и кричала, когда она вытащила меня из машины и бросила на ковер, в который она закатала меня, она никогда не звучала сердитой.

Когда я высвободилась из ковра, она подставила пистолет к моей голове и спросила, могла бы я соизволить встать и пойти очень медленно.

— Ох, — рассмеялась она, — ты не можешь использовать свои руки, не так ли, сладкая? Ты связана. Вот, что ты имеешь.

С помощью пистолета она заставила меня пойти в мою комнату. Через фойе и коридор с этими жуткими, пылающими факелами. Она держала пистолет у моей головы, когда показывала мне несколько огромных окон вдоль зала с зеленым ковром. Она показала мне статую голого мужчины — Давида, я думаю так его имя — и объяснила как, благодаря смерти Бена, у нее появилось много денег, чтобы купить вещи как эти, и содержать «ее» детей.

Когда мы попали в длинный, из твердой древесины коридор с множеством дверей, она вонзила в меня иглу. Проснувшись, я обнаружила себя смотревшей на лес: изображение нарисованного двухмерного леса, оставленного в вечной осени.

Наши дни.

Десять лет назад.

Настоящее время.

Прекратив сглатывать, она освобождает меня из своего рта и прижимает свою ладонь к моей груди. Я так удивлен, что позволяю ей уложить себя на спину. Возможно, это не только от удивления. Это еще больше мне напоминает Леа.

Прежде чем я успеваю открыть рот и отругать ее, она ложится рядом со мной и переплетает свои пальцы с моими.

О, черт.

Я втягиваю в себя воздух, но он не заполняет мои легкие так, как должен.

Мой взгляд скользит от ее светлых волос до ее шикарной, округлой попки. Я приоткрываю рот и практически спрашиваю ее имя.

Леа. Пожалуйста, будь Леа.

Я стискиваю челюсть и задаюсь вопросом, а не потерял ли я окончательно свой разум.

Ее рука нежно держит мою, и у меня появляется смехотворное желание снять свою перчатку. Я не сделаю этого, конечно, потому что она скрывает мой шрам, но я понимаю, что хочу этого. Я хочу почувствовать голые пальцы этой девушки на своих.

— Тебе обязательно нужна боль, — шепчет она, поглаживая мое запястье чуть повыше перчатки. Ее глаза находят мои, и они такие же голубые как у Леа. — Если я хочу почувствовать тебя внутри себя… — произносит она на выдохе, — я должна буду причинять тебе боль, чтобы ты получил удовольствие? И если так, — добавляет она, поворачиваясь, чтобы встретиться со мной взглядом, — то, что мне нужно делать?

Я пододвигаюсь на свою сторону, по-прежнему удерживая ее руку в своей по какой-то идиотской причине, и приподнимаю голову на второй руке, чтобы видеть ее. Я пытаюсь прочесть ее. Какое-то мгновенье я рассматриваю ее, пытаясь определить, какую игру она ведет. Действительно ли она настолько невежественна, что приходя ко мне, она не повинуется? Я не уверен, почему до сих пор не отправил ее обратно. Она, определенно, не сможет быть сабмиссивом.

— Есть много способов, которыми ты можешь причинить мне боль, — наконец, отвечаю я. Я сошел с ума. Разговариваю с сабой! Во что я превращаюсь?

— Поцарапать твою спину ногтями? — шепчет она.

Я стараюсь повернуться так, чтобы она не видела мою спину, так что она еще не понимает, что, в действительности, предлагает.

Используя руку в перчатке, я беру ее руку и кладу на свое предплечье, проверяя остроту ее ноготков.

— Похоже, они не достаточно острые.

Она приоткрывает ротик.

— Насколько ты большой? — она сжимает вместе губки, и даже через маску я вижу, что она немного смущается. — Насколько… мм, длинный?

Я слегка ухмыляюсь:

— Двадцать четыре сантиметра.

Ее губы складываются в маленькое «о», а ее взгляд скользит к моему члену, который уже стоит по стойке смирно для нее.

— У тебя когда-нибудь был секс с… миниатюрными девушками? — шепчет она.

Она не должна задавать мне вопросов вообще, особенно вот таких, но по каким-то гребаным причинам я решаю все-таки ответить ей:

— Иногда я не могу проникнуть внутрь. Зависит от того, насколько миниатюрная девушка.

Ее губы изгибаются в улыбке, и она резко садится:

— У меня есть идея. Думаю, мы должны попробовать это.

Она хватает меня за руку и направляет ее между своими ногами.

— Ты девственница.

Его палец извивается во мне. Его лицо, в дюйме от моего, напряжено. Ну, вообще-то на его лице увлеченное выражение. Потом его глаза темнеют, и он вынимает свой палец из меня.

— Кто-то обидел тебя, — натянуто произносит он.

На секунду я даже не знаю, как реагировать. Я хочу сорвать маску и рассказать ему все, но с тех пор, как он попросил меня причинить ему боль, я опасаюсь, что если сделаю это, то потеряю его. Он не был бы честен со мной, если бы знал, кто я — в этом я вполне уверена. Он никогда бы не согласился использовать меня так, как он хотел. Гензель, я точно знаю, хотел бы только защитить меня. Я не думаю, что мужчина, который сейчас здесь со мной, когда-нибудь позволил бы мне приблизиться.

— Меня никто не обижал, — произношу я тихо.

Он опускает меня на подушки и облизывает свой палец. Затем он медленно вводит его обратно внутрь, проскальзывая дюйм за дюймом, пока не разжигает искру удовольствия между ног и в животе.

Я втягиваю в себя воздух.

— Тебе нравится это?

Он встает на колени передо мной, его палец все еще находится во мне, он раздвигает мои ноги шире и начинает лизать меня. Я дрожу и задыхаюсь. Сжимаю его плечи. Гензель.

— О, боже!

Гензель… да.

Как там его называют сейчас? Голова идет кругом. Я могу думать только об имени Гензель. Его сценический псевдоним напоминает мне об Эдгаре Алане По.

Он добавляет второй палец к своему натиску, и я кричу:

— Рэйвен!

Его пальцы замирают, и я удивляюсь, слыша его сексуальный смех, когда он поднимает голову.

— Ты думаешь, меня зовут Рэйвен, да?

Я широко открываю глаза. О, нет.

— Извини. Я забыла… наверное.

Он скользит пальцами в меня, поддразнивая, и смотрит на меня в замешательстве:

— Почему ты пришла на пробы моей сабы, если даже не знаешь моего имени?

— Мне было… любопытно.

Его глаза были по-прежнему широко раскрыты:

— Как так получилось, что ты никогда не трахалась?

— Я трахалась, — шепчу я. — Но это было давно. Очень давно, — подмечаю я.

Казалось, он соглашается с ответом, опускается обратно и облизывает меня, проталкивая свои пальцы в меня, а его язык поглаживает мою киску. Он проводит языком вверх по моей влажности и обводит мой клитор.

— Это неплохая идея насчет боли, — говорит он около внутренней стороны моего бедра. — Ты такая узкая, что, скорее всего, и тебе тоже будет больно.

— Мне плевать, — я тяжело дышу, когда он дразнится, поглаживая своим языком мою киску. — По-по-крайней мере я так думаю.

Он целует внутреннюю поверхность бедра, оценивающе осматривает меня, и я откидываю голову назад.

Десять лет назад.

Я хочу ее трахнуть.

Прямо сейчас.

Мне нужно трахать ее — я очень сильно в этом нуждаюсь. Потому что, я знаю, боль с ней будет чувствоваться острее.

Потому что она выглядит, двигается, говорит и даже дышит, как Леа. Потому что если я ее трахну, я пойму — она не моя девочка, и это ужасная жажда по отношению к ней рассеется.

— Подумай об этом. Подумай хорошо, — говорю я, проводя членом вверх вниз по ее киске. — Ты должна быть уверена в том, что хочешь этого по-моему. Начав, я не думаю, что смогу остановиться.

Он любит боль. Хорошо. Я молю Господа о том, чтобы мой Гензель не нуждался в этом, но ему это необходимо. На данный момент я попытаюсь справиться с этим.

У меня есть идея, как обеспечить ему боль, например: резко отодвинуться от него в тот момент, когда он уже будет готов войти в меня и посмотреть на его действия. Затем дать ему возможность приблизиться ко мне опять, если он будет взбешен. Я хочу подчиняться ему. Чтобы сделать его счастливым. Чтобы помочь ему стать прежним. Потому что он мой. Потому что он сломлен. Я не могу это пережить.

Поэтому я киваю, хотя могу сказать уверенно, это выше моего понимания. Я уверена, что глубоко внутри он непременно сделает мне больно. Он не сможет ничего с этим поделать. Это я могу сказать точно.

— Ложись на спину, — говорит он грубо.

Я выполняю его приказ, не говоря ни слова.

Он размеренными движениями поглаживает мое тело и опускается к бедрам, задерживаясь на моих коленях. Он резко вставляет в меня два пальца, двигает ими внутри, пока я не начинаю извиваться, громко вскрикивая.

Он стоит на коленях между моих раздвинутых ног, его член двигается вверх-вниз по моей влажности. Внезапно он придвигается немного ближе ко мне, упираясь головкой между моими складочками. Его глаза смотрят в мои с диким блеском, и я мысленно кричу: «Пожалуйста! Узнай меня!» Но его глаза не меняются, и я согласно киваю.

Уверенно направляя свое движение, он толкается в меня.

Я хнычу, потому что это по-настоящему больно.

— Ты в порядке? — бормочет он.

Но в ответ я не могу произнести ни слова. Кровь с диким ревом несется по моим венам, словно бушующий ураган. Он проникает немного глубже, продвигаясь дюйм за дюймом, растягивая меня.

Я начинаю стонать — я полностью заполнена им. Ох, черт. Так идеально. Гензель.

Я заставляю себя открыть глаза и поднимаюсь взглядом к нему, выражение его лица расслабленное. Я чувствую счастье.

Я смотрю на него, как он начитает двигаться во мне — он прикусил нижнюю губу; его накачеанная грудь то поднимается в безумном ритме, то опускается. Я опять издаю стон, потому что ощущать его глубоко внутри себя — нереально. Он хватает мои руки и крепко держит их, пока ускоряет свой темп.

— Да! — я всхлипываю от удовольствия.

Подушечками пальцев он ласкает мою щеку, пока неспешно погружается в меня, но все меняется, он начинает вколачиваться сильнее. Его палец обводит по контуру край моей маски, заставляя забиться мое сердце в бешеном ритме.

Сними ее, сними ее, хочу я ему прокричать. Посмотри на меня, пожалуйста.

Он скоро кончит. Я в этом уверена, потому что его лоб напряжен, губы немного приоткрыты, и его зубы до боли стискивают нижнюю губу. Гензель — мой Гензель. Из меня вырываются стоны, я подаюсь ему на встречу бедрами, чтобы наши толчки чувствовались одновременно. Я переполнена — так много ощущений, и заполнена — так близка к оргазму.

Его член набухает внутри меня, и я почти кричу. Я подаюсь навстречу толчку, желая освобождения.

Затем я вспоминаю, что хотела сделать. Что я хотела попытаться сделать. Он еще раз сильным толчком впечатывается в меня, через секунду я быстрым движением от него отодвигаюсь.

Его глаза широко открываются, они наливаются яростью.

— Больно? — шепчу я.

Он прикрывает свои глаза. Сжимает челюсть. Его рука прикасается к члену, который стоит, пульсирует от сильного желания и блестит покрытый нашим влажным удовольствием.

— Больно, — его глаза открываются, блуждая по мне. Он выглядит опасным. Он нуждается во мне.

Я неспешно пододвигаюсь к нему, нежно поглаживая его тугие, подтянутые яички, заставляя его издать гортанный стон и укусить меня за плечо.

Затем поглаживаю двумя руками его бархатную длину, проводя по ней и сильно надавливая кончиками пальцев. Надеясь, что боль и удовольствие сольются вместе, что он будет хотеть этого только со мной.

Не успела я вдохнуть, как оказалась лежащей на спине, а он оказался надо мной. Он резко погружается в меня одним резким толчком. Когда я вскрикиваю, он наваливается всем телом на мои плечи, пряча лицо в моих волосах.

Его член все еще продолжает подрагивать, глубоко изливаясь во мне, и я чувствую, как моя плоть сжимается вокруг его большой, мощной длины.

Когда я приоткрываю глаза, он выглядит уставшим и истощенным.

Я чувствую себя живой.

Я полностью удовлетворен. Я доволен в самом буквальном смысле этого слова, с моей капризной, непокорной Леа-не-Леа.

Я не могу отрицать очевидного. Она невероятна. Дважды невероятна. Моя ожившая фантазия секрет-не-секрет.

— Если мы повторим это еще раз, — говорю я ей, лежа около нее на кровати. — Я буду главным, ты в моей власти. Не вздумай больше повторять такое дерьмо, как ты сделала сегодня. Я твой доминант, ты моя сучка.

Уголки ее губ приподнимаются в довольной улыбке, глаза светятся радостью. Такая игривая. Настолько похожа на Леа, что у меня сдавливает грудь.

— Если только я не захочу помочь, чтобы доставить тебе большее удовольствие, — говорит она все еще шепотом, как я и требую.

— Чтобы ты контролировала действия? — зло выдыхаю я. — Этого никогда не получится. Я никогда не позволю этому случиться.

— Я думала, у нас хорошо получается вдвоем.

— Ты моя саба!

Она медленно кивает, и я могу сказать точно по тому, как дернулись ее губы, что она не чувствует себя счастливой.

— Но я просто хочу обращаться с тобой так, чтобы тебе нравилось, — не спеша говорит она. — Так, как может, ты не… хочешь, чтобы обращались с тобой.

Я щипаю ее за сосок.

— Какая тебе разница? Я сам скажу, как со мною обращаться, если тебе это не нравится, проваливай отсюда.

Она неуверенно кивает.

Я приподнимаюсь на руках и перекидываю ногу через ее миниатюрное тело, прижимая к себе. И опять мой член стоит для нее, я прижимаюсь к ее бедру.

— Ты хочешь этого еще? — спрашиваю я ее.

Она кивает.

— Тогда мы договорились?

— Да.

— Мастер. Скажи: «да, Мастер».

— Да, мастер, — слышу ее шепот.

Это звучит восхитительно — как будто говорит Леа — я поднимаю ее на руки и аккуратно несу в ванную комнату. Я никогда не приводил сюда ни одну сабу, но сейчас я иду на уступки ради нее, эта девчонка нарушает все мои правила. Или может это я. Может, я становлюсь… более нуждающимся во всем этом. Я не уверен. Но это и не важно. Я здесь главный, а это то, чего я хочу.

Включаю воду, чтобы она наполняла ванну, и пока жду, когда вода будет теплой и приятной для тела, я сажаю ее на кожаный пуфик. Она разводит ноги в стороны, и я аккуратно освежаю ее киску теплым, влажным полотенцем.

— Спасибо тебе, — шепотом говорит она и сдвигает ноги.

— Спасибо тебе.

Я мог бы позволить ей дойти до ванны самой, но только потому, что я хочу по-другому, я доношу ее. Я опускаю ее в теплую воду до уровня груди и немного перегибаюсь через край ванны, так я могу купать ее.

Я теряюсь в догадках, что это, что так отличает ее от остальных саб.

— Мне нужно, чтобы ты подчинялась мне, — я смотрю пристально в ее глаза, пока нежно провожу губкой по ее груди. — Тебе придется довериться мне. Я не обижу тебя.

Я могу сказать наверняка, она мне врет о том, что ей не причинили боль. Я не уверен, хочет ли она полностью подчиниться мне — не сейчас. Но у меня такое ощущение, если даже она доверится мне, то это будет сложной борьбой для нее.

Я смотрю на ее соблазнительный рот и глаза, и все остальное, что я могу видеть под маской, и внезапно я понимаю, что мог бы снять ее и помыть ей волосы.

Нежными касаниями прохожусь влажной губкой по ее рукам и плечам, затем я скольжу рукой к низу ее живота, сжимаю губку в воде, пузырьки поднимаются вверх, приветствуя меня, скрывая ее шелковистую плоть от моего взгляда. Это делает меня опять невероятно твердым.

Она смотрит на меня украдкой, и ленивая маленькая улыбка Леа играет на ее губах.

— Пойдем ко мне? пожалуйста?

— Ты имеешь в виду, пожалуйста, Мастер?

— Пожалуйста, Мастер.

Черт! Это хреновая идея, но я чувствую слабость; то, как она смотрит на меня… как если бы она умаляла меня своими глазами. Из-за этого мой член становится ненасытным.

Я перешагиваю через край ванны и опускаюсь в воду. Я сажусь напротив нее и располагаю ее между моими ногами, как если бы я хотел ее обнять… Вместо этого я легко убираю ее влажные волосы с плеч, смотрю на ее скрытое за маской лицо.

Что в ней такого, почему она мне так напоминает Леа? Часть меня хочет сорвать ее маску и посмотреть на ее лицо. Но если я это сделаю, мне придется отпустить ее. Единственное, что заставляет меня чувствовать комфортно со своими сабами, что они претворяются Леа.

Мою грудь разрывает от нестерпимой боли, желая, чтобы иллюзия стала реальностью.

Как будто понимая, о чем я думаю, она поднимает руки из воды, в ее руках влажное полотенце. Она прикасается жесткой материей ко мне и проводит вниз по моей груди, затем опускается ниже, двигаясь мягко и аккуратно, и следом опускается еще ниже, проводя ею по моей дорожке.

— Что ты делаешь? — я задыхаюсь.

Она поднимает на меня глаза, я могу видеть ее смущение.

— Я мою тебя. Как ты мыл меня, — ее губы приподнимаются в улыбке. — Конечно, ты считаешь себя чистым. Но я могу гарантировать тебе, ты очень, очень грязный мужчина.

— Черт, отдай сюда! — я выхватываю полотенце из ее руки, но она забирается ко мне на колени, и я чувствую ее влажность, и то, как ее клитор трется о мои бедра.

В моей голове звенит звоночек, предупреждая меня.

Она начинает бороться со мной за полотенце, смеясь, как будто играет со мной.

Кто, черт возьми, она такая?

Разве это имеет значение?

Выхватив полотенце из моей руки, она берет его в руку и опускает между моих ног.

От того, как махровая ткань трется о мою промежность, потрясающие ощущения. Невероятно хорошо. Болезненно… и теперь мой член опять готов для нее.

Ее рука обхватывает меня, и мой член настолько напряжен, что от желания покалывает яйца.

— Тебе приятно, — говорит она мне, сжимая свою маленькую ладошку в кулачок вокруг моей головки, поглаживая внутреннюю часть моего бедра свободной рукой.

Ее глаза — какого хрена с ее глазами? Они… пылают. Они необычные. Такое ощущение, что они горят, охваченные огнем за маской. Напряженно. Эротично. Но тут что еще. Что-то мягкое и незнакомое.

Как будто ей действительно важно доставить мне удовольствие. В чем нет никакого долбаного смысла.

Я издаю стон, прежде чем с большим усилием убираю ее руку от члена. Она начинает кончиками пальцев вести верх по моей дорожке волос, затем ее ладонь скользит вниз по моему бедру. Мой пульс учащается. Я не говорил ей, как и когда делать это, но мне нравится. Я совсем потерял контроль, но… удовольствие от того, что творят ее маленькие ручки со мной, заставляет меня закрыть крепко глаза.

Я прижимаюсь своей израненной спиной к стенке ванны, настолько сильно и жестко, что могу ощутить, как искорки боли кружатся в моих глазах. Затем я резким движением сбрасываю ее руку с моего бедра и удерживаю между нами.

— Я решил, что это будет хорошо, но это совсем не так, — издеваюсь я над ней.

Это было хорошо.

Но хорошо — это плохо.

Я ненавижу себя. Я не заслуживаю этого.

Ее краткий кивок только подтверждает то, что я уже знаю.

— Ты не подходишь мне.

— Я не…

— Проваливай из ванной!

Ее голубые глаза расширяются. Наполняются слезами.

— Прости, — еле слышно шепчет она. Девчонка погружается опять в воду, прикрывая грудь руками. — Мне следовало сделать, как ты мне сказал, и позволить тебе быть главным. Ты можешь сейчас быть главным, — поспешно говорит она. — Я просто хотела… — она обнимает себя руками. — Я просто хотела… сделать что-нибудь приятное для тебя.

— Приятное? — говорю я издеваясь. — Детка, ты нашла не того парня для «твоего приятно». Ты — моя ошибка. У тебя нет задатков сабмиссива, ты совершенно не слушаешься. Да, это было забавно ненадолго попробовать что-то другое, но давай не будем лгать. Это не сработает. Я не хочу этого.

Я поднимаюсь, и водопад маленьких пузырьков покрывает мое тело. Я перешагиваю через край ванны и со злостью хватаю дрожащими руками полотенце.

— Пошла отсюда, — раздраженно кричу я.

Она поднимается на ноги. Клянусь господом, я вижу, как дрожат ее губы.

— Прости меня за эту вольность, — говорит она мне, пока я оборачиваю вокруг нее полотенце. — Если ты позволишь мне остаться, я никогда не буду пытаться отнять у тебя власть, как сейчас.

Я качаю головой. Сжимаю руку в кулак и повторяю беспокойно это действие; затем я указываю ей на дверь.

— Пошла прочь! — кричу я ей, когда она поворачивается и смотрит на меня, я добавляю: — И забери свое дерьмо вместе с собой!

Она замирает в нерешительности в течение долгих минут. Я вижу, как слезинки срываются с ее глаз и исчезают за маской.

— Иди, кому сказал, — я рычу, делая по направлению к ней небольшой шаг.

Глядя на меня разъяренным взглядом, она разворачивается и хватается за дверную ручку.

Когда она выбегает из комнаты, я думаю, насколько все это иронично: эта девушка — единственная, кто из всех саб, которых я принимал к себе, была больше похожа на Леа.

Что, бл*ть, за долбанутая фантазия?

В результате того, что ее доброта сталкивается с моим ублюдочным поведением, моя эрекция стихает быстрее, чем когда-либо.

Я хватаю полотенце и прислоняюсь к встроенной столешнице, двигая в жестком ритме по своей плоти, пока я не становлюсь твердым и готовым к тому, что следом будет боль.

Я не хочу слышать ее беготню в моей комнате, потому расхаживаю из угла в угол. Звуки шагов босыми ногами по влажному полу заглушают шум за стеной: шаг, шлепок, шаг, шлепок, шаг, шлепок. Я стараюсь сосредоточиться на звуках своей ходьбы. Мое сердце ускоряет ход, бьется сильнее, пульсируя в моей груди. Ее слова всплывают в моей памяти.

«Я думаю, нам будет хорошо вместе».

«Пожалуйста, не заставляй меня уходить. Я сделаю все, как ты захочешь».

«Я хочу другие вещи, чем хочешь ты. Те, что доставят тебе удовольствие».

Она не нужна мне… что это? Ее забота? Внимание? Наказание? Я не нуждаюсь в ее гребаной доброте. Кем, черт побери, эта Леа себя возомнила?

«Я трахалась прежде. Но это было давно. Очень давно».

«Это может ранить тебя тоже».

«Я не возражаю. По крайней мере, я… так не думаю».

Я перестаю расхаживать, уставившись на ванну.

«Я пытаюсь помыть тебя, так же как ты помыл меня. Конечно, ты считаешь себя чистым».

Я мог видеть, как изгибаются ее губы, как под маской вокруг ее глаз образуются морщинки, когда она дразнит меня. Как будто моя властная манера и мои испорченные желания ее совсем не беспокоят.

Я одел ее, чтобы она выглядела как Леа, скрыл ее лицо и грубо приказывал ей, а эта девушка забралась мне на колени и попыталась просто… быть собой.

Мой разум снова кричит: «как Леа».

Если бы Леа была здесь, она бы не держалась на безопасном покорном расстоянии от меня. Я сомневаюсь, что смог бы убедить ее не купать меня. Она сделала бы это только потому, что хотела этого. Потому что она заботилась. «Если бы она заботилась», — нашептывает внутренний тихий голос. Глубоко внутри я знаю, что она не стала бы этого делать, уже не стала бы, не десять лет спустя, но это не реальная жизнь здесь сейчас. Это моя гребаная фантазия.

Я трахаю девушек, которые выглядят как Леа. Одеваю их в ее любимый цвет — ярко-синий, и заставляю их покоряться, чтобы сделать мне больно, чтобы я мог кончить. Мне нужна боль, мне нужен контроль. Благодаря этому я дышу.

И пока они хлещут и царапают меня, пока они позволяют мне связывать их и мучить удовольствием, я мечтаю, чтобы это была Леа. Каждая, черт возьми, из них — Леа. Леа будет шептать, если я попрошу ее, никогда не заговорит громко. Леа будет носить мою маску. Леа заставит меня истекать кровью, если я попрошу.

Это неправда. Она, вероятно, убежит с криком. Но мне нужна иллюзия. Мне необходим обман. Без этого жизнь… выглядит пустой.

Я снова перестаю расхаживать. Опускаю подбородок на грудь и смотрю на свои грудные мышцы. Мысленно я вижу, как ее рука тянется с губкой к тугим кубикам пресса.

«Ты не слышишь мои приказы».

«Я могу сделать лучше».

Я выбегаю из ванной и влетаю в спальню.

— Эй?

Я осматриваюсь вокруг. Тишина.

Большими шагами я направляюсь в гостиную, осматриваясь вокруг.

— Ты здесь?

Я возвращаюсь в ванную, заглядываю в уборную, потом в кухню и бросаюсь к стулу, втиснутому под стол, где она оставила свою сумку. Я вытаскиваю одежду и ощущаю ее фруктовый запах. Одежда здесь, но я не вижу маску. Повернувшись, открываю верхний левый шкафчик самый близкий ко мне. Внутри вмонтирован монитор безопасности. Я включаю его и торопливо щелкаю на просмотр камеры, мое тело напрягается каждый раз, когда я вижу одинокую женщину.

— Будь здесь, будь здесь, — шепчу я.

Я облажался, теперь я понимаю это так отчетливо.

Это было не так, как с другими, она слишком сильно напомнила мне Леа. В нашу первую встречу совпадений чертовски много. Ее доброта обжигает, но не в этом дело. Я не нуждаюсь в ней для получения удовольствия. Мне нужна саба для боли, так что она была идеальной.

Я глубоко вздыхаю, когда замечаю ее быстро спускающейся в четвертый холл.

Не подвергаю сомнению, откуда я знаю, что это именно она, взмахи ее рук, ширина ее шагов, все признаки взывают к моему инстинкту.

Лихорадочно осмотревшись в комнате в поисках брюк, нахожу пару кожаных, брошенных на вешалку. Как правило, я ношу их только на сцене. Рывком хватаю их и выхожу за дверь.

Мой личный холл пуст, так что я стремглав бегу через него. Устремившись в шестой холл, параллельный моему, я перемещаюсь как молния.

Я должен поймать ее. Широкими шагами прохожу два поворота, один из которых через частное, сквозное помещение только для персонала.

Моя грудь сдавлена волнением, к моменту, когда я достигаю четвертого холла. Я едва могу дышать, когда думаю обо всех возможных способах, которыми могу наказать эту девушку.

Леа.

Я назову ее Леа, как только верну и раздвину ее ноги.

Леа.

Она моя.

Я хочу ее, нуждаюсь в ней, планирую удержать ее.

Наконец, через мгновение я оказываюсь позади нее. Ее светлые волосы развеваются, как плащ супергероя. Размах ее рук. Боже, эти руки.

Леа.

Леа.

Я набираю в легкие воздух, собираясь крикнуть, но она, как будто бы чувствуя меня, в этот момент начинает бежать. Стремглав пробегает через дверь в конце холла, словно хочет поскорей выйти отсюда.

Я наблюдаю, как она поднимает руку к затылку и стягивает на ходу маску. Я вижу, как она бросает ее, когда толкает тяжелую металлическую дверь. Треск. Она распахивается, а я бегу за ней.

Она спускается по лестнице к задней стоянке.

Я кричу, но нас разделяет дверь.

Ускорившись, я выбегаю через несколько мгновений после нее: с голым торсом, с дикими глазами, протянув вперед руки, на случай, если найду ее неподвижно стоящей в верхней части лестницы.

Весь мой мир замер в этот момент.

Когда я замечаю ее, она передвигается по стоянке уже без маски, с рукой, прижатой к щеке.

Я понимаю, что она плачет.

Мои глаза отказываются смотреть на это. Мои ноги словно врастают в землю. Я не в состоянии слышать ее рыдания.

Мне хорошо знаком этот звук. Я мог не узнать ее тело, но я знаю звук ее слез.

Леа.

Мысленно я кричу. Немой крик отдается эхом в моей голове.

Губы шепчут:

— Леа, Леа.

Я хватаюсь за перила. Сжимаю их с силой, когда мои ноги немеют и отказывают удерживать мой вес.

Это Леа идет к ряду автомобилей.

Леа уходит.

Она плачет.

Она, мать вашу, здесь!

Это чудо.

Трагедия.

Фантазия: сломаться или вернуться к жизни?

Я оседаю на землю и зажимаю ладонью рот, прежде чем возвращаюсь туда, где я больной и возбужденный лежу на деревянном полу в свете факела.

Я нажимаю «отбой», кладу телефонную трубку и удобнее устраиваюсь в кресле, стоящем на балконе, вытянув ноги. Прошло четыре дня с момента, как Лана вышла замуж, три дня, как моя семья улетела домой, а я все еще нахожусь в MGM Grand Casino.

Наконец-то я сделала это. Заказала билеты на завтрашний рейс. В три тридцать я вылечу в Атланту, вернувшись к своей прежней привычной жизни.

Я глубоко вздыхаю. Подтянув ноги к груди, обхватываю их руками.

Я хочу ощущать себя, как раньше: умиротворенно и спокойно, но с вечера понедельника все изменилось…

Трудно осознать, что произошло на самом деле; иногда у меня появляется пугающее ощущение, что я грежу наяву. Я нашла Гензеля. Это само по себе является чем-то нереальным. Я встретила его не на улице в форме полицейского, столкнулась с ним не на высотной лестнице пожарной машины, когда он спасал бы меня, встретила его не за столом для игры в блек-джек, увидела его не за рулем спортивной машины. Я нашла моего Гензеля в Лас-Вегасе, в секс-клубе, владельцем которого он является.

Парень, которого я знала десять лет назад, был готовым отдавать себя бесконечно и жертвовать безвозмездно, был забавным, терпеливым и добрым. Он заботился обо мне. Поэтому я пока еще не могу толком принять того, что он владеет клубом, где зрители платят за наслаждением зрелищем, как занимаются сексом на сцене.

Да, я, безусловно, понимаю, что это все происходит с добровольного согласия, как у зрителей, так и у участников шоу, это их выбор, которым они в полной мере наслаждаются, но все равно это странно. Это все выглядит неправильно, как ошибочный сценарий. Гензель — мой герой. А герои не должны находиться в секс-клубах. Они просто, мать твою, не должны.

Герои должны быть дома с любящей женой и детьми, или как там, в американской мечте: с собакой или на рыбалке, а может, читать хорошую книгу, или готовить что-то на гриле, на заднем дворе. Я не хочу сказать, что наряду с этим он не может любить жесткий секс. Я ничего не имею против жесткого секса. Это вообще, черт возьми, не моя проблема.

Вообще, моя проблема, мое дело — это оформление интерьера. Что за на хрен? Я не могу понять, что, черта возьми, происходит со мной?

Проблема в том самом кастинге для поиска саб.

Моя проблема в том, что когда я переступила допустимую им черту, он указал мне на дверь. Я ранила его чувства, и когда отступила от допустимого им сценария, когда дала ему почувствовать, что он может отпустить контроль, вести себя нормально, он не смог справиться с этим.

Почему не смог?

Я не уверена, что смогу найти ответ на этот вопрос. Маленькая трусливая часть меня, страстно желает забыть, что я видела его. Глупо, конечно. Я ощущала его прикосновения, его руки на мне. Его рот на мне. Я слышала его смех. Я была там с Гензелем, после десяти долгих лет разлуки, не желая ничего больше в жизни, как его, как быть с ним. Как я могу это забыть? Как я вообще могу хотеть забыть это?!

Я… Черт. Я не знаю ответа на этот вопрос. Могу ли я сказать, что люблю его? Или это бред? На протяжении всех десяти лет я чувствовала это, плюс этот долбаный опыт в понедельник после обеда, и я все еще… Я хочу его, хочу, как его тело, так и душу.

Я тянусь к столу и беру клубнику в шоколаде, кладу ее в рот. Съедаю еще пару штук, пока наблюдаю, как закат мягко накрывает Лас-Вегас, как подкрадывается между зданий и билбордов темнота.

Я сидела здесь почти весь день и всю ночь с того вечера, как покинула Лес в понедельник. Находясь здесь, я пытаюсь уговорить себя закрыть дверь, ведущую в прошлое.

Прекратить поиски и лететь домой.

Он не знает, что это была я, а если бы знал? У меня нет причины думать, что ему было бы небезразлично. У меня есть все основания полагать, что он бы вообще не захотел меня видеть. Ну, а если бы мы и столкнулись, то наш разговор, вероятно, не занял бы больше десяти минут стандартного «привет — как дела». Он бы не увидел ничего общего между нами.

Я не знаю наверняка, но мне кажется, это наиболее вероятным. Так я и сидела, объедаясь и избегая мысли о том, что завтра уезжаю. Избегая испытать… разочарование, я думаю об этом, пока не начинают течь слезы. Я была там, с ним, но не смогла правильно сыграть отведенную мне роль. Я не смогла сделать так, чтобы он захотел меня видеть рядом с собой.

Я мечтала об этом годами, а это оказалось… таким невозможным. Таким неправильным. Так раздражающе, все эти декорации, которые отражали до мельчайших деталей Дом Матери; то, как он хотел, чтобы я причиняла ему боль. Может быть, это даже одна из худших составляющих всего, это заставляет меня задуматься о… черт! Я начинаю рыдать от нахлынувших мыслей.

Почему он хотел, чтобы я делала это все? Почему он так нуждается находиться именно с подчиненными ему женщинами? Почему он не женат?

«А почему ты не замужем, почему ты не его», — упорно шепчет мне мое подсознание.

Он должен быть счастлив. Он не должен быть одинок. Но он одинок, он кажется таким одиноким.

Я должна поговорить с ним, как Леа.

Это может не иметь значения для него.

А может, окажется все иначе, и это будет иметь значение.

Тогда мне нужно вернуться туда, к нему. Но я не могу!

Я знаю, что я не могу! Это разные вещи, быть отвергнутой, когда он не знает, кого отвергает, чем, когда он посмотрит на меня, как смотрел, прогонит меня, как прогнал, зная, что я Леа…

Я знаю, что не смогу с этим справиться. Не смогу принять. Я буду искать таблетки, и скорее всего, это произойдет раньше, чем я доберусь до аэропорта.

Я сломлена изнутри, бросаюсь на кровать, крепко обняв подушку, сотрясаюсь всем телом в истерических рыданиях, пока не проваливаюсь в сон.

Проснувшись, кажется, будто выплываю из забвения. На часах десять. Чувствую себя только хуже. Просто более спокойной. Но еще более разочарованной.

Тяжелые вопросы пульсируют в голове, настойчиво наращивая громкость, несмотря на мой внутренний отказ их слышать и принимать.

Это и есть печальное окончание сказки про Гензеля? Это его «жили долго и счастливо»?

«А что ты ожидала, Леа? Какая твоя концовка этой истории?»

Но я это я, а мои желания не новость.

Я забираюсь в ванну, бросаю горстку соли поверх своих ног и, наслаждаясь горячей водой, пока комнату не наполняет невыносимо тяжелый аромат лаванды, меня охватывает страх от ощущения, что меня может вырвать.

Затем я одеваюсь для прогулки.

Куда я пойду? Я не знаю. Я клятвенно обещаю себе, пока спускаюсь на лифте с восьмого этажа в вестибюль гостиницы, что не пойду искать таблетки. Мне не понадобится ни окси, ни ксанакс или что-либо наподобие этого, маленькое или легко глотаемое, чтобы пережить следующие пятнадцать часов. Алкоголь отлично подойдет.

Лифт плавно останавливается и выпускает меня на одном из этажей большого коридора. Меня радушно встречает просторный холл, с потолками высотой в три этажа, произведениями искусства, покрывающими стены, около дюжины до неприличия подходящих к теме интерьера арок, сотни маленьких бутиков и огромное количество, снующих туда-сюда туристов, из-за чего я с трудом могу разглядеть блестящий мраморный пол.

Надеюсь, что сегодня не так многолюдно, как в выходные, но все равно тут полно народа, и я проталкиваюсь через толпу, направляясь к одному из справочных столов. Там прошу молодого парня в форме рабочего отеля, чтобы он подсказал мне хороший бар на территории казино. Если я планирую хорошо напиться, то мне, вероятно, лучше не уходить далеко.

— А какой именно бар? — он незаметно скользит взглядом по моей фигуре, осматривая с головы до ног. Я уверена, он полагает, что я не замечаю его взгляд, но мне все предельно ясно.

Безразлично пожав плечами, пытаюсь придать себе расслабленный вид, чтобы не показаться стервозной.

— Может, какой-нибудь необычный?

Он вытаскивает брошюру казино и указывает мне на вторую страницу.

— Попробуйте заглянуть в «X-Ray Machine». Сегодня там бой, есть также стрип-клуб. Попасть в него можно, если идти вниз по лестнице, он находится за рингом. Но если вы не желаете спускаться в подвальное помещение бара, то вы не встрянете в самую толпу зевак. Наверху вполне милое и приличное место. Все место отведено для викторины.

Ну что ж, мне нравятся игры-викторины, и это займет мой разум, поэтому я иду в указанном направлении, преодолевая огромное расстояние, двигаясь к задней стороне здания.

Яркие сверкающие вспышки света в стиле рентгеновского аппарата, приветствуют меня еще в самом конце задней части коридора, и я ускоряю шаг.

Что я сегодня буду пить? Мартини с дольками лимона? А может, водку с тоником? До какой степени я хочу напиться? Кажется, я знаю ответ на этот вопрос. В реабилитационном центре очень много говорилось о том, как многое, что окружает нас, может стать нашей новой зависимостью, но давайте будем честными: похмелье — полное дерьмо! Я не собираюсь топить горе в бутылке после одной ночи алкогольного марафона забудь-свои-проблемы.

Немного замедлившись и следуя за яркой, красной стрелкой на полу, я спускаюсь по ступенькам, затем прохожу в клуб «X-Ray Machine», перед тем, как внезапно замечаю, что попала по ошибке в подвальное помещение клуба, про которое упоминал служащий отеля. Я возвращаюсь и поднимаюсь вверх по лестнице, прохожу мимо ярких стрелок, и, наконец, нахожу главный вход в простой бар наверху. Это известное место, народ толпится даже в коридоре перед баром. Я проталкиваюсь через океан плеч, рук, тел, проходя мимо бара, и выбираю кабинку в зоне отдыха.

Да, я знаю, это в какой-то мере эгоистично. Я наслаждаюсь своей компанией в одиночестве, но мне очень хочется сегодня побыть наедине с собой. Подкрепляя свое решение, я заказываю большую тарелку салата «Цезарь» и безалкогольный напиток «Др. Пэпппер», чтобы хоть как-то подготовить организм к своему алкогольному фестивалю «мартини-с-дольками-лимона». Я пододвигаю к себе маленькую пластиковую корзиночку и начинаю рыться в ней в поисках определенной вещи, обнаружив там восковые карандаши, маленькие печати и много разной чепухи, наконец, достаю маленький пульт. Я оглядываюсь вокруг в поисках телевизоров, поднимаю голову вверх, понимая, что ими, в прямом смысле слова, усыпан весь потолок.

Мм, сейчас транслируется викторина по литературе. Идеально.

За исключением одного нюанса. Ну-ка, попробуйте догадаться, на каком разделе был включен ТВ? Сказки. Да, мать вашу, я не шучу. Я даже ответила на парочку вопросов о Белоснежке и Красной Шапочке, хотя эти истории натолкнули меня на мысли о нем — о том, как он модернизировал эти сказки. Это развеселило меня.

Наконец, я кладу пульт и молча смотрю в свой салат, не в состоянии вернуться ни в мою комнату, ни взять такси и поехать в Лес. Завтра я улетаю. Я должна перевернуть страницу и оставить ее позади, или же моя жизнь рассыплется на части.

В голове тихий голосок уже нашептывает мне, что все начало рушиться, но я игнорирую его. Я, как бы там ни было, мать вашу, бизнес-леди, независимая женщина. У меня есть свое собственное программное приложение по дизайну. И, кстати, отлично продаваемое. Я плачу арендную плату за свою квартиру в Джорджии сама, а также хожу на занятия по вождению. Но что с того, если я ни разу за всю жизнь не встречалась ни с кем? Да, да, я прекрасно понимаю, что моя вагина, как говорят: «покрылась паутиной», о’кей, с этим все ясно! Может быть, я ненормальная, и чем ближе я приближаюсь к границе десять лет, которые я провела в непонятном состоянии — может мальчик, а может девочка, тем больше я теряю себя. У автора М. Пирс есть такая же печальная история, его герой напоминает мне одного знакомого парня, который любил рассказывать сказки, — моего Мастера. Но как бы то ни было, я живу вполне отличной жизнью.

Лгунья.

Я допиваю свой напиток, уже совершенно отчаявшись заглушить надоедливый голосок внутри себя, и когда официант останавливается около меня, я заказываю еще одну порцию.

Жизнь — боль. Это все, что я знаю, рассуждая, немного напившись. Вы знаете, почему я подсела на оксикодон? Потому что я не могла уснуть. А не могла уснуть по одной простой причине, связанной с прошлым, потому что в кромешной темноте комнаты я смотрела на потолок, и меня охватывало тревожное состояние, что я нахожусь в той же комнате, в которой меня пленили. Иногда у меня были видения, и я просыпалась на следующее утро на полу около плинтуса. Только вместо маленького отверстия в стене и Гензеля за ней, в соседней комнате, стена в моем доме была идеально ровной и абсолютно целой.

Это напоминает мне мою жизнь. Сейчас в моей жизни нет никакой драмы, но я упорно ищу проблемы там, где просто нет никаких точек соприкосновения с реальностью, происходящей на данный момент. Прошлое может вас настигнуть, куда бы вы ни направились.

Внезапно я резко вскакиваю на ноги, распаленная и возбужденная больше чем нужно. Мне срочно нужно уносить отсюда ноги. Мне нужно убираться отсюда. И не только из долбаного бара, а из этого города. Я хочу домой, в Джорджию!

Волна гнева обрушивается на меня, я злюсь на то, что потратила много времени в глупом ожидании… чего? Мальчишки-подростка? Я выскакиваю из своей кабинки, все еще пытаясь убедить себя, что я просто глупо влюблена в воспоминание.

Мужчина, который омывал, купал мое тело в ванной в понедельник мне не знаком. Я ни капли не скучаю по нему. Я не хочу его. Эдгар для меня никто — пустое место, а Гензель давно исчез.

Я не настолько смелая, чтобы прийти к нему без маски, той, кем я есть. Леа. Я что, все еще тут?

Направляясь к двери, вдруг замираю на полпути, услышав «Эдгар». И следую на слова «надрать задницу».

Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь понять, кто это сказал, и мой взгляд цепляется за двух вышибал, охраняющих вход на лестницу, ведущую в подвальное помещение клуба, где проходит бой. Я подхожу к ним, излучая смелость и ослепительно улыбаясь, благодаря двум мартини.

— Простите, я не ослышалась, вы, парни, говорили что-то про Гензеля?

— Гензеля? — переспрашивает один из них, хмурясь.

УПС!!!

— Эдгар, я имею в виду. Вы что-то говорили об Эдгаре?

Недоумение быстро исчезает с их лиц, один из них улыбается и говорит:

— Ты знаешь Эдгара? Эдгара из Леса?

Мое горло будто стягивает удавкой, я не могу вдохнуть. Я лишь утвердительно киваю.

— Славный парень, — восклицает один из вышибал, как будто это новость. — Да, он внизу, выбивает дерьмо из парней, сегодня ночь благотворительных боев. Этой ночью каждый может участвовать, любой, кто пришел. Ну, вы понимаете меня, он выделяется на их фоне, Эдгар офигененен.

Высокий играет мускулами.

— Это ожидаемо, понимаете, да? Он любит доминировать.

Он выплевывает слово «доминировать» в шутливой форме, но если честно, я едва ли прислушиваюсь к их болтовне.

— Вы имеете в виду, он дерется?

— Да, сладкая, — усмехается он. — Хочешь взглянуть?

— Так он внизу? — уточняю я.

Еще раз усмехается.

— Да, крошка. Внизу.

Парни обмениваются многозначительными взглядами на мой счет, а я учащенно дышу.

Я провела много времени, рассуждая на тему судьбы. Почему она похитила меня, а не Лауру? Почему меня, а не Лану? Почему, вообще, кого-то, эта сука, похитила? На протяжении долгих лет меня не покидало чувство, что я найду Гензеля снова. Как будто, понимаете, это предначертано судьбой. Затем все менялось, и я говорила себе, что это смешно. Я хотела его на протяжении всего времени и поэтому врала себе. Судьба? Судьба — это не более чем случайное стечение обстоятельств.

Не так ли?

— Сколько стоит вход? — слышу я свой скрежещущий голос. У одного из охранников сумка для сбора наличности, но, вот черт, у меня нет при себе ни бакса.

Высокий подмигивает мне.

— Для тебя бесплатно, Гретель.

Мысли проясняются, когда кровь отливает от щек. Я спешно киваю и сбегаю вниз по ступенькам.

Вот. Из-за Леа. Чертовски. Пьян. Дерьмо. Драться. Из-за Леа. Я. Чертовски. Пьян. И. Я забыл. Про боль. Пьян. Значит. Не больно.

Бл*дь.

Я продолжаю лупить Хэнка Макгиллина по лицу, пока его кровь не начинает заливать меня. Пока не чувствую, что выбил все костяшки. Пока он не начинает стонать в пол. Пока они не уносят его прочь.

Мне больно так, как я хочу, поэтому я соглашаюсь на еще одного. Удваиваю выигрыш.

— Маааааааааааайкллллллл Гоооооовардддддддд!

Я ухмыляюсь.

Ударь меня побольнее — так как я люблю.

Потому что этот парень долбаный профессионал.

Он едва держится на ногах.

Девушка позади меня орет так, словно каждый удар, который наносит Говард, попадает по ней. Голова раскалывается. Сердце разрывается. Такое чувство, словно это продолжается уже несколько часов, хотя я понимаю, что прошло всего десять-пятнадцать минут.

Гензель входит в соприкосновение на стороне парня. Говард ударяет, попадая выше предплечья Гензеля.

Потом небольшая передышка в драке. Говард и Гензель ходят кругами. С кулаков Гензеля капает кровь. Его левый глаз опух и почти заплыл. Говард отходит, а затем резко бросается вперед.

Гензель слегка споткнувшись, быстро выпрямляется, с кривой ухмылкой на губах. Толпа приветствует его, и в глубине души, в моем разбитом сердце, я ненавижу эту ухмылку. Я никогда не видела ее прежде, и в ней нет ничего хорошего или приятного. Она просто… обещает откровенные страдания.

— Он часто бывает здесь? — спрашиваю я у подпрыгивающей сзади девушки.

Кажется, у «Эдгара» тут много поклонников.

— Что? — она смотрит на меня. Я вижу, что она одними губами задает мне вопрос, а потом все же понимает, о чем спрашиваю я.

— Нет, — она качает головой. — Ни разу не был, — отвечает она одними губами. Я не слышу ее слов, поскольку они теряются за криками.

Гензель ударяет его в живот. Говард ударяет дважды.

Это обманный трюк. Говард подпрыгивает и ударяет Гензеля кулаком в висок.

Я громко визжу, когда Гензель отлетает назад, его плечи и локти врезаются в веревки ринга. Он шатается, Говард подлетает к нему и наносит удары по бокам и груди.

Девушка позади меня вопит.

Я не могу вымолвить ни слова, когда наблюдаю, как его голова откидывается назад раз, второй, третий.

Потом он сплевывает кровь и тянется к шее Говарда.

Гензель борется как профессионал, не только из-за отличной техники ударов, но и потому что он борется грязно. Хватается за горло, глаза, рот.

Он хватается за шею Говарда, и пока тот бьет Гензеля по бокам и груди, не отпускает.

Удары Говарда замедляются, и я начинаю паниковать.

Через секунду рефери бьет в гонг: динг, динг-динг!

— ИИИИИ ПОБЕДИТЕЛЬ… ЭДГАР ИЗ «ЗАЧАРОВАННОГО ЛЕСА».

Я с трепетом смотрю, как два амбала в темных штанах и серых рубашках, хватают Гензеля и оттаскивают от Говарда. Он усмехается окровавленной улыбкой и поднимает вверх кулак. Кто-то всовывает гигантскую золотую кружку в его вторую руку, и он немного пошатывается, когда спускается с ринга.

На нем только черные купальные трусы, которые выглядят как шорты. Мой взгляд останавливается на его покрытой кровью, широкой спине, когда его ведут вокруг ринга сквозь толпу, в основном состоящую из женщин.

Каждое его движение, будто вонзает иглу в мое уже израненное сердце. Он потирает лоб, а мой начинает болеть. Он приподнимает одно плечо к уху, как будто у него болит шея. Я хочу спросить у него. Он выпрямляется, пока позирует с кем-то для фотографии, и я наблюдаю, как женщина в бикини подлетает к нему и наполняет кружку спиртным.

Гензель.

Все, что я вижу со своего места, которое примерно на двадцать рядов выше, это его широкую спину и плечи, немного сгорбленные, пока он пьет. Еще одна полураздетая женщина кладет руку ему на плечо и что-то говорит на ухо.

Кто-то делает музыку громче, и следующая пара бойцов поднимается на ринг, но фанфары тише, чем когда встречали Гензеля и его противника. Присутствующие вокруг ринга все еще топчутся вокруг него. Теперь уже третья женщина гладит его по плечу, наклоняется и шепчет ему на ухо.

Для меня очень странно — видеть его здесь. Тут он практически незнакомец, в отличие от клуба — здесь нормальное место. Мне трудно понять, что он живет в этом городе, что он прошел через время и пространство, вырос, изменился, и я вижу его в общественном месте, как это.

Каждая его черта, каждое его действие освещают меня изнутри. Его влажные волосы. В ярком свете арены, я могу видеть, что они слегка волнистые. Сейчас он коротко стрижется. Насколько коротко? Мои пальцы желают прочувствовать каждый короткий волосок. Я заинтригована его затылком, его мощью. Я вижу, как мышцы напрягаются, когда он смотрит вниз на напиток, иногда приподнимая взгляд, чтобы сказать что-то женщине, пока они с мужчинами медленно двигаются к двери справа от ринга. Как потом другая женщина подает ему футболку. Как он берет ее и легонько кивает. Его руки — произведения искусства, бицепсы немного бугрятся, когда он надевает футболку. Плавные линии внутренней части локтя. Эта часть такая мягкая. Я помню насколько. Его предплечья безупречны, там, где они были тощими и слегка мускулистыми, теперь хорошо накачаны и крепки. Его руки. Что сказать о красоте рук этого мужчины? И это руки моего мужчины.

Какая-то женщина хватает его за руку и мое тело горит. Эта ложь, в которой я уверяла себя всю ночь, просачивается в мои поры.

Что я не хочу его.

Что не нуждаюсь в нем.

Что могу его забыть.

Этот мужчина мой. Ничей больше. Только мой.

Я смотрю, как он оглядывает толпу, будто слышит мои мысли и хочет найти меня.

Он обнимает девушку за талию, прижимаясь к ней бедром. Затем она убирает от него руки и направляется к металлической двери.

Я жадно наблюдаю за ним, желая его так сильно, что даже больно.

Именно в этот момент он падает.

В то мгновение, когда он падает на пол, все вокруг приходит в движение.

Толпу зевак вокруг разгоняют, но сотрудники-рефери в темных брюках и серых рубашках, продолжают возиться рядом с ним, пока зрители в ложах сходят с ума.

Я замечаю, что соперник Гензеля, Говард, все еще лежит на ринге, окруженный обслуживающим персоналом клуба, в том числе среди них есть кто-то в медицинском жилете.

Мой взгляд мечется между телом Говарда и сотрудником в медицинском жилете, потому что тот, оставив пациента на ринге, бежит к Гензелю.

Я покрываюсь испариной. Мое сердце неестественно колотится. Мне тяжело дышать в привычном ритме, я пытаюсь глотнуть побольше воздуха, так, что моя голова кружится.

Почему он не двигается? Что произошло?!

То тут, то там раздаются свист или тихие вскрики, вскоре, перерастающие в гулкий рев, от этого мне хочется закричать.

Мои ноги сами собой несут меня к лестнице. Растолкав зевак на своем пути, чтобы добраться до него, наконец-то, ступаю на гладкий цемент самого нижнего уровня, и впиваюсь в мужчину на полу взглядом, именно в тот момент, когда кто-то хватает меня за локоть.

— Подожди секунду! Кто ты, черт побери? — гудит над моим ухом мужской голос. Мгновением позже мой взгляд сталкивается с сердитыми карими глазами. Это один из рефери, кажется, способный в любую секунду брызнуть мне в лицо слезоточивым газом.

— Отпусти! — я сбрасываю его руку. — Я его сестра! Что происходит с Эдгаром? — это вырывается из меня абсолютно непринужденно, абсолютно естественно. Когда я пытаюсь протиснуться мимо живого барьера из рук зевак, рефери, оценивая, сканирует меня взглядом.

— Сестра, как твое имя?

— Леа, — кричу я. — Что с ним не так?

Он подкатывает глаза в недоуменном взгляде, пока мы бок о бок шагаем к Гензелю. Он лежит на боку, и я замечаю под ним небольшую лужу крови.

— Дерьмо, — вскрикиваю я, опустившись на колени позади персонала, обступившего его тело.

Я пытаюсь протиснуться между телами, столпившимися вокруг Гензеля, и дотягиваюсь до его руки. Касаюсь ладонью его кожи и осторожно глажу внутреннюю сторону его предплечья. Это движение я всегда использовала, когда утешала его по другую сторону стены. Веки Гензеля трепещут в ответ.

— Не знаю, что происходит, — обращается ко мне парень рядом. — Мы вызвали скорую.

— Нет.

Я подпрыгиваю, когда Гензель усилием воли приподнимается над цементным полом.

— Нет, — я замечаю кровь, стекающую струйкой от его затылка к правому уху. Он кашляет, прикрывшись рукой. — Никакой больницы, — он принимает сидячее положение и оглядывается вокруг туманным взглядом. — У меня есть… машина, — раздраженно произносит он. — Я… в порядке.

Он выглядит как раненный лев. Его лицо бледнее полотна, карие глаза кажутся почти черными. Левый глаз заплыл настолько, что наполовину закрыт, к тому же, оттенен синяком фиолетово-черного цвета. Рот кровоточит, а на щеке до самого виска расплывается еще один синяк.

— Я могу вести, — он невнятно произносит последнее слово.

— Я так не думаю, — жестко говорит один из мужчин рядом с ним. — Я фельдшер скорой помощи, и вижу, что вы либо пьяны, либо страдаете от побочного эффекта при сотрясении мозга, сэр. Вас несколько раз ударили по голове и в грудь. Вам необходимо расслабиться, пока не приедет скорая, — приподняв бровь, фельдшер смотрит в мою сторону, и я быстро киваю.

Гензель пытается сфокусировать взгляд на мне. Когда он, наконец-то, рассматривает меня, его глаза округляются.

— Леа? — я наблюдаю, как начинают дрожать его руки и высоко вздымается грудь. Его лицо становится еще бледнее, а губы подрагивают. — Леа? — он нервно сглатывает один, затем второй раз. — Леа? — шепчет он. Он осматривается вокруг, на людей, столпившихся вокруг него, затем опускает взгляд на свои колени, прежде чем снова смотрит на меня. — Леа, помоги.

Мое тело горит огнем. Протиснувшись между двумя мужчинами рядом с ним, я заглядываю в его глаза, пытаясь увидеть насколько значимо для него, то, что он сказал сейчас — мое имя, но в его широко распахнутых, неестественно блестящих глазах, застыла паника.

— Леа, — он крепко хватается за меня, медленно поднимаясь, чем несколько шокирует меня. Я поднимаюсь вместе с ним, позволяя ему сжать мою руку длинным пальцам. — Никакой… больницы. Просто нужно… отоспаться, — говорит он, оглядываясь вокруг, но его слова звучат слишком невнятно.

— Возможно, у вас сотрясение мозга, — повторяет один из служащих рядом с ним.

Гензель хрипло смеется.

— У меня… нет сотрясения, — слегка сощурившись, он сжимает мою руку еще сильней. — Я просто чертовски пьян.

Увлекая меня за собой, он движется к паре металлических дверей, над которыми светится табличка «ВЫХОД». Он не оглядывается на меня, все также крепко сжимая мою руку. Переместившись слегка вперед, я удерживаю перед ним дверь открытой, и когда мы оказываемся в коридоре под трибунами, он поворачивается в мою сторону и пристально смотрит на меня.

Его взгляд наполнен замешательством, как будто он не уверен, что перед ним я.

— Привет, — шепчу я одними губами.

— Леа? — он едва дышит.

— Да, — слезы переполняют мои глаза настолько, что его лицо расплывается.

Он оборачивает руки вокруг меня, тяжело опираясь на меня.

— Леа, — обнимая, он прижимает мою голову к себе. — Откуда ты пришла, Леа? — его голос надламывается в конце фразы, то ли потому, что он пьян, то ли потому, что он эмоционален, или и то и другое вместе.

— Я здесь, в Вегасе, из-за свадьбы своей сестры, — я слышу себя, словно со стороны.

Он глубоко вбирает воздух. Выдыхает. Я не вижу его лица, потому что он зарылся носом в мои волосы.

— Ты пахнешь… как ты, — шепчет он.

Я кладу руку ему на затылок, поглаживая влажные волосы. Я тоже дышу им, от чего мое сердце ускоряет бег.

— Ты пахнешь как ты, — говорю в ответ. Мы долгое время не двигаемся. Слезы все еще текут по моему лицу, пока я обнимаю его жаркое, сильное тело. Я скучала по нему с понедельника. Но понедельник был другим. Он не называл меня по имени. Я люблю слушать, как он произносит мое имя.

Одной рукой я крепко придерживаю его за спину, потому что он дрожит.

— Эй? — его имя застыло на моих губах, я не знаю, как он хочет, чтобы его называли. Может быть, имя «Гензель» беспокоит его, так что я избегаю его. — Ты в порядке? — он тяжело опирается на меня, а его дыхание слишком учащенное.

— Эй… — я мягко оттягиваю его голову за волосы и встречаюсь лицом к лицу с его диким взглядом. — Эй, — я касаюсь его щек, беря их в колыбель ладоней. Он весь в крови, в синяках и ссадинах. Злой. Я успела позабыть, что его глаз заплыл, но сейчас, глядя на него, я понимаю, насколько сильно он избит.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я. Я поддерживаю его, удерживая на ногах.

Чувствую шрам на его руке, под моими пальцами. Я помню, как он рассказывал мне о своем появлении у Матери. Он перерезал свое запястье, а когда отключился, одурманенный наркотиками, его приемная семья отдала его ей.

Боже, конечно, он ненавидит больницы.

Его взгляд удерживает мой. Он облизывает опухшие, кровоточащие губы.

— Я в п-порядке. Просто… пьян.

Это и есть он. Поддерживая его одной рукой, веду его к парковочным местам. Дежурный просит квитанцию, но у Гензеля ее нет. Непонятным для меня образом у него в руках появляются ключи. Он протягивает их мне.

— Ты можешь вести, — шепчет он.

Я держу его за руку, и он сжимает мою в ответ.

Пока нам доставляют его машину, я ощущаю, как он немного покачивается.

Я поглаживаю его затылок, вызвав тихий стон.

— Леа.

Наконец, черный «рэнд ровер-лэнд» останавливается перед нами.

Я прижимаю свою голову к его руке.

— Это твоя машина?

Он кивает, вздрогнув от боли, причиненной движением.

Открыв для него дверь, я даю чаевые работнику, пока Гензель, двигаясь с неестественной осторожностью, усаживается в машину. Интересно, почему он так сильно пьет? Это такая же привычка, как мои таблетки?

Остановившись со стороны водительского сидения, я вбиваю в телефоне «Зачарованный лес», жду, пока не появляется нужный мне адрес.

Гензель, закрыв глаза, откинулся на спинку сиденья и держит руки на коленях.

Отыскав классическую музыку по радио, я слегка убавляю громкость. Лучше всего при головокружении и крайней степени опьянения, слушать, как звучат струнные инструменты.

Мы вливаемся в трафик на Стрип. Открыв глаза, Гензель смотрит на меня. Он тяжело поворачивается ко мне всем корпусом, несколько раз беспомощно моргнув.

— Ты… в порядке… Леа? — его рука осторожно прикасается к моему локтю. — Ты… в порядке?

— Да. Я в порядке. А ты в порядке?

Положив руку себе на живот, он отворачивается от меня к пассажирскому окну.

— Я не знаю, — сухо бросает он.

— Ты слишком много выпил?

— Да. Я никогда не пью, — говорит он. Глубоко, прерывисто вдохнув, он снова смотрит на меня, словно хочет сказать мне еще что-то, что-то важное, но не решается.

— Если тебя затошнит, скажи мне, хорошо? Я могу подъехать к обочине.

Он кладет руку себе на голову.

Я протягиваю к нему руку и сплетаю пальцы с его свободной рукой, поглаживая его ладонь. Он поглаживает в ответ мою.

— Леа, — шепчет он. Его глаза все еще закрыты. Его пальцы все еще в моих.

— Да? — я сжимаю его руку, надеясь, что это поддержит его.

С трудом открыв глаза, он смотрит на меня.

— Они — ты, — шепчет он в тишине салона автомобиля.

Мое сердце замедляет бег.

— Кто — я?

Он сглатывает, подтянув одну ногу к груди и обхватив ее рукой, прежде чем положить голову себе на колено.

— Слишком много водки, — шепчет он. Высвободив руку из моей, хватается за голову.

Я не успеваю спросить, тошнит ли его, когда он снова смотрит на меня.

— Кто — я?

— Сабы.

Он снова принимает прежнюю позу, откинувшись головой на спинку сиденья.

— Мне жаль, Леа. Я чертовски… пьяный.

— Все в порядке. Не беспокойся обо мне. Я здесь, я забрала тебя, и мы едем к тебе домой.

— Не мой дом… потому что это подражание. Копирование. Мне не… нравится это. Хочу чувствовать… эту боль. Это единственный способ.

— Гензель? — шепчу я. Я беспокоюсь, что у него, действительно, сотрясение. Какого черта все это значит?

Его веки трепещут.

— Гензель… — он щурится. — Не мое имя.

— Мне жаль, — отвечаю спокойно. — Как мне тебя называть?

Он молчит, оставаясь очень тихим, расправляет плечи, садится, вытянувшись в струнку, положив крепкие руки на колени. Не совершила ли я ошибку, забрав его от скорой помощи. Я успокаиваюсь только где-то в половине мили от «Леса», когда он смотрит на меня.

— Ты не можешь забрать меня, в интернате есть несколько мест. Ты слишком молода, помнишь?

Мое сердце сжимается. О чем он говорит?

— Ты говорила, что ты слишком молода, чтобы быть моей мамой?

— Я не твоя мама, — шепчу я.

— Я знаю, — он вздыхает, закрыв руками лицо. — У меня нет мамы.

Вот дерьмо. Я не могу поверить, что он говорит это. Мы никогда не говорили об этом, когда нас разделяла стена. Все предположения насчет его слов проносятся в моей голове, я обдумываю ответ.

— У каждого есть мама, — говорю я, наконец.

— У меня нет, — он смотрит в мою сторону и когда наши взгляды встречаются, он хмурится. Покачав головой, Гензель хватается за свой живот. — Я чувствую… тошноту.

— Съехать на обочину? Или продержишься четверть мили?

Он не отвечает и даже не смотрит на меня, но так крепко хватается за мое колено своей большой рукой, словно боится, что я уйду. Прислонившись к боковине моего сиденья, он продолжает держаться за меня, пока мы подъезжаем к клубу.

Я паркуюсь на первой линии, пока несколько работников спешат к нам. Гензель открывает глаза. Они теплые, но… отстраненные.

— У тебя хорошенький ротик, — бормочет он. — Хочешь пойти со мной?

Он шевелит плечами, как будто верхняя часть его тела доставляет ему дискомфорт. В этот я вижу кровавое пятно, проступающее на его футболке, подмышками и над ребрами.

— Дерьмо. Ты кровоточишь!

Оказывается, не только из раны на голове, которая все еще сочится кровью.

Его опустошенный взгляд ищет мой.

— Я все еще могу трахнуть тебя, — он кладет мою руку себе между ног, и я в шоке обнаруживаю, что он твердый.

Кто этот мужчина? Он не имеет ничего общего с Гензелем, которого я встретила сегодня вечером, и ничего общего с парнем, которого я знала раньше.

— Давай выбираться. Я пойду с тобой.

— Вот, почему ты не она, — говорит он тихим мрачным голосом, когда я берусь за ручку двери. — Никто не она. Я пытаюсь найти их.

— Кого ты пытаешься найти? — уточняю я.

— Другую ее.

Я опускаю одну ногу на асфальт. Наклонившись к нему, не обращаю внимания на служащего, который ждет меня сзади.

— Ты имеешь в виду… сабмиссивов?

— У меня нет саб… Ты читала… соглашение о конфиденциальности? — его слова переходят в шепот. Кто-то открывает дверь с его стороны, и я стремительно обхожу вокруг автомобиля. Гензель безучастно смотрит на здание в складском стиле, полностью игнорируя предложения помочь от подбежавших служащих, и не уверенно покачивается.

Я осторожно обхватываю его за шею, наслаждаясь ощущением его тела под своей рукой. Мы следуем за одним из служащих, указывающим на боковую дверь, где я помогаю ему подняться по лестнице. Мы двигаемся медленно, в комфортном для него темпе.

Я жду, что он скажет что-то еще, но он даже не смотрит на меня, пока мы идем к двери. Остановившись у нее, он некоторое время смотрит в проем, секундой позже дверь открывается изнутри.

Не успеваем мы войти в темный, освещаемый только факелами коридор, как, кажется, весь персонал «Леса» начинает носиться вокруг нас.

— Эдгар болен? — спрашивает кто-то с французским акцентом.

— Какого черта с ним произошло? — звучит вопрос от одного из вышибал. Он смотрит на меня, как будто именно я что-то сделала «Эдгару».

— Он… пьян? — спрашивает третий, явно встревоженный.

Взгляд Гензеля скользит по мне.

— Отвалите, парни, — они следуют моей просьбе. Я осматриваю полукруг из четырех мужчин, одетых в черное.

— Он был на бою в «X-Ray Machine» в отеле MGM Grand. Перед этим, я думаю, он много выпил, — задумавшись, вспоминаю ту ночь. — Можете найти Рэймонда? Пожалуйста.

Парень слегка хмурится, как будто он пытается понять, кто я, затем усмехается:

— Вы слышали ее, — и они все удаляются.

Он тихо смеется, пока мы, держась за руки, идем по коридору. Он останавливается перед дверью, которую я не замечала раньше. Ее ручка скрыта за комнатным растением. Как только рука Гензеля приближается к ней, появляется вспышка голубого цвета.

Он самодовольно ухмыляется.

— Программное обеспечение, — произносит он гордо.

Мы проходим в частный коридор, который, как мне кажется, принадлежит ему, пока он осматривается вокруг.

— Сюда, — он кивает головой влево. Я следую за ним, и с облегчением обнаруживаю, что знакомая дверь в нескольких ярдах дальше.

Гензель снова обхватывает дверную ручку, и снова появляется голубой свет. Его глаза суровые, а рот изгибается в ироничной улыбке.

— Входи, — обращается он ко мне.

Шатаясь, он проходит в комнату и тут же падает на диван. Его глаза закрываются, а секундой позже кудрявый мужчина, в забавных подтяжках, входит в комнату.

Заметив меня, он подозрительно хмурится.

— Да?

— Что ты здесь делаешь, в этом? — спрашивает он, жестом указывая на мою повседневную одежду.

Я переминаюсь с ноги на ногу. Глаза Гензеля все еще закрыты, так что объясняться придется мне.

— Я увидела его на ринге. Он пьян, и, к тому же, я думаю, во время боя он получил удары по ребрам. Он отказался от скорой и доктора…

— Нет, — резко обрывает меня Рэймонд. — Он не захочет этого. Я знаю его десять лет, и никогда не видел рядом с ним доктора.

— Никогда? Почему нет? Он никогда не болеет?

Рэймонд качает головой.

— Он не подпускает, — он продолжает хмуриться, глядя на меня с явным подозрением. — Вы знаете друг друга? Мне кажется, что вы знакомы.

— Мы встречались прежде, — говорю я тихо. — Но он не знает, что я та самая девушка с понедельника.

Рэймонд постукивает пальцем по подбородку, явно что-то обдумывая, затем качает головой.

— Он очень редко пьет. Я помогу ему. Это моя работа, не твоя.

— Я могу помочь, — резко выпаливаю я. Мое сердце ускоряет бег от одной лишь мысли, что я буду далеко от Гензеля. — Я везла его так далеко, и не против помочь ему. Если ты не собираешься вызвать доктора или медсестру? У вас здесь есть кто-нибудь?

Рэймонд снова качает головой.

— Никаких докторов.

Боже, это странно.

— Ок, я знаю все основы. У вас есть аптечка?

Рэймонд сжимает губы.

— Я не уверен, как он отнесется к тому, если ты…

— Если я помогу ему?

Он кивает.

— Я подписала соглашение о неразглашении, помнишь?

Он медленно кивает, по-видимому, пытаясь разгадать какой-то скрытый мотив в моих действиях.

— Если ты уверена… — его рот превращается в тонкую линию, когда он протягивает мне визитную карточку. — Здесь мой номер. Позвони мне. Я был с ним на протяжении долгого времени.

— Я вижу, что ты заботишься о нем.

Но Рэймонд успокаивается, только после улыбки Гензеля, на вопрос о самочувствии «Эдгара».

— Она все еще здесь? — спрашивает он, тяжело моргая. Осмотрев комнату, и наткнувшись на меня взглядом, он едва заметно ухмыляется.

— Это Леа, — сообщает он Рэймонду.

— Ты не возражаешь, если она останется здесь?

Тряхнув головой, Гензель морщится.

— Я хочу, чтобы она была здесь, — шепчет он.

— Ладно, — Рэймонд хлопает себя по колену.

Наконец, он уходит, оставив нас вдвоем с Гензелем. Его глаза все еще закрыты, а я поддаюсь панике, пытаясь понять, что происходит с ним на самом деле. Рэймонд ничего не упомянул про аптечку. Она вообще здесь есть? Я несусь на кухню и проверяю несколько шкафчиков, обнаруживая полностью оснащенную кухню, но аптечки здесь нет. Я проверяю гостиную, ванную комнату, и их здесь целых три. Неприятный осадок колышется во мне, когда я думаю о них. Его сабы здесь приводили себя в порядок? Приводили в порядок его?

Я заглядываю в одну из них и возвращаюсь назад, туда, где Гензель сидит на диване. Он не двигается, пока я промываю рану на его голове, и даже не открывает глаза, когда я заглядываю ему под футболку, осматривая рану там.

Решив, что разберусь с этим в ванной, я глажу его щеку.

— Просыпайся… Эдгар?

Его веки дрожат.

— Ты можешь подняться? Я помогу тебе.

Я наклоняюсь так, чтоб мое плечо оказалось у него подмышкой, и подтягиваю его вверх, заставляя подняться на ноги. Обхватив его руками, веду через спальню. Он шагает, запинаясь, как будто каждый шаг дается ему с трудом. В ванной он долго смотрит в зеркало. Я пытаюсь догадаться по выражению его лица, о чем он думает, но оно лишено эмоций. Совершенно пустой взгляд.

Осмотревшись, ищу удобное место, но кожаные диваны жесткие и холодные, я хорошо помню это, а плисовые коврики, покрывающие пол, выглядят чистыми и мягкими.

Помогаю ему опуститься на пол. Его ноги скрещены, голова слегка наклонена, глаза закрыты.

— Эдгар? — его веки вздрагивают, но глаза все еще закрыты. Я касаюсь его колена. — Эй, эм, ты можешь помочь мне снять с тебя футболку?

Он не двигается, так что я заглядываю в аптечку, чтоб достать острые ножницы. Прежде чем разрезать его футболку, я рассматриваю ее: белая, с темно-красными пятнами на спине. Разрезав ее сзади, стягиваю по его сильным, мощным рукам. Она падает на пол, а он, прежде чем снова закрыть глаза, всего одну секунду снова смотрит на меня.

Я осматриваю его, потрясенная количеством синяков.

— Сильнее. Делай это сильнее.

Мое горло словно перехватывает стальными обручами. Я боюсь смотреть ему в лицо, когда обнаруживаю новые ушибы. Приподняв его руку, нахожу сверху на боку явные разрывы, очень близко к грудной клетке. Они, по меньшей мере, три сантиметра в длину и… о боже! — совершенно открытые. Порывшись в аптечке, обнаруживаю аккуратно сложенный бинт. Разрезав его, прижимаю к ране, и достаю из аптечки дезинфицирующее средство. Следующие несколько минут, пока я обрабатываю его рану и взвешиваю, нуждается ли она в швах, Гензель сидит тихо и неподвижно, но явно пребывая где-то в другом месте.

Как только я заканчиваю, он заваливается на здоровый бок, опустив щеку на внутреннюю сторону бицепса. Свернувшись, таким образом, как, мне кажется, он всегда лежал, когда разговаривал со мной. Он даже не открывает глаза, прежде чем ему снова становится плохо.

— Дерьмо!

Я хватаю несколько полотенец, придерживая его голову.

— Шелли. Шелли, — стонет он, — Не оставляй меня, — его голос надламывается на ее имени. — Пожалуйста, не оставляй меня. Мне жаль. Мне очень жаль. Я буду хорошим.

Двадцать два года назад.

Я просыпаюсь от боли. Не в постели. Подо мной что-то твердое — пол или земля.

Это все, что я могу различить, прежде чем сухость во рту перетягивает на себя все мое внимание. Я пытаюсь открыть глаза, но мои веки слиплись.

Бл*дь.

Малейшее движение головой, как сразу же подкатывает тошнота.

Я лежу неподвижно, слушая тиканье часов. Безбожно громкое тиканье. Будильник на тумбочке? Кухонные часы? Я слегка двигаю рукой и нащупываю мягкий ковер под своей задницей. Значит, я в спальне.

Приоткрыв глаза, вижу потолок.

Я делаю ошибку, пытаясь резко сесть. Взрыв боли с правой стороны моей груди такой неожиданный, что на теле мгновенно выступает холодный пот. Все же нахожу в себе силы выпрямиться и открываю глаза. Осматриваюсь.

Я нахожусь недалеко от ванной, в куче одеял на полу. На мне черные шорты, которые обычно одевают на бой. Осмотрев часть тела, которая является источником боли, вижу, что она перебинтована. Что за херня?

Вытянув руки, тру глаза.

— Бл*дь!

Я моргаю еще раз и понимаю, что один глаза не открывается.

Глубоко дышу и пытаюсь покопаться в затуманенном разуме. Что я делал прошлой ночью? Честно… не помню. Есть одно воспоминание из машины. Я был не за рулем.

Меня кто-то вез.

Шелли.

Горло сжимается от воспоминаний.

Дерьмо, это была одна из тех ночей.

Я опираюсь о дверную раму и поднимаю свое больное тело. Боже, моя долбаная голова. Направляюсь в ванную, надеясь, что смена места положения просветлит мою память, но… ничего.

Я тру глаза и вновь вспоминаю о своем подбитом глазе. Смотрю в зеркало, и рот широко открывается от удивления.

Черт. Что, мать вашу, я делал прошлой ночью? Где был?

Я осматриваю шорты. Это шорты с ночного боя. Могу точно это сказать, поскольку они дико короткие.

Подняв руку, проверяю перевязку. У меня есть рана, которая тянется со спины, создавая впечатление, будто кто-то разрезал ее. Стягиваю шорты. Одна моя тазовая кость сильно ушиблена. Это все так чертовски странно.

Я открываю ящик и вытаскиваю глазные капли. Закапываю в нетронутый глаз и также в мой опухший. Адски жжет, но я с трудом могу открыть его.

Осматривая ванную, меня засасывают воспоминания о том, как я купал Леа. Реальность быстро возвращает меня назад. Леа была здесь. И я отправил ее прочь.

Что-то внутри мучительно ворчит, что произошло что-то плохое, что я забыл, и когда я иду под душ, все равно не могу вспомнить.

Все, что я знаю… меня снедает сильное желание. Огромное.

Что бы вчера ни произошло, чтобы я ни сделал… это заставило меня думать о вещах, которых я всячески избегаю.

Я вздыхаю и провожу рукой по волосам, затем убираю руки, потому что чертовски жжет. Костяшки. Каждый мой сустав на обеих руках разбит.

Дерьмо, я дрался.

У меня появляются туманные воспоминания о том, как кровь брызжет на пол. Мне интересно, где же я был.

Такое частенько случалось и раньше. Я не пил и вел себя подобным образом до этой недели, после того как узнал о Леа. После поиска саб с понедельника ни одна не подходила.

Три дня «проб», и ни одной подходящей. Я не уверен, что случилось. Просто они все такие… неправильные. Толстые пальцы, костлявые пальцы, короткая шея, длинная шея, некрасивые сиськи, угловатые коленки, потрескавшиеся губы, грубые мочки ушей, смехотворный маникюр… и этот список можно, черт побери, продолжать бесконечно.

Выключив воду, я выхожу из душа на слабых ногах.

Поднимаю руку, и боль в ране пронзает меня. Думаю, мне надо попытаться зашить ее, иначе она будет продолжать расширяться, бесконечно кровоточа и привлекая ненужное внимание.

Пока вытираюсь, мои мысли о Леа вновь заполняют мою голову. Ноющая боль за нее — опьяняющая. Эти чувства разрывают меня на части даже больше, чем за Шелли.

Боже. Я бросаю полотенце в корзину и иду на кухню, где открываю бутылку с пивом, залпом выпивая ее. Нахожу аптечку на диване и копаюсь в поисках иголки и шовного материала, который всегда есть в ней.

Мои пальцы предательски дрожат, пока я зашиваю рану.

Закончив, сижу, схватившись за живот. Гребаный адреналин. Чертов алкоголь.

Начинаю расхаживать по квартире, чувствуя себя потерянным. Ощущения, будто потерял что-то, но даже не знаю точно, что именно.

Предполагаю, Леа.

Она была здесь. Это все еще взрывает мой гребаный разум. Я был внутри Леа, и даже не догадывался об этом. Как, вашу мать, это характеризует меня?

Мне нужна Леа. Я невероятно сильно хочу ее. Я хочу доминировать над ней. Хочу, чтобы она причиняла мне боль. Мне нужно, чтобы именно она делала это. Хочу кончать в Леа, а не в какую-то долбаную замену.

Она никогда не должна узнать, что я понял, что она на самом деле никакая ни «Лорен». Так это не будет столь личным. Просто секс. Меня тревожит вопрос, уехала ли она уже. Черт. Что если уехала? А что если еще нет?

Возможно, я придумаю что-нибудь.

На неопределенное время, может, неделю или две. Я буду наслаждаться ею. Она призналась, что боится отпустить контроль. Я мог бы научить ее, как избавиться от этого страха.

Я хочу прикасаться к ней. Хочу трахнуть ее. Эти мысли роятся в моей голове, наскакивают друг на друга и не дают покоя, с тех самых пор, как увидел ее на парковке, но большую часть ночей я просто заливал их спиртным.

Сегодня я чувствовал себя… иначе. Будто увидеть ее снова, вопрос жизни и смерти для меня. Возможно, это безрассудно. Неужели, привезти ее сюда ради секса, не так уж и плохо. Ей пришлось бы причинять мне боль, ну и что? Она и раньше делала это. Это было бы неправильно, притвориться, что я не знаю, кто она на самом деле, когда это не так. Но она же обманула меня, не так ли? Она пришла сюда в маске. Она нашла меня и пришла ко мне, но не призналась, кто она на самом деле. Она подписалась под это — быть сабмиссивом. Она продолжила бы делать это, если бы я, как последняя задница, не выбросил ее отсюда.

В любое время я могу вернуть ее. У меня есть ее номер телефона и номер ее комнаты. Я получил их от Рэя, как только вернулся к себе в понедельник. Тогда, когда я еще думал о том, чтобы поехать к ней и извиниться за грубый секс и за то, что вышвырнул ее. Тогда, когда я все еще хотел сказать, чтобы она возвращалась домой.

Думаю, поэтому я еще не постучал в ее дверь. Не потому что мне не жаль, а потому, что не могу расстаться с ней так легко. Я не могу встретиться с ней, как Гензель, ставший тем, кем я есть сейчас. Я — монстр, и, если я столкнусь с ней лицом к лицу, я должен буду рассказать ей.

Возможно, мне даже не потребуется говорить это. Она, вероятно, сама знает.

Она, скорее всего, вернулась обратно в Джорджию.

Но если нет…

Я хочу вернуть ее в свою постель. Не просто хочу, а нуждаюсь в этом. Нуждаюсь в боли и удовольствии. В Леа. Теперь, когда она появилась у меня, только Леа может дать мне все желаемое.

Это ненормально и эгоистично, но я и чувствую себя ненормальным эгоистом.

Я позвонил Рэймонду, дал ему задание все устроить, поэтому я остаюсь здесь, в этом городе, еще на несколько дней.

Я просыпаюсь с глазами, опухшими от слез, и события минувшей ночи снова наваливаются на меня.

Гензель.

Лукас.

Шелли.

Мои шок и печаль, вероятно, выглядят смехотворно. Я напоминаю себе об этом, пока держу пакетик со льдом у глаз, пока моюсь в душе, пока одеваюсь и пакую чемодан.

У меня нет прав на него.

Он сказал, что все сабы — это я.

Он был пьян. Настолько пьян, что едва стоял на ногах.

Ужасные воспоминания ранят меня: ночью он называл меня «Шелли». Означало ли это, что все, сказанное им в машине, предназначалось Шелли?

«Но он называл меня «Леа», — спорит с моим сознанием мой внутренний оптимистический голос.

Однако он сказал, кому-то по имени Шелли, что любит ее.

Он был пьян. Я не могу больше выносить это испытание. Гензелю нравится напиваться, драться, и кто-то по имени Шелли по-настоящему ранил его. Это все, что я знаю наверняка.

Я думаю об этом, раскладывая вещи в чемодане. Сестру моей мамы тоже звали Шелли, и она была убита, кажется, это имя приносит одни страдания.

Прежде чем покинуть отель, я звоню Рэймонду. Он сообщает мне, что с «Эдгаром» все в порядке. У него вроде таки сотрясение мозга, но он бодрствует и все нормально.

— Удивлен, что ты не знала.

— Ну, я не видела его. Вообще-то, я сегодня уезжаю.

После повисшей паузы, на протяжении которой он, видимо, задается вопросом, что, черт побери, случилось между мной и Эдгаром, он откашливается и говорит:

— Удачной поездки.

Повесив трубку, я покидаю комнату, качу свой чемодан по коридору, а желудок скручивает в узел. Это поездка оказалась совсем не такой, как я ожидала. Могу сказать со всей уверенностью: я очень бы хотела не встречать его. Правда.

Пока еду в лифте, я убеждаю себя, что он не имел в виду, что все сабы были заменителями меня. Он, вероятно, перепутал меня с Шелли. Она, должно быть, тоже блондинка.

Если он хотел меня, Леа, он мог бы связаться со мной несколько лет назад. У меня есть сайт с контактной информацией.

Но почему он хочет меня? Мы познакомились друг с другом при ужасных обстоятельствах, когда были подростками.

Он был милым со мной. В то кошмарное время он поддерживал меня и был привязан ко мне. За все эти годы я позволила этому чувству раздуться, потому что боюсь искать реальную любовь. Думаю, как и он.

Это не мое дело.

Впервые за все это время, пока я направляюсь к выходу, где меня ждет такси, я чувствую себя свободной от тоски по призраку. Я чувствую себя несчастной, потерянной, но, по крайней мере, теперь я живу в реальном мире.

Я останавливаюсь, чтоб купить в кафе маффин, затем иду к стойке администратора, рассчитаться за номер. Ждать, видимо, придется долго, так как здесь очередь. Все равно я рада, что увидела его, потому что это принесло облегчение.

Не успеваю я расплатиться по счету, как кто-то кладет руку мне на плечо.

— Мэм? Вы, Лорен Либерти? — имя вызывает мурашки и, к тому же, я покрываюсь румянцем.

— Кто вы? — роняю я, поворачиваясь лицом к сотруднику казино.

Он подает мне письмо:

— Комната 813, так?

Я киваю, нахмурившись.

— Знаю, что ваше настоящее имя — Леа Маккензи, но мы все понимаем насчет псевдонима. Популярное событие здесь, в сердце Лас-Вегаса, куда приезжают многие авторы, — он подмигивает мне, а я пялюсь на конверт, зажатый в моей руке.

Закончив с оплатой, выхожу в главный холл и нахожу под огромной пальмой скамейку.

Только с третьей попытки, дрожащими пальцами, мне удается открыть конверт. Я вытаскиваю письмо, и перед тем как развернуть его, замечаю штамп фирменного бланка «Зачарованного Леса» и с каким нажимом написано письмо.

Это слово «твой» раскалывает слой льда, которым покрылось мое сердце.

Я перечитываю несколько раз. Мужчина из прошлой ночи хочет помочь мне с моими страхами? Хочет позаботиться обо мне? Я помню то, о чем думала, пока находилась в его квартире: кто заботится о нем?

Я думаю о женщине, которую он мог бы найти, если я скажу «нет». Кто-то, кому будет не сложно сделать ему больно. Кто-то, кому, возможно, даже понравится, что он кровоточит и вздрагивает.

От этой мысли меня тошнит.

Все, в чем я убедила себя утром, испарилось, пока я держу это письмо. Пока я сижу, испытывая головокружение, в моих мыслях роятся образы, а в груди возникает непреодолимое желание. Кто-то похлопывает меня по плечу.

— Мэм? — я оглядываюсь на пожилого мужчину в черном костюме. — Вы Лорен?

— Кто вы? — шепчу я.

— Я Сисл, работаю на Эдгара. Вас подвезти?

Я округляю глаза:

— Вы ожидаете меня?

Он улыбается уголками губ:

— Да, мэм. Я ваш шофер.

Я смотрю на письмо, потом на него, и снова перевожу взгляд на письмо. Что за хрень, Гензель?

— Откуда вы знали, то я скажу «да»? — спрашиваю я.

— Я и не знал, — отвечает он.

— Если я скажу «нет» прямо сейчас, что вы сделаете? — мне, действительно, любопытно.

— А вы скажите «нет»? — уточняет он ровным тоном.

— Возможно.

— Так «да» или «нет», мэм? — выражение его лица несколько странное, будто он ждет мой ответ, чтобы перейти на следующий уровень тайного для меня плана.

Я думаю. «Да или нет».

— Я говорю «нет».

Он тут же тянется к карману и вытаскивает еще одну записку.

Он медленно опускает меня на спину и разводит мои руки в стороны. Потрясенная я ощущаю, как что-то мягкое, влажное и теплое прижимается к моему плечу, прямо рядом с бретелькой моего Тедди. Я растерянно, часто моргаю и скольжу по нему взглядом. Он замечает мое удивление и довольно ухмыляется. Я понимаю, что он только что поцеловал меня туда.

— Ты можешь смотреть на меня, пока я тебя связываю, — разрешает он.

Его инструкции действуют на меня ошеломительно, но ровно на секунду, быстро преодолев смятение, я пытаюсь сосредоточиться на своей роли. Я смотрю на его, словно высеченную скульптором грудь, сейчас покрытую синяками, затем рискуя, быстрым взглядом окидываю его красивое лицо. Я действительно была с ним прошлой ночью в этой комнате? Сейчас мне это кажется нереальным. А он помнит прошлую ночь? Неужели он посылает мне сигналы? Я нахожусь в некотором замешательстве.

Он берет мою руку в свою. Его прикосновения нельзя назвать нежными или жесткими, к сожалению, они продуманные, в отличие от поцелуя, который он только что подарил мне. Он связывает мои руки чем-то, кажется, прикрепленным к кровати, только спрятанным под матрасом.

— Ты выглядишь безумно соблазнительно, привязанная к моей кровати, — он приседает на матрас рядом со мной. Кожа на его штанах растягивается вокруг его крепких, мускулистых ног. Его верхняя часть тела потрясающая, даже несмотря на омрачающие ее синяки и порезы. Я с восхищением скольжу взглядом по кубикам его пресса, по полоске волос, устремляющихся вниз, и ощущаю, как тепло разливается между моими ногами, всего лишь от взгляда на него, как бы странно это ни выглядело.

Он обхватывает мои бедра своими большими, сильными ладонями и широко разводит ноги в стороны, устраиваясь между ними, затем спускает свои штаны, выпуская на волю свой увесистый, огромный, твердый член. Я никогда не была поклонницей слова на «Ч», но назвать этот орган по-другому, не представляется для меня возможным. Головка его красавца, как стрелка, указывает на его пупок, ствол испещрен венками и стоит как каменный, твердый по всей своей великолепной длине.

О, боже.

Он не отрывает взгляд от моего, и я почти чувствую, что передо мной человек, которого я когда-то знала. Его веки опускаются, щеки покрываются соблазнительным румянцем, а он сам наклоняется между моими ногами.

Я ерзаю от его дыхания, касающегося моей чувствительно киски. Она уже мокрая и горит огнем, его подразнивающее дыхание заставляет меня поднять мои бедра ему навстречу. Он просовывает свой большой, сильный палец под ткань стрингов, которые я нашла сегодня утром у себя в сумке, оттягивает их от моей промежности, слегка задевая кожу, и открывает мою киску.

— Не шевелись, — говорит он, удерживая мой взгляд своим, перед тем, как возвращает свой рот обратно на меня.

Я трепещу. Изнываю внутри. Я хочу быть заполненной им. Хочу, чтобы он погрузил свой великолепный член глубоко внутрь меня. Наверное, мне снова будет больно, но сейчас мне все равно. Я хочу этого настолько сильно, что ощущаю, как мои соски твердеют только от невероятного желания.

Мой взгляд прикован к его темному затылку, когда он склоняется еще ниже и начинает облизывать меня — длинными, быстрыми, нежными ударами, словно воздушное перышко касается моего разбухшего, увеличенного клитора, и наращивает давление, как только толкается языком внутрь, раскрывая половые губы. Кончиком языка он проникает внутрь меня, и я стонаю, пытаясь…

— Бл*дь! — моя рука! Я не могу дотянуться до него. Я верчу под ним своими бедрами, и он поднимает свои глаза ко мне, прямо оттуда, снизу.

— Леа, это было плохо. Ты нарушила правила.

Его язык делает еще один круг вокруг моего трепещущего клитора, зачерпнув влагу из моей киски и смочив запретную зону ниже промежности. Я удивленно слежу за ним, когда покинув меня, он приподнимается и тянется за чем-то через кровать.

Открыв небольшую черную коробку, которую я не замечала прежде, Гензель вытаскивает что-то маленькое и эластичное, затем дотягивается до бутылочки со смазкой.

Он капает капельку смазки на кончик своего пальца и строго смотрит на меня.

— С этого момента не двигайся, — приказывает он.

Снова оказавшись между моими широко расставленными для него ногами, он наносит смазку между моими половыми губами, скользит ниже, через чувствительную сердцевину киски, где он на мгновение погружает в меня кончик пальца, а потом также неожиданно скользит ниже. Я ощущаю его палец у моего заднего отверстия и вскрикиваю.

А затем я вскрикиваю еще громче.

— О, боже мой, — мои бедра вздрагивают. — Жжет!

Мое влагалище горит огнем, покалывает, зудит. Я чувствую прилив крови к промежности, мою киску жжет по всей поверхности. Я извиваюсь перед ним, а он ухмыляется. Он больше не касается моей киски, просто широко разводит в стороны мои ягодицы и мажет меня этим там.

— Что ты…

— Тихо, — рычит он.

Он держит небольшую, черную, пластиковую вещицу странной формы, похожей на ядро и наносит смазку на нее. Прижав этот неизвестный мне предмет к моему влагалищу пальцами, он медленно проталкивает его в мою киску, вертит его там пальцами и тут же кружит языком по раскрытой киске, облизывая меня снова, снова и снова, пока я не начинаю задыхаться.

Его рот на мне, его язык кружит, едва касаясь, вокруг моего скользкого пульсирующего, невероятно разбухшего клитора, а он снова широко разводит мои ягодицы, толкается в мой тугой вход, в то же время, переплетаясь взглядом с моим.

— Раскройся для меня ниже, — шепчет он у моих раскрытых для него половых губ. — Доверься мне, Леа, тебе понравится это, просто расслабься, — он водит языком вверх-вниз по трепещущей сердцевинке киски, задевая торчащий клитор, и я чувствую, как в моем заднем проходе увеличивается давление.

Я тесней прижимаюсь к нему и не могу сдержать животный крик, как только чувствую, что это словно взрывается внутри меня.

О, боже мой, оно толстое и твердое. Я слегка качаю своей попой, пытаясь подстроиться под эту штуку, но не могу привыкнуть.

— Боже! — я хриплю. Я чувствую такую… наполненность. Разновидность боли, но… разновидность чего-то более яркого, чувственного.

Его язык отвлекает меня на мгновение от этих ощущений, боготворя мой клитор. Я чувствую, как ускоряется мой пульс. Его удары созвучны с… присутствием в моей попке чего-то невероятного, я не знаю, не понимаю, на чем сфокусировать свое внимание. Я извиваюсь, корчусь, выгибаюсь под ним.

Гензель смеется.

— Леа, Леа, Леа…

Он глубже проталкивает язык в мою киску, растягивая ее стеночки настолько широко и глубоко, как только может, а затем медленно крутит, слегка ударяя гибким, горячим языком внутри меня. Я не могу сдержать крики, рвущиеся из горла, и теснее прижимаю промежность к его рту.

— Твой член, — выдыхаю я, хватая ртом воздух.

Он останавливается, смотрит на меня снизу и ухмыляется.

— Ты просишь мой член?

Два его пальца — большие, толстые уже входят в меня, наполняют, растягивают.

— Ох!!!.. да. Ох… да… Ох. Пожалуйста.

Он шевелит снаружи пробку, и я чувствую, как нарастает внутри меня вибрация.

— Пожалуйста, трахни меня, — хныкаю я.

Его палец обводит кругами мой клитор, в то время, пока второй рукой он обхватывает свой большой, твердый член и соблазнительно поглаживает его вверх, скользя к головке.

Его пальцы сжимаются сильнее, и я замечаю, что цвет головки становится темнее. Затем он поглаживает ствол внизу, останавливаясь чуть выше яичек.

— Ох, Леа, — изумление плещется в его взгляде, когда он встречается с моим. — Ты делаешь меня таким твердым. Готовым. Я собираюсь трахнуть тебя прямо сейчас, Леа. Закрой глаза.

Я покорно закрываю глаза и чувствую жжение от смазки, которую он нанес на мой половой орган. Я на мгновение приоткрываю глаза, чтоб увидеть, сквозь ресницы, как он раскатывает презерватив по внушительной головке члена.

Спустя несколько секунд он прижимает ее между моими половыми губами, толкаясь сильнее, настойчивее, пока это не причиняет мне боль. Я резко вскрикиваю.

— Расслабься, — шепчет он прерывисто, поглаживая мою руку. Прикосновение его пальцев к моей руке мгновенно успокаивает меня, возвращая в безопасное место. Я тяжело дышу, охая, когда он продвигается во мне глубже.

— Ох, боже, — я вся дрожу, с головы до ног.

Он толкается еще немного, и я громко ахаю.

— Прими всего меня, — шепчет он у моего лица, и я кричу, когда он толкается настолько глубоко, что мое тело выгибается, взлетая к спинке кровати.

Я протяжно громко стонаю, когда он двигает бедрами, вколачиваясь в мою киску. Боже! Моя киска горит и течет, растягиваясь, расширяясь под ним и для него. Он такой твердый. Такой длинный. Такой толстый! Он так сладко ощущается внутри меня. Я приподнимаю бедра ему навстречу, я дергаю веревки, которые удерживают меня, потому что тоже хочу касаться, ласкать его.

— Расслабься, — нежно шепчет он мне. — Закрой глаза.

Его рука скользит по моему животу, вызывая легкий холодок по коже.

— Я хочу, чтобы ты наслаждалась этим, Леа. Почувствуй меня всего внутри себя.

— Ты… такой большой, — всхлипываю я.

Уголки его губ слегка приподнимаются.

— Каждый сантиметр меня — твой.

— Да.

Он держит мои бедра и закрывает глаза, когда вонзается в меня, двигаясь сначала медленно, затем понемногу наращивая темп. Его большой палец начинает выводить круги на моем клиторе, и я двигаюсь ему навстречу, толкаюсь, страстно желая вобрать его член в себя, как можно глубже, нуждаясь принять его всего, всю его бесконечную длину.

Он ускоряет ритм фрикций, сжимая мои бедра, удерживая меня на месте, пока вколачивается в меня. Приоткрыв с усилием веки, я вижу, как его губы сжимаются в черту, как смыкаются его ресницы.

— Леа, — стонет он хрипло.

Я сжимаюсь вокруг него, сокращаюсь, и он снова стонет.

Он кружит своим большим пальцем по моему клитору, затем протискивает руку между нашими телами, к месту, где мы соединяемся, и вот его палец давит на пробку в моей попке.

Я стонаю и мечусь под ним, а он снова играет с моей влажностью, качая и кружась по моему пульсирующему клитору, пока его член таранит меня все глубже.

— Кричи для меня, черт побери, кончи для меня.

Звук его хриплого голоса, жар в его глазах, давление пробки в попке, невероятная твердость его члена — все смешивается, и я задыхаюсь, хватая ртом воздух, кончаю, сильнее, чем когда-либо прежде.

Он очень медленно выскальзывает из меня, и я понимаю, что он все еще твердый.

— Ты не…

— Шшш, — он прижимает палец к моим губам и, поглаживая, движется вверх по моей правой руке. Я все еще едва дышу, когда он освобождает от веревок мое правое запястье, затем левое. Гензель поддерживает меня за руки, помогая подняться, все еще, стоя на коленях, он движется, толкаясь своим членом мне в руки.

Он твердый, яички подтянуты и напряжены. На его лице застыла маска возбужденного напряжения.

— Возьми его в свои руки, — требует он низким голосом. — Погладь его одной, а затем другой… — он опускает одну мою руку, оборачивая мои пальцы вокруг своих яичек. — Ты помнишь, как мне нравится: жестко.

— Так? — я слегка покачиваю бедрами, ощущая пробку в своей попке, и сжимаю его пальцами один раз сильно, задаваясь вопросом, не причиняю ли я ему в первый раз боль. Я не хочу повторять это снова.

— Да, — стонет он. Я чувствую в его теле прилив сил и поднимаю глаза к его лицу, обнаруживая его восторженным. Такое разомлевшее и расслабленное выражение лица. Я снова тяну его за яички, осторожнее, но используя ногти, чтобы поцарапать немного, когда сжимаю. — Правильно, Леа. Сильнее, — его глаза закрыты, а губы сжаты. Я снова тяну, беспокоясь, что делаю ему больно. Он долго выдыхает, широко распахивая глаза.

— Это хорошо, — он трется об меня членом. — Держи его.

Тогда я глажу его и одновременно тяну за яички, он отклоняется в другую сторону, увеличивая натяжение и постанывает, когда напряжение от моих ласк, достигает пика. После, далеко отодвинувшись, я позволяю ему покинуть меня. Его глаза темные сейчас, темные и… в них есть что-то еще. Я наблюдаю, как он берет ту же самую черную коробку, откуда достал мою пробку, и вытаскивает маленький, бархатный мешочек.

— Недостаточно, — объясняет он, обхватывая свой член рукой. Он достает еще один презерватив — я вижу, что это XL, и открывает упаковку, когда бросает мне бархатный мешочек.

— На твой палец, — его дыхание неровное. Гензель раскатывает презерватив по своему члену, и я восхищаюсь его размером и формой, прежде чем заглянуть в мешочек. Внутри что-то… серебристое?

Я высыпаю содержимое мешочка себе на ладонь и хмурюсь от того, что вижу. Они выглядят как… наперстки, но с когтями на конце. Холод разливается в моей груди.

— Ты же не хочешь… — я решаюсь поднять к нему глаза. — Ты хочешь, чтобы я…

— Никаких вопросов, — говорит он мрачно. Он слегка поворачивается, чтобы достать из коробки что-то еще, и я примеряю на один из… пальцев наперсток. Дерьмо. Я думаю, что он хочет, чтобы я… царапала его.

— Ложись, — приказывает он.

Я ложусь на спину, и он перемещается на меня. Он открывает еще одну упаковку и вытаскивает что-то вроде салфетки.

— Закрой глаза, — говорит он мне. — И расслабься. Я вынесу это.

Я закрываю глаза, но не могу расслабиться. Одной рукой он гладит мое бедро, а другой протискивается под мою попу, доставая пробку из меня?

Я приоткрываю один глаз и вижу его ироничную улыбку.

— Слишком умная, да?

Я тихо смеюсь, когда он прячет пробку у себя за спиной и использует влажное полотенце, которое достал из упаковки, чтобы обтереть меня между ягодиц.

Затем, снова обхватив свой член одной рукой, он склоняется надо мной, тем временем вбирая губами мой сосок в рот, мягко прикусывая его.

— Для тебя это новое, — бормочет он, покусывая меня. — Я не хочу причинить тебе боль. Только удовольствие, малышка.

Я откидываю голову, когда он повторяет ласки, снова то посасывая, то нежно покусывая мои соски. Когда я пытаюсь притянуть его голову, он отодвигает мои руки.

И вот я снова задыхаюсь, снова мокрая между ногами и хочу ощущать его внутри. Он, кажется, знает это, выпрямившись надо мной, снова демонстрирует свой великолепный член, и начинает вводить пальцы в мое издающие нежные, влажные звуки, влагалище.

— Я не могу дождаться, когда окажусь внутри этой жаркой киски снова, — хрипло шепчет он, лаская меня, зачерпнув немного влаги из влагалища и скользя через сердцевину к моему клитору, а я не могу унять дрожь от наслаждения.

Он водит круги вокруг подрагивающего клитора до тех пор, пока я не начинаю задыхаться. Затем он прижимает к входу головку и мягко толкает ее внутрь.

— Ах.

— Тебе нравится это, — постанывает он.

— Да.

— Ты хочешь этого.

Он толкается сильнее.

— Да.

Когда он наполовину во мне, и я поднимаю свои бедра ему навстречу, он останавливается и вытягивает руку. Он начинает срывать защитные колпачки с когтей и надевает их на кончики моих пальцев. Затем он полностью погружается в меня, опускает голову вниз ко мне на шею и толкается в меня еще глубже.

Боже, он так глубоко внутри меня сейчас, словно мы один человек.

— Царапай мою спину, — шепчет он у моего уха. — И делай это сильно.

Я жду, что он начнет вколачиваться в меня снова, надеясь, что я смогу как-то отвлечь его, чтоб мне не пришлось делать это, но он все еще не двигается.

— Продолжай, — говорит он.

Я осторожно провожу когтем по его плечу, и он смотрит на меня.

— Сильнее, Леа. Это должно причинять боль.

Я закусываю губу. Слезы наполняют мои глаза, размывая его образ. В панике я боюсь, что это оно. Тот миг, когда он снова выпроводит меня. Но я не могу сделать этого. Я просто не могу. Его спина в синяках, шрамах и порезах, и я не могу сделать это. Я забочусь о нем, и я согласна подчиняться ему… но я не садистка.

— Эдгар…

Я даже не могу назвать его Гензель, потому что этот мужчина сейчас не он. Я даже не уверена, что он помнит прошлую ночь. Ночь, которую он провел со мной.

Разочарование охватывает меня. Его лицо застывает, когда он замечает мои слезы.

— Закрой глаза, Леа.

Мой голос надламывается.

— Я не могу.

Я брыкаюсь под ним и, отталкивая его, откатываюсь. Я поднимаюсь на колени и кладу обе руки на его обнаженную грудь.

— Ложись, — мой голос дрожит. — Пожалуйста.

Мое сердце бьется в диком ритме. Член пульсирует. Я смотрю на нее растерянно и пытаюсь понять тонкую игру, которую она затеяла.

Своей маленькой ручкой она заставляет меня откинуться на спину, и я делаю это — ложусь перед ней на спину. Бл*дь, если быть честным с самим собой, да я сделаю все, чтобы она ни захотела. Положив ладошку на мое бедро, как будто это поможет ей удержать меня в таком положении, она слегка отклоняется, выставив свою красивая грудь. Ее груди вздрагивают, дразня меня потемневшими, вишневыми сосками, а Леа тянется за спину. Я смотрю с нескрываемым интересом, что же она собирается сделать. Она выдавливает смазку на ладонь.

Если она думает, что объездит мой член и это изменит мои слова, сказанные ей ранее, она глубоко заблуждается, но я хочу этого, видеть, как она медленно опускается на мой член, и ее тугая, узкая киска растягивается вокруг него, поглощая его. Это будет потрясающим зрелищем. В данный момент, наблюдая за ее действиями, все мое внутреннее существо призывает меня наказать ее за непослушание, но я, мать вашу, просто не могу, я загипнотизирован ее красотой, наблюдая за тем, что она собирается делать дальше. А наказать я могу и позже. Найти идеальный вариант, чтобы она причинила мне боль. Если мне удастся связать мое наказание и ее удовольствие, то она полюбит это. Все они со временем начинали любить это.

Я наблюдаю из-под полуприкрытых век, как она тянется к моему дерзко стоящему члену. Он немного качнулся, явно ожидая ее прикосновения, словно призывая поласкать его.

Она обхватывает его ручкой и смотрит на меня, не отводя глаз.

— Ты можешь довериться мне, как я тебе? — говорит она едва слышно, от чего желание еще сильнее распаляет меня.

Мое сердце колотится, как отбойный молоток. ЧТО?! ДОВЕРИТЬСЯ?!

Леа любуется моим членом, и я чувствую, как она потирает костяшками пальцев мои яйца. Затем она берет их в ладошку и начинает перекатывать между пальцами, а я не могу сдержать стоны. Дерьмо. Так я могу полностью втянуться и наслаждаться ванильным сексом.

Я вздрагиваю, когда Леа неспешно наклоняется и обхватывает мой член губами, лаская головку языком, затем начинает сосать. Ох. Моя грудь поднимается и опадает в резком ритме, член пульсирует от давления ее губ и изнывает от желания погрузиться в ее сладкую киску.

Она проводит пальцем по интимному месту между яйцами и анусом, повторяя раз за разом свои неторопливые поглаживания, я возбужден до самого предела, нажимаю рукой ей на затылок и толкаю на член, принуждая взять его глубже. У меня было очень много женщин, но ни одна из них и наполовину не могла принять мою плоть, делая минет, а Леа может принять всю длину, она просто чертова королева минета, почти полностью расслабила горло и смогла вобрать его целиком.

Я начинаю стонать, хрипеть… Бл*дь, как чертова раненая собака.

Затем я чувствую, как ее рука начинает поглаживать основание моего члена, яйца, внутреннюю часть бедер. Потом она аккуратно и медленно опускает руку чуть ниже и поглаживает мою задницу между раздвинутыми ногами, затем той рукой, что была увлажнена лубрикантом, она не спеша проводит пальцем между ягодицами. Я начинаю задыхаться, слово «нет» срывается с моих губ. «Нет», Бл*дь. «Нет». Я не поклонник таких секс-экспериментов, долбануться, я даже никогда об этом и не думал, никогда не позволял своим сабам ничего подобного. Повисает оглушающая тишина, только звук громкого, шумного дыхания, сердце пропускает следующий удар, и я чувствую, как она проводит подушечкой пальца по моим напряженным мышцам, затем пытается погрузить его глубже… Внутрь…

Я слегка привстаю, напряжено приподняв бедра, и твердо говорю:

— Леа, нет!

— Доверься мне, пожалуйста, — шепчет она с мольбой в голосе. — Я тебя прошу, пожалуйста.

Я крепко, до скрипа стискиваю зубы. Я не могу. Не могу. Нет! Даже ради нее.

Она игнорирует мои протесты и продолжает. Ее пальчик кружит по колечку напряженных мышц, и с каждым следующим прикосновением дрожь сотрясает мое тело все сильней, она проталкивает кончик внутрь ануса, преодолевая сопротивление напряженных мышц, и дрожь волной накрывает меня.

Дыши, только дыши, говорю я себе.

На краткое мгновение меня переполняет ощущение, что я могу вытолкнуть ее палец, что я смогу сдерживать ее, если попытаюсь.

Но я уступаю ее требованию, расслабляю мышцы и впускаю ее палец немного глубже, продолжая бороться за то, чтобы остаться в трезвом уме. Мысленно твержу себе, что она просто не понимает, что собирается делать.

— Бл*дь!

Она полностью погружает палец внутрь, и мои мышцы внизу живота начинают подрагивать от трепета.

— Леа… — предпринимаю слабую попытку сопротивляться.

— Подожди, — шепчет Леа. Она наклоняется вперед и снова берет мой член в рот, но я не могу так просто лежать. Я приподнимаю бедра ей навстречу, тянусь к ней рукой и ладонью придерживаю ее за затылок. Я не знаю, черт побери, что происходит, но я…

— ОХ, ЧЕРТ!! ЛЕА. ЧЕРТТТТ, — я погружаю пальцы в ее волосы, и моя задница приподнимается над кроватью, а я продолжаю хрипло стонать. — Ох, Бл*дь, охххх, бл*дддьььььььььььь!!!

Ее… палец…

— Дерьмо!

Она принимает мой член глубже, и в моих глазах начинают мелькать звезды. Она выскальзывает пальцем, а затем опять кончиком…

— БЛ*ДЬ! ДЕРЬМО! ЛЕА — да, чтоб меня, что ты творишь…

Мне кажется, я почувствовал, как ее горло вздрагивает от смеха, но точно не уверен. Все мои чувства на грани, я ощущаю себя на пять с плюсом и еще единица, выше некуда, я не знаю, что это, кармическая интуиция или еще какая-то долбаная хрень, но все сосредоточилось на ее пальце в моей заднице — Что… ЧТО ПРОИСХОДИТ?

Я задыхаюсь, и в этот момент она толкается глубоко пальцем и это… это… чувствуется потрясающе.

Все, что я способен слышать, это мое тяжелое дыхание и шум в ушах, Леа и дальше продолжает двигать во мне пальцем, и удовольствие настолько сильное, что заставляет мой член стать тверже, чем что-либо в этой комнате, мои яйца пульсируют от жажды облегчения.

Я продолжаю тяжело дышать, стонать, теперь метаться под ней.

— Леа. О, черт! Леа.

Я обхватываю ее голову двумя руками.

— Это…

Потрясающее ощущение, никогда со мною такого не было.

— О, боже!

Ее палец в моей заднице, я чувствую его по всей длине — я ненавижу его. Но то, как она это делает… Я начинаю тяжело дышать, дыхание прерывается. Что бы она ни делала… Господи… Я не знаю, как это описать, но…

Она снова давит сильнее и толкается, крутит им внутри меня опять, я клянусь Господом, мое тело, словно чертова звездочка, поднимается вверх.

— БЛ*ДЬ!

Удовольствие продолжает накрывать меня волнами снова и снова, стремительно пронзая мое тело. Я подаюсь бедрами на нее, в такт ей, насаживаюсь на ее пальчик, я не могу поверить в реальность происходящего.

Я в последний раз глубоко толкаюсь ей в горло набухшим членом и кончаю… меня с головой поглощают сильнейшие ощущения. Я пульсирую вокруг ее пальца. Сжимаю его. Чертовски. Потрясающе.

Немного позже, когда мой разум может снова все воспринимать, я приоткрываю глаза. Леа сидит передо мной, на ней нет абсолютно ничего, кроме тоненького пеньюара, она сидит, как я и говорил ей, в позе покорности. С ладонями на коленях. Уголки ее губ приподнимаются в маленькой улыбке.

Я улыбаюсь ей в ответ и чувствую, как она ложится рядом и начинает поглаживать мою руку.

— Ты хитрая, это игра против правил, — шепчу я хрипло, притягивая ее к себе.

Это не те правила, которые вписываются в мою жизнь. Я пытаюсь сказать ей это, но быстро проваливаюсь в сон, ощущая рядом податливое и любимое тело Леа.

Восемнадцать лет назад.

Я кладу руку поверх его сломанных ребер. Он хватает и притягивает ее, прижимая немного крепче к своей голой спине, отчего даже я вздрагиваю. Он дремлет, потому я не уверена, что он чувствует.

Но, возможно, он все чувствует. Возможно, он делает это, потому что нуждается в боли. Прямо сейчас, лежа с ним в постели, в первый раз сегодня я не была сабой и не пыталась, во что бы то ни стало, переделать себя. Я поняла, что ненавижу быть сабой. Он был прав в понедельник. Я нисколько не сабмиссив. Я хочу быть главной. Дать ему сексуальный опыт, который исключает кровь.

Я могу быть креативной, если он только позволит мне попробовать то, что я хочу. Даже когда он уснул, я включаю воображение, как причинить ему боль в сексуальном плане, но без крайностей.

Сейчас, когда моя рука так крепко прижимается к его спине, я задаюсь вопросом, что произошло, от чего он стал таким.

Он уже был таким в особняке Матери и скрыл это от меня?

Он был таким до того? В течение многих часов мы болтали, я ничего практически не знаю о его детстве, кроме одного, что он перебывал в куче приемных семей.

Я почти невесомо поглаживаю его по плечу, недостаточно, чтобы разбудить, и позволяю себе обдумать то, что беспокоит меня больше всего. У меня есть подозрение, что таким он стал в особняке Матери.

Он покидал свою комнату и…

Слезы катятся по моим щекам.

Я не могу покинуть свою комнату, и сделать с этим я ничего не могу, кроме как петь, когда он стучит.

Но мне по-прежнему кажется, будто это моя вина.

Там я знала его. Я любила его. Я должна была каким-то образом защитить его.

Я лежу на спине рядом с ним и задаюсь вопросом, почему любовь почти всегда приводит к боли.

Думаю, потому что за все приходится платить.

Я просыпаюсь с гнетущей болью внутри, вспоминая ее: не мою Леа, а Шелли.

Я чувствую, как Леа гладит меня по руке, и хочу сбросить ее руку. Закричать, чтобы она остановилась. Я не заслуживаю ее утешений. Я не заслуживаю даже лежать рядом с ней.

Если бы она узнала, что я…

Если бы она узнала о различных мучениях из прошлого…

Мой желудок скручивает, и я глубоко дышу носом.

Я не могу вынести ее поглаживания пальцами, поэтому я отодвигаюсь так, чтобы она не смогла дотянуться.

Мой взгляд встречается с ее голубыми глазами. Они ласковые, искренние и добрые, в них все то, чего я никогда не заслуживал.

Зачем я привез ее сюда? Почему я думал, что смогу обращаться с ней как с остальными, ограничиться только сексом, сексом, который я предпочитаю? Я уже потерпел неудачу в этом.

Я такой чертовски слабый перед ней.

Я резко сажусь, стискивая зубы от боли в сломанном ребре.

Леа сдвигается, словно собирается залезть на меня, вероятно, желая вновь прикоснуться, но я бросаю на нее сердитый взгляд, и она садится на пятки, положив руки на бедра. Маска по-прежнему на ней.

Она не знает, что я знаю, кто она на самом деле. Она думает, я по-прежнему верю, что она Лорен. А это значит, что я могу командовать ею, не вызывая подозрений. Я должен сохранить дистанцию между нами.

— Опусти подбородок, — говорю я. — Смотри в матрас.

Она повинуется, ее светлые волосы спадают по плечам вниз.

— Когда я трахал тебя раньше, я говорил тебе взять на себя управление? Что я говорил тебе?

Ее взгляд находит мой.

— Я разрешил смотреть на меня?

Она не отвечает. Она даже не качает головой.

— Что я приказал сделать тебе, Леа?

Она сглатывает и шепчет:

— Царапать твою спину.

— И ты не повиновалась — вновь. Я думал, мы договорились, что ты будешь сабмиссивом.

Я наблюдаю, как ее плечи то поднимаются, то опускаются. Я фактически чувствую протест, исходящий от нее. Она не наслаждается этим так, как я надеялся. Я не могу заставить ее подчиняться. Однозначно, нет. Весь план был неправильным.

Я принимаю, что это была ошибка.

Не ее, а моя. Она знала, кто я. И, если мои предположения верны, она делала все это ради меня. Я же, с другой стороны, должен был догадаться.

Я впиваюсь зубами в нижнюю губу до кровотечения. Я сглатываю кровь и сгибаю больную руку.

— Леа, ты хочешь разорвать наше соглашение? Можешь ответить словами.

Я наблюдаю за ней с гулко колотящимся сердцем, испытывая легкое головокружение.

— Нет, Господин.

Я не просил, чтобы она называла меня Господин, но это имеет для меня значение.

— Почему нет? — спрашиваю я ее опустившимся на октаву голосом.

— Я хочу научиться угождать вам, Господин.

— Ты хочешь доставить мне удовольствие, — киваю я, ощущая непривычное тепло в груди. — Я понимаю. Но я нуждаюсь в боли. Не только в дискомфорте, который совпадает с удовольствием… — вспоминаю то недопонимание, которое произошло между нами ранее.

Ее взгляд встречается с моим, и я киваю, давая разрешение заговорить.

— Я могу заставить тебя кончить, — говорит она тихо, но уверенно. — Я просто хочу сделать это по-своему.

— Вместо того чтобы доверять мне, как прошу я, — произношу я. — Ты хочешь, чтоб я доверял тебе?

Она кивает:

— Я хочу, чтобы мы доверяли друг другу.

Мой живот скручивает в узел от мысли о доверительных отношениях. Я не уверен, что смогу обойтись без способности контролировать каждый нюанс моих сексуальных отношений. Без полной власти над моими партнерами, получением боли, которая мне требуется.

— Это смелое предположение. Ты заставила меня кончить в прошлые разы, поэтому я понимаю твои выводы, но все же… это чертовски смело.

Она согласно кивает.

Это будет в новинку для меня — и это правда. Я никогда не вступал в сексуальные отношения, которые не включали бы элемента доминант/сабмиссив. Единственный раз, когда я не был доминантом…

— Ответь мне, почему я должен вообще обдумывать то, что ты мне предлагаешь? — спрашиваю я ее. Мой голос тихий, но четкий.

Она смотрит на меня долгим взглядом.

— Могу я хотя бы показать тебе?

Ее слова наполняют мое тело жаром, концентрируясь в одном месте — члене. Он пульсирует от желания, набухая, эрегированный, он вздрагивает в ее руках, всего лишь от одного прикосновения.

Я мгновенно хватаю ее за руку.

— Я не сказал тебе «да».

Она пристально смотрит на меня.

Я не могу сдержать улыбку. Я пытаюсь изо всех сил, скривив губы в сомнительную ухмылку.

— Вот теперь — да, — шепчу я.

Она аккуратно опрокидывает меня, укладывая на спину и, обхватив ствол, приподнимает его вверх. Расставив колени по обеим сторонам моей талии, она раздвигает пальчиками влажные складочки, раскрыв их над разбухшей, увеличенной от желания головкой. Затем сжимает ногами мои бедра и медленно опускается горячей киской на член.

— Леа. О, черт, — постанываю я хрипло.

— Я собираюсь трахнуть тебя, — бормочет она.

Сквозь свои полуопущенные темные ресницы я рассматриваю ее порочную улыбку.

Она проходится ручкой, поглаживая рельефные кубики моего пресса, пока ее попка приподнимается в воздухе снова и снова, насаживая киску на мой член, как будто он принадлежит ей. Она слегка отклоняется назад, обхватывая своей теплой ладошкой мои изнывающие от желания яйца, и сжимает их настолько сильно, что я чувствую достаточно боли.

Это чертовски приятно.

— Оттрахай меня.

Как это всегда бывает, перед тем как испытать разрядку от долгожданной боли, я погружаюсь в волнительное ожидание. Я тяну ее на себя, в попытке грубо вколачиваться в ее киску.

Резко схватив ее за руки, заставляю лечь на меня сверху, так я получу контроль над глубиной толчков своим членом в ее теле, скользя наружу и вновь погружаясь внутрь, заодно увеличив трение плоти о плоть, дополнительно стимулируя ее клитор и половые губки.

Она вздрагивает всем телом, и я не могу сдержать гребаные стоны, рвущиеся наружу.

Леа соскальзывает вперед немного больше, потому мой член практически выскакивает из нее, я трусь о ее горячую дырочку влагалища, только разбухшей, ставшей сверхчувствительной головкой. Она кружит бедрами, слегка приподнимая и опуская попку, сжимает стенки влагалища, вокруг толстого, невероятно пульсирующего ствола, чем делает мой член еще тверже.

Ее грудь с напряженными, каменными сосочками прижимается к моей вздымающейся каменной груди. Леа нежно стискивает мои грудные мышцы. Ее пальчики находят мои соски.

Я чувствую, что мой член наливается невероятной твердостью. Он наполняется. Становится толще. Я отчетливо чувствую, как мои яйца подтягиваются в ожидании боли. Она обещала сделать мне больно. Как она подарит боль на этот раз?

Она немного отстраняется и присаживается на меня, перемещая свою ручку на мое горло, видимо, она собирается попробовать доставить мне боль таким образом? Леа широко раздвигает пальцы, ее рука упирается в мою ключицу, я чувствую, как член начинает дрожать от предвкушения страха и боли, я уверен, что мгновенно кончу, если она осмелеет и сделает то, что задумала.

Но Леа все переигрывает.

В тот момент, когда ее рука сжимает мое горло, она внезапно отнимает ее, смотрит на меня блестящими от возбуждения глазами, схватившись за мои запястья и запрокинув их над моей головой. Ее руки крепко держат их, вжимая в матрас. Она наклоняет голову, находит зубами мой сосок и прикусывает его настолько сильно и резко, что я стремительно кончаю, изливаясь в нее, громко и протяжно вскрикивая, от переплетающихся удовольствия и боли.

Я хочу высвободить свои запястья из ее крепкой хватки, но она кончает секундой позже. Я пытаюсь лежать спокойно, пока она содрогается от удовольствия. Пытаюсь полностью отгородиться от того, что она касается моих запястий; никто и никогда не трогал их, кроме Леа.

Я смотрю, как ее лицо светится от удовольствия.

Давай же, быстрее отпусти их, Леа…

Я стискиваю зубы и опять пытаюсь высвободить запястья из ее хватки. Продолжаю вырваться, но она вцепилась мертвой хваткой. Так крепко, что я уступаю.

Она даже не осознает, что любая боль, которую я испытывал раньше, не идет ни в одно сравнение с этой.

Четырнадцать лет назад.

Четырнадцать лет назад.

Один взгляд на ее лицо вызывает приступ тошноты.

Мне не следовало этого говорить.

Но я рад, что сказал.

Возможно, сейчас она уйдет.

Мы стоим в моей гостиной между диваном и гранитной столешницей, отделяющей кухню от гостиной. На мне надеты джинсы, грудь обнажена. Я натягиваю через голову футболку, чтобы спрятаться от взгляда ее широко распахнутых глаз.

Когда я вновь смотрю на нее, она остается абсолютно неподвижной. Ее глаза, широко раскрытые несколько мгновений назад, просто впиваются в меня. Ее рот при этом расслаблен. Выражение лица отстраненное. Такое чувство, будто кто-то нажал на паузу внутри Леа. Даже не похоже, что она дышит.

Слегка приоткрыв рот, выталкивая под нажимом пульсирующего горла, она роняет с губ пару слов:

— Мать… жива? — последнее слово звучит, словно битое стекло под ногами.

Несколько мгновений, просчитываю все «за» и «против», окончательно решая, могу ли солгать ей. Мать мертва. Я свернул ей шею. Леа знает, что она мертва. Да вся гребаная страна знает, но Леа все еще боится ее. А когда сознание охватывает страх, ощущение реальности размывается.

Если я совру Леа, что Мать жива, она, вероятно, уберется, куда подальше от нее. От меня.

Я пытаюсь выровнять дыхание. В груди становится так тесно настолько, что я боюсь отключиться. Посреди внутренней борьбы в голове проясняется. Я не могу солгать ей. Не о Матери. Мне нужно, чтобы она ушла, но я не переживу того, что Леа будет бояться. Она, определенно, будет напугана, уверенная, что Мать жива, а я собираюсь встретиться с ней.

Я набираю воздух в легкие:

— Нет.

Она растерянно качает головой. Ее руки скрещены на груди, а брови сошлись на переносице.

— Но ты собрался к ней… в дом?

Я отвожу глаза от ее осуждающего взгляда, тем временем взвешивая, как провернуть задуманное. Как мне заставить ее узнать меня и посчитать ненормальным. Как я могу спровадить ее подальше от себя, не испугав, пока буду объяснять. Я направляюсь к шкафу с верхней одеждой, стоящему за диваном. Пока вытаскиваю ботинки, чувствую ее взгляд, готовый прожечь во мне дыру. Усевшись на диван, надеваю ботинки. Я не смотрю на нее, но чувствую, как она следит за мной. Так много всего, что я должен ей рассказать, именно того, что, возможно, заставит ее убраться, но ничего не получается, я не могу, потому, просто выкладываю ей правду.

— На данный момент — это мой дом. Я владею им.

— Ты купил тот дом? — она кажется удивленной. Настороженной.

Это хорошо.

— Его выставили на аукцион, — отвечаю я. Нас окружает тишина. Я заканчиваю завязывать шнурки на первом ботинке.

— Почему ты захотел его?

Я надеваю второй ботинок и поднимаю свой взгляд на нее.

— Мне нравится время от времени бывать там.

Ее лицо искажает беспокойство, а в глазах плещется потрясение.

— Что ты там делаешь?

Я снова хочу солгать. Я могу соврать, что трахаю там женщин, прямо в постели Матери. Могу сказать, что хожу туда поститься и молиться. Могу сказать, что езжу туда, чтобы поспать в ее спальне. Она видела мой клуб — он выглядит, как Дом Матери. Леа, должно быть, уже считает меня ненормальным. И это будет еще одним доказательством, переломным.

Завязывая второй ботинок, я хмурюсь:

— Уверена, что хочешь знать?

— Да? — ее рот слегка приоткрыт, голова опущена, и она продолжает пялиться на меня застывшим взглядом.

Закончив со шнурками, я поднимаюсь в полный рост. Для меня странно обнаружить, что я почти на фут выше, чем она. Я не знал этого. Я на пальцах могу сосчитать время, проведенное лицом к лицу с Леа.

Мой пульс учащается, когда я смотрю ей в лицо. Ее губы… я хочу провести по ним пальцем.

— Этот дом принадлежит мне, — в конце концов, я был там дольше, чем где-либо еще. На целых два года дольше, чем ее следующая пленница, девушка, которую она именовала Белоснежкой. — Ты ведь не знаешь, кто я, Леа? Я имею в виду, кто настоящий я? Неужели СМИ ничего не выяснили? Ты когда-нибудь пыталась сложить все кусочки вместе?

Она не пыталась. Я знал это. Если бы она пыталась, сейчас у нас был бы совершенно другой разговор. Она бы не подписалась на секс со мной, это уж точно.

Во мне возникла потребность упрекнуть ее в этом. Хочется подчеркнуть, насколько мало она меня знает. Заставить ее почувствовать себя глупой. Возможно, даже слегка напугать.

Она качает головой. Она определенно проявляет заинтересованность.

— Ты сказал, что тебя зовут Лукас.

Это было ошибкой. Ей не нужно знать, кто я. В этом отсутствует всякий смысл. Но зато заложена бомба, которую я могу взорвать в любой момент, чтоб обезоружить Леа.

— Я был там пять лет. Первые два года, только я, наедине с Матерью. В моем сознании это место — мой дом.

Я смотрю, как ее челюсть буквально отваливается.

— Ты… ты был там сколько лет???

— Пять.

Она пытается осознать сказанное.

— Пять лет? — пищит она.

Я медленно киваю.

— Но ты сказал мне…

— Нет, это не так, — она собирается сказать, что я упоминал ей про два или три года до ее появления в доме, но это неправда. Я всегда выражался размыто, и Леа даже не могла предположить, что я был там настолько долго. Мне было четырнадцать, когда Мать забрала меня из госпиталя и несколько месяцев мне оставалось до восемнадцати, когда я встретил Леа.

— Но…

— Думаешь, что знаешь меня? — тихо спрашиваю я. Я поднимаю руку к ее щеке и провожу ладонью по мягкой, теплой коже. — Леа, — я делаю шаг ближе. — Гензель был вымышленным мальчиком. Ты думаешь, сейчас я Гензель? Ты думаешь, я… твой друг?

Она сжимает губы, а у меня теплеет на душе.

— Нет.

Я киваю в сторону двери ванной комнаты, возле растения в кадке и развлекательным центром. Это место, где мои сабы обычно переодеваются. Там им позволено оставить их одежду, пока они играют свою роль. Пока они — Леа.

Я набираю воздух в легкие и впиваюсь в нее взглядом.

— Иди, оденься, Леа. Пришло время, тебе уйти.

Она хватает ртом воздух. Черты ее лица смягчаются, не сложно догадаться — она собирается спорить. Она в смятении. Она не готова уходить. Она не подвела итог. Я не знаю, что она скажет дальше, и не хочу знать.

— Уже понедельник, Леа. Лорен, — насмешливо бросаю я. — Ты не следуешь указаниям, а мне нравится подчинение. Думаешь, я наслаждался твоими смехотворными попытками доминировать надо мной? Думаешь, я хочу еще?

Выражение ее лица непроницаемо, но я замечаю, что мои слова задевают ее, поскольку на лбу и вокруг рта собираются морщинки. Она не может долго сохранять невозмутимое выражение лица. Уголки ее губ опускаются, а в глазах блестят слезы.

Чувство облегчения наполняет меня. Сейчас она уйдет. Я избавлюсь… от позора.

Тот момент в спальне эхом отдается во мне.

Отвернувшись от нее, направляюсь на кухню, чтоб взять со столешницы ключи и кошелек. Я прислушиваюсь к ее шагам, готовый к тому, что она отправится в ванную. Она оденется и уйдет, а я поеду в Дом Матери.

Я хочу этого. Возможно, это даже нужно мне.

Пока я кладу кошелек в задний карман, слышу, как Леа подходит ко мне со спины. Она обходит меня и встает прямо передо мной. Я продолжаю смотреть на столешницу, подбадривая себя.

Когда наши взгляды встречаются, я поражен блеском ее глаз.

— Ты лжешь. Как тебя зовут? — бросает она.

— Сейчас — Эдгар, — резко обрываю я.

— Эдгар. Отлично, Эдгар. Ты лжец, — ее лицо великолепно. Каждая черточка движется, наполненная энергией и эмоциями. Я до чертиков обожаю, когда она такая оживленная. В течение всех тех месяцев, я не мог видеть ее лицо полностью.

— Леа… — благоговейно срывается с моих губ.

Стараюсь как можно быстрей изменить свой тон. Глубоко дышу, пока пытаюсь придумать план, как прогнать ее отсюда. Как отвлечь ее от мыслей, получил ли я наслаждение с ней, от всего, что мы делали вместе.

— Леа, — мой голос звучит гораздо тверже. — Кто твой парень?

— Что?

— Твой парень? Скажи мне его имя.

Она качает головой:

— У меня нет парня.

— Сейчас у тебя нет парня. Я поверю в это. Ты трахалась со мной. Но должен быть кто-то раньше. Кто последний? — скрестив руки на груди, отзеркаливаю ее позу. — Кто последний?

Она опускает руки вдоль тела, не скрывая внутренней борьбы.

— Почему это важно? — она отступает назад, а тепло разливается в моей груди. Я прав на ее счет. Это так неправильно, что я забочусь об этом, но это именно так.

— У тебя был кто-нибудь? Кого бы ты любила? Ты была помолвлена, Леа? Или, может быть, замужем?

Ее глаза выдают ее. То, как она обнимает себя руками, ее потухший вид. Пристыженная, как и я. Во мне оживает боль, боль за нее, но я намеренно продолжаю:

— Я могу прочитать на твоем лице ответ: «нет». Зачем ты пришла сюда, Леа… после шоу? Ты думала, Эдгар был мной, но ты пришла в маске. Зачем?

Она сжимает губы и отводит взгляд.

— Мне было любопытно, — тихо произносит она.

— Почему в маске?

— Я слышала, что с тобой трудно встретиться, — говорит она, осторожно поглядывая на меня. — Я думала, вдруг ты не хочешь меня видеть…

— Но ты даже не попыталась. Ты не попыталась прийти ко мне как Леа, — мой голос поднимается. — Я спросил Рэймонда, и ты никогда не звонила и не оставляла сообщений, — я делаю шаг к ней, наблюдая, как она съеживается. Смущенная. — Ты пришла в маске, потому что хотела трахнуть меня. Не только ради секса, — тихо говорю я, ступая еще ближе. — Ты не трахалась просто ради траха, да? Да. Ты сказала, что с тех пор прошло много времени. Почему?

Ее губы приоткрываются. Я сокращаю расстояние между нами, запускаю руку в ее волосы, прижимая ладонь к ее затылку.

— Тебе и говорить-то мне не надо, — бормочу я, глядя в ее глаза. — Леа, я могу читать тебя как открытую книгу. Ты застряла в доме Матери. В том дне, когда я трахнул тебя после того, как убил ее. Застряла. Ты застряла там со мной. У тебя не было больше парней, — шепчу я, поглаживая ее волосы. — У тебя никогда не было даже любовника, так? Не было серьезных…

Я не могу вздохнуть, когда на ее лице отражается подтверждение моих слов.

Ее черты лица искажаются, когда она отстраняется от меня.

— И что дальше?

Я глубоко вдыхаю. На выдохе, отвечаю:

— Я говорю тебе, что ты заблудилась, Леа. Я не просил, чтобы тебе нравилось это. Я хотел Лорен, — насмехаюсь я. Я киваю в сторону ванной, отвожу от нее взгляд. — Я не такой как ты, Леа. Я, возможно, хочу трахнуть тебя, но я не хочу… тебя. Я не ждал тебя. Разве ты не можешь понять?

Она прикусывает губу. Ее глаза сверкают, словно она пропустила через себя электрический заряд. Ее взгляд на долгую секунду сплетается с моим, прежде чем она разворачивается и идет в ванную.

В ту самую секунду, когда хлопает дверь, в моей груди разливается боль. Я делаю шаг к двери с вытянутой рукой, настолько сильно хочу открыть ее и вытащить Леа оттуда.

Вместо этого, развернувшись, я покидаю собственную квартиру.

Он полон дерьма.

Он что, действительно, думает, что сможет обмануть меня? Он думает, я не знаю его? Тогда он обманывает сам себя.

Я не уверена, какие чувства больше преобладают: расстройство или печаль — печаль за него.

Все, что он сказал мне, апеллируя к тому, что произошло в доме Матери, что я одинокая и не смогла найти любовь, когда стала старше. Да это все до смешного лицемерно! Разве он другой? Что-то я не вижу, чтобы он был женат и нашел свою вторую половинку, что у него от двух до пяти детей, и он разъезжает на семейном мнивэние. Да, может быть, прошло много времени с того момента, когда у меня был секс в последний раз; может, я не могу разделить ни с кем интимные моменты, потому что он пробрался мне под кожу, потому что именно он был моим первым. И когда все было кончено, он просто… исчез. Может, это и выглядит жалко, но издеваться надо мной по этому поводу ужасно. Настолько мерзко, что обнажает его истинные мотивы.

После всего, что произошло в его спальне — после того, насколько он был расстроен — он, скорее всего, не хочет меня рядом с собой. Он больше не может видеть меня. Но он прекрасно понимает, что я не уйду, поэтому устраивает это представление, дескать, я ему совершенно безразлична. Что не привлекаю его.

Я быстро натягиваю красные джинсы. Я дрожу от переизбытка эмоций.

Помнит ли он все, что сказал мне прошлой ночью? А сегодня он вошел в комнату и сказал, что будет называть меня Леа, как всех своих саб, он, что, делает нечто похожее с ними со всеми? Лгун.

Я натягиваю кружевной лиф, сердце начинает стучать в ненормальном ритме. Не может же быть, что я поняла все неправильно? Правильно ли я рассуждаю?

Нет. Он ведет себя совершенно очевидно.

У него просто есть дела. Он отталкивает меня за ненадобностью.

— Точно.

В этот момент в моей памяти всплывает яркое воспоминание: Гензель на сцене, держит паддл, и две блондинки на кровати, которые выглядят в точности, как я.

Может, все, что ему нужно от меня — секс?

«Да, конечно, я же такая опытная в вопросах секса», — иронично раздается тонкий голосок в моей голове.

Я быстро надеваю футболку и пытаюсь мысленно вселить в себя некоторую уверенность. Он называет всех саб «Леа», потому что он вспоминает обо мне. Точно. Ну а почему бы ему этого не делать? На протяжении почти года, он был моей единственной поддержкой и единственным человеком, кому я доверяла. Мы сблизились при нереальных обстоятельствах, в большинстве своем люди возводят друг между другом стены, ограждая себя. Но стена между нами была в прямом смысле слова, но даже тогда мы смогли преодолеть все условности. Я рассказывала ему такие вещи, которые никогда не рассказывала ни единой душе до этого. И хотела бы надеяться, что он тоже был со мной честен.

Но внезапно неуверенность внутри меня оживает снова, и я задаюсь вопросом, почему он возвращается столько лет спустя ко всему этому дерьму. Ответ очевиден: по тем же причинам, что и я.

Глядя в отражение зеркала, фокусируюсь на своем взгляде, мне интересно, помнит ли он прошлую ночь? Или он был настолько пьян, что не понимал, кто с ним, и только несколько минут назад, придя в себя, спросил, почему я называю его Гензелем. Не ранее, чем сегодня утром, когда его водитель привез меня к нему, он, действительно, называл меня «Лорен», потому что ему понравилось то, что мы делали в понедельник.

Я глубоко вдыхаю и выхожу из ванной, готовая противостоять ему. Я оглядываю комнату.

— Ген… Эдгар? — слова замирают в воздухе, и я обвожу глазами комнату. Потолочный вентилятор не крутится; комната пуста; что-то в холодильнике издает щелкающие звуки, от которых я подпрыгиваю в страхе, но это всего лишь лед. Я прохожу чуть дальше гостиной.

— Эдгар?

Вхожу на кухню, кухонный остров выглядит более пустым, чем пару минут назад, когда я спорила с ним.

Проносится еще секунда. Я ощущаю его отсутствие.

— Ты здесь? — кричу я.

Когда в ответ ни звука, я подбегаю к двери и распахиваю ее, затем выхожу в коридор. Осматриваю темное помещение, перекрещивающиеся тени от двух факелов, закрепленных на стенах, танцуют. Их дым поднимается к высоким потолкам.

— Эдгар? — всхлипываю я.

Его квартира находится в самом конце коридора, в той части здания, которая выделена под его личные нужды. Замерев на секунду, я прислушиваюсь к окружающей меня обстановке, в попытке услышать шуршание джинсов и стук ботинок.

Затем выкрикиваю:

— Черт.

Я вылетаю из помещения как ракета, быстро размахивая руками, пока бегу.

Какого черта с ним происходит?

Куда он идет? Вернется ли он?

Это было бессмысленно, оставить меня здесь, а может, он хотел посмотреть, что я буду делать, если он оставит меня.

Мой живот скручивает в тугой узел, когда я пробегаю мимо мерцающих факелов.

Я пробегаю все расстояние до конца частного коридора, и когда не могу найти его, я распахиваю дверь, ведущую в общий коридор.

Пока я бегу, все, что могу видеть перед глазами, мерцание факелов.

— Черт.

Мне кажется, я двигаюсь к задней части здания, но я не уверена. Когда прошлой ночью сюда меня привез водитель, я отметила признаки того, что часть здания, с высокой вероятностью, отведена под рабочий персонал. Я не знаю, ушел ли он вообще — честно говоря, мне кажется, что нет — но я хочу быть полностью уверенной в этом. Если все же да, то я должна догнать его.

Я оглядываюсь вокруг, пытаясь найти хоть какую-нибудь зацепку, что он тут был, но ничего не нахожу, тогда я бегу вниз по коридору, босиком, совершенно неуверенная в направлении движения.

Я представляю его идущим между парковочными местами, к своему черному «Лэнд Роверу», затем воображаю, как догоняю его и сбиваю с ног.

Подбежав к двойным дверям в конце коридора, понимаю, что они стальные, в них вмонтированы треугольники из толстого стекла, напоминающие маленькие окошки. Через них я могу видеть знак, на котором мигает надпись из красных неоновых букв «выход», там же есть дверь и рядом с ней справа маленькая табличка, на которой курсивом написано «служебная парковка».

Я пробегаю через двери, мой желудок скручивает. Пробежавшись взглядом по парковочным местам, я никого не вижу — только тихий ряд автомобилей, даже фары нигде не горят. Затем я слышу шум шагов по асфальту.

Шлеп, шлеп, шлеп.

Все же он уходит!

Я сбегаю вниз по цементным ступенькам и осматриваю пространство стоянки в поисках его фигуры. Кручусь вправо и влево, оборачиваюсь вперед и назад. И случайно замечаю черную движущуюся тень. Это Гензель, высокий и темный, лавирует между рядами машин. Я бегу за ним, с выставленными вперед руками. И, наконец, касаюсь его, когда он дотрагивается до темного капота своего «Лэнд Ровера».

Он слегка поворачивается в сторону и нажимает кнопку на пульте сигнализации, фары моргают, машина разблокирована. Он настолько глубоко погружен в свои мысли, что совершенно не замечает за собой меня.

— Ты уходишь?

От неожиданности он немного подпрыгивает и поворачивает голову.

— Леа, — его взгляд скользит по моему телу, жадно осматривая мои соблазнительные изгибы, и останавливается на босых ногах. — Где твоя обувь? — спрашивает он тихо.

— Куда ты направляешься? — задаю встречный вопрос.

Его черты лица становятся жестче, его движения усталые и расслабленные, как будто он хотел что-то объяснить мне, но внезапно подумал, что это не столь важно. Он пробегается рукой по волосам и открывает дверь машины.

— Ты что, сбегаешь от меня?

Он проходит и становится в проеме полуоткрытой двери машины и сейчас его лицо снова выражает твердость. Когда наши взгляды встречаются, я вижу в его глазах гнев. Возмущение.

— Я уже сказал тебе, куда я собираюсь, Леа. Ты не поедешь со мной.

Я растерянно засовываю руки в карманы и переступаю с ноги на ногу, если он решит сесть в машину и заблокирует двери, он скроется от меня, словно набросит на себя темный капюшон, который будет покрывать и защищать его от меня.

— Ты убегаешь от меня. Это… смешно.

Его губы плотнее сжимаются в тонкую полоску, и этот придурок садится в машину и закрывает дверь. Я хватаюсь за ручку и резким движением распахиваю ее; теперь я стою между раскрытой водительской дверью и его водительским сиденьем. Затем хватаю его за предплечье, не для того, чтобы поддержать равновесие, а просто потому, что я схожу с ума от желания прикоснуться к нему, я так хочу, чтобы он почувствовал тепло моего прикосновения. Теперь я окончательно нашла своего Гензеля, и я клянусь Господом Богом, что никуда не отпущу его.

Я склоняюсь, поэтому могу перехватить его взгляд.

— Я еду с тобой, — говорю я мягко.

— Нет. Не едешь, — он сбрасывает мою руку и тянется через меня, чтобы закрыть дверь. — Уходи, Леа. Все кончено, я получил, что хотел. Ты не нужна мне.

— Прекрасно, — я складываю руки на груди, твердо встав ногами на асфальт. — Тогда я поеду туда сама.

— И будешь задержана за проникновение на чужую территорию, — говорит он жестко.

Я смотрю в его глаза, но не вижу в них ничего. Ни сочувствия. Ни влечения.

— Так… получается, ты закончил со мной?

— Ты что, не поняла, не воспринимаешь человеческую речь? — издевается он надо мной, затем тянется к коробке передач. Внезапно чувство горечи завладевает мной, все смешивается с тревогой и потрясением, я вижу, что он готов к тому, что я сейчас развернусь и уйду. Я чувствую, как камушки застряли между двумя пальцами, а все, о чем я могу думать в данный момент, как он нажимает на газ, и о себе, которая будет не настолько быстрой, чтобы избежать удара его чертовой двери.

Колеса сворачивают немного в сторону, и он сдает назад, я в этот момент крепко хватаюсь за его плечо. Он поднимает на меня взгляд, его глаза распахиваются от удивления, но они наполнены такой теплотой, таким волнением… из-за ощущения моей руки на его теле. В этот момент я чувствую силу. Пьянящее чувство власти раскручивает вокруг меня весь окружающий мир.

Он все еще хочет меня.

Гензель хочет меня.

Когда сердце отбивает следующий удар, я понимаю, что это моя навязчивая идея — эти эмоции, наполненные теплом, оберегаемые мной в своей душе и подпитанные моими мыслями. Осознание этого дает мне силы повиснуть на нем и не отпускать. В прямом смысле этого слова.

Я обнимаю его за шею, перекидываю ногу через его бедра, усаживаясь к нему на колени, его глаза округляются, он прижимается к креслу. Я придвигаюсь к нему ближе настолько, что могу чувствовать его сладкое дыхание.

— Черт, — шепчет он.

Одну руку я кладу ему на грудь, другой провожу по твердым мышцам груди, следую вниз и сильно стискиваю его бедро, чувствуя там напряженные крепкие мышцы. Прижимаюсь бедрами к его промежности и ощущаю твердую эрекцию.

Я опускаю взгляд, радость проносится по моему телу, когда я провожу рукой от бедра и ниже, пока мои подрагивающие пальцы не ощущают всю мощь его эрекции. Он становится еще тверже, когда я смотрю на него, пока контуры его возбуждения не проступают через джинсы, натягивая ткань.

Я прижимаю ладонь к его возбужденной длине. Я прижимаюсь к нему еще ближе, неспешно поглаживая через ткань его член, прижимаясь губами к его шее.

— Так, значит, я не завожу тебя? — тихо шепчу ему в основание шеи.

Его глаза крепко закрыты. Челюсть напряжена. Я вижу, как он сжимает кулаки.

— И тебе совсем не интересно, что я могу тебе дать? Так?

Я перемещаю ладонь чуть ниже и прижимаю ее к его напряженной головке, которая отлично прощупывается. Его выражение лица становится жестче, когда я обхватываю ее пальцами.

— Вижу, — еле слышно говорю. — Я тебя не привлекаю, не так ли?

Опустив глаза вниз, я замечаю, что джинсы из тонкого материала и свободного покроя, что значит, я могу полностью обхватить его член. Я оборачиваю ладонь вокруг его длины и поглаживаю, затем крепко сжимаю. Он стонет.

— Леа… — его веки поднимаются, и он пронзает меня взглядом, наполненным похотью. — Слезь с меня.

— Нет, я так не думаю, Эдгар, — я тянусь рукой за спину и нажимаю на ручник, потом продолжаю поглаживать его. Я довольна своими действиями больше, чем следовало.

Он немыслимо затвердел в моей руке, пока я продолжаю водить ладонью по его члену, настолько, что когда я смотрю в его глаза, выражение в них становится все мягче и мягче, пока он совсем не расслабляется.

— Мне нравится тебя трогать, — мурлычу я, проводя по его длине снова и снова, и затем обхватываю головку. — Ты пытался обмануть меня. Это ранит.

Я произношу это нежно и мягко, хотя это правда, и я должна была бы немного злиться, но не могу. Я двигаюсь киской напротив его промежности, затем прижимаю член между ногами. Стон вырывается из его горла, и он толкается бедрами напротив меня.

Гензель стискивает зубы, и когда я ожидаю, что он скажет что-нибудь, чтоб как-то облегчить боль в груди от его слов, он обхватывает ладонями мою талию и ссаживает со своих колен на пассажирское сиденье рядом. Он убирает машину с ручника. Без единого слова, он резко сдает еще назад, затем из поворота машина вырывается с визгом шин вперед.

— Куда, черт побери, ты меня везешь? В отель? Ты не можешь так поступить. Не можешь отвезти меня туда.

Мои щеки пылают огнем, страшная головная боль пронзает мои виски, и я боюсь, что прямо сейчас моя голова взорвется. И вот он выезжает на Стрип… если до этого я жалела его, то сейчас нисколько.

— Ты думаешь обо мне каждый раз, когда трахаешь других женщин, не так ли, Гензель? — мои слова и то, как громко я их произнесла, шокирует меня, все мое тело пульсирует от желания и от злости. Между ног, в груди. Он меня так возбуждает, что я до сих пор готова разреветься, что он снял меня с колен. Эдгар везет меня обратно в казино, он хочет избавиться от меня. Он собирается выкинуть меня, словно я ненужный мусор.

— Так, именно так, ты решаешь проблемы? Когда кто-то надоедает тебе, ты отсылаешь его, избавляешься, словно он использованный презерватив? Если кто-то трахает тебя не так, как хочешь ты, ты ищешь новую сабу! Если кто-то хочет от тебя большего, чем ты хочешь и можешь дать, ты без объяснений выкидываешь сломанную игрушку и на этом точка! Все кончено! Увидимся позже! Меняешь имя.

Делаю глубокий вдох, мои плечи поднимаются и опускаются, подрагивая от нервного напряжения.

Все вокруг нас наполнено светом, здания мерцают, машины торопливо сигналят, выстраиваясь в длинный ряд. Мне кажется, как будто мы двигаемся очень быстро, но на самом деле мы стоим на месте.

В «Ровере» очень толстые стекла, в салоне ни звука, а на его лице расстроенное выражение.

— Черт побери, Леа, — он ударяет с силой по рулю и напряженно смотрит в окно. Его профиль производит впечатление. Опасный. — Ты не должна хотеть иметь со мной что-то общее.

— Ах, даже так, и почему это? — я задерживаю дыхание, жду его ответа, мне интересно, что он придумает на этот вопрос. Это будет объяснять именно тот парень, который владеет секс-клубом и может выпороть, и взять за раз не одну, а двух женщин. Не прежний Гензель, а тот, кем он стал сейчас.

Его губы складываются в горькую усмешку.

— Я не тот, кто ты думаешь. Не тот, кого ты помнишь… я другой.

— И что с того? — я вдыхаю немного воздуха и отвечаю, потому что чувствую, как мои легкие стягивает от недостатка кислорода. Поворачиваюсь к нему, пытаясь поймать его взгляд, но он смотрит куда угодно, только не на меня. — Ты что, думаешь, должен быть каким-то особенным для меня? Правильным? Упс, дорогой, сенсация, я тоже уже не та девочка, которой была раньше.

Он выворачивает руль вправо и уходит в поворот, мой пульс начинает биться в диком ритме, я пытаюсь собраться и говорю ему:

— Твой водитель сегодня не работает, но он обещал отвезти меня в аэропорт. Мне не нужно в отель. У меня нет больше причины задерживаться здесь.

— Возьмешь такси в аэропорт, — говорит он жестко.

— Ну и отлично! — горячие капли слез обжигают мои глаза. — Попробуй высадить меня там, а потом попытайся забыть! Но я знаю, ты не сможешь этого сделать. Ты так же сломлен, как и я. Ты думаешь, я не знаю этого? Мы оба были там! Мы оба застряли в прошлом, в нас!

— Мы не такие, как раньше! Забудь! — цедит он сквозь зубы. — Так что прекрати копаться в дерьме, не притворяйся!

— Я знаю, что мы не такие, как раньше! — мое сердце бьется сильнее, и пульс становится чаще, когда я вспоминаю, как слышала шум его шагов, отдаляющихся от меня, как я думала, что не смогу найти его. — Я знаю, что мы не те, — говорю я четко. — Но все равно мы в глубине души все те же подростки. Я пыталась найти тебя годами, и сейчас, когда нашла, что я получила, только такое обращение? Ты пытаешься избавиться от меня, высадив возле долбаного отеля, — я откидываюсь на кресло, моментально чувствуя слабость и усталость.

Мои щеки раскраснелись, словно вся кровь из организма прилила к ним, я чувствую, какие они горячие. Я неудачница. Он делает меня слабой.

Я стираю слезинку, которая скатывается по правой щеке, чтобы он не смог ее заметить. Он все еще направляется к отелю. Самоуверенный и упертый мудак действительно делает это.

Я не должна ничего чувствовать к нему. Потому что он не чувствует и доли того, что чувствую к нему я.

Я смотрю на него самым осуждающим взглядом, на который способна, вкладывая все чувства, которые клокочут во мне на данный момент, но он не отвлекается от дороги. Я знаю, он чувствует его.

— Это из-за подчинения? Потому что я не смогла подчиниться, как тебе хочется?

— Нет, ты очень хороша в постели. Даже намного лучше, чем просто «очень хороша», — говорит он четко.

Все-таки хороша. Но недостаточно для него.

Все так глупо.

Его губы сжимаются в тонкую линию, а рука скользит по рулю. Он сворачивает на тихую улочку. А может, повернул, чтобы выехать на дорогу, которая ведет в аэропорт?

— Все, что происходит сейчас, это неправильно, когда ты хочешь меня так оставить. Когда я знаю, как ты хочешь меня. Когда я знаю, как хочу тебя. Мы могли бы поговорить и…

— Что и? Вспомнить прошлое? Разделить воспоминания о счастливых видео? — когда он произносит это, его голос низкий и мягкий, наполнен насмешкой.

Чувство одиночества и пустоты заполняет мой желудок, словно холод пробирается внутрь меня, раздуваясь, как воздушный шар. Я действительно ничего не значу для него. Я ничто, кроме глупого воспоминания, извращенная фантазия.

— Если ты высадишь меня здесь, ты не забудешь меня, да?

Я поглаживаю его костяшки, они стали намного больше с того времени, когда мы были детьми, и намного больше моих. Я нагибаюсь и целую каждую костяшку на руке.

— Ты думаешь, я забыла о тебе? Никогда, — тихо шепчу я. — Никогда не забывала о тебе. Ты для меня… центр вселенной.

Молчание повисает в воздухе, короткая неуклюжая пауза. Мой живот скручивает в узел, и я отпускаю его руку. А затем его голос разрезает тишину, его чудесный голос, когда он произносит эти слова, во мне словно зарождает новую жизнь. Ставится тепло.

— Я тоже не забыл тебя, Леа.

Неуместная слезинка скользит по моей щеке. Я отворачиваюсь от него.

— Отвези меня в аэропорт, по крайней мере. Наверное, это ты уж точно можешь сделать для меня, — говорю я глубоким и тяжелым голосом, с долей неловкости.

Я смотрю на него краем глаза, когда сажусь удобнее, почти вжимаясь в кожаное кресло подо мной. Я замечаю знак границы штатов, и затем мы сворачиваем к нему. Я замечаю, как он приподнимает плечи и хватает ртом воздух.

Он настолько сильно хочет избавиться от меня, что даже не может сказать мне ничего, просто молчит.

Я смотрю на колени и думаю, что же я буду делать, когда приеду в аэропорт. Это, скорее всего, последний раз, когда я его вижу. Он дал мне это четко понять: он не хочет иметь ничего общего со мной. И, несмотря на то, насколько сильно я забочусь о нем, несмотря на идиотскую одержимость им и чувствами по отношению к нему, я, бл*дь, не собираюсь умолять. Я не хочу этого, не хочу жалости. Если все же я начну это делать под влиянием чувств, когда он довезет меня до аэропорта, то, скорее всего я сделаю себе в тысячи раз больнее.

Я вновь смотрю на него. Одна рука лежит на руле, сжимая его, другая на его колене. Он очень крепко сжимает руль, такое ощущение, что под его хваткой он треснет и рассыплется. Другая рука, которая лежит на колене, сжата в кулак. Я поднимаю взгляд к его лицу и вижу в его глазах жесткое выражение.

Импульс вспышкой проходит по мне, я слишком устала, чтобы игнорировать это.

— Ты никогда, за все время нашего общения, не удосужился объяснить мне, почему я не должна хотеть с тобой ничего общего, — может это, потому что он считает, что плохо влияет на меня. Я надеюсь, нет — это просто смешно. — Мы оба одинаковые, пойми это. Ты и я, мы сломлены в равной степени.

— Ты не сломлена и не сумасшедшая, — его губы складываются в горькую усмешку.

Так вот как он думает. Что я порядочная, никогда не занимавшаяся сексом, домашняя девочка из пригорода. И это было бы правдой. Это могло бы быть правдой. В параллельной вселенной, может, я такая и есть, если исключить никогда не занимавшаяся сексом. Потому что сейчас, с ним, я постигаю все чувственные удовольствия.

— Ты что, правда так думаешь? — сухо смеюсь я. — Удивишься ли ты, если я тебе скажу, что я наркоманка? Некоторые говорят «прошедшая реабилитацию, почти здорова» … Это ложь. Знаешь, что я сделала, когда увидела тебя в ту, первую ночь на сцене? Я все еще носила в кармане таблетки «окси» на всякий случай. Тогда я проглотила их, но затем выбежала оттуда, и меня вырвало. А позже вернулась и посмотрела, правда ли ты там на сцене. А знаешь, как я начала употреблять их?

Я отвожу взгляд от дороги и поворачиваюсь к нему, обнаружив, что он смотрит на меня.

— Я не могла уснуть всю ночь напролет, только и думала, что о дыре в стене. Я реально разглядывала ее, думала она там. И постоянно, где бы ни была, думала, что будет, если дверь закроется. Дома это или в отеле, поездке с другом. Если дверь закрывалась или просто была прикрыта, но не заперта на замок. Мне обязательно нужно встать и проверить, открыть ее и посмотреть в коридор или снаружи комнаты. Только тогда я могла лечь и закрыть глаза. А затем… когда я их закрывала я видела потолок. Я ненавижу потолки. А стены еще больше. Я постоянно думала о дыре в стене, потолке, двери, и ты не можешь не догадаться, что у меня огромное количество проблем со сном. Вот тогда-то один из моих терапевтов и прописал «Ксанакс», с этого все и началось. Он дал мне рецепт на руки, и до сих пор я его получаю…

Еще раз бросаю на него взгляд и замечаю, что он все также сосредоточенно рассматривает меня, не забывая отвлекаться на дорогу. Гензель все еще слушает рассказ о повзрослевшей, облажавшейся в стольких вещах Леа.

На мгновение мне кажется, как будто дыхание застряло в горле. Я сглатываю этот комок, перед тем как продолжить говорить дальше. Прочищаю горло.

— Ты хочешь знать, почему я пришла к тебе в маске? Пришла так, потому что пыталась быть не под наркотиками. Я хотела четко видеть и ощущать твое присутствие, понять, что ты настоящий. Каждое маленькое событие, которое происходит… — я качаю головой, чувствуя себя такой глупой, что все сейчас это рассказываю. Ощущаю себя настолько уязвимой. Нервный смешок срывается с моих губ.

— Это все, что я тебе рассказываю… мне стыдно, — говорю ему, и наши глаза встречаются на долю секунды. Затем я смотрю обратно на дорогу. — Я не знаю, почему думала, что мне будет легко сказать тебе все эти вещи, но… — говорю ему медленно. — Так я вижу все.

Это не было похоже на то, как я себе это представляла — весь разговор, встречу. Я уже чувствую, как ледяные пальцы печали и сожаления подбираются ко мне, хватают меня за руку и сжимают меня в тисках своей хватки. Завтра. Да, вероятно, завтра, я буду полностью растерзана и разбита. Но это случится дома, где я смогу позвонить своему консультанту в службу помощи анонимных алкоголиков и наркоманов. И она мне скажет, как всегда… быть честной.

Я тяжело сглатываю и восстанавливаю свое самообладание, перед тем как произнести следующие слова.

— Мне необходимо было выговориться и поговорить с тобой. А в настоящий момент я с тобой. Поэтому я собираюсь быть честной, говорить, как будто это меня не касается, так мне будет легче, и так я не буду чувствовать, что сделаю тебе больно. Я бы очень огорчилась, если бы я показалась тебе на глаза без маски, а ты бы оттолкнул меня, не захотел иметь со мной ничего общего. Мне так необходимо было увидеть тебя снова. И перед тем, как мы доберемся до аэропорта, мне необходимо знать, помнишь ли ты прошлую ночь? И утро. Хотел ли ты назвать меня Леа, хотя ты догадывался, что я притворяюсь Лорен? Или когда ты называл это имя утром, ты подразумевал не меня, а Лорен? Ты хотел ее?

Я задерживаю дыхание в ожидании его ответа.

— Я был мертвецки пьян. Ты должна помнить, — говорит он, но его голос дрожит. Он смотрит на разделительную полосу на дороге. И вот он снова прячет глаза и не хочет смотреть на меня.

— Это значит, что ты не помнишь прошлую ночь.

— Я знаю, и тебе не следует делать этого.

— Я все знаю наперед, и знала, что ты не хочешь иметь ничего общего со мной, но ты хочешь трахать меня. Я что-то вроде твоего фетиша? Это как переписанный сценарий всего того, что происходило в Доме Матери? Где вещи обстоят лучше, все идеально выстроено, потому что мы с тобой находимся в сексуальных отношениях? Где нет чертового глазка? Этого ты хотел всегда? А может, в твоих фантазиях между нашими комнатами находится дверь, через которую мы можем проходить и выплескивать друг на друга свою похоть и желание? Или может, ты все еще помнишь, как был мне близким другом и заботился обо мне.

Горячие слезы катятся из уголков глаз и жалят мою разгоряченную кожу. Я смаргиваю, и они градом скатываются по щекам. Улыбаясь горькой улыбкой, я продолжаю:

— Мне говорили, что ты выдумка. Многие люди. Ты был моим воображаемым исполнением желаний, — я проговариваю это с вопросительной интонацией, хотя ничего не спрашиваю. — Ты просто исчез. Люди вокруг не верили мне, когда я рассказывала им о парне, который держал мою руку и рассказывал мне все эти утешительные истории через маленькую дыру в стене? Супергерой, который убивает нашего тюремщика голыми руками. Да… конечно, это звучит как фантазия. Но вот ты здесь. Ты настоящий. Я твоя фантазия? Так я рядом с тобой, не нужно больше меня придумывать. Ты провел много времени, мечтая о моем теле, когда нас разделяла чертова стена?

— Я думаю и представляю тебя, когда трахаюсь.

Я смотрю на него во все глаза, приподнимая брови в удивлении.

— Ты думаешь о том, чтобы я делала тебе больно?

— Господи, Леа. Я не желаю говорить об этом. Я не хочу ничего о тебе знать, узнавать тебя. Взрослая Лея. Пошла на хрен. Ты не сделала, как я хотел. Я не виню тебя, но давай просто закроем разговор на этом.

Его слова настолько ранят меня, что я начинаю задыхаться.

Тогда, если этот эгоистичный мудак так хочет, я переверну страницу этой книги. Я спрошу у него то, что его по-настоящему ранит.

— Кто такая Шелли?

Я за рулем, поэтому не могу остановиться, когда мои ноги и руки становятся холодными, а перед глазами мелькают пятна.

Я пытаюсь сделать вдох, но мои легкие словно заморожены.

Мои пальцы чувствуются такими…

— Гензель? Эдгар? Ты в порядке?

— В порядке, — шепчу я, но я начинаю чувствовать…

Ужас.

Не могу дышать. Пытаюсь, но мне нужно…

Хватит.

«Хватит спрашивать меня о ней!»

— Эдгар?

Мне нужен гребаный выход.

Нужно отделаться от этих ограничителей рук…

«Как ты себя чувствуешь?»

Боже, мое сердце ускоряет бег.

Знак АЗС.

Ногу на тормоз. Бл*дь, я едва могу управлять машиной.

«Обвиненный в убийстве… Ты не… Скажи нам, что ты не рассматривал… других членов семьи… Семья Шелли… Прямо здесь… Содержание под стражей для несовершеннолетних или…»

— О, боже.

Я чувствую себя, будто под действием наркотиков, пока паркуюсь.

Ванная с другой стороны здания.

Спотыкаюсь; дверь открывается и закрывается. Голубая плитка.

«Находился в ванной по-настоящему долгое время…»

«…еще одна попытка суицида?»

«Миссис МакКензи, мы должны рекомендовать…»

«Но Шелли заботилась о нем… очень сильно…»

«У нас три девочки…»

«Брат…»

«Завтра…»

«…ну, достаточно».

«Прими все лекарства…»

Я опускаюсь на пол и онемевшими пальцами подтягиваю воротничок рубашки к носу и рту.

Дышать.

Ты, черт побери, можешь дышать.

— Гензель?

Пожалуйста, не называй меня так.

— Ты в порядке? Открой дверь!

«Я не делал этого. Пожалуйста, поверьте мне, я не….»

— Эдгар!

«… ты не знаешь ничего о планах убийства и…»

«… когда она усыновила тебя?»

Я пошатываюсь и ударяю кулаком в зеркало, просто чтобы ОСТАНОВИТЬ это.

Это должно прекратиться.

— Хватит!

— Эдгар? Что это значит?

Я разворачиваюсь. Она здесь.

— Леа…

Она стоит здесь со мной.

Я опускаю взгляд на свои руки, на них много крови.

— Гензель? Ты в порядке? — ужас в ее голосе прорывает облачную дымку вокруг меня.

У меня была паническая атака, и сейчас я в поганой ванной на АЗС станции. Я перевожу взгляд от своих рук на нее. Она смотрит на меня. Унижение делает меня безумным. Я толкаю ее неповрежденной рукой.

— Убирайся!

Я поворачиваюсь и снова толкаю ее.

Она скрещивает руки. Ее глаза расширены.

— Что случилось? Я беспокоюсь о…

Я хватаю ее, толкаю к двери, выставляя за пределы ванной. Затем я закрываю дверь и становлюсь напротив нее, когда она стучится.

Я моргаю. Что-то чертовски болит. Опускаю взгляд на свою руку и… кровь. Ладно. Я сгибаю пальцы. Бл*дь, как больно.

Я бегу к раковине и опускаю руку под холодную воду. Я не вляпаюсь в дерьмо, как бывает довольно часто, это сработает. Я делаю несколько глубоких объемных вдохов, когда моя рука начинает пульсировать. Что-то сломано. Я хмурюсь, глядя на воду малинового цвета, стекающую в канализацию.

Я могу дышать.

Я могу дышать…

Плюхнувшись на кафельный пол, делаю большой неровный вдох. Резко прислоняю спину к стене. Мои зубы сжаты. Я дергаю свои волосы и… Боже! МОИ ГРЕБАНЫЕ РУКИ! Ох, дерьмо. Я вздрагиваю и, наклоняя голову, упираюсь ею в свои колени.

Я закрываю глаза, когда дрожь сокрушает мое тело. Я пытаюсь думать о Леа, которая гладит мою руку, как обычно делаю я, но это не срабатывает. Потому что это не по-настоящему. Ничего, что я страстно желаю, не произойдет в реальной жизни. Тоски по ней достаточно, чтобы еще раз выбить дыхание из моих легких. Я сижу здесь, придерживая свой локоть, пока мой пульс стучит в моей разбитой руке.

«Тройняшки? Правда?»

Я киваю.

«Три блондинистые сучки».

Я сижу на коленях и хватаюсь за свое лицо. И тогда она здесь: между моими пальцами. Дверь закрывается позади нее, и она приседает на корточки передо мной. Ее волосы такие светлые. Такие прямые. Ее глаза такие большие. Она держит небольшой целлофановый пакет в одной руке.

Второй рукой она касается моего плеча, ближе придвигая лицо.

— Эдгар? Ты можешь подняться? Выйти к машине?

Ее глаза останавливаются на моей руке. Я притягиваю ее ближе.

Ее глаза впиваются в мои, и я, черт побери, не могу выдержать ее так близко. Я поднимаюсь и выскакиваю из ванной. Я стою секунду, уставившись на свою машину. Кровь капает. Я сажусь в машину, а кровь капает на сиденье и на консоль.

Вот она снова. Туман из-за моей панической атаки, должно быть, рассеялся, потому что я чувствую, как мой член дергается при виде нее, открывающей пассажирскую дверь и садящейся в машину. Сейчас она пристегивает ремень безопасности, и это я отмечаю отчасти размыто. Мое зрение еще не совсем вернулось в норму. Я наблюдаю, как она тянется в пакет. Она держит маленькое, зеленое полотенце.

— Это для машины, так что оно не стерильно, но это все, что у них было. Кроме детских салфеток, но они ароматизированные, и я подумала, что это будет плохо, и можно занести тебе инфекцию, так что я не взяла их. Вот, — она держит его, но хмурится. Обдумывая. Неуверенная, должна ли она касаться меня.

Я беру полотенце и обматываю им нижнюю часть своей руки. Она наклоняется над ней и осматривает меня со всех сторон.

— Твоя средняя костяшка… Эдгар, это кость? Я беспокоюсь, что тебе нужны швы.

Я фыркаю.

К черту, я так не думаю. Не сегодня. Ни в какой другой день.

— Нет.

Я начинаю давать задний ход, но она вскидывает свою руку, отвлекая меня.

— Подожди.

Она снова заглядывает в пакет и вытаскивает рулон медицинского бинта. Она держит бутылочку спирта для протирания и тюбик мази с антибиотиком.

— Ты должен использовать «Неоспорин».

Я вырываю бинт из ее рук и начинаю бинтовать полотенце вокруг своей руки, так что мы, черт побери, наконец, можем поехать.

Она касается локтя моей раненой руки, и я скидываю ее с себя.

Я борюсь с бинтом и полотенцем, когда стыд снова подкрадывается ко мне. Чем скорее я отвезу ее задницу в аэропорт, тем лучше. Я не могу делать это дерьмо с ней. Я думал, что… Я не знаю, что. Я был так чертовски глуп.

— Тебе явно нужна помощь, — ее голос прорывается сквозь низкое жужжание кондиционера. — Почему ты не разрешаешь мне помочь тебе?

Я игнорирую ее, пытаясь прибинтовать проклятое полотенце к моей руке. Когда это наполовину сделано, и бинт задерживает большую часть крови, я даю задний ход и выезжаю со стоянки.

Вот это да. Ладно. Гребаное головокружение. Я могу вести. Аэропорт недалеко.

— Хочешь, поведу я? — бормочет она, когда я выруливаю к выезду с федеральной автомагистрали.

— Нет.

— Эм, Эдгар?

Я выдыхаю, не отрывая взгляд от дороги.

Она использует эту возможность, чтоб сказать нечто большее.

— Мне жаль, что я только сейчас напоминаю об этом… но я не могу поехать в аэропорт. Мой чемодан у тебя.

Я перестраиваюсь в другой ряд, правее, так что джип удобно расположен к съезду на аэропорт.

— Я могу отправить его почтой.

— Да… но, но у меня нет моего удостоверения. И как насчет… туфель. Помнишь?

Мой взгляд перемещается на нее. Дерьмо. Я полагаю, она права.

Я начинаю съезжать к аэропорту.

— Тогда вернемся в клуб. Кто-нибудь может отвезти тебя обратно.

Я чувствую усталость. И мне правда плевать. Я делаю разворот у аэропорта и возвращаюсь на федеральную автомагистраль к центру Вегаса.

Бл*дь. Моя рука болит чертовски сильно, но это сохраняет меня эмоционально стабильным. Глазами я ориентируюсь по полосам дороги, растянувшейся передо мной, и пытаюсь притворяться, что веду сам.

— Ты, правда, собираешься в Дом Матери? Сегодня вечером? — спрашивает ее осторожный голос.

Я смотрю на нее и сжимаю свои зубы.

— Не твое дело.

Последняя вещь, которая мне нужна, это ее жалость. Не хочу ее беспокойства обо мне. Не хочу ее заботы обо мне.

Я не могу справиться с ее сочувствием, так же как я не могу справиться с ее привязанностью. Я даже не могу справиться с рукой Леа вокруг моего члена.

Я шевелю пальцами и пытаюсь сосредоточиться на дороге.

Возвращение в Вегас кажется ускоренной перемоткой вперед. В одну минуту мы снова на федеральной автомагистрали. Он не разговаривает со мной, а я в раздумьях о Шелли.

Явно, что это подружка.

Я полагаю, что должна беспокоиться о времени, потому что в следующее мгновение я замечаю, где мы — на Лас-Вегас-Стрип. Я смотрю на часы: уже поздно. Почти шесть тридцать.

— Ты можешь просто отвести меня в MGM Grand, — слышу я свой голос.

Я складываю руки перед собой. В моей груди ноющая боль. От знания, что больше нет шансов. Прощание всего в полутора или двух километрах.

Кем бы ни была Шелли, она очевидно очень важна для него. Намного важнее, чем я. Думаю, я должна радоваться. Он двигается дальше. Он заботился о ком-то, и она явно не просто одна из его саб.

Это хорошо, говорю я себе. Может быть.

Я не знаю, что произошло между ними, но это похоже на напряжение.

Я задаюсь вопросом, должна ли я рассказать ему больше о себе. О том, как упорно я пыталась найти его. Как после того, как нас спасли, моя мама вернулась туда со мной и сама вошла внутрь. Как она ушла на час, пока я ждала в машине. Как она вернулась с тремя его блокнотами.

Истории обо мне. Его сказки для меня.

Я поглядываю на него, и просто начинаю говорить. Бормочу в свои колени. Я не могу поднять голову полностью или говорить громко.

— В конечно итоге у меня оказались твои блокноты, — шепчу я. — Все эти истории, что ты сочинил для меня. Это то, как я узнала, что ты был настоящим. Не просто сном или чем-то еще. Они все еще у меня, — говорю я ему. Как это печально. Я полагаю, что все это на самом деле, очень печально. — Прости, — говорю я ему. Я поднимаю голову.

Его глаза скользят по мне, расширенные и наполненные злостью.

— Я так долго искала тебя. Я не знала твоего имени. Я думала, что придумала тебя в своей голове.

Его выражение лица ожесточается.

— Я добавила объявление на «Крейглист», — говорю я ему, когда мы приближаемся к MGM Grand. — По всему Колорадо, Калифорнии, даже Вегасу разыскивали дважды. Я написала «Леа ищет Гензеля». Я получала ответы, но это был не ты.

Их было так много. Каждый раз, когда я закрывала глаза ночью в течение этих лет, я могла слышать его голос и чувствовать его руки на мне. Как я плакала из-за него в любое время, постоянно. Как я все еще иногда делаю.

Я не хотела думать об этом прямо сейчас. Я не хотела быть в этой машине, так что я смотрела в окно, и когда он повернул на подъездную дорожку казино и отеля, я закрыла глаза.

— Я сожалею, что это так плохо сработало, — я чувствую себя тупой. Глупой.

Когда он замедлился, чтобы выпустить меня перед главным входом, я открыла глаза и посмотрела на него. На его лице была маска безразличия.

Как только «Ровер» остановился, я открыла дверь.

— Пожалуйста, отправь мои вещи, — не поднимая глаз, говорю я ему.

Быстро закрыв дверь, я иду. Не знаю куда. Услышав, как он заводит двигатель, я кричу:

— Остановите его.

Посыльный пялится на на меня.

— Его! «Ровер»!

Я смотрю, прикованная к месту, как человек в униформе работника казино вытягивает руку и почти встает перед машиной Гензеля. Внедорожник останавливается, и я снова бегу.

К тому времени, когда я достигаю автомобиля, окно уже опущено, и его глаза направлены в то место, где стою я.

Мое сердце едва бьется. Я знаю, что парень посыльный позади меня, делаю шаг назад.

— Если ты не лжешь, если тебе правда принадлежит это место, я хочу поехать. Ты можешь взять меня, или я поеду сама. Но мне нужно покончить с этим, — я тру рукой свое вспыхнувшее лицо. — Мне нужно разобраться с этим беспорядком из моего прошлого, — говорю я, поднимая на него глаза.

Его взгляд задерживается на мне, и я пытаюсь прочитать его. Неудачно. Потому что в нем ничего нет. Потому что ему плевать.

Когда он наклоняется через пустое пассажирское сиденье и открывает дверь, я так удивлена, что безмолвно стою мгновение.

Затем он поднимает брови.

Вот и все приглашение, что я получаю.

Колеса начинают катиться, прежде чем я закрываю дверь.

Тринадцать лет назад.

От MGM Grand в «Лес» мы едем молча. Я не знаю, как долго это занимает в минутах, но в моей голове это занимает… годы.

Я слишком ориентирована на него. Каждый раз, когда он скользит рукой по рулю, каждый раз, когда он наклоняется вперед, чтобы видеть вокруг автомобиля, его движения вызывает вибрацию где-то в глубине моего горла. Все в нем такое трепещущее сейчас: его волнистые темные волосы, его карие глаза, его лицо, которое все еще в синяках с прошлой ночи.

Его рука перестала кровоточить, так что, кажется, он в порядке. Я задаюсь вопросом, нужны ли ему швы, думает ли он на самом деле о доме Матери. Когда мы паркуемся на свободном месте перед «Лесом», и он молча выходит, я задаюсь вопросом, вернется ли он. Он возвращается. В это время я смотрю на часы, поэтому знаю, что это заняло шестнадцать минут.

Его рука обмотана чистым, белым бинтом, и он несет мои вещи вместе с другой черной сумкой, которая выглядит как спортивная. Открыв заднюю дверь, он кладет вещи внутрь, затем снова ныряет на водительское сиденье. Я поражена шириной его плеч. Его запахом. Я клянусь, что у него особенный запах, и он хороший. Я едва могу объяснить, какой он, но в нем присутствует тонкий аромат богатства.

Он выезжает с парковки, а я поворачиваюсь, чтобы взять свою сумку. В тот же момент он тянется назад. Наши руки врезаются друг в друга. Он резко отдергивает свою.

— Извини, — бормочу я.

— Ничего страшного.

Я хватаю сумку и тяну ее на колени. Пока он везет нас из центра, я просматриваю свой телефон. Только сейчас мне в голову приходит, что это долгая поездка в тот дом. Я не уверена, как много часов, но определенно несколько. Может, больше, чем несколько. Мы остановимся где-нибудь на ночь? Я думаю, что это зависит от того, как далеко находится Денвер от Вегаса. Прошло много времени с тех пор, как я жила в Колорадо. Как только «Дети Матери» были освобождены, мой отец перевез нас из Боулдера в Атланту. Правда, до моего похищения, я не ездила в соседние штаты. Я полагаю, что это может занять семь часов. Мы остановимся на ночь или приедем туда поздно.

Я глубоко вдыхаю.

Я могу сделать это.

Это что-то типа того, что мои терапевты предлагали в прошлом, но только я никогда не была в этом заинтересована. Это тяжело, думать о том, чтобы вернуться назад.

Первые два часа, что мы едем из Невады в юго-западную Юту, он не говорит мне ни слова. Я не знаю, что думать о нем — что думать насчет того, что он чувствует ко мне, о том, как он обращался со мной, перед тем как я вышла из казино — я очень сильно стараюсь, но не получается.

Вставляю наушники в уши и слушаю Broken Bells на своем телефоне. Я обменялась несколькими сообщениями с сестрами. Когда Лаура спрашивает, дома ли я уже, отвечаю ей «да». Она живет не рядом со мной. Так что она не узнает. И если она подумает, что я лгу, она предположит худшее. Они все. К счастью, Лана не спрашивает. Она говорит, что наслаждается своим медовым месяцем.

Мама и папа не звонят и не пишут, так что я не беспокоюсь о том, чтобы написать им. Сейчас, когда мой отец на пенсии, они вроде как отдалены от мира. Не в плохом смысле, только в том, что они никогда не знают, какой из дней понедельник. Хорошо для них. Они уехали в Галф-Шорс, так что не узнают, что я не приехала домой вовремя.

Юта — красивый штат. Много скал, утесов. Не огромный, но, тем не менее, действительно, красивый. Увидеть горы с Гензелем-Эдгаром рядом со мной — это, своего рода, головокружительная поездка. В моей комнате, в доме Матери не было окон, так что я никогда не видела величественных скалистых гор, окружавших нас, но я знала, что они были там.

Солнце начинает садиться, окрашивая все в мягкий, красный цвет. Я выключаю музыку, потому что мне любопытен его выбор радио. Я немного удивлена, что он слушает что-то на Национальном Общественном Радио. Я не могу сказать уверенно, послушав только минуту или две, но думаю, что они обсуждали фондовую биржу.

Я осмеливаюсь посмотреть на него, и мне открывается полный обзор на внутреннюю сторону его левого запястья, изуродованного шрамом. Я касалась его очень редко, только едва поглаживая кончиками пальцем по розовой линии. Я не делала это часто, потому что это его напрягало, но раз или два, после того как я трогала его, он переплетал свои пальцы с моими крепче.

Я думаю об этом, когда понимаю, что у меня есть ответ на мой ранний вопрос: он знал, что это я. Он говорит, что он не помнит, что видел меня, Леа, прошлой ночью на бою и после. Но я могу проверить, по крайней мере, часть его воспоминания. Часть соглашения о неразглашении упоминала, что он всегда носит перчатки, и мне нельзя пытаться их снять, но этим утром, когда он вошел в комнату, он был без перчаток. Я чувствую уверенность, что он надел бы их, если бы думал, что я какая-то случайная девушка Лорен.

Я кусаю губу, потому что внезапно, на самом деле, хочу поговорить с ним. Я вынимаю наушники из ушей и убираю их и телефон в сумку. Когда я наклоняюсь, чтобы поставить ее на пол, его взгляд скользит по мне.

Его глаза холодные, и он выглядит отстраненным. Я пытаюсь не разочароваться.

— Соглашение о неразглашении действует, — говорит он мне хрипло.

Я хмурюсь.

— Эм… Что?

— Твои физические контакты со мной, сексуальные или любые другие, защищены соглашением о неразглашении. Это включает и эту поездку.

Я скрещиваю руки в районе своего живота и смотрю на извилистую дорогу.

Минутой или двумя позже, когда мы движемся между двумя горами, он говорит:

— Ты не нашла меня. Понимаешь? Не нашла Гензеля. Я не хочу выглядеть идеальным.

Я медленно выдыхаю и пытаюсь сдержать свой порыв.

— Если ты думаешь, что я сделаю это, ты совсем меня не знаешь.

— Немного осмотримся, — говорит он, игнорируя меня. — Затем мы едем в Денвер, и я везу тебя в аэропорт.

Я качаю головой.

— Я хочу провести ночь.

— Это не предложение.

Так странно, его голос тот же самый и в то же время другой. Мы проезжаем мимо маленького городка, увешанного фонарями, и я отвожу взгляд к ним, чтоб не видеть его, потому что я разочарована.

— Я предполагаю, что мы остановимся в отеле? — спрашиваю я, глядя в окно.

— Ты предполагаешь правильно.

Я отворачиваюсь от окна к лобовому стеклу, как раз вовремя, чтобы увидеть знак, который дает нам знать, что Денвер в 500 километрах. Так что мы будем ехать весь вечер, и затем завтрашнее утро.

Я перевожу глаза на него. Кажется, его устраивает все это, но я не могу ехать так долго молча. Если он думает, что может сидеть здесь и слушать скучные рыночные новости, он ошибается.

Я наношу немного блеска для губ и приглаживаю волосы. Затем смотрю на него, как будто все нормально, как если бы это было нормальным.

— Когда ты купил его? — спрашиваю я непринужденным тоном.

Мои слова на мгновение повисают в воздухе. Он немного убавляет громкость радио и, мельком глянув на меня, произносит:

— Восемь лет назад.

— Ты часто ездишь туда? — спрашиваю я несколько минут спустя.

— Не очень, — говорит он.

Я вижу, как он слегка вздрагивает, когда двигает перебинтованной рукой.

— Твоя рука в порядке?

— В порядке.

Так вот как это. Ладно, я перехожу, черт побери, к делу.

— Это будет длинная поездка, — говорю я.

— Твой выбор.

— Ладно. У меня есть много глупых приложений с играми на телефоне. Я даже скачала два романа. Один «The Rockstars of Romance», и этот новый «Shh, Mom’s Reading». Я уверена, что смогу развлечь себя, читая о большом, твердом члене, который принадлежит не тебе.

Я жду его реакцию — что-нибудь; все, что угодно — кажется, я ее получаю. Он вытягивает свою правую забинтованную руку и прибавляет громкость радио. От меня не ускользает, как его лицо на мгновение искажает боль, потому что он разогнул два пальца.

Минутой позже я вспоминаю другую ночь: на левой стороне руля есть две кнопки регулировки громкости.

Час спустя он паркуется на стоянке продуктового магазина. Он что-то настраивает, в результате чего огни приборной панели светят ярче, затем он поднимает глаза, знакомые мне глаза Гензеля, на меня.

Даже в тусклом свете они… пронзительные. Жаркие.

— Здесь есть «Вендис» и «Макдональдс» в «Ричфилд», или мы можем подождать час или около того, пока не доберемся до Салина. Там есть «Сабвей».

Прежде чем я отвечаю, он вытягивает руку на заднее сиденье и перекладывает себе на колени черную сумку. Я наблюдаю, как с помощью зубов, он расстегивает ее, пока держит левой рукой, но я не рискую предложить ему помощь.

Он вытаскивает горсть протеиновых батончиков и две бутылки воды. Протягивает мне один из батончиков, одну бутылку, а вторую бутылку берет себе.

Прежде чем он может сделать еще что-то до смешного упрямое, я выхватываю ее из его руки и откручиваю крышку.

— Вот, — говорю я ему, вскинув брови.

Он смотрит на меня долгим взглядом, прежде чем делает большой глоток. Затем, поставив бутылку в свой держатель, отвернувшись от меня, говорит:

— Что это будет?

Я разворачиваю протеиновый батончик и кусаю. Неплохо. На вкус как арахисовая паста.

— Я могу подождать, — говорю я ему.

Я все еще жую, когда мы снова движемся, выруливая с парковки назад на федеральную магистраль.

Когда он увеличивает скорость и перестраивается в левый ряд, я складываю упаковку от батончика в сумку и осмеливаюсь задать вопрос.

— Почему «Лес» выглядит как Дом Матери?

Я даже не смотрю на него.

Чувствуя себя глупой, раздраженной, я снова вставляю наушники в уши и включаю Лану Дель Рей. Я не могу точно определить момент, когда мои глаза закрылись, но в следующий раз, когда я открываю их, меня поднимают сильные руки. Яркий свет жалит глаза.

— Мы приехали, — шепчет его низкий голос.

Я слегка напрягаю плечи и приподнимаю голову, глядя на обычный, семейный отель из кирпича с красной крышей.

— Не беспокойся, — говорит он, когда мы быстро проходим через тускло освещенный холл и начинаем подниматься по лестнице. — Я принесу твои вещи в твою комнату, — секундой позже, открыв дверь лестничной клетки на втором этаже, он шагает по коридору, обращаясь ко мне: — Номера примыкают друг к другу. Но я не хочу твоей компании.

Он кладет меня на пушистое, белое одеяло и смотрит на меня своим странным, жестким взглядом. Затем проходит через дверь между нашими комнатами.

Я просыпаюсь от странного шума в комнате, погруженной в темноту, мой разум судорожно начинает обрабатывать информацию с того самого момента, в который я отключилась: я плачу в подушку, посреди комнаты, заполненной средствами гигиены, закусками, купленными на заправочной станции, и различными всевозможными мелочами, способствующими комфорту.

Я не знаю, может, пока я спала, он останавливался на заправочной станции или, может, он купил все внизу на ресепшене, принес потом в мою комнату и положил на столик, где стоит телевизор. Тут лежат булочки с корицей, две коробки хлопьев, ароматизированная вода, дезинфицирующее средство для рук, крем, автомобильная подушка и свежая зубная щетка. Также еще два пакета молока, которые я обнаружила в холодильнике, все еще теплый чизбургер и картошка фри, которая была уложена в бумажный пакет. Но что поразило меня больше всего, там были шоколадка «Твикс», ароматные конфетки «Нердс» с фруктовыми вкусами и две бутылочки спрайта. Я могла до бесконечности говорить о моих любимых вкусняшках, но он все же запомнил.

Я чувствую, как на глаза наворачиваются слезы, и смаргиваю их в темноте.

Хотя я не могла видеть дверь, ведущую на второй этаж, я понимала, что она заперта. Я сразу же начинаю делать свои дыхательные упражнения, чтобы успокоиться.

Я приподнимаюсь на локте и думаю, что мне нужно встать и сесть на стул, чтобы ощутить под ногами твердую землю. Когда я выскальзываю из кровати, замечаю межкомнатную дверь, она приоткрыта, в проеме между дверью лежит его туфель.

Что за фигня?

Он что, сделал это, потому что я ему рассказывала, что не выношу закрытых дверей? Когда он сделал это?

Я обхожу вокруг кровати, чтобы проверить и отрегулировать настройки, в тот же момент, замечая квадратик света, который исходит от устройства, которое лежит на стуле рядом с приоткрытой дверью. Хмм. Похоже на… мой телефон? Я поднимаю его и вижу, что экран светится розовым.

На экране высвечивается надпись — розовый шум. Так вот откуда исходит звук. Потому что я не помню, чтобы так громко работал кондиционер.

У меня нет шумного приложения на телефоне. У меня вообще стоит пароль на нем.

Мой пароль на телефоне — число, когда мы освободились.

Мое дыхание учащается. Я испытываю легкое головокружение и тошноту.

Мои глаза наполняются слезами и стекают по щекам, когда я прижимаю телефон к груди. Зачем он все это делает: покупки для меня, ботинок между дверью, шумовое приложение? Почему он так себя ведет, как будто ему есть до меня дело?

Я прижимаю ладонь ко лбу и начинаю всхлипывать, плечи подрагивают. Опускаюсь в кресло, обнаженная и усталая, я просто отпускаю свою печаль. В комнате темно и тепло; секунду я волнуюсь о болезнях, которые могу подцепить от того, что сижу, обнаженная на кресле в дешевом отеле, но скоро эти мысли выветриваются, и рыдания берут верх. А чуть позже, я немного успокаиваюсь.

Когда от выплаканных слез, мои глаза опухают, а нос становится забитым, я вытираю лицо платком. Я убеждаю себя, что это все из-за того, куда мы собираемся завтра ехать.

И все это из-за него… Только… из-за него.

Я так многого ожидала от него. А что бы сказал мой терапевт?

Люди меняются.

Они делают это.

Посмотрите на меня.

Я направляюсь в его комнату, хотя осознаю, что это плохая идея. Прекрасно знаю, что это именно то, что он сказал мне не делать.

Я медленно иду мимо двери, за которой горит свет, скорее всего это ванная, и затем на носочках заворачиваю за угол, задерживая дыхание. Я осматриваю его комнату, там стоит двуспальная кровать с высокими, тонкими прикроватными столбиками. Я чувствую легкое дуновение холодного воздуха, исходящее от стены, рядом с которой находится окно, завешенное шторами.

Мой пульс учащается, когда я вижу с места, где стою, часть его кровати.

На краткий миг мне кажется, что он говорит во сне.

Оценив иронию положения, мной овладевает желание забраться к нему в постель. Сегодня мы спим по разные стороны стены, но вместо дыры в стене у нас дверь. Приоткрытая дверь.

Но ведь он сам сказал, что не желает моей компании.

Я испытываю свою силу воли и тихонечко на цыпочках направляюсь к кровати, останавливаясь рядом со спящим Гензелем.

По крайней мере, мне кажется, что он спит.

Он спит щекой на подушке, его здоровая рука сжата в кулак и лежит около подбородка.

Я борюсь с потребностью прикоснуться к нему, сражаюсь с запретным желанием склониться настолько близко, чтобы прикоснуться губами к его волосам. Оттуда, где стою, я могу чувствовать запах шампуня, которым он пользуется. Он фруктовый, сладкий. В довершение ко всему, у него большое накачанное тело. Это лишь подстегивает хотеть его еще больше. Он передвигает бедра, и простынь, которая накрывает его, сползает, обнажая мощные плечи, твердые, гладкие мышцы груди и верхнюю часть его невероятно привлекательных рельефных кубиков пресса.

О, мой Бог.

Ох, как много мышц здесь.

Я делаю шаг назад, непрошенная радость заполняет мое тело, потому что я такая плохая, плохая, а он настолько красивый, что я не могу отойти и наблюдаю за ним спящим.

И в этот момент, внезапно, он вскидывает руку и хватает меня за запястье.

Я вскрикиваю, когда он начинает тянуть меня по направлению к кровати. Затем он садится. Обхватывает руками мою талию и усаживает меня к себе на колени, поглаживает мои бедра, поднимаясь вверх, обводя плавные изгибы, гладит обнаженные плечи, поглаживая шею, прежде чем сильно схватить меня ладонью за лицо.

— Что я тебе говорил, — шипит он. — О том, что не следует приходить ко мне?

Возбуждение пронзает меня. Я сижу на коленях Гензеля. Он сдвигает ноги, все еще прожигая меня своим темным взглядом, и я могу чувствовать растущую эрекцию подо мной; он толкается напротив меня бедрами, покрытыми простыней, его горячая длина упирается в доверчиво отрытую и обнаженную для него киску.

Он продолжает двигать бедрами под простыней, подразнивая мою киску прикосновениями, я явственно ощущаю, как тепло разливается по телу, охватывая его сильным желанием.

Гензель резко вскидывает руку и жестко хватает меня за лицо.

— Что я говорил тебе, Леа? Ответь мне!

Ослабив хватку, он разжимает пальцы и отпускает мое лицо. Когда он смотрит мне в глаза, я вижу, как там плещется жидкий огонь. Опасно. Приятно. Опасно. Он склоняет голову к моей груди и втягивает сосок в рот, играя с ним, поддразнивая. Его губы, язык и зубы беспощадны в своих ласках. Он покусывает, кружит кончиком языка вокруг напряженного соска, посасывает, пока я не начинаю прижиматься к нему теснее. Я ничего не могу с собой поделать. Я запускаю пальцы в его волосы и притягиваю его ближе.

Он толкается своей горячей длиной между моих ног, нас разделяет тонкий материал простыни, но меня это не останавливает. Я начинаю тереться и двигать бедрами напротив его члена. Вздох. Стон.

— Какая ты непослушная девочка, моя Гретель.

— Гензель, — выдыхаю я. Пальцами я ласкаю его бархатную головку, затем провожу ладонью по его толстой, увесистой длине, испещренной венами. Я пытаюсь стянуть с него простынь. Как только он замечает это, Гензель отнимает мои руки от своего члена и заводит себе за шею, сдергивая с себя ткань, обнажая его впечатляющую, соблазнительную длину.

— Эдгар — это идиотское имя, — шепчу я и тянусь к нему в поцелуе.

Он никогда не называл меня Гретель, и сейчас это, словно обнажает мою темную сторону, но я называла его Гензелем. Это наши невозможные сказочные имена, и меня ужасно заводит, когда он называет меня Гретель.

Я склоняюсь и медленно обвожу языком его член, лаская, посасывая, исследуя его длину. Отстранившись, я дразню губами его кожу, ласково, едва касаюсь ее, шепчу:

— Ты для меня Гензель.

Я чувствую, что ему нравится, он покачивает бедрами, затем хватает меня и опрокидывает одним рывком на кровать. Гензель разводит мне ноги и устраивается между ними, затем разворачивает еще раз так, чтобы моя попка была высоко приподнята для его удовольствия и приникает в интимном поцелуе, проводя языком от пульсирующего клитора до колечка напряженных мышц ануса, погружая язык в скрытую часть меня.

Ласковые выпады настолько ошеломляют меня, но это также настолько эротично, что я не могу сдержать крик.

Пальцами он трахает мою киску, наращивая темп, пока его язык ласкает звездочку ануса. Он добавляет еще один палец, и я начинаю дублировать его движения, насаживаясь на его ласкающие пальцы и язык. Я выгибаю спину, позволяя погружать язык и трахать им мою попу, мои руки слабеют под его ласками, и я прижимаюсь щекой к подушке.

— Я не хочу слышать ни слова протеста, Гретель. Ты пришла ко мне сама, зная все, к чему это тебя обязывает; ты принадлежишь мне, и я буду обращаться с тобой так, как мне захочется.

Он толкается глубже пальцами в киску. Я вскрикиваю и начинаю задыхаться от нахлынувших ощущений, постанывая, когда он поддразнивает кончиком языка скрытую и запретную часть меня.

— Гензель!

— Гретель, — бормочет он.

Гензель хватает меня за колено и снова переворачивает на спину. Он раздвигает мои ноги еще шире и усаживается между ними, его член настолько большой, что почти касается, подразнивая, мое влагалище головкой. Я бесстыдно приподнимаю бедра и толкаюсь напротив его пальцев, чтобы он и дальше продолжал вонзаться в меня.

Его горячий рот захватывает сосок, покусывая вершинку, он погружает меня в сладкий жар, пока его пальцы двигаются во мне. Большим пальцем он проводит от сердцевины киски до пульсирующего клитора, распределяя мое влажное, вязкое желание.

— Да, — хнычу я, хватая его за волосы и подтягивая ближе.

Он рывком сбрасывает мою руку и прижимает к кровати.

— Будет так, как я хочу! — рычит он.

Его пальцы толкаются еще пару раз, затем он вытаскивает их и подтягивает к себе простынь. Его член стоит по стойке смирно, яички напряжены, когда он скручивает простынь на манер веревки, тянется и завязывает один конец вокруг столбика кровати, потом крепко стягивает мои запястья.

Очень крепко.

Я задыхаюсь, когда материал крепко вонзается в мои запястья.

— Я не могу двигать ими! — издаю я писк.

— В этом весь смысл, — говорит он низким, бархатным голосом. Он располагается над моей грудью, упираясь коленями с двух сторон о матрас. И даже когда я подтвердила, что вся власть в его руках, я все равно ощущаю его напряженность. Он подносит член к моему рту, и я приоткрываю губы, потому что хочу его, хочу почувствовать его вкус.

С протяжным хриплым стоном он скользит бархатистой, круглой головкой между моими губами и толкается, не раздумывая ни секунды, глубоко, до самого горла.

В первую секунду я закашливаюсь. Его член внушительных размеров. Хотя я сглатываю, чтобы приспособиться к его длине, у меня такое ощущение, что я не могу принять его полностью. Его головка большая и разбухшая. Я тяжело сглатываю, когда он выходит из моего рта и издает гортанный стон, отчего мне хочется взять его в рот еще раз.

Он толкается снова, и я растягиваю губы в попытке принять его член до основания, пока мой язык кружит по бархатной коже, поглаживая и лаская его. Он начинает двигать бедрами, подаваясь все глубже и глубже, выскальзывая и проникая в жаркую глубину рта вновь.

Я сильно посасываю, втягивая щеки, заставляя подрагивать его член у меня во рту, от этих насыщенных ласк я чувствую, как дрожат его ноги, и он выдыхает:

— Леа…

Большими ладонями он хватает меня за волосы, крепко удерживая меня, и начинает жестко трахать меня в рот.

Я понимаю, что все дело в ритме; нужно немного привыкнуть к ощущениям. Широко открыв рот, я заглатываю его член, размеренно дышу. Я мысленно напеваю мелодию. Все становится проще, когда я подстраиваюсь под его ритм. Это великолепно, потому что ни за что на свете я бы не остановилась. Он подается бедрами назад, высказывая членом изо рта.

— Леа… — я чувствую, как он часто и глубоко дышит. Он снова начинает толкаться — быстрее, глубже, я сильно посасываю его, втягивая щеки, немного сдавливая его их внутренней стороной, ласкаю языком, затем останавливаюсь, сглатываю скопившуюся слюну, стекающую по горлу, смачиваю его длину.

Он жестко толкается в горло быстрыми толчками, крепко удерживая меня за волосы и голову, я подаюсь немного вперед, что позволяет ему толкнуться еще глубже, в самое горло. Я чувствую теплое прикосновение к моей щеке, это яички. От этих ощущений, моя киска пульсирует от изысканной боли. У меня возникает дикое желание прикоснуться к нему. Он как будто слышит мои мысли, пододвигается ближе, когда он толкается с новой силой, я могу чувствовать тепло его яичек на моем подбородке.

— О, боже, — всхлипывая, бормочу я у его члена. Я настолько влажная. Я теку, мне нужно кончить. Я хочу ощутить его член или пальцы, глубоко в моей изнывающей от желания ласк, киске.

Он громко стонет и начинает вколачиваться с каждым следующим толчком быстрее.

— Леа, — хрипит он. — Да, детка, соси меня вот так… Вот так, крошка.

Мне кажется, я делаю все правильно, потому что в следующее мгновение я чувствую первые капли его удовольствия. Его член увеличивается от предстоящего оргазма, дыхание становится рванным, и он изливается в мое горло.

Я судорожно продолжаю принимать все, что он мне дает, пока он не изливается до последней капли. Он расслабленно замирает, прижавшись ко мне. Его рука все еще крепко держит за волосы мою голову. В эту сумасшедшую минуту чистого экстаза, он полностью открылся и расслабился, почти опустился на мое лицо, его член все еще у меня глубоко в горле. Я чувствую его вкус на своем языке, постанываю через нос, руки крепко стянуты над головой тканью простыни, пики сосков дерзко смотрят вверх, обласканные прохладным воздухом комнаты. Идеально.

Чертовски, мать вашу, идеально.

Затем он отстраняется, выскальзывая из моего рта, опускается к моим бедрам, раздвигая их, и располагается между ними, легко раздвинув пальцами мои влажные складочки. Мягко и бархатисто проводит языком линию, чувствуя, насколько я влажная и горячая, от внутренних лепестков до пульсирующего клитора. Следующее, что я понимаю, это мой крик от удовольствия.

Его длинные, сильные, умелые пальцы глубоко в моей горячей дырочке. Один палец аккуратно прижимается к тугим мышцам попки, затем он легко толкается, преодолевая сопротивление. Это чувствуется… немного иначе, чем в киске. Более наполнено, немного пугающе, но мне нравится, потому что на этом его ласки не заканчиваются.

Гензель лижет мою киску неспешно, словно… я мороженое. Холодное. Покрытое подтаявшим шоколадом. Этот ласковый, коварный язык заставляет держать мои ноги широко расставленными, приподнимать бедра от матраса, вздергивая попку к верху, так я могу испробовать все ласки его языка.

Я дергаю связанными запястьями, натягивая ткань, потому что безумно сильно хочу схватить его за волосы и прижать сильнее, схватить его, как он держал меня до…

Меня до…

Его язык… Мягкий, теплый, словно прикосновение бархата к коже, он согревает и невероятно бережно скользит по моей плоти.

— Леа, — выдыхает он между моими влажными складочками.

Кончиком языка он рисует круги вокруг клитора, затем его губы смыкаются на нем, нежно посасывая, одновременно подразнивая языком и слегка прикусывая зубами.

Его пальцы глубоко в моей киске наполняют ее: растягивают, толкаются до боли; но боли в приятном смысле.

— Это так хорошо.

Его язык скользит вверх-вниз по сердцевине киски, потом поднимается вверх по припухшим складочкам, и нежно кружит вокруг клитора.

Он развязывает мои запястья и опускает руки. Удерживая ладонями внутреннюю сторону бедер, он неспешно толкается в меня на всю длину.

Я кричу.

Я впиваюсь ноготками в его упругие ягодицы, и он стонет от удовольствия.

— Сильнее. Сильнее, Леа.

Я стискиваю изо всех сил и даже больше, мой оргазм прорывается наружу, не сдерживая свое наслаждение, я впиваюсь сильнее в его задницу. Только когда сознание немного проясняется, начинаю волноваться, насколько сильно могла поранить его ногтями. Немного позже я ощущаю, как напряжение покидает его тело, он наваливается на меня, в последний раз сильно толкаясь, и я ощущаю его член каждой клеточкой моего влагалища. Его голова опускается на подушку, он кончает.

А затем… наступает утро.

Он спит на одной кровати. Я на другой. Но, эй… нет стены.

Я немного утомлена от замечательного ночного сна, я даже не могу вспомнить толком, как все произошло.

Сегодня все иначе.

Возможно, это прохладный горный воздух превращается в солнечный свет, бледный и подернутый дымкой, как тень воспоминаний. Возможно, это булочки с корицей, которые я не ела с того лета, когда мне было тринадцать, а Лана сходила с ума по всем вещам с корицей, вынуждая нас присоединиться к ее недельной диете из хлопьев с корицей. Возможно, это из-за того, что я проснулась рядом с ним. То, как он лежит, опираясь головой на руку, а его взгляд скользит по мне, практически собственнически. Вожделеющий.

Мы не разговариваем, он просто смотрит на меня, но я могу сказать, что когда он пересекает комнату и открывает одну из занавесок, затем развернувшись, идет в сторону ванной, он вовсе не сердится. Он не такой, как вчера.

Он скрывается в ванной, и я слышу, как включается душ, поэтому, схватив простынь с кровати и завернувшись в нее, направляюсь в свою комнату, чтобы одеться. Как только я приближаюсь, дверь ванной распахивается прямо передо мной. Пар вырывается из ванной комнаты, посреди которой стоит он, с полотенцем, обернутым вокруг бедер.

— Я включил тебе душ, — просто говорит он.

Затем он делает шаг в небольшой коридорчик и кивает головой в сторону ванной комнаты.

Внутри меня все пульсирует.

— Спасибо.

У меня нет с собой ванных принадлежностей, но будь я проклята, если не получу наслаждение от душа, который он включил для меня, поэтому я вхожу внутрь, закрываю дверь, сбрасываю с себя простыню и, взяв отельное мыльце, захожу в кабинку.

— Аххх, — выдыхаю я.

Что может быть лучше, чем приятный, горячий душ.

Через пару секунд, я слышу, как открывается дверь, и мое сердцебиение ускоряется. Занавеска немного отодвигается, и на полочке появляются мое мыло и шампунь.

— Не торопись, — говорит он. Я наблюдаю, как движется его большая рука, закрывая занавеску. Затем он уходит.

Я делаю, как он сказал, и не торопясь намыливаю свое тело. Я думаю о последней ночи с ним, не в состоянии избавиться от воспоминаний о его великолепном «стволе». Раньше я смеялась над тем, когда Лана так называла член, но теперь я с ней согласна. Когда он такой большой, идеальный, другого слова не подобрать.

Пока я мою волосы, мои мысли возвращаются к Дому Матери и к тому дню, когда она украла меня. Я проигрываю воспоминания в памяти, хоть меня от них тошнит, или, возможно, это от горячей воды. Выключив душ, вытираюсь, тем временем, дверь вновь открывается, и он закатывает внутрь мой чемодан.

Он шустрый. Его рука, быстро появившись, снова исчезает.

Мои пальцы дрожат, когда я наношу макияж и сушу волосы. Входя в комнату, отмечаю, что он надел черные джинсы, другую пару ботинок — эти коричневые, недешевые, — и зеленый свитер, который подчеркивает желтые крапинки в его глазах.

Я смеюсь, потому что его волосы влажные, значит, он тоже принимал душ.

— Что смешного? — его губы едва заметно изгибаются, будто он соглашается с чем-то, но не совсем уверен с чем именно.

— Ты принял душ у меня? — спрашиваю я.

Он кивает, осматривая меня.

На мне черные джинсы и красный свитер. Мои волосы свободно спадают на плечи, и, вопреки привычке, на моем лице густой слой макияжа, что совершенно необычно для меня, а на губах любимая красная помада.

Я держу за ручку чемодан на колесиках. Гензель, пластично и быстро двигаясь, делает шаг ко мне, чтобы взять чемодан.

— Давай-ка я возьму это, — он кивает на чемодан. — Все остальное из наших комнат уже лежит в машине.

Я нервничаю, когда мы бок о бок идем по коридору. По-настоящему нервничаю.

«Это то, чего ты хочешь», — убеждаю я себя. — «Ты вновь хотела милого Гензеля. Помнишь?»

Да, но все равно нервничаю. От чего такие перемены?

Пока мы спускаемся на лифте вниз, я отмечаю, как он осматривает меня с головы до ног, оценивая, с восхищением. Он слегка сдвигается в сторону, и я клянусь, что замечаю, как он поправляет штаны.

Когда мы проходим через холл, его рука врезается в мою, и я испытываю странное ощущение, что он сделал это специально. Как будто сегодня он хочет прикасаться ко мне.

Это тоже странно для меня.

Автоматические двери раздвигаются, нас обдувает холодный ветерок, когда мы направляемся на парковку. Его автомобиль стоит рядом, под навесом отеля. Вдали, если посмотреть над кустарниками, окружающими отель, видны горные вершины, устремляющиеся к бледному небу.

Он отпускает ручку моего багажа и открывает для меня дверь, и когда я проскальзываю на свое место, я вдруг вспоминаю толщину его члена внутри моего горла. Внутри моей киски. Потому все это? Эйфория от секс-Леи? Все же сомнительно, потому что он завалил мою комнату знаками внимания до того, как вчера вечером мы поднялись в комнаты.

Я устраиваюсь удобнее и блокирую дверь, а затем замечаю открытый бардачок. Он заполнен батончиками «Нутригрэн» разных вкусов, двумя упаковками «Пепто» и небольшой бутылочкой имбирного эля.

— У меня действительно слабый желудок, — замечаю я, укладывая щеку на руку так, чтобы видеть его через нашу дыру.

— Мой — железный. Он может выдержать больше, чем я, — он едва заметно улыбается несчастной улыбкой. Это тип улыбки, которая порождает во мне вопросы, чем он занимается, когда покидает комнату.

— Это сомнительное достоинство, — отвечаю я.

— Возможно.

В тот же день она приходит за ним. Вернувшись, он целый час не разговаривает со мной, как всегда, сразу направляется к своей раскладушке, но останавливается возле дыры, чтобы просунуть две жевательные таблетки «Пепто Бисмол».

Той же ночью, после его стука, мы встречаемся у нашей дыры, и я пою, пряча от него слезы.

Мать перестала приносить ему карандаши, он сказал мне недавно:

— Только угольный карандаш и масляные краски.

Это означает, что дыра не станет больше, чем ширина его предплечья.

Всхлип вырывается из груди, и его рука стискивает мою.

— Что такое, Леа?

— Мне просто… одиноко.

Мы будем там через час, и я волнуюсь.

Я чертовки сглупил, согласившись взять ее с собой в это место. На протяжении всего дня, с того самого момента, как я увидел ее утром полусонную в кровати, я остро ощутил, что она в опасности. Возможно, я накрутил себя, но клянусь Господом Богом, в ее глазах этим утром появилась отрешенная решительность. Во мне поселилось предчувствие, словно ее это ранит.

Первые два часа я пытался с ней разговаривать на отвлеченные темы, черт, я знаю, это не самая лучшая идея. Я даже, мать вашу, не знал, что сказать ей, поэтому задавал бредовые вопросы, например, понравилось ли ей печенье, которое мы взяли с ней в фаст-фуд кафе.

Я дал ей одеяло, которое было сложено в багажнике, не то, которое используется в клубе, вместе с остальным постельным бельем. Это одно из тех, которым я пользуюсь в своей комнате, которое беру, когда уезжаю на пару дней. Оно мягкое, нежно-голубого цвета, и даже, скорее всего, натуральное, но это не та вещь, из-за которой я буду переживать, если что-то случится с ним, поэтому беру его с собой.

Я смотрю на Леа, как она кутается в одеяло, но чем дальше мы едем, тем больше она съеживается, словно тает на глазах. Сейчас мы проезжаем мимо Гранд-Джанкшн, и я чувствую себя до чертиков хреново, потому что уже на протяжении нескольких часов она притворяется, что спит.

Что мне ей сказать?

Я не очень хорош в таких делах.

Мне интересно, что бы она сказала, если бы я проехал поворот на заповедник государственного значения Арапахо, где расположен дом, а поехал прямо, прямиком в Денвер. Она выросла в Болдере. Может, она почувствовала бы себя лучше, если бы оказалась там.

Моя голова горит. Горло перехватывает.

Она не тварь, нет. Ее у меня забрали … Тонкий голос раздается в моей голове: «А почему ты думаешь, что ее семья переехала?»

Ее сомкнутые веки доводят меня до сумасшествия. Я чувствую себя хреново, словно у меня сковало все внутренности.

Мы проезжаем мимо Фэрплей, Джеферсон, Раскидистых долин, множества проплывающих над нами пушистых облаков, и конечно, снежных вершин.

Я хочу произнести ее имя. Взять ее за руку. Я прекрасно знаю, что она не спит. Тогда почему она не разговаривает со мной?

Наш путь пролегает между огромными горными вершинами, с извилистой речкой, протекающей в непосредственной близости от дороги, и я отмечаю, что мы почти у поворота в лес. Резко вывернув руль влево, останавливаюсь неподалеку от сельских домиков семейного типа, которые, вероятно, рассчитаны на прием гостей в летнее время. Пока я паркуюсь, она слегка приоткрывает глаза, разглядывая меня.

— Ген… Эдгар?

— Ты можешь называть меня Гензелем, — говорю я. — Эдгар — это сценическое имя, и ты абсолютно права, оно дурацкое, — я наклоняюсь к ней и заправляю за ушко прядь волос, колышущуюся в потоке теплого воздуха, исходящего от радиатора. — Слушай, Леа, хочешь поехать обратно или продолжим путь? Поворот уже совсем рядом. Мне кое-что там нужно сделать по сантехнике. Но я могу сделать это позже, после того, как отвезу тебя в аэропорт. Ты можешь изменить свое решение.

Она качает головой, не глядя на меня, сложив уголки губ в слабую улыбку. Она смотрит на деревянное здание за окном, с вывеской «Лучшие бургеры».

— Нет, — четко отвечает она. — Мне необходимо сделать это.

Я глубоко вдыхаю. Выдыхаю. Дышу.

— Мы можем сделать это быстро, — говорю я. Прикладываю усилие, чтобы не выпускать ее из поля зрения, пока смотрю на дорогу. — Я останавливаюсь здесь иногда и немного изменил его.

Через мгновение она говорит:

— Это странно.

Мое горло перехвачено от переизбытка эмоций. Отвечать ей на вопросы, говорить с ней об этом дерьме… заставляет чувствовать себя некомфортно, но я все же отвечаю:

— Почему?

— Ну, ты сделал «Лес» точной копией дома. Я думала, что ты хочешь, чтобы он выглядел так же.

Я пытаюсь подобрать слова, чтоб правильно ответить ей. На протяжении многих лет я привык прятаться от людей, поэтому сейчас трудно быть честным даже с Леа.

Немного позже ее голос снова нарушает тишину.

— Ты правда останавливался там? Зачем?

Она цепляется за меня взглядом, и я решаюсь ответить ей честно.

— Потому что… Мне нравится его покидать, — слова кажутся слишком трудными, чтобы их произнести, они тяжело срываются с моего языка, но я все же продолжаю: — Человек, которого я нанял, присматривает за домом в мое отсутствие, — я говорю это, как будто это имеет какое-то значение.

Затем мы поворачиваем. Это небольшой отрезок грязной дороги, где стоит пара трейлеров с едой. Мы в долбаной сельской местности, поэтому я не уверен, что тут вообще кто-то покупает джерки и бургеры, но все-таки, наверное, находятся и такие, потому что эти трейлеры всегда стоят здесь.

В конце осени и зимой лес иногда, бывает, закрыт, но я являюсь жителем данной местности. И поэтому, пока моя машина может проехать здесь, холод и снег не остановят меня.

Дорога ухабистая, извилистая, по краю высажены деревья с обрезанными в одну линию верхушками. Ими занимается организация по облагораживанию домов, расположенных дальше в лесу. Мы проезжаем мимо современного коттеджа с большим садом и качелями, которые не используются в данное время года. Слева от дороги протекает река, над ней перекинуты металлический и деревянный мосты, ведущие к домам.

— У нас впереди еще пара миль. Мы находимся на другой стороне леса, ближе к Джорджтауну, — зачем-то говорю я.

Я замечаю, как она наблюдает за тем, как я веду джип по грязной дороге, тянущейся серпантином вверх между горных вершин, где на высоких и гладких верхушках нет ничего, кроме снежных шапок. Давление сжимает грудную клетку, потому что здесь очень высоко, высота около трех с половиной тысяч метров над уровнем моря. Я привык к этому ощущению, потому что бывал здесь десятки раз после пленения. Но Леа нет. На ее лице появляются страх и смятение.

Я хочу предложить развернуться и поехать обратно, или уточнить — продолжать ли нам двигаться. В этот момент мы медленно спускаемся с холма, на который заехали пару минут назад. Вокруг нет ничего, кроме скалистых гор. Слева от дороги находится замерзшее озеро. Я полагаю, она уже узнает пейзаж, потому что когда я медленно направляюсь по дороге, ведущей прямиком к дому Матери, ее губы скрадываются в тонкую линию, а плечи напрягаются.

Я хочу потянуться и взять ее за руку, но понимаю, что, вероятнее всего, она не захочет взять ее в свои ладони, потому что моя рука из-за вчерашнего происшествия, все еще обернута бинтом и саднит от боли.

Леа опирается правой рукой о консоль, поэтому я могу легонько поглаживать ее кончиками пальцев.

— Спасибо тебе, — шепчет она.

Ее зрачки расширены, и она заглядывает мне в лицо. Мою грудь пронзает боль. Я снижаю скорость с двадцати до десяти. Слева от нас маленькая грязная дорога, которая располагается между осин и спускается под уклон.

— Леа… — ее имя застревает у меня в горле. — Вот поворот, детка. Ты уверена, что хочешь…

— Да, — еле слышно шепчет она. Ее взгляд цепляется за мой. — Но… можно, я буду держать твою руку?

Я протягиваю ей руку, невероятно счастливый оттого, что могу быть полезным для нее.

— Держись за все, что ты захочешь. Мы сделаем это быстро.

Левой рукой управляю рулем, заставляя джип плавно спускаться с горного ската в долину, протяженностью двадцать акров, которая теперь принадлежат мне.

— Мы можем… зайти внутрь? — тихо бормочет она, когда мы проезжаем между осин с тонкими бледными стволами, окутанными оранжевой листвой.

— Я не думаю, что нам следует делать это. Но посмотрим, — отвечаю я, наблюдая, как она смотрит на пейзаж за стеклом со своей стороны.

Я не уверен, но у меня создается впечатление, что она не узнает местность за стеклом. Я тоже не узнал, когда впервые приехал на аукцион.

Мной овладевает страх: хоть я изменил все внутри дома, она помнит его достаточно хорошо.

Когда подъездная дорожка показывается в поле нашего зрения, она крепко стискивает пальцами мою ладонь. Снаружи коттеджа я изменил пару вещей, в основном из-за проблем с обслуживанием, но он по-прежнему возвышается на каменном основании, имеет огромное количество окон и деревянные балки, примыкающие к внешней стороне дома, которые выполняют архитектурно-декоративную роль.

Заметив, как широко распахиваются ее глаза, резко ударяю по тормозам, как раз, когда мы оказываемся от дома на расстоянии футбольного поля.

— Ты хочешь, чтобы я развернулся? Ничего страшного, если ты хочешь.

Она качает головой.

Меня мучает вопрос, о чем она думает, когда смотрит на дом и сжимает мою руку.

Небо цвета слоновой кости, кажется, нависает над нами слишком низко. Я медленно еду по узкой, грязной дороге, и ощущаю давление в своей груди.

Неспешно паркуюсь рядом с какой-то елью. Это то место, где я всегда паркуюсь. То же самое место, где припарковалась Мать, когда привезла меня сюда в первый день.

Называйте это мазохизмом. Называйте это ОКР (прим. перев обсессивно-компульсивное расстройство), но я здесь не парковался ни в каком другом месте.

Я ставлю машину и смотрю на Леа, прекрасную Леа, теперь она старше, но все еще Леа. Даже сейчас, с ее особенной бледной кожей и такими большими глазами. Моя Леа — сказка. Принцесса, как я называл ее.

Я знаю, что я не принц. Я не счастливый конец ее сказки. Боже, я знаю это. Но у меня есть план. План, дать ей почувствовать себя той принцессой, какой она есть. Показать ей в течение нескольких часов, как сильно я люблю ее.

Я планирую закончить эту часть, как можно быстрее, а потом так же быстро уехать. Я полагаю, что это будет гораздо приятнее, нежели, когда я уезжаю отсюда сам. Взять Леа с собой… восхитительно.

В Денвере я могу отвезти ее в то место с пончиками, которое, мне кажется, ей понравится, а затем я сделаю остановку в аэропорту и провожу ее к выходу.

Она не узнает обо мне многого — у нас только эти несколько часов одного дня, — но я выполню свой долг.

Это немного, но это все, что я могу сделать.

Цель состоит в том, чтобы не удержать мою принцессу. Я привез ее сюда, чтобы освободить.

Прямо сейчас она замерла, так что я беру ее за руку и осторожно разворачиваю к себе.

— Леа? Просто пойдем, — пальцами нежно поглаживаю ее. — Тебе не нужно заходить внутрь. Вот он. Он мой сейчас, — говорю я, скользя вверх по ее руке своим большим пальцем. — Ничего не произойдет. Это место заброшенное. Оно не то, каким было, когда мы были здесь. Оглянись вокруг, — говорю я ей. — Посмотри на эти деревья и небо. Вот, что реальное. Этот дом — херня. Если ты хочешь, я снесу его.

Ее опустошенный взгляд встречается с моим. Она медленно качает головой, от чего что-то сжимается в моей груди. Страх и беспокойство острые, как кинжалы. Я чувствую, укол прямо у основания горла.

— Леа, это неправильно. Мне жаль.

Я не знаю, какого черта я привез ее сюда. Я хотел сделать как лучше, но ей явно хуже.

Отпустив ее руки, начинаю давать задний ход «Ровером».

— Ты не должна видеть это дерьмо.

Она бросается открывать дверь. Я нажимаю на тормоз.

— Мне жаль, но я должна войти внутрь. Я просто должна увидеть свою комнату. Когда я закончу, — говорит она, стоя в дверях и оглядываясь через плечо, — мы можем уехать. Ты будешь моим героем, — говорит она, пытаясь улыбнуться. — Все, что мне нужно — зайти внутрь.

Она делает глубокий вдох, и сейчас выглядит уверенней.

— Давай. Я имею в виду, — говорит она решительно. — Припаркуй машину и проведи меня внутрь. Мы будем претворяться, что это наше место. Может, это волшебство. Может, это замок. Ты никогда не знаешь, — она улыбается уголками губ, намекая, я уверен, на истории, что я рассказывал ей, когда это место было нашей тюрьмой.

Леа выходит, и это первая вещь, ускользающая из-под моего контроля.

Я должен выйти. Обойти вокруг и забрать ее. Повести ее вверх по лестнице, раз она настаивает, что должна идти. Вместо этого, она обходит машину спереди и открывает мою дверь.

Она берет меня под руку. Ее прикосновение полны любви. Как будто она знает меня.

— Пойдем, Люк, — под порывами сильного ветра, развевающего ее волосы, ее щеки розовеют. — Тебя беспокоит, что я называю тебя Люк? Гензель больше не кажется правильным, и ты знаешь, Эдгар немного пошло, — она улыбается, очевидно, пытаясь сохранить хорошее настроение. — Почему ты выбрал его?

Я оглядываю ее, стоящую в грязи, пока я все еще сижу в машине. Это простой вопрос, легкий ответ: я фанат По, но когда я смотрю в ее лицо, я не могу заставить себя говорить.

— Не имеет значения, — говорит она спокойно. — Я думаю, что слишком много говорю. Я нервничаю. Я не могу обманывать. Это странно, но я рада, что ты со мной. Я не думаю, что могла бы сделать это без тебя. Люк…? Ты в порядке?

«Я не думаю, что могла бы сделать это без тебя…»

Нет, я думаю, она не могла бы.

— Не могла бы, — бормочу я.

Она хмурится на меня.

— Люк? — она кладет свою ручку на мою ногу, мое бедро. — Что-то не так? Я нервничаю здесь, и, может, я немного параноик, но я убеждена, что ты ведешь себя странно. Ты пойдешь?

Я качаю головой и выхожу из машины.

— Давай сделаем это, — говорю я.

Черные пятна мелькают в уголках моих глаз. Я не обращаю на них внимания. Взяв Леа за правую руку, мы медленно идем к лестнице.

Четырнадцать лет назад.

Настоящее.

Мои уши пронзает резкий звук бьющегося стекла. Первая вспышка шума ощущается так, будто меня пнули в грудь. Я замираю, бессознательно ожидая тишину, сердце колотится в груди так сильно, что мне становится нехорошо.

Но звуки не прекращаются. Такое ощущение, будто по ту сторону двери посудная лавка, и он пытается все там разнести.

Не думая о том, что мои руки по-прежнему связаны, я просто скатываюсь с матраса. Упав на коврик, я подворачиваю лодыжку, но мне удается удержать равновесие, я мчусь к двери и пытаюсь схватиться за ручку.

Бах!

Ба-бах!

Ба-бах!

Опустив взгляд на руки, я начинаю бороться с куском ткани. Прижимаюсь лицом к двери.

— Гензель! ЛЮК! ВПУСТИ МЕНЯ!

Бах!

Бах!

— ВПУСТИ МЕНЯ!

Я кручусь, пытаясь развязать его узел, но чем больше стараюсь, тем сильнее он затягивается. «Успокойся, Леа». Я знаю кое-что об узлах, и если не ошибаюсь, это узел-констриктор. Тот вид узла, который можно развязать. Сделав несколько глубоких вдохов, стараюсь проигнорировать жуткую какофонию, пока пытаюсь освободить руки.

Звук разбивающегося стекла, каждый раз пугает. Я продолжаю вздрагивать, но мне нужно сосредоточиться. Подойдя к тумбочке, начинаю выдвигать ящички в поисках… чего? Я открываю пустой шкаф, хватаю вешалку и мчусь к двери, за которой находится он.

Я сгибаю вешалку, чтобы попытаться открыть замок, но понимаю, что дверь открывается изнутри. Повернув ручку, пытаюсь приоткрыть дверь. Получается. Он закрыл замок, когда зашел туда? Он преднамеренно запер себя внутри? Что за хрень?

Я не могу двигаться или даже дышать, стоя здесь, дрожа. Я боюсь открыть дверь.

Что-то еще разбивается, и желание спасти его, подталкивает меня к действию. Я распахиваю дверь, и мое сердце замирает.

Я была не уверена, на что смотрю. Зеркальная комната? Ванная? Я вижу плитку и повсюду осколки зеркал, а справа, скрученный в клубок, посреди этого хаоса из осколков, лежит Люк, весь в крови и неконтролируемо дрожит.

Я мчусь к нему, пытаясь обойти осколки зеркал. Но чувствую, как они ранят мои ступни. Я протягиваю к нему руки:

— Люк. Ох, Люк. Что произошло? Пожалуйста, поговори со мной. Мне так жаль, что мы приехали сюда. Мне так жаль. Так жаль, — присев перед ним, беру его лицо в свои ладони. Мне становится еще страшнее, когда чувствую, как сильно намокли его волосы, и насколько тяжело… насколько безвольна его голова в моих руках.

— Люк, пожалуйста, посмотри на меня.

Кажется, что комната вибрирует вокруг меня, когда его взгляд перемещается с груды стекла. Как только его взгляд встречает мой, его глаза расширяются, и он начинает глубоко, громко и очень странно дышать.

В одну секунду, он лежит скрученный около умывальника. В следующую встает, переступает через стекло и направляется к душевой со стеклянными дверцами. Я несусь к нему, хватаю полотенце с крючка и бросаю на пол. Я прохожу по нему, открываю дверцу душевой и нахожу его в углу, он закрыл руками голову и буквально хватает ртом воздух.

Черт, он учащенно дышит.

Подойдя к нему, опускаюсь на корточки и беру в ладони его щеки и накрываю его рот своим. Я крепко держу его голову, заставляя смотреть мне в глаза.

— Я здесь. Я здесь с тобой. Я здесь. Леа здесь, — его затуманенный взгляд цепляется за мой, и я отчаянно повторяю: — Леа здесь, малыш. Леа здесь.

Его напряженное и оцепеневшее тело вновь начинает дрожать, а дыхание срывается. Я прижимаю свои губы к его холодным. Когда он открывает рот, я открываю свой, чтобы он мог высосать воздух из моих легких. Его дыхание приходит в норму, а дрожь, кажется, усиливается. Я хватаюсь за его предплечье, поднимаюсь на ноги и включаю душ, устанавливая душевую головку так, чтобы вода попадала прямиком на нас и включаю горячую воду, надеясь, что это сможет успокоить его дрожь.

В моем потрясенном мозгу простреливает осознание того, что мы находимся в ванной, вероятно… произошло что-то ужасное… мы не должны были приезжать.

Его опухшие руки болтаются между коленей, и из них течет кровь. Крови больше, чем должно быть, я сглатываю комок в горле, понимая, что в обеих руках застряло стекло.

Я начинаю всхлипывать, пытаясь разглядеть, где застряло стекло. Задаваясь вопросом, он находится в шоковом состояние или что-то не так.

— Я не знаю, что делать. Не хочу сделать тебе больно. Думаю, тебе нужен доктор, — плачу я. — О боже, — я хочу взять его за руку, но боюсь прикасаться к его рукам. Я хватаю его за голову и прижимаю ее к своей груди. От его дрожи трясет и меня.

— Мне очень жаль, что я сказал ей, прости меня, — задыхаясь, произносит он.

«Мне очень жаль, что я сказал ей…»

По мне ползут мурашки.

— Гензель, это комната Матери? Ее гардеробная?

Его огромные глаза смотрят прямо в мои, и он поднимает руки вверх.

— Вытащи стекло. Вытащи его.

— Тебе больно? Ну конечно больно!

— Вытащи, пожалуйста. Пожалуйста!

— Хорошо! Держись! — я вылетаю из душа, обратно в этот дурдом. Я не могу отличить одну часть комнаты от другой — всюду валяются осколки зеркал. Начинаю открывать шкафчики, и через секунду вновь слышу ужасные звуки его рваных вдохов. Я открываю дверцу за дверцей, и наконец-то нахожу красную пластмассовую коробку, вытаскиваю ее и мчусь по комнате, не волнуясь о своих стопах, которые все изранены, когда возвращаюсь к нему. Его дикий взгляд впивается в меня.

— Алкоголь, — выдыхает он. — Шкаф. — Он кивает, и я бросаюсь обратно к тому шкафу, где нашла аптечку. Он прав. Здесь стоит бутылка водки, на обратном пути я чуть не падаю.

Я открываю бутылку и подношу к его губам, проливаю содержимое бутылки на нас обоих, когда пытаюсь влить ее ему в рот. Он сглатывает и ахает.

— Сядь, — он забивается обратно в угол, а я лью водку на руки — как показывали в старых фильмах о Диком Западе.

Открыв аптечку, нахожу несколько бинтов. Нет пинцета или чего-то подобного, поэтому просто беру его правую руку и кладу себе на колени, всхлипывая глядя ему в глаза.

— Я не знаю, как вытащить это. Не знаю.

— Вытащи, — выдыхает он, — Мне больно.

Эти слова — все, что мне нужно, чтобы начать вытаскивать осколки из его руки. Один, два, три, четыре… падая, они клацают по плитке, а кровь льется еще сильнее. Он стонет, пока я вытаскиваю дюжину жутких, мерцающих кусочков зеркал. Стискиваю зубы, чтобы удержать тошноту, которая подкатывает к горлу.

— Я не могу вытащить их все, — реву я.

Он закрывает глаза и отодвигает руку, над которой я работала. Другую руку он вытягивает к углу душевой кабинки и говорит с закрытыми глазами:

— Еще водки.

Я подношу бутылку к его губам, переживая из-за того, как сильно кровоточит правая рука, лежа у него на коленях, беспокоясь из-за того, что, черт побери, произошло здесь. Он подносит правую руку ко рту, взгляд находит мой.

— Ты можешь уйти. Можешь же? Оставь меня здесь, — выдыхает он.

— Ни за что. Нет. Пойдем со мной, — я хватаюсь за его плечо. — Нам нужно уехать отсюда. Я люблю тебя, Люк. Я никогда не брошу тебя. Просто поднимайся и пойдем со мной.

Он вновь начинает бесконтрольно дрожать и вытягивает трясущуюся левую руку.

— Не говори этого, — шипит он. — Делай, как я сказал.

Оставив его в душе, беру полотенце, возвращаюсь и вижу, что он сгорбился и весь дрожит, возможно, от рыданий. Не могу точно сказать. Я выключаю воду.

— Давай-ка, все хорошо. Пошли в машину.

Я поднимаю его и веду по усыпанному стеклом полу, обратно в комнату, где мы… где…

Пока мы идем по бледно-зеленому коридору, оба обнаженные, он часто и неравномерно дышит. Я думаю о том, чтобы голой и сесть за руль, а на кухне думаю… телефон… позвонить… 9-1-1.

На кухне он опускается на колени и держится за мои бедра.

Он хватается одной рукой за волосы и, дергая, каждый раз стонет:

— Больно.

— Я понимаю. Понимаю, что больно. Мне очень жаль, Лукас. Так жаль, — я оборачиваю одну руку вокруг него и поддерживаю. Кажется, он съеживается от прикосновений.

Я осматриваю комнату, но не вижу телефона. Он протягивает ко мне руку, показывая осколки, застрявшие там, с руки капает кровь. Я замечаю старые шрамы.

Я смотрю обратно в коридор, я оставила телефон в комнате.

— Жди здесь. Мне надо взять ключи. Жди здесь, хорошо? — я запихиваю бутылку водки ему в руки и начинаю отстраняться, чтобы пойти за ключами.

— Больно, — стонет он. — Больно очень.

— Мне так жаль. Так жаль, — плачу я. — Я не хочу уходить. Я не знаю, что делать.

— Извини. Извини.

— Не за что извиняться. Я сейчас вернусь, — и убегаю. Хватаю ключи, одежду и мчусь обратно.

Я возвращаюсь и вижу, что он сидит, опустив голову. Из его рта вылетают слова — так тихо и яростно:

— Мне так жаль, Шелли. Прости. Прости. Прости, — рыдает он. — Я сказал ей. Я сказал ей. — Вытянув одну кровоточащую руку, он засыпает или теряет сознание. Его глаза закатываются. — Леа? Леа, — шипит он.

— Я здесь. Не отключайся. Вставай, — я поднимаю его, и он хватается за меня. — Нам надо идти.

— Я рассказал ей, — говорит он, когда мы проходим по коридору. — Я рассказал ей о тебе. Я рассказал Матери… о тебе. Я разрушил твою жизнь.

Мы выходим из парадных дверей и спускаемся вниз по лестнице. На улице так холодно, мы идем к машине, и я усаживаю его на пассажирское кресло.

Он зевает, когда я закрываю его дверцу. К тому моменту, как обхожу машину, он отключается.

Очень сильно болят руки.

Леа за рулем. Странно.

Думаю, я дрожу. Зубы стучат, потому что мне больно.

— Люк? Эй… ты в порядке?

Машина двигается к розовому небу, меж гор.

— Куда мы едем? — шепчу я.

— Мы едем в больницу. Моя сестра Лана встретит нас там. Она психиатр и психоаналитик, она убедится, что мы…

— Никаких больниц, — я смотрю на свои запястья, а затем на кровь на коленях. Я чувствую дикую жажду и замечаю бутылку с водой между нами, но не уверен, что мои руки нормально работают. Я не могу схватить ее. Мне так стыдно.

Я все еще дрожу.

Я облизываю губы и пытаюсь сфокусировать свой затуманенный разум на Леа.

— Я не могу поехать туда. Не могу. Прости. Я не могу попасть в больницу.

— Почему не можешь, Люк? — мы едем и поворачиваем на серпантинной дороге. — Что произошло с тобой в больнице?

Я наклоняю голову. Руки дико болят. Не могу перестать дрожать. Чувствую, что в руках остались осколки. Я едва слышно стону и пытаюсь оставаться тихим.

Поворачиваем и поворачиваем. Мы едем вниз.

И затем нет. Мы вообще не двигаемся. Я разлепляю глаза и вижу, что мы на каменном выступе.

— Люк, пожалуйста, поговори со мной. Я так беспокоюсь о тебе, и не знаю что делать. — Она начинает плакать.

— Пожалуйста, не надо. Не плачь. Прости, — я протягиваю к ней руку, но она отодвигает ее.

— Не двигайся, хорошо. Не двигайся, малыш, пожалуйста, — всхлипывает она, выезжая на дорогу. — Просто держись. Я отвезу тебя куда-нибудь в хорошее место. Туда, где тебе помогут. Я пойду с тобой. Я никому не позволю плохо с тобой обращаться. Прости что плачу.

Она выглядит как Шелли.

Спокойствие затопляет меня. Оцепенение. Веки тяжелеют. Все становится таким далеким.

— Я во всем виноват, — говорю я. — Тебя украли из-за меня, — выдыхаю слова.

— О чем ты? — она выглядит бледной и ошеломленной, покрытой слезами и кровью. Моей кровью.

— Я не думал, что она решиться, — шепчу я. — Она сказала, что ты будешь моей, — тело кажется таким легким. Мой голос едва слышен.

— О чем ты говоришь, Люк? О чем?

— Шелли.

Я так устал. Я просто не мог оставаться в сознании.

Я вижу светлые волосы Леа, они сейчас короче. Все размыто. Очертания ее лица и тела размыты, как на старой, испорченной фотографии.

Мои руки болят.

Глаза закрываются, когда сердце бешено колотится в груди. Знаю, это ее волосы. На самом деле, я не вижу ее лицо, но Леа передо мной. Я хочу прикоснуться к ней, но, кажется, она не знает, что я здесь.

Леа.

Мой желудок сжимается, будто он изголодался по ней.

Сквозь полуприкрытые веки, я наблюдаю, как она перемещается по комнате. Я не знаю, в какой комнате нахожусь, но чувствую умиротворение, потому что она здесь, со мной.

Мой желудок скручивает от нужды и становится немного неприятно, когда боль в обеих руках усиливается. Я опускаю взгляд на руки и вижу, что они лежат передо мной на подушках.

Простыни белые. Я никогда не покупаю белые простыни.

Когда я осматриваюсь, пульс учащается. Я вижу металлический столб, который держит пластиковый пакет, и тонкая трубка тянется к правому локтю.

Ох, бл*дь.

Я в гребаной больнице.

Одна рука поднимается по своей собственной воле. Это движение отдается болью, и мне хочется застонать. Стиснув челюсть, чувствую, как тело начинает дрожать.

Леа…

Я слишком устал, чтобы выяснять, как произнести ее имя, но я все еще могу видеть ее. Я слышу бип-бип-бип. Она поворачивается ко мне, и я вспоминаю, как Леа вела мою машину. Почему она вела мою машину?

Может, она расскажет мне, потому что она подходит к кровати и внимательно смотрит на меня. Одна рука поднимается к моему лбу, нет к векам. Яркий свет и у меня болит голова.

— Привет.

— Леа, — хриплю я.

Мне это не нравится. Где Леа?

Я смотрю налево и направо, переполненный ужасной болью в руках, стараясь изо всех сил отвлечься от нее, думая об ощущение тошноты в желудке. Затем я слышу крик, вижу вспышку белых волос, и я в еще большем замешательстве, потому что Леа плавно двигается ко мне — моя настоящая Леа — с радионяней в руке. Это радионяня Эхо. Для времени, когда у него ночные кошмары.

Веки тяжелеют, и я закрываю глаза. Истощение ослабляет меня, будто все это… нереально. Это фальшивка, вызванная таблетками. С трудом открыв глаза, я вознагражден лучшим зрелищем в мире.

Она наклоняется и целует меня в щеку. Ее лицо светится любовью. Ее руки гладят мои обнаженные плечи. Я голый?

— Привет, — говорит она и садится рядом со мной на белое постельное белье. Ее взгляд согревает мою кожу.

Я наблюдаю, как она тянется за чем-то рядом с кроватью. Наклонившись ближе, она улыбается, и что-то холодное скользит по моим ушам. Я снова могу сфокусироваться на вещах.

— Лучше? У тебя были линзы… но я принесла очки. — Она мягко улыбается.

Позади нее смотрит другая Леа. Я задаюсь вопросом, хорошая она или плохая. Что-то происходит, но я не могу сказать что. Я так устал, и ничего не помню, какой день или где мы.

Я снова смотрю на свои руки, а затем на Леа. Я пытаюсь коснуться ее взглядом, потому что не могу руками. Чувствую себя так странно. Как будто я не на кровати.

Она кладет руку мне на ногу.

— Я надеюсь, что ты не злишься на меня. Я не знала, что делать, поэтому позвонила Рэймонду. Ты помнишь что-нибудь с Денвера? С больницы?

— Я не люблю больницы, — хриплю я.

— Я знаю, что не любишь. — Ее голос немного печальный. — Ты там недолго был. Они прооперировали твое запястье… вот это, — говорит она, потянувшись к моему левому запястью. — Потом мы доставили тебя в Вегас.

— Я в Вегасе? — сглатываю я, несмотря на сухость в горле.

— Да. Лана ухаживает за тобой.

Лана позади нее приподнимает брови. Как Леа. Тройняшки. Нам ведь не хватает еще одной?

Я хочу коснуться Леа, но руки так болят.

Леа продолжает говорить, но я не могу разобрать слов. Она выглядит так, будто все еще любит меня. Она не оставила меня. Но она должна.

Я тянусь к ней, несмотря на боль в руке.

— Леа…

Она встречается со мной взглядом, ее глаза наполнены любовью.

— Что-то не так?

Слова застревают в горле, и я смотрю на свои руки. Не могу поверить, что так их испортил. Не верится, что Леа видела, как я вышел из себя подобным образом.

Я пытаюсь двигать руками, чтобы закрыть лицо, но они так сильно болят, поэтому останавливаюсь. Обычно я бы сделал это в любом случае, но…

В этот раз я просто не могу. Слишком устал.

Я отворачиваюсь от нее и пытаюсь сдержаться. Это не срабатывает. Я чувствую, как слеза скатывается по щеке, стекая к подбородку. Я всегда был таким. В детстве я плакал, когда уставал.

Я закрываю глаза.

Чувствую ее руки на моей голове и щеках. Они такие мягкие и холодные.

— Лана сказала, что у тебя лихорадка, — говорит она мягко. — Как твои руки? Я знаю, они, должно быть, болят. Особенно эта. — Она касается левого плеча.

Леа гладит мое лицо. Я пытаюсь согнуть пальцы, потому что не заслуживаю ничего, кроме боли.

— Ты устал? Хочешь поспать? Лана может дать тебе что-нибудь, если нужно.

Я быстро открываю глаза.

— Нет.

— Ладно. — Она садится ближе ко мне и гладит мои волосы.

Я знаю, что должен сказать ей. Будет разумным позволить ей возненавидеть меня.

Но я не говорю.

Я позволяю себе чувствовать ее руки. Именно об этом я мечтал. О Леа, когда она прикасается ко мне. Я часто думал, почему у меня не было других проблем. Наркотики или алкоголь. Еще больше траха. Но всегда была Леа, которая сдерживала меня.

Я хочу сказать ей об этом. Поблагодарить ее. Но я плохо себя чувствую. Я ненормальный. Она не знает, что я за человек.

Мои мысли обрываются, и в следующее мгновение, могу сказать, что меня сейчас стошнит. Я открываю глаза. Хватаю подушку, прижимаю к своей груди, и меня рвет на стерильную белую ткань. Оттого, что хватаю подушку, руки болят еще сильнее, и от этого я чувствую себя еще хуже.

Я был в сознании и на протяжении некоторого времени бесцельно смотрел на радионяню, которая находилась в картонной коробке у изголовья кровати. Я ожидал, что кто-то войдет, но никто так и не пришел. Иголка была воткнута в вену на уровне внутренней стороны локтя, создавая неприятные ощущения и заставляя думать, что я нахожусь в больнице после того, что произошло с Шелли, поэтому приподнявшись, я вытаскиваю иглу. После этого, пытаюсь сидеть спокойно, ожидая, когда мысли прояснятся, и в руках уймется болезненная пульсация.

Я не видел, насколько серьезными были раны на руках, они скрыты толстым слоем бинтов, но понемногу ко мне начинают возвращаться воспоминая. Я смутно помню, как кто-то говорил про мои раны, вроде в тот момент я находился в операционной. Скорее всего, оперировали левую руку, потому что она болит сильнее всего.

Мои руки лежат на подушках, что вселяет в меня ощущения, что я нахожусь в больнице. Я накрыт белой простыней, что опять же свидетельствует о том, что я в больнице. Но комната не пахнет медикаментами и мебель выглядит знакомой, если я все верно рассмотрел беглым взглядом.

К слову, нужно упомянуть, кажется, я потерял свои контактные линзы.

И вдруг меня потрясает от мысли, а что, если я нахожусь в психиатрическом отделении?

Я зажмуриваю глаза. Неужели Леа отправила меня сюда?

Она могла.

После произошедшего в доме Матери…

Чувство стыда узлом стягивает живот. Я не могу поверить, что натворил такую херню. Каким идиотом я был, что повел ее в ту комнату? Глупо было полагать, что я могу создать в том доме какие-то счастливые воспоминания. Я даже не планировал трахать ее там. Не думал о своей руке, когда переплетал наши пальцы, принуждая ее крепко сжать мою руку.

Но когда мы кончили, и мысли в голове немного прояснились, я увидел кровь…

Это напомнило мне о Матери…

Вскоре, после того как я был доставлен туда, когда впервые все пошло не так, как должно… Когда она воспользовалась мной…

Закусив щеку изнутри, я опускаю голову. Я хотел бы потереть лицо руками, чтобы сознание немного прояснилось, чтобы эти мерзкие воспоминания покинули меня, но… да. Мои руки болят так, что просто не передать словами.

Когда я пытаюсь сосредоточиться на том, как сильно я поранил руки, сколько стекла оказалось под кожей, они начинают болеть еще сильнее. Из меня вырывается смешок, странный, ненормальный смешок; кажется, я разбил каждое зеркало в ванной комнате. И скорее всего не на шутку испугал Леа.

Стыд снова захватывает меня. Желудок скручивает.

Мой взгляд поднимаются к радионяне, но я отвожу его. В сознании возникает смазанное воспоминание — больше похожее на сон — Леа заходит в комнату с радионяней в руке. Она что, наблюдает за мной, заботится обо мне?

Я приподнимаю руки, чтобы оценить, как сильно они болят. Когда я сосредоточиваюсь на ощущениях, которые испытываю, то чувствую, что мне срочно нужно отлить. Обе руки жутко пульсируют от боли, но это все поправимо, я смогу справиться с этим. Приподняв бедра, я разворачиваюсь на заднице, свешивая ноги с кровати.

На стене передо мной, я замечаю картину. Голубой — это цвет любви. Я купил эту репродукцию год назад.

Осмотрев комнату еще раз, понимаю, что я дома. Кровать на которой лежу, огромных размеров и сделана из орехового дерева в викторианском стиле. Это подтверждает, что я нахожусь внизу, в комнате для гостей. Мое сердце начинает стучать быстрее. Я не помню, как очутился здесь.

Но что может быть хуже этого: если я в своем доме, значит Леа нет со мной.

Подняв правую руку, прикладываю ее к голове. Легкие болезненно сжимаются, когда делаю глубокие вздохи. Руки пульсируют нестерпимой болью, это притупляет боль от капельницы.

Пытаюсь подняться на ноги, но сразу же падаю на пол.

Я тяжело дышу. Пытаюсь успокоиться. Ванная в противоположной части комнаты, деревянная дверь находится за голубым стулом в паре шагов.

Сразу же начинаю думать о ванных комнатах, о зеркалах, о крови.

Пытаюсь подняться при помощи рук и удивляюсь, что не чувствую боли прямо сейчас, но я ненавижу это ощущение.

Потому что я люблю боль. Это заставляет чувствовать себя так, будто я имею некий контроль над ситуацией. Но в данный момент, я не имею никакого контроля, я полностью разбит, потерян. Стою в комнате для гостей, жажду увидеть Леа. Я так одинок и потерян.

Я сильнее стискиваю зубы и начинаю медленно двигаться к ванной. Но будь она здесь, что бы я ей сказал? Наверное, попытался бы признаться в некоторых вещах. Попытался бы сказать правду, но, скорее всего, напугал бы ее до чертиков. Но это хорошо, этого я и добиваюсь.

— Люк?

Ее голос звенит в тишине комнаты, и пронзает мое сердце, словно стрела. На секунду, я могу поклясться, оно перестало биться. Полностью обнаженный, я поворачиваюсь и, глядя на нее, пытаюсь сделать хотя бы вдох.

Леа стоит в дверном проеме. И самая первая вещь, которую я замечаю, она стоит в моей толстовке с надписью Университет Пейс, затем я смотрю на ее прекрасное лицо. Она такая родная. На душе становится теплее, кровь бежит быстрее по венам.

— Милая толстовка.

Я чертовски обожаю, как эта кофта смотрится на ее великолепной груди. Я оглядываю ее, и мне так нравятся рваные джинсы и желтые носочки.

Она перевезла вещи в мой дом.

Бл*дь.

Ее губки складываются буквой «о», которая превращается в робкую улыбочку.

— Надеюсь, ты не возражаешь, Хейли нравится, когда немного попрохладнее.

Жгучее чувство пронзает меня, сердце уходит в пятки. Леа встретила Хейли, значит, она знакома с Эхо. Моя одержимость на неприкосновенность личной жизни быстро рассеивается, я так хочу расспросить ее обо всем. Хочу умолять, чтобы она позвала ко мне Эхо.

Вместо этого, я пытаюсь успокоить рваное дыхание и спрятать чувства, которые бушуют во мне, грозя выйти из-под контроля.

Я улыбаюсь ей в ответ.

— Да, это так. Поэтому всегда держу толстовку в детской.

Она смотрит на меня с восхищением, голова немного склонена набок.

— Ты шоумен, Эдгар. Я удивлена.

Я пожимаю плечами, что причиняет боль рукам. Колени начинают дрожать.

Леа быстро подходит ко мне. Она оборачивает руку вокруг моего локтя, это выглядит так, будто ей нравится прикасаться ко мне.

— Ты выглядишь немного бледным. Я могу проводить тебя до ванной. Не бойся, я не останусь там.

Ни за что.

Это то, что я должен был ей ответить.

Мне не нужна ничья помощь. Я не беспомощный инвалид.

Но в данный момент… Я обнаруживаю, что прижимаюсь к ней и позволяю помогать мне.

Я должен чувствовать себя немного смущенным, потому что она сопровождает меня в ванную, заходя в нее, хотя говорила, что не будет. Я веду себя рядом с ней как ненормальный. Вспоминая, как в последний раз выкрикивал ее имя, и это не из-за того, что мой член был в ее киске. Просто потому что я нуждаюсь в ней. Черт, я такой возбужденный последние пару…

— Как долго я был без сознания? — спрашиваю я.

— Около двух дней. — Мои глаза расширяются, она прижимается головой к моему плечу. — Все это время ты спал. Хирург, который оперировал твою левую руку, сказал, что тебе нужны очень сильные обезболивающие лекарства. Так много мелких осколков… ну, это из-за того, что ты сделал.

Я опять смотрю на нее, пытаясь понять ее чувства ко мне. Она что, пытается заботиться обо мне? Зачем ей это нужно?

— Хочешь, чтобы я вышла? — интересуется она.

— Ээ, ну, наверное, да. — Но это ложь. Когда ее рука медленно скользит по моему предплечью, а затем опускается, я хочу схватить ее обратно и не отпускать. Я бы хотел, чтобы она держала меня — даже в этот момент. Она кивает и говорит:

— Хорошо, я буду ждать тебя снаружи.

Я сажусь на унитаз, поэтому мне не нужно тянуться вниз и пытаться как-то помочь себе помочиться.

Не глядя ни в одно зеркало, я ногой нажимаю на слив и медленно, не спеша, маленькими шажками направляюсь к двери. Я чертовски слаб.

Я тянусь к дверной ручке правой рукой и хочу ее повернуть, когда дверь открывается. Леа стоит там, на ее губах играет маленькая, понимающая улыбка, поэтому она предлагает мне руку.

— Может, я тебе и не нужна, может, ты не нуждаешься в моей помощи, но это помогает мне чувствовать себя полезной, — негромко говорит она, пока мы направляемся обратно к кровати.

Она оборачивает руку вокруг моего бицепса и предплечья, ее прикосновения почти обжигают мою кожу.

Подойдя к кровати, она пододвигает ногой маленькую пластиковую подставку, по форме похожую на маленький стул, со словами:

— Так, а сейчас забирайся на него, и я помогу тебе лечь обратно на кровать.

Я хмурюсь.

— Мы уже делали это?

Ее щечки мило краснеют.

— Да. Один раз, вчера. Но ты не помнишь этого.

— Ты так уверена, не так ли? — говорю я, раздраженно забираясь на подставку и садясь на край кровати. — Откуда тебе знать, что я не помню?

Ее розоватые щечки становятся красными.

— Просто догадываюсь.

Она подходит ближе, крепче берет за предплечье и второй рукой пытается уложить мои ноги на кровать. Мне совершенно не нужна ее помощь, но я не хочу говорить ей об этом. Я переношу часть веса на нее и откидываюсь на подушки. Она заботливо поправляет парочку под моей спиной, а я просто смотрю на нее, желая ее настолько сильно, что саднит в груди.

Мой член вздрагивает и начинает приподниматься под простыней. Я стискиваю руки в кулаки, размышляя над тем, чтобы подрочить, но движение в руках отдается острой болью.

Я перевожу взгляд на нее.

— Что с моими руками? И насколько все плохо? — скороговоркой говорю я.

Я вижу растерянность на ее лице. Леа нервно отводит глаза. Я ненавижу себя за то, что она переживает такое. Переживает из-за моего дерьма.

— Давай уже, просто скажи мне. Это просто чертовы руки. — Я усмехаюсь, хотя моя голова начинает неистово стучать от возрастающей головной боли.

Он прикусывает нижнюю губу зубками, я слегка меняю положение бедер, надеясь, что стояк хоть немного утихнет.

— В правой руке очень много осколков… стекла. Врачи даже использовали специальный аппарат, чтобы понять, как глубоко они застряли, затем хирург извлек их. Тебе наложили двадцать два шва в верхней части руки и на костяшках. — Она мягко вдыхает. — Ты сломал три из них и палец тоже, но с ними все будет в порядке.

Я присвистываю. Господи Иисусе.

— А с левой?

Я замечаю, что она чувствует себя не в своей тарелке. Может, просто расстроена? Леа заправляет выбившийся локон за ушко и смотрит мне в глаза.

— В ней также много фрагментов стекла. Одна костяшка полностью раздроблена. Туда поставили протез. — Она втягивает воздух в легкие. — Люк, в твоем запястье был большой кусок стекла. Доктор сказал оно… оно было затолкано под кожу. Очень глубоко. Это скорее всего произошло, когда я затаскивала тебя в машину. Оно повредило артерию, из-за этого было много крови, сильное кровотечение. — Ее лицо бледнеет, она облизывает сухие губы. — Оно… оно повредило сухожилия в твоей руке.

— Что ты имеешь в виду?

— Они не уверены, что рука полностью восстановиться… что сможет функционировать как раньше. — Она учащенно дышит. — Ты писатель, Люк? Пока ты был без сознания, кто-то звонил…

— Что? — я держу глаза крепко закрытыми.

— Они спросили, готов ли оригинал рукописи. Поэтому я спрашиваю, ты писатель?

Я выдыхаю.

— Я призрачный писатель.

— Это значит, что ты пишешь про призраков?

— Нет, — я слегка качаю головой. — Я помогаю людям писать их истории, книги, иногда пишу за знаменитых авторов. Когда у них нет времени. — Еще я пишу свои собственные книги — в основном детективы, но я не хочу ей этого говорить, пока не хочу.

Я внимательно рассматриваю ее лицо, ожидая, что она удивится, будет впечатлена, так чаще всего реагируют. Вместо этого, она напрягается.

— Ты пишешь вручную, используешь карандаш или ручку?

Я хмурюсь.

— Нет. Черт побери, нет. Это бы заняло вечность.

Слезы заполняют ее глаза и влажно поблескивают в уголках, я чувствую, как ужас сковывает внутренности.

— Твой большой палец, Люк… Твой большой и указательный палец. Там, где был осколок…

Я закрываю глаза и пытаюсь представить остаточный фрагмент стекла. И почему, черт возьми, я загнал его под кожу?

— Там, где был осколок, — пытается сказать Леа. — Они сказали, что ты можешь потерять двигательную активность этих двух пальцев.

Когда наконец открываю глаза, я вижу, что ее щеки влажные от слез. Из-за меня. Она плачет из-за меня. Я забрал ее девственность и пропал на годы. Я тот, кто лелеял ее, словно талисман, многие годы, чтобы заполнить пустоту внутри. Я тот, кто обращался с ней как с дешевой шлюхой, когда она нашла меня в клубе. Я заставлял причинять мне боль, чтобы трахать ее. Именно я — то чудовище, которое заставило ее испытать весь тот ужас в доме Матери.

— Я не заслуживаю твоих слез, Леа.

Она вытирает глаза.

— Почему ты так говоришь? — спрашивает она, осипшим от слез голосом.

И после этого вопроса, я с уверенностью могу сказать, что она знает абсолютно все.

Он заслуживает моих слез, но открыв рот, никакое заверение не выходит из него. Потому что какая-то часть меня сомневается относительно правдивости этого? А вообще, что я ожидала от истории Шелли?

Потому что я эгоистка и интересуюсь из любопытства.

Я достаточно хорошо знаю этого мужчину и понимаю, что если не буду интересоваться, то не получу ответов. А я не могу покинуть Неваду без ответов.

Мне нужно знать правду о том, кем была Шелли для Люка. Мне нужно услышать это от него.

Он садится на кровати, разминает плечи и слегка вздрагивает. Я очень сильно хочу помассировать его плечи, но сейчас не время и не место.

Он смотрит на меня так, будто знает, о чем я думаю. И, возможно, это так. Возможно, он помнит о том, как сказал «это его вина», что меня украли. Я не могу поверить, что это правда, но мне нужно знать.

Я стою, замерев, возле кровати, пока он смотрит на меня. Наконец, низким голосом он говорит:

— Я рассказал, так ведь?

— Рассказал, что? — шепчу я.

— Рассказал, что во всем этом виноват я, — он опускает взгляд на свои колени. Я наблюдаю, как он сутулит плечи и ниже наклоняет голову. Он трет потрескавшиеся губы друг о друга. И глубоко вздыхает. — Я виноват в том, что она украла тебя, Леа. И это все потому, что я знал тебя. Я знал тебя до всего этого кошмара.

В нескольких шагах от кровати, стоит стул в викторианском стиле. Никогда раньше я не сидела на нем, потому что обычно находилась возле него, на кровати. Но сейчас отодвигаю его. Я чувствую, что он внимательно наблюдает за мной, ждет, что я уйду, ожидает мою реакцию.

Я не могу показать свою реакцию. Потому что не знаю, что чувствую. Потому что не слышала его историю. И всё дело в том, что в глубине души я оптимист. Верю, что он каким-то образом объяснит все, даже если я и боюсь этого. И мои страхи просто ужасают.

Я наблюдаю, как он кладет перевязанные руки на колени и опускает темную голову. Мое сердце бешено и гулко стучит.

— Откуда ты знал меня? — шепчу я, садясь.

Такой простой вопрос. Но он не поднимает голову, чтобы ответить. И я рада. Секунды проносятся, и я рада, что он не смотрит на меня. Я не хочу видеть его глаз. Возможно, я не хочу ничего знать.

Подняв на меня взгляд, он выглядит таким бледным, усталым и… обремененным. У меня не дрогнет ни мускул, когда он глубоко вздыхает. Затем он двигает бедрами и попой, чтобы повернуться и оказаться лицо ко мне.

Он открывает рот, но проходит несколько секунд прежде, чем слова вылетают оттуда. Он выдыхает.

— Я знал твою тетю.

Кровь шумит в ушах, когда я медленно киваю.

— Тетю Шелли.

Он испуганно и неуверенно смотрит на меня. Отводит взгляд, но опять возвращает его ко мне.

— Ты знаешь эту историю, да?

Я быстро киваю.

— В газетах меня называли Л.

Я жду, что он продолжит, но он не делает этого. Он наклоняется вперед к коленям и поднимает руку к голове, я вижу, как поднимаются и опадают его плечи от тяжелого дыхания.

— Она была моим соцработником, — тихо говорит он. — Она усыновила меня, потому что мне… мне не могли найти дом.

Мое сердце буквально разрывается от его последних слов.

— Прежде чем она… — он сжимает губы. Его кадык дергается, когда он сглатывает и пытается взять себя в руки. — Однажды ночью, — он глубоко вдыхает. — Я… не знал. Я не знал, что он планировал, — шепчет он, уставившись на свои колени.

— Тебе не нужно рассказывать мне, — я наклоняюсь ближе к постели, желая прикоснуться к нему. Но он даже не смотрит на меня. Он крепко зажмуривает глаза, будто пытается стереть все это из памяти.

— Тебе не нужно рассказывать мне, — шепчу я.

Он качает головой и бормочет:

— Тебе нужно знать.

— Я помню.

— Ты помнишь, что это был я? — его слова острые как лезвие бритвы. Его лицо искажается от боли и страданий. — Это был я, Леа. Я убил Шелли. Ее убили из-за меня.

Я хочу сказать, что моя тетя была мертва, когда он зашел в ванную. Один из бандитов убил ее.

Хочу сказать хоть что-то, но он поворачивает плечи и двигает бедрами и через пару секунд, оказывается спиной ко мне. Его пресс дрожит, когда он ложится на бок без помощи рук. Спина выгибается, когда он скручивается калачиком.

Без слов.

Меня не удивляет, что ему нечего сказать о той ночи. Я была в средней школе, когда мы потеряли тетю Шелли. Мы жили в Боулдере, а тетя Шелли в Вегасе. Родители пытались оградить нас от деталей. Но преступление освещалось во всех новостях — как только что усыновленный ребенок навлек на нее смерть таким зверским образом. Несколько лет спустя, после возвращения из своего пленения, я искала детали о последних часах моей тети, когда впадала в депрессию.

История, рассказанная в Нью-Йорк Таймс, изобиловала деталями, и перерастала в историю о людях, у которых возникают проблемы с приемными детьми, которые долгое время содержались в детских домах. Я помню, как в тот момент думала, что тетя Шелли сделала громадную ошибку.

Теперь же, видя, как вздымается и опадает грудь Люка, и как его дыхание сбивается, мне хочется плакать.

— Я не знаю всего о том, что произошло, но я точно знаю, что ты не делал этого, Люк. Ты не знал. Я знаю, что ты не…

Он лежит на боку и не двигается, просто делает мелкие неуверенные вдохи, и я не могу держаться от него на расстоянии. Я забираюсь на кровать, пытаясь совместить моего милого Гензеля с малолетним преступником, которым он был год или два до всех тех событий.

Сейчас он не имеет ничего общего ни с тем, ни с другим.

Я устраиваюсь позади него так, чтобы он смог спрятать свое лицо от меня, если хочет уединения. Опустив руку на его теплую спину, начинаю нежно поглаживать как раненого, бездомного кота. Он вздрагивает от моего прикосновения и немного отодвигается.

— Пожалуйста… — выдыхает он.

— Позволь мне, — шепчу я.

Он наклоняет голову еще ниже и отодвигается от моей руки. Я перестаю поглаживать его, пока слезы наполняют мои глаза.

— Мне очень жаль, что это твоя история, — говорю я. — Я бы сделала что угодно, чтобы изменить это.

Его мышцы напрягаются.

— Это неправда, — шепчу я. — То, что ты сказал о своем шраме. Ты сказал, что устал.

— Я должен был сказать… — он задрожал. — Я убил свою мать.

Он садится без помощи рук, его глаза буквально прожигают мои, даже при том, что они такие же влажные и широко открыты.

— Ты выглядишь точно так же, как она, — шепчет он. — Всё в тебе. И я помнил тебя. Думаю, что говорил о тебе. Несколько лет спустя, Мать захотела узнать… Она захотела Гретель. Она сказала, что если я помогу ей… — он качает головой, его челюсть сжимается. — Но я не стал. Она сказала мне, что позволит тебе жить вместе со мной в комнате. Но я не думал… — он вновь качает головой. Его губы дрожат. — В ту ночь, когда она привезла тебя, я был… голоден. Я изнемогал и… я пытался отобрать тебя у нее, Леа. Я пытался, и не смог удержать тебя.

Слезы катятся по моему лицу.

— Если бы я знал, то никогда не рассказал бы ей о тебе, — выдыхает он.

— Во всем этом только ее вина, — говорю я. — Тебе было… больно.

Он отводит взгляд, затем опять встречается с моими глазами.

— Она приводила меня в свою комнату и укладывала на свою кровать и… ну… заботилась обо мне, — говорит он. — Она кормила меня и накачивала спиртным. Лежала возле меня. Мы были под кайфом от таблеток и она… иногда она трогала меня. Поначалу я не обращал внимания, — продолжает он. — Я не осознавал, что происходит, а когда осознавал, то не спорил. Но… всё стало хуже. Она любила… боль. Она причиняла мне боль то тут, то там… — он качает головой. — Это началось с моей руки, — он вновь встречается со мной взглядом, прежде чем смотрит на кровать. — Я не мог вытерпеть, когда к ней прикасались, а она… сжимала ее. Она сжимала ее и ну… сосала мой член. Я знал, что когда она причинит мне боль, я могу кончить. Боль… означала, что грядет удовольствие. Мы разговаривали в ванной. Она принимала ванну, а я пил. Затем она нашла Мальчика-с-пальчика и избавилась от меня. Она поместила меня в ту комнату. До того, как привезла тебя. Но она всегда… забирала меня. Она трахала меня в ванной. Он лежал в ее кровати. И затем, она возвращала меня в комнату. Она не хотела меня, — с его губ срывается грустный смешок. — Я тоже не хотел ее. Когда она пришла ко мне, рассказывая о Гретель… я упоминал о тебе до всего этого, и она нашла тебя. Я был… в отчаянии.

Я обнимаю ее руками. Притягиваю ее к себе.

— Боже, Леа, мне так чертовски жаль.

Я хватаюсь за нее, сглатывая свои рыдания. Мое тело начинает трястись.

Она гладит мою шею.

— Все хорошо. Хорошо. Люк, я могу спросить у тебя кое-что? — она немного отстраняется и смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— Все что хочешь, — я легонько целую ее в волосы.

— Что случилось после того, как Шелли умерла? Куда тебя отправили, Люк? Как ты попал в Дом Матери?

Мое горло сжимается. Она не знает эту часть? Если нет, то, как мне рассказать ей? Я не могу рассказать ей правду о ее собственной матери. Ее биологической. Поэтому я лгу:

— Я был несовершеннолетним преступником, — медленно говорю. — Я убежал, — я глажу ее плечико. — А потом… люди узнали.

— Что узнали?

— Что я плохой. Я прошел больше, чем через двенадцать приемных семей. Они поняли, что я плохой.

— Шелли так не думала. Она любила тебя.

— Я, черт возьми, знаю, что она любила меня, — мое горло сжимается сильнее. — Любила меня, — шепчу я, — и в этом была ее ошибка.

— Это не ошибка, — говорит Леа.

— Она, бл*дь, мертва.

— Ты не убивал ее.

— Я виноват, — бормочу я. Я встаю с кровати и указываю ей на дверь. — Тебе нужно уйти, Леа. Я не могу больше говорить об этом.

— Я не могу просто уйти! — ее плечи поднимаются и опадают так, будто она вот-вот расплачется. — Я беспокоюсь о тебе. Я люблю тебя. Люк.

— Я не могу с этим согласиться, — говорю я, пятясь от кровати. Я приподнимаю свои забинтованные руки. — Я не могу даже прикоснуться к тебе.

— Да, ты можешь. — Она вздергивает подбородок. — И сделаешь это. — Она вылетает из комнаты и громко хлопает за собой дверью.

Через дорогу есть детская площадка с велосипедными дорожками, а на другой стороне высокие изгороди. Эхо рассказывает мне об этом, пока я слоняюсь по кухне без дела и переживаю о Люке.

Покинув комнату Люка, я нашла Эхо в кабинете, когда он учил Лану делать что-то на ее iPhone. Лана пыталась поймать мой взгляд, но я отказывалась смотреть на нее.

Я опускаюсь на колени и обнимаю Эхо.

— Время для детской площадки, — говорю я. — Хочешь пойти?

— Да!

Его няня — Хейли, поворачивается ко мне, продолжая готовить обед в школу.

— Вы не возражаете?

— Нет. Нет, мэм, — она улыбается, в ее голосе слышится южный акцент.

Я протягиваю Лане радионяню, когда Эхо бежит за водой и ботинками.

— У него все в порядке, но если тебе так спокойнее. — Она берет ее, посылая мне насмешливый взгляд, от которого я уклоняюсь.

Следующие два часа, мы с Эхо проводим в соседнем парке, и я узнаю, что сначала Люк его патронировал.

По всей вероятности, Люк принимал участие в какой-то волонтерской программе, по работе с детьми из гетто, которые были подвержены риску оказаться под влиянием «плохих факторов». Мать Эхо была наркоманкой, а когда они оказались на улице, Люк вмешался и предложил забрать Эхо на время.

— Он любит меня, — говорит Эхо с верхушки горки. — Поэтому он усыновил меня.

Вернувшись в дом, Лана протягивает мне радионяню.

— Спит, — говорит она. — Я не думаю, что нужна ему здесь. Я буду на связи с местными врачами, с которыми он должен встретиться. Особенно с хорошим психотерапевтом. — Она протягивает мне лист бумаги. — Не возражаешь, если я уеду сегодня вечером, Леа?

— Нет. Конечно, нет. Лана… — я обнимаю ее. — Спасибо тебе большое.

— Все для тебя, моя безумно влюбленная сестричка. — Она дарит мне забавную улыбку и гладит по щеке. — Будь осторожна с этим, хорошо? — она стучит по моей груди, как бы говоря: Будь осторожна со своим сердцем.

Я медленно киваю.

— Буду.

До наступления полуночи, Лана уезжает на арендованном автомобиле, направляясь в гостиницу недалеко от аэропорта, где ее ждет новоиспеченный муж.

Я знаю, что должна сделать то же самое, но когда она уезжает, я знаю, этого не произойдет. Не чувствую, что уже закончила здесь. Я не думаю, что могу уехать, и не имеет значения, что я устала слоняться по кухне и вести бессодержательный разговор с Хейли.

Я не захожу в его комнату, пока Хейли и Эхо не отправляются спать. Поднявшись на второй этаж в предоставленную мне комнату, я на цыпочках спускаюсь вниз по лестнице. Его дверь не заперта, и я рассматриваю это как приглашение.

Я обнаруживаю его спящим, опираясь на спинку кровати, его перебинтованные руки лежат перед ним. Я проскальзываю под покрывало рядом с ним, прослеживая твердые очертания его тела своими голодными пальцами.

Его веки трепещут. Он стонет и приподнимает бедра.

Засунув руку под одеяло, я начинаю поглаживать его. Он просыпается, когда я глажу его, веки трепещут, рот напряженно подергивается, руки парят в воздухе, не в состоянии взять то, в чем он нуждается.

Он твердеет и стонет, наклоняется и кусает меня за горло, по напряженной челюсти, я могу сказать, что он раздражен.

Он не может высвободить свой член из моей руки, я поглаживаю его, и от удовольствия он закрывает глаза, но в то же время резко приказывает:

— Отпусти меня и прижми свою задницу к моему лицу, — говорит он. — Я хочу облизать эту киску и задницу, прежде чем ты объездишь мой член.

Погладив его в последний раз, я спускаю свои пижамные штаны. Я осторожно прижимаю его плечи к подушке и забираюсь на него, где его рот разрушает меня до тех пор, пока я не кричу так громко, что боюсь, что Эхо услышит через стену.

Тщательно вылизав, он убирает язык от моей пульсирующей плоти, и жар возбуждения начинает стекать по моим бедрам.

— Отвернись от меня, — говорит он. — И оседлай мой член.

Сорвав с него покрывало, его член стоит «по стойке смирно», указывая в потолок. Когда я насаживаюсь на него, мы оба стонем. Я несколько раз качаю бедрами, и он вздрагивает.

— Это мое, — шепчу я.

Он стонет мое имя.

— Никаких обещаний.

— Я не прошу обещаний, — шиплю я, пытаясь найти нужный ритм и заставить его задыхаться. — Я ничего не прошу, кроме удовольствия.

Это ложь.

Я хочу от него всего. Его толстый, твердый член, наполняющий меня, подпрыгивающие яйца подо мной, когда я объезжаю его. Я хочу тепло, которое мы порождаем, проходящее через меня как наркотик.

Заметив, что он не кончает, несмотря на то, какой твердый во мне, я разворачиваюсь. Снова прижимаю его к подушкам и сосу его горло до синяков. Он стонет и шипит, толкается бедрами подо мной, и начинает хватать меня, игнорируя пораненные руки.

Его губы и язык танцуют с моими, пока он не отстраняется.

— Укуси меня, — резко говорит он.

— Что? — я издаю стон.

— Укуси меня… за шею.

Я не спрашиваю зачем. Я знаю, что ему нужно, чтобы это было жестко. Объезжая член, я глажу его щеки и кусаю за шею, на месте укуса появляется немного крови.

Он взрывается внутри меня и безвольно падает назад, закрыв глаза и приоткрыв рот.

Когда в тишине комнаты он обнимает меня и притягивает к себе, я думаю, что победила.

Он целует меня в лоб. Его поцелуй нежный и теплый.

— Мне нужно время подумать. Может быть, много времени.

Мои глаза наполняются слезами. В любом случае я сплю рядом с ним. Около четырех утра я целую его в щеку и ухожу.

Три недели спустя.

Я вытаскиваю фотографию Кингсли из бумажника и передаю Леа. Она выглядит как я. Только намного лучше. Возможно, только я так думаю, но клянусь Богом, я не вижу в ней ничего от Матери. Ни капельки.

— Детали о рождении Кингсли и ее жизни в Доме были скрыты, чтобы защитить ее. Недавно родители рассказали ей о ее биологических родителях и о том, как она оказалась у них — у мужчины и женщины, которые вырастили ее. Даже не вдаваясь в детали, эта информация тяжело ей далась, — замечаю я. — Целый месяц она не хотела меня видеть, — я замолкаю и сглатываю, глаза жгут появившееся слезы.

— Я думаю, ей было сложно все понять… эх, — я выдыхаю через нос и смотрю в окно. — Тяжело было понять, как это мог быть я… как я попался в такую ловушку. Я все-таки мужчина, — я стискиваю челюсть.

Меня это тоже беспокоило. Я чувствовал себя гребаной девкой. Марк, чувак к которому Лана заставила меня ходить на сеансы, пытается сделать так, чтобы я чувствовал себя иначе. Пока без изменений.

— Она просила меня заехать на днях, поэтому вчера я купил пончики, — говорю я Леа. Все что угодно, лишь бы убрать это молчание, повисшее между нами. Кто знает, что еще я мог выдать, если бы еще помолчал.

Ее мягкие пальчики прикасаются к моей руке, и я вздрагиваю. Я смотрю в ее глаза, наполненные сочувствием. Глаза друга? Я знаю, что она беспокоится обо мне. Я тоже беспокоюсь о ней. Но что теперь она обо мне думает, после того как все узнала?

Она улыбается.

— Ты хочешь пойти? Я с удовольствием пойду с тобой.

Я пожимаю плечами. Они устали и болят от напряжения.

Мне хочется отказать Леа. Я не хочу сбивать Кингсли с толку. Раньше она хотела познакомить меня с одной из мам ее друзей. До того, как она узнала обо мне. Пару месяцев назад, потом я не приезжал целый месяц. А в прошлом месяце она обняла меня, но не говорила так много как обычно. Я не знал, чего ожидать от сегодняшней встречи, и дело в том, что это разрывало меня на части три с половиной недели.

— Я могу не идти, — отвечает Леа, на мое странное поведение. — Если ты не хочешь, я могу побродить здесь. Встретимся у машины? — предлагает она.

Я отвечаю прежде, чем мой разум принимает решение. С Леа всегда так. Кажется, я не могу изменить этого.

— Я хочу представить тебя ей. Если ты уверена, что хочешь этого.

Она улыбается.

— Я уверена. Просто не могу поверить, что у тебя есть дочь. В смысле, я знаю, что ты отец, но двоих детей? Ты молодец, — она сжимает мою руку и выбирается из машины. Мы встречаемся перед капотом, и она уверенно берет меня за руку.

По дороге, я рассказываю ей о Кингсли. Как она живет, как играет в футбол и играет на виолончели.

— Надеюсь, она не будет против, что я пришла вместе с тобой, — говорит Леа, когда мы подходим к тротуару.

— Нет. Она не такая.

Рука Леа напрягается, когда мы подходим к дому и поднимаемся на крыльцо. Немного поколебавшись, я стучу.

Через пару секунд Кингсли, с лучезарной улыбкой, приветствует нас.

— Люк, — ее взгляд перемещается от меня к Леа, и улыбка становится шире. — О боже мой, ты привел девушку. — Она находит это забавным, взмахивает ресничками и ведет себя так… по-девчачьи, когда сосредотачивает внимание на Леа. — Ты его девушка, как я понимаю.

— Я — та, кто помогает ему вести правильный образ жизни, — спокойно говорит Леа.

Кингсли обнимает меня за талию.

— Люк, тебе точно нужна девушка. Он рассказал тебе, как забирался на гору? Он упал перед прошлой нашей встречей. Люк, твоим рукам намного лучше!

Рука Леа остается в моей, большим пальцем она выводит круги, пока Кингсли заговаривает нам уши. Этот визит так и проходит.

Кингсли затаскивает нас в свою комнату и начинает спрашивать мнения Леа по поводу ее платьев на выпускной. Я сижу на кровати и пытаюсь сделать то, что Марк мне сказал. Пытаюсь думать о том, что чувствую. Я не очень хорошо справляюсь с этим. Слушая, как они говорят, я должен чувствовать себя счастливым. Но я не чувствую этого. Почему?

Я, мать вашу, не знаю.

Когда я встаю, ответ приходит ко мне: В следующий раз, когда я приеду — я буду один. Мое горло сжимается, и я понимаю, как сильно мне будет не хватать Леа.

Черт.

Я разворачиваюсь и провожу рукой по плакату с группой One Direction, пытаясь взять себя в руки. Боже. Мне нужно купить себе трусики и лифчик. За исключением того, что, ну черт, это сексисткое высказывание, да? Женщина сильнее мужчины. Я верю в это.

Я думаю о том, как Леа неотступно следовала за мной. Пришла в маске. А когда я чертовски облажался, пришла и всю ночь заботилась о моей пьяной роже.

Когда мы спускаемся вниз, Леа и Кин идут впереди меня, разговаривая о Гейбе, неком придурке, который хочет отвести мою девочку на школьный бал. Мы встречаемся на кухне с Робом и Мелиссой. Стол накрыт, а на губах сияют странные улыбки.

Я выгибаю бровь, смотря на Мелиссу, и следующий час проходит спокойно. Мы попиваем пиво на заднем дворе, младшая сестра Кин, Блисс, приходит домой, и они веселятся, пока мы — «старички», сидим и разговариваем о том, как в этом году не по сезону, холодно.

Поездка обратно в отель тихая, и, кажется, занимает больше времени, чем обычно. Моя рука буквально горит в руке Леа, пока она держит ее на своих коленях. Принимаю это за знак. Я не могу посмотреть на нее, поскольку еду за рулем по автомагистрали между штатами. Воздух становится плотнее, застревая в горле.

Леа как будто тоже ощущает это. Я слышу, как она несколько раз сглатывает. Слышу, как шуршит ее одежда, когда она ерзает на пассажирском сиденье. Это последний раз? После того как мы разойдемся в отеле, я увижу ее снова?

Я пытаюсь сфокусироваться на дороге. Последние несколько миль пролетают моментально, я удивляюсь, когда GPS говорит мне завернуть на парковку отеля. Припарковавшись, по мне проносится болезненный, жалящий жар. Я заставляю себя повернуть голову и посмотреть на Леа.

Ее взгляд прикован к машине, припаркованной перед нами. Она тоже не может посмотреть мне в глаза.

— Спасибо, что поехала со мной, — произношу я.

Я вспоминаю, как практически вынудил ее поехать со мной. Это так чертовски неловко.

— Я надеюсь, ты неплохо провела время.

— Ты шутишь? — почти пищит она. — Нет, конечно, — она поворачивается ко мне и улыбается — Я просто отлично провела время. — Но ее взгляд такой встревоженный.

— Не переживай из-за своей мамы, хорошо? Я не просил ее об этом. Она не знала. Мать хвасталась тем, как фальшивым резюме заполучает детей. Это так отстойно, да, но все это просто… судьба или подобная чепуха.

Глаза Леа расширяются. Ее рот вытягивается в небольшую буковку «о».

— Не говори так.

— Почему?

Ее брови хмурятся, и она скептически сморит на меня. Взгляд становится разочарованным.

— Ты не помнишь…?

Я хмурюсь.

— Нет. А должен?

Пожав плечами, она смотрит в окно, а затем возвращает свои голубые глаза к моим.

— Однажды ты сказал, что все хорошее предписано судьбой, а плохое — стечение обстоятельств. Мне невыносимо слышать, что ты думаешь о доме Матери, как о предписанном судьбой. Этого не было в твоей судьбе, — ее глаза блестят, а мой желудок скручивается в узел.

— Откуда ты знаешь, — охрипшим голосом, спрашиваю я, — Что я вижу это как плохое?

Она приподнимает брови:

— А разве нет?

— Я думаю только что ответил на это, — говорю я.

— Что ты имеешь в виду?

Я сижу спокойно, пока мое сердце бешено колотится, легкие напряжены, и я говорю себе заткнуться. Проглотив слова, которые хочу сказать, я выбираюсь из машины. Я знаю, что должен сделать — должен остановиться и повернуться. Сказать ей: «Да, когда позже я думал об этом, то попадание в Дом Матери, я начал рассматривать как часть моей судьбы». Если эта судьба вообще есть. Я должен сказать, что моей судьбой, было пройти через ад в доме безумной женщины, потому что взамен я получил Кин. И на этом я должен закончить.

Я могу солгать ей. От этого ей было бы спокойней. Я могу поспорить, если бы меня не было в ее жизни, ей было бы лучше. Поэтому я должен сделать это. Должен сделать все что потребуется, чтобы отослать ее подальше от себя.

Вместо этого, я быстро пересекаю холл, Леа идет за мной по пятам. Я уже на пятом этаже, но не иду к лифту. Я не могу. Мне нужно двигаться, продолжать действовать. Если я остановлюсь…

«Просто двигайся, Лукас».

Я слышу ее тяжелое дыхание, когда она пытается поймать меня на пролете лестницы.

И затем она делает это.

Она хватает меня за локоть, и я замираю на месте.

— Люк, что ты делаешь? — спрашивает она, обходя меня, чтобы посмотреть в глаза. — В чем дело? — в ее голубых глазах печаль. — Я что-то не то сказала? — она тяжело дышит, потому что бежала за мной.

Я смотрю в эти огромные глаза, наверное, целую вечность. В глаза Леа, которые я так хорошо знаю. Я легко узнаю в них смятение, боль, наслаждение, любовь.

Это Леа. Прямо сейчас она здесь, со мной. И она не моя. Я, бл*дь, знаю, что это так. Ей не нужно быть моей.

Вероятно, что это последний раз. И поэтому, я позволяю себе сделать глупость.

Я беру ее голову в свои раненые руки и приподнимаю ее рот к моему, затем безумно целую ее. Я целую ее так, будто пытаюсь при помощи наших ртов соединить наши души. Я целую ее, будто умираю, а она — моя жизнь.

— Нет, — говорю я между поцелуями. — Ты… ничего… не говорила. Это… просто… вот такой вот… я.

Она ахает или, возможно, громко вздыхает.

— Люк.

— Леа.

Мы соскальзываем на бетонный пол в пролете между этажами. Я скидываю с нее туфли, снимаю штаны и ее сексуальные трусики. Подсовываю одну руку под ее бедра, чтобы ей не было слишком холодно на бетонном полу, и опускаю голову между ее бедрами. Она ахает, еще до того, как я прикасаюсь к ней. Этот звук делает меня чертовски твердым, я начинаю вылизывать ее киску, как будто это наркотик.

— Это судьба, — выдыхаю я возле ее припухшей плоти, — Потому что там я нашел тебя, — я проскальзываю пальцем внутрь и продолжаю вылизывать ее. — Ты — моя судьба.

— О, боже! — она трется о мое лицо. Хватает меня за голову и опускает ниже так, чтобы я потирал ее клитор языком. Я ласкаю ее кончиком языка, вынуждая кричать. — О, Господи, Люк!

— Вот так, Леа.

Пальцами и ртом я свожу мою Леа с ума.

Я держу ее, пока она дрожит и мяукает, затем беру на руки и проношу еще три пролета вверх. Ее глаза закрыты, и она, кажется, не помнит, что раздета, поэтому я останавливаюсь перед входом в коридор, снимаю рубашку и укрываю ее.

Моя комната находится недалеко от лестницы, но достаточно далеко, чтобы я смог подумать: чтобы осознать, что сделал, и решить, что мне абсолютно плевать. Я смотрю на нее, и она улыбается мне.

— Счастлива? — спрашиваю я.

Ее улыбка шире, чем у Чеширского кота.

Быстро открываю дверь картой, и мы оказываемся в моем люксе. Леа оборачивает ручки вокруг моей шеи и прикусывает зубами бицепс.

Мой член дергается в штанах. Голова гудит. Я целую ее и укладываю на кровать, затем поворачиваюсь и подхожу к столу с кофеваркой и меню для обслуживания номеров. Я хочу дать ей пару секунд, чтобы остыть. Просто убедиться, что она на самом деле хочет этого.

Мне глубоко плевать если я сделаю то, что потом будет преследовать меня, но я хочу, чтобы она убедилась в своих действиях…

Стиснув зубы, я поглаживаю свой член и наслаждаюсь вкусом киски Леа на моем языке, когда она оборачивает свои руки вокруг меня.

— Что ты делаешь, глупенький? — она хватает меня за бедра и ведет к кровати, толкает в грудь, чтобы я лег на спину. Я лежу без рубашки, в штанах и обуви. Мой член напряженный и твердый возле молнии штанов.

— Ох, нет, — воркует она, наклоняясь ко мне. — Кажется, у кого-то проблемка. Нужна помощь?

Она поглаживает меня ладонью, проводя пальчиками по всей длине.

— Леа…

— Если б я только могла сделать что-нибудь. Возможно, если я сниму твои штаны…

Она наклоняется и целует головку. Через штаны, она обдувает меня теплым дыханием, и я чувствую, как напрягаются мои яйца.

— Бл*дь, — я хватаю ее за плечи.

— Ммммм, — сквозь ткань, она берет меня в ладонь и поглаживает губами, поддразнивая зубами.

Я толкаюсь бедрами к ее лицу и сжимаю руки в кулаки.

— Давай-ка избавимся от этих штанов.

Расстегнув брюки, она высвобождает мой чрезвычайно твердый член. Он вырывается как стартующая ракета, и она оказывается у меня на коленях. Мои ступни свисают с кровати, бедра находятся на самом краю матраса, а Леа седлает мои бедра. Она цепляется за мое бедро, чтобы восстановить равновесие. Затем берет мой член в рот, проталкивая глубоко в шелковистое горло.

— Леа, — я запускаю руку в ее волосы и сосредоточиваюсь на том, чтобы не кончить.

Она сосет жестче, вбирая в себя дюйм за дюймом.

— Леа…

Пальцы на ногах подгибаются.

Пальчиками она щекочет мошонку. Я чувствую, как головка ударяется обо что-то теплое и мягкое — заднюю стенку ее горла. Ее язык выводит круги у основания моего члена.

Пытаясь одарить ее нежностью, я поглаживаю ее по голове, но это быстро проходит. Ее рот ласкает меня так чертовски приятно, что я сгребаю ее волосы в кулак.

Она заглатывает меня глубоко. Я резко открываю глаза и замечаю, что выражение ее лица расслабленное, она сосредоточена на моем удовольствии. Она находит свой темп, двигаясь быстрее и быстрее, вбирая меня глубже, чем любая другая женщина. Это просто потрясающе. Осознание, что я внутри ее рта…

— О, бл*дь! ЛЕА! Ох… я так чертовски близко!

Она обводит языком, всасывая поглубже, и ласкает мои яйца в теплой ладошке.

— Ох, черт, Леа.

Боже.

Я начинаю толкаться в ее рот. Это адски жестко, но я уже вышел из-под контроля, я так чертовски близко.

— Черт. Черт. Ох, черт.

Я выгибаю спину. Я так близко, что могу ощутить это. Зарывшись пальцами в ее волосы, я тяну за них и толкаюсь в заднюю стенку ее горла. Ее язык, щеки, рука…

— О, Леа.

— Прости, — я слышу это слово прежде, чем осознаю, что она вытащила мой член из своего рта. Я резко открываю глаза. Мое сердце бешено колотится. Что не так?

Я не успеваю ни о чем подумать, поскольку через полсекунды, она запрыгивает на мои колени, поднимает член рукой и опускается на него.

Ощущения крышесносные.

Я стону, чертыхаюсь и начинаю толкаться под ней, поднимаю бедра, проскальзывая поглубже в ее сладкую киску, как гребаное животное.

— Боже, эта адски волшебная киска… — стиснув руками ее бедра, я начинаю контролировать ее темп: быстрее, быстрее, еще быстрее… о, боже… — Леа… пожалуйста.

Я погружаюсь в нее так глубоко, как только могу, и взрываюсь. Дрожь сотрясает мое тело. Я выброшен в гребаную стратосферу. Где-то вдалеке, я чувствую ее тело — мягкое и изумительное — растягивается поверх моего. Нас заволакивает блаженный туман, и когда он понемногу рассеивается, чувствую, что всё еще нахожусь внутри нее.

Боже.

— Леа, — я просто обожаю произносить ее имя. И прикасаться к ней. Это божественно. Я глажу ее шелковистые волосы. Пальцами нахожу ее мягкие губки. — Этот рот, — бормочу я. — И эта киска, — моя рука ласкает местечко чуть пониже изгиба ее попы.

Она толкается бедрами ко мне, и я чувствую, что мой член внутри нее начинает твердеть. Это… чистое блаженство. Чертовски великолепно, твердеть в теплой, мягкой сладости ее киски.

Я беру ее сзади и спереди, затем трахаю ее лежа на боку так, чтобы я мог обернуть свои руки вокруг нее. Я вылизываю ее киску, как изголодавшийся мужчина, и Леа вновь сосет мой член. В этот раз, она следует моим желаниям и сосет так долго, что я почти отключаюсь, прежде чем кончаю в ее горло. Шире открыв рот, она сглатывает каждую каплю. Затем заползает на меня и скрывает мой член в щелке между бедер.

Я тяжело дышу, так же как она.

Свет, который просачивался сквозь занавески, давно исчез.

Я чувствую, как ее грудь прижимается к моей, и она обнимает меня. Она кладет щеку на мою грудь. Я оборачиваю одну ногу вокруг ее ноги, глажу теплую спинку и зарываюсь пальцами в волосы.

— Спасибо, — шепчу я.

Подняв голову, она сонно улыбается. Леа выглядит самоуверенной, взбудораженной.

— Итак, что по поводу всего этого? — спрашивает она.

— Малышка, ты, черт возьми, королева.

Ее улыбка становится шире.

— Спасибо. Ты мой король, — она наклоняется и целует мой подбородок. На душе становится теплее.

— Твоя киска волшебная, — я поглаживаю нежную кожу ее шеи. — Да и вся ты.

— Ты кончил пять раз, — в ее глазах пляшут искорки.

— Я могу одолеть и шестой раунд, — широко улыбаюсь я. Рот странный и напряженный, но я не могу удержаться от этой улыбки.

— Ты кончил, — говорит она.

Я ласкаю ее грудь и твердею, наблюдая, как она подпрыгивает.

— Да, черт побери, я кончил.

Вытянув руки, она оборачивает их вокруг моей шеи, наклоняется ближе и проводит своими губками по моей щеке. Прослеживает линию за моим ухом и целует в подбородок. Ее прикосновения такие нежные, глаза такие добрые, дыхание застревает в горле.

— Люк… ты кончил, и тебе не потребовалось, чтобы я причиняла тебе боль.

Мое сердце ускоряется, сбиваясь с уверенного ритма. В голове проносятся тысяча мыслей. Бл*дь, это правда. Я на самом деле кончил.

Я правда сделал это.

В груди становится тесно, когда осознание этого просачивается в меня.

— Это случилось не один раз. Ты кончал всю ночь. — Она немного отстраняется, будто ощущает, что я теряю над собой контроль, и хочет дать мне пространство.

— Я знаю, — выдыхаю я.

Я приподнимаюсь на локтях. Она слезает с меня и садится рядом на колени. От ее настороженного взгляда сжимается горло, поэтому я встаю с постели и подхожу к окну.

Я не отодвигаю занавески, просто стою, сжимая и разжимая руки, чувствуя непрекращающуюся боль в сломанных костяшках и зашитой коже.

Как это произошло?

Почему я привел ее в номер?

Боль разрастается в груди. Так много всего и сразу, я начинаю дрожать.

— Люк? — она легонько гладит пальчиками мою спину. — В чем дело?

Ответ проникает в меня: она уезжает. Завтра утром Леа уезжает. Я никогда больше не почувствую, как ее пальчики гладят меня.

Я думал, что смогу справиться с этим. Думал, возможно… я не знаю. О чем я думал? Страх одолевает меня. Я не могу двигаться. Не могу дышать.

Она оборачивает руки вокруг меня, и я пытаюсь вырваться. Качая головой, я поворачиваюсь к ней.

— Не надо.

Ее глаза расширяются.

— Почему не надо? — она делает шаг назад. — Люк… пожалуйста.

— Просто уходи, — с трудом говорю я. — Уходи, Леа. — Я хватаю ее за плечи и слегка подталкиваю к двери.

Она уворачивается и хватает меня за руку.

— Не делай этого со мной. Нет. Не сейчас. Не неси чушь, я не верю тебе. Ты просто напуган.

Моя грудь буквально разрывается на части. Я прижимаю к ней руку.

— Напуган чем? — выплевываю я.

— Я не знаю. Я бы хотела знать. Почему ты просто не поговоришь со мной? — она вытягивает руки перед собой. — Я думаю, что заслуживаю, по крайней мере, каких-то объяснений.

Мое лицо горит. Комната начинает вращаться перед глазами.

— Давай, Люк, — она кажется взбешенной. — Если ты можешь отправить меня прочь после произошедшего сегодня, тогда расскажи-ка мне почему, а?

Я сглатываю. Разжимая руки, я говорю сквозь стиснутую челюсть.

— Я не могу. — Мои слова звучат ненормально. Незнакомо.

Она делает шаг вперед и спрашивает:

— Почему нет?

— Ты уезжаешь, — шепчу я.

— Нет. Если ты просто поговоришь со мной, я не уеду, — она делает два шага, которые разделяют нас. Неуверенно поднимает руку, вытягивает ее и прикасается к моей груди. — Люк… просто поговори со мной. Что бы там не происходило, я смогу справится с этим.

В ее взгляде вспыхивает неуверенность, но она быстро прячет ее и поглаживает мою обнаженную грудь.

Мои глаза жгут слезы.

— Ты уезжаешь.

Она качает головой.

— Я не уезжаю.

Я беру ее за руку. Сглатываю и пытаюсь вновь:

— Завтра, — шиплю я. — Ты уезжаешь.

— Ох, поняла, — ее голос становится тише. В глазах та же доброта. Она берет меня за руки и тянет к кровати, приподнимая покрывала.

Я не могу лечь, поэтому просто сажусь. Леа оборачивается вокруг меня, и я опускаю голову, потому что из глаз начинают течь слезы.

Я чувствую ее печаль. Может, вину. Или жалость.

— Черт.

Ее руки щекочут мою спину и плечи.

— Лукас… могу я кое-что тебе сказать? Кое-какую правду? Которая, я думаю, тебе может и не понравится?

— Говори все, что угодно, — шепчу я.

Она кладет свою голову между моим плечом и шеей. Губы двигаются возле моей коже, посылая по ней мурашки.

— Я хочу тебя.

В груди становится тесно. Я пытаюсь втянуть в легкие воздух.

— Я хочу тебя, — говорит она. Хватает мой подбородок и поворачивает к себе мое лицо. — Люк, я хочу тебя. Я всегда хотела тебя.

Горло сжимается. Я не хочу на нее смотреть, но не могу остановиться. Мои глаза внимательно рассматривают ее лицо.

— Но… почему?

Она проводит вниз по моим рукам. Переплетает наши пальцы и смотрит мне в глаза.

— Потому что, я люблю тебя.

— Ты не можешь, — она поглаживает мои ладони мягкими пальчиками и смотрит на меня. Ожидая, когда я продолжу. — Ничего не получится, потому что я ненормальный, Леа. Я не… цельный, — я сжимаю ее руки. — Даже мои руки… Они…

— Твои. Они просто твои руки, Люк. Поэтому я люблю их, — она целует мою шею, слизывает соленые слезы. — Все, что у тебя есть — лишь половина, — шепчет она.

— Что?

— Ты — только половина, — шепчет она, глядя мне в глаза. — Малыш, если ты сложишь нас вместе, все, что нам нужно — это половинки, чтобы получить одно целое.

Она проводит рукой вниз по моей груди, и я вновь твердею. Сердце бешено стучит, когда она берет меня в свою ладонь.

— Давай просто посмотрим… — говорит она, поглаживая меня вверх-вниз. — Давай посмотрим, как мы подходим друг другу. Если кусочки идеально совпадут, — говорит она, целуя меня в подбородок, — то ты сможешь увезти меня домой.

— Домой?

— Увезешь меня домой, — она целует меня в губы. Наши языки переплетаются. Ее губы дрожат. — Увези меня домой, — выдыхает она в мой рот. — Я с радостью вернусь туда с тобой.

Когда она забирается на меня, я думаю об этом. Что я могу предложить ей, моей сладкой Леа?

Я могу предложить половину. Возможно, я не должен пытаться. Но это ведь Леа. Я не могу отказать ей.

Я беру ее, еще четыре раза за ночь, и она права. Каждый раз я кончаю лишь от удовольствия, которое она дает мне.

На следующий день мы запрыгиваем в мою машину и направляемся домой.

P.S. Это последняя книга серии. Автор обещает 5-ю книгу. Но когда она будет, неизвестно. Следите за обновлениями в группе https://vk.com/bellaurora_pepperwinters