© Авторы, текст, 2015

© М. Артемьева, составление, 2015

© В. Гусаков, иллюстрация на обложке, 2015

© М. Артемьев, внутреннее оформление, 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2015

Все, что случится дальше, зависит от твоего выбора.

«Красную или синюю пилюлю, Нео?»

Пока ты думаешь, позволь напомнить тебе одну легенду. Ты, безусловно, знаешь ее начало.

Был свет, и была тьма.

Был день, и был вечер.

И создал Бог Землю и Человека.

А Человек создал Сеть…

И в большой Сети появились маленькие сети, и у каждого человека появился свой мир и своя Земля… И эти сети, миры и земли плодились и размножались сами по себе, и выходили из них демоны и боги, звери и чудовища, и не было им ни счету, ни предела.

Форумы, сайты, конференции, видеочаты, вирусы, файлы, программы — виртуальный мир цифры продолжает расти. Каждую наносекунду в нем появляется что-то новое и умирает что-то старое.

Создав Сеть, Человек перезагрузил существующий мир. Но способен ли он удержать контроль над своим созданием? Создателю мира это не удалось.

Создав Сеть и перезагрузив существующий мир, Человек сам стал другим.

Или — не стал? И чем все это может окончиться?

Как много вопросов.

А может, пока только один — читать или пройти мимо?

В этой книге собраны рассказы о зловещих тайнах Сети. Создали эту книгу молодые русскоязычные авторы, в большинстве своем уже знакомые читателям по сборникам «Самая страшная книга» (2014 и 2015 годов), «Темная сторона дороги», «Пазл», «Альфа-самка» и другим отечественным книгам и сборникам в жанре хоррор. Есть в сборнике и новые имена.

Эта книга способна напугать и шокировать, и тот, кто прочитает ее, почти наверняка уже не запустит компьютер, не вспомнив о ней и о том, какие истории в ней рассказаны.

Так что же…

«Красную или синюю пилюлю, Нео?»

Сеть ищет тебя.

Да? Нет?

Итак…

© Александр Подольский, 2015

Ульяна встретилась с ним взглядом, когда развешивала объявления в районе проспекта Вернадского. Он смотрел с черно-белой листовки на столбе и улыбался. Чуть ли не круглая голова, большие уши, большие глаза и очень большой рот — прямо как у замаскированного под бабушку волка из сказки. Темные волосы спускались до висков, оставляя проплешину на лбу, а брови-гусеницы соединялись в одну жирную, мохнатую полоску. Под фотороботом была надпись: «Вы видели этого человека?» Ульяна видела. За неделю он снился ей три раза.

Объявление не походило на обычный крик о помощи — этого человека никто не искал. Ни слова о пропаже, никаких личных данных, никаких контактных телефонов. Просто кто-то повесил на столб фоторобот с вопросом, отвечать на который было некуда и некому.

Ульяна сложила свои объявления в сумочку и поспешила на автобус. По пути до Новопеределкино, где она с двумя подругами снимала однушку, в голову лезли последние сны. Первый раз незнакомец появился в метро. Поезд ввинчивался в землю глубже и глубже, за окном сквозь туннельную ночь мелькали аварийные огни, а Ульяна рассматривала пассажиров. Все выглядели одинаково: пальто, сорочка, красный галстук и шляпа-котелок — вагон наполняли копии «Сына человеческого» Рене Магритта. Но если на картине бельгийского сюрреалиста лицо персонажа закрывало яблоко, то у здешних обитателей вместо него чернело пятно, будто клякса на тетрадном листе. Безликие не обращали на девушку внимания, пока один из них не поднялся с места и не сел напротив Ульяны. Он снял шляпу, темнота колыхнулась, и из пятна выросло лицо. Толстые губы растягивались в улыбке, а черные глаза напоминали акульи — такие же мертвые и жуткие. Незнакомец не делал ничего, только смотрел и улыбался, но проснулась Ульяна вся в поту. Через пару ночей он пришел вновь. На этот раз место действия сузилось до кабины лифта. Ульяна прижималась к стенке и чувствовала, как та движется, толкая ее вперед. Чувствовала, как под болезненным мерцанием лампы опускается потолок. А человек смотрел и улыбался. Когда Ульяна поняла, что проваливается в незнакомца и задыхается, сон выплюнул ее в реальность.

Квартира была пуста. Зимняя сессия отгремела, пришли каникулы, поэтому подружки укатили к родным, оставив Ульяну дорабатывать последнюю неделю перед отпуском и кормить общего любимца — котенка Тиму. Полосатый зверек размером с пару ладошек хозяйку сильно не терроризировал, но и скучать не давал.

Ульяна заварила чаю и угнездилась в кресле перед компьютером. Она была автором проекта «Пропавшие в Москве» и посвящала ему почти все свободное время. В столице чуть ли не каждый день кто-нибудь исчезал, не выходил на связь с родственниками, и Ульяна помогала донести информацию о «потеряшках» до максимально возможного числа людей. Она мониторила городские доски объявлений, районные форумы, сайты полиции, а потом поднимала шум на весь Интернет. «Пропавшие в Москве» за пару лет существования нажили группы-миллионники в популярных соцсетях и интерактивный портал, поэтому сарафанное радио и волна перепостов запускались сами собой — стоило только добавить новое объявление. Не забывала Ульяна и про реальный мир, распечатывая листовки и с помощью волонтеров расклеивая их по городу. Дохода эта работа не приносила, однако сотни благодарностей от родителей найденных детишек и воссоединенных семей стоили таких трудов.

Загрузив на сайт несколько объявлений, Ульяна нежилась в ванне. Она наслаждалась редким моментом, когда целая квартира осталась в ее распоряжении: не нужно никуда торопиться, думать о соседках или ждать своей очереди помыть голову. В приоткрытую дверь был виден коридор, по которому Тима гонял розовый носок. Из комнаты доносилось сладкоголосое пение Ланы Дель Рей. Не жизнь, а малина… если бы не вечерняя смена на работе. И если бы не сны.

В третьем сне незнакомец впервые чем-то занимался, но лучше бы он как обычно лыбился и смотрел. Ульяна приклеивала объявление к автобусной остановке, когда рядом возникла высокая фигура. Незнакомец прилепил листовку поверх других и показал на нее пальцем. Ульяна отступила на шаг, и остановка исчезла. Теперь перед ней растянулась бесконечная стена с чешуей в виде объявлений. Незнакомец обвел руками мозаику из лиц пропавших и еще раз ткнул в листовку. Палец упирался в фотографию полной рыжеволосой девушки с добрым, усеянным веснушками лицом. Ульяна узнала себя, но проснулась прежде, чем успела закричать.

После ванны она вернулась к компьютеру и набрала в поисковике: «снится один и тот же человек». По экрану побежали ссылки на форумы парапсихологов и эзотериков, на онлайн-сонники и магазин свитеров от Фредди Крюгера. Прокопавшись в сетевой шелухе с полчаса, Ульяна ввела тот же запрос в поиск по картинкам и вздрогнула. На многочисленных изображениях был он.

Его так и звали — Этот человек. История началась в 2006 году в Нью-Йорке. Известный психиатр предложил своей пациентке изобразить того, кто никак не выходил у нее из головы, потому что раз за разом являлся во снах. Во время другого сеанса рисунок попался на глаза старичку, который узнал человека и заявил, что в одном кошмаре тот гнался за ним по пустому супермаркету. Психиатр показал портрет Этого человека всем своим пациентам, а также разослал коллегам — в первую очередь тем, кто занимался повторяющимися снами. Результат оказался невероятным: десятки людей узнавали незнакомца из снов, и все клялись, что никогда не встречали его в реальной жизни. Вскоре эта информация утекла в Интернет, воплотившись в сайт http://www.thisman.org.

Ульяна перебирала портреты Этого человека на сайте, фотографии со всего мира с его физиономией на объявлениях (копиях того, что она видела на проспекте Вернадского), изучала теории — от «коллективного бессознательного» Юнга до явления людям Божьего лика, — читала описания чужих снов в гостевой книге. Кого-то Этот человек пугал, кому-то помогал выбраться из сна, а некоторые рассказывали о нем как о сексуальном партнере и даже убийце — историй хватало на любой вкус. И порой достаточно жутких.

Но, если препарировать интернет-легенды, у истоков каждой второй можно обнаружить компанию шутников или хитрых рекламодателей. Этот человек не стал исключением: самые любопытные и въедливые юзеры давно докопались до истины. Почему-то «известного нью-йоркского психиатра», как и его пациентов, нигде не называли по имени, так стоило ли верить в анонимусов? Домен thisman.org оказался собственностью итальянской маркетинговой компании, руководство которой неровно дышало к розыгрышам; а одновременно с запуском сайта кто-то разбросал ссылки на него по форумам любителей осознанных сновидений — вероятно, сами создатели. Все признаки качественной вирусной рекламы были налицо, только вот эту теорию вдребезги разбивал один факт: никто так и не понял, что и зачем рекламировали. Потихоньку сновидческая сказка рассеялась, сайт забросили, гостевая книга перестала обновляться, но к тому времени Этот человек превратился в узнаваемую крипипасту — страшилку, разносимую по миру сетевыми волнами. Лысоватый улыбчивый тип стал порождением фольклора цифрового века. Как бы там ни было, факты говорили одно: путешественника по чужим снам не существует, как и сотен столкнувшихся с ним людей.

* * *

— Девушка, передайте за проезд.

Ульяну прошибла дрожь от одной мысли, что придется до него дотронуться.

— Девушка, — настаивала тетка в очках на пол-лица, — ну передайте же, ну.

Водитель маршрутки ни разу не повернулся, но Ульяна не могла оторвать от него взгляд. В зеркале заднего вида отражались проплешина на лбу и сросшиеся брови.

— Совсем уже, — фыркнула тетка.

Она нехотя поднялась с места и насыпала мелочь водителю в руку. На секунду стала видна нижняя часть его лица. Человек улыбался.

Ульяна выскочила на следующей остановке. До бара, где она работала официанткой, предстояло шагать минут двадцать. Мысли занимал Этот человек. Прочитала на свою голову… Ульяна старалась не смотреть в лица прохожих, потому что боялась узнать в них его, как узнавала всю дорогу от Новопеределкино. Если история с сайта — выдумка, откуда сны? Самый очевидный ответ успокаивал: рисунок когда-то уже попадался Ульяне на глаза, да и сама история тоже. Тогда она не обратила на нее внимания и забыла в тот же миг, но подсознание все запомнило и теперь вытащило наружу. Снятся же ей люди и эпизоды из детства, значит, где-то эта информация хранится? Вот и вся чертовщина. Нужно перестать думать о круглой улыбающейся голове, и тогда она не будет мерещиться на каждом углу. Но проще сказать, чем сделать. Ходжа Насреддин велел не думать о белой обезьяне, и чем все в итоге кончилось?..

Посетителей было немного, поэтому смена проходила спокойно, без нервов. Время тянулось очень медленно. Пиво, кольца кальмаров, чесночные гренки и повтор вчерашнего футбольного матча. Все как всегда. Пока в бар не вошел высокий мужчина в пальто и шляпе-котелке. Ульяна отшатнулась от него, как от чумного, пропуская в глубину зала. Гость выбрал столик под приглушенным светом в самом углу.

— Ульян, двадцать третий на тебе, — сказала Катя.

Двадцать третий тонул в полутьме, но Ульяна была уверена: гость смотрит прямо на нее. Смотрит и улыбается.

— Ульян?

Она перевела взгляд на подругу.

— Кать, возьми его сама. Чего-то я не очень хорошо себя чувствую. Умоюсь пойду.

— Хорошо. — Катя кивнула, доставая из-под барной стойки меню. — Ты сегодня и впрямь чудная какая-то. Случилось чего?

— Да нет. Переутомилась, наверное.

— Знакомо. Выспись как следует, завтра же в ночную. А то вон бледная какая.

Катя упорхнула к клиенту, а Ульяна пошла в туалет. Холодная вода привела в чувство, взбодрила, но лишь на пару секунд. Когда Ульяна подняла голову к зеркалу, ей захотелось плакать. Ее лицо не было бледным, просто с него исчезли все веснушки.

Она сошла с ума, других объяснений нет. Скоро ее закроют в комнате с мягкими стенами и станут кормить манной кашей с ложечки. А Ульяна будет орать на санитаров и называть их Этими людьми…

— Ульян? — В дверь постучали. — Ты как? Может, врача вызвать?

— Не надо, Катюш, я выйду сейчас, просто отравилась чем-то.

Или кем-то.

Ульяна с трудом отодвинула защелку, руки не слушались. Привела себя в порядок и вернулась в зал. Двадцать третий столик пустовал, до конца смены — полтора часа. Можно было выдохнуть. Хотя бы на время.

Ульяна выставляла на поднос рюмки бехеровки и текилы, когда рядом возникла Катя.

— Кстати, тот дядя с двадцать третьего оказался с прибабахом, ты как чуяла, — проговорила она. — Молча тыкал пальцем в меню и пялился на меня так, будто я ему голая прислуживаю. Даже слюни пустил. Фу, мерзкий тип такой. Да еще и чаевых не оставил, жмот монобровный.

Пот с Ульяны катился рекой, голова кружилась. Что-то происходило. Что-то очень нехорошее.

Варианты с галлюцинациями или навязчивыми идеями отпадали, значит, сдаваться в психушку еще рано. Пока готовился очередной заказ, Ульяна не удержалась и влезла в Сеть через планшет. С сайта на сайт кочевала одна и та же информация об Этом человеке, одни и те же фотороботы, одни и те же комментарии. Но в конце концов нашлось и кое-что новое.

«Теперь мне не только мерещатся эти безобразные морды, теперь я сам, кажись, превращаюсь в Этого человека… ЫЫЫЫЫ. Придумавшие эту дичь мудаки, горите в аду!»

Блог назывался «Безумные записки с планеты Плюк», и все последние посты были посвящены Этому человеку. Иногда совсем коротенькие, иногда развернутые, но в правдивость каждого из них Ульяна верила безоговорочно.

«Начал лысеть со лба, как наш добрый друг с сайта http://www.thisman.org. Обхохочешься. Самочувствие все хуже, какая-то полнейшая жопа, скажу я вам. И да, меня еще никуда не упекли, и я настаиваю на том, что не употребляю никаких психотропных веществ. Хотя давно пора!»

Следующая запись была оставлена два дня назад.

«Сегодня опять снилась стена. Я видел, как она работает. Как работает Этот Говнюк. Он вешает на стену свой фоторобот и проходит сквозь нее. А когда возвращается — опля! — вместо фоторобота там висит новое лицо, новое объявление о пропавшем. Кажись, новым лицом был я…»

Дальше шли сегодняшние записи в форме обрывков, опубликованные с интервалами в час-два.

«Бухаю. Пошли все в жопу».

«он заходит в наши сны… прощупывает… забирает слабых… я слабый не могу ничего сделать телефон не работает и дверь как же болит… Похоже я подыхаю…»

«вы воообще их когда-нибудь рассматривали объявления эти? почему повлоина из них одинаоквые? почему разные люди лепят их по одному шалбону и кто их делает когда у пропавших нет родственников с друзьями?»

«гребаный сайт снего все началось эти шутошные обявления с ними он набрал силу и теперь лезет…»

«объявы питают его и его стену, когда ищут он чуствует он вылезает…»

«эта сука лезет не через стену ОН ЛЕЗЕТ ЧЕРЕЗ МЕНЯЙ!!!!»

Последний пост был загружен пятнадцать минут назад и уже собрал кучу комментариев. «Чувак, жги еще!», «Сатурну больше не наливать», «срочно скинь это в Мракопедию, реальная тема», «Завязывай, Серега. Уже не  смешно».

Ульяне тоже было не до смеха. Она с трудом дождалась конца смены, выпросила у администратора отгул на два дня и вышла во тьму зимней Москвы. Что делать? Чему верить? Что вообще с ней происходит? В глазах почернело, крупицы снегопада сложились в стену с тысячей лиц. Ульяна стала заваливаться набок, но ее подхватили чьи-то сильные руки.

Скорая приехала на удивление быстро. Осмотрели, что-то вкололи, ничего страшного не нашли и посоветовали полный покой. Как известно, все болячки от нервов, а уж в мегаполисе заработать стресс проще простого. Тут и самые здоровые в обморок падают. Про исчезнувшие веснушки Ульяна даже не заикнулась.

— Ну ты даешь, — говорила Катя, провожая ее до такси. — Десять метров от работы отошла — и здрасте приехали. Хорошо хоть мужчина тот тебя поймал, а то бы головой о тротуар грохнулась.

Ульяна чувствовала себя лучше, но при упоминании о мужчине по спине пополз холодок.

— А как он выглядел?

— Да я не рассматривала особо. В пальто черном, в шляпе такой.

Этот человек был везде. А вот ключей в кармане пуховика — не было.

Пока она ездила к хозяйке за дубликатом ключа, пока добиралась до дома, страх точил ее изнутри, пожирал нервные клетки. Коврик перед входной дверью оказался сдвинут. Его мог случайно задеть кто-то из соседей, но за один день Ульяна превратилась в настоящего параноика. В квартире было слишком тихо.

— Тима, мама пришла.

Ульяна зажгла свет в коридоре, скинула сапоги. Закрыла дверь на все замки и навесила цепочку. Сердце бахало в груди, дыхание сбивалось.

— Выходи, малышок.

Сейчас она жалела, что подруги далеко, что ей придется ночевать здесь одной. Хорошо хоть Тима никуда не делся. Сонный котенок выполз из комнаты и не спеша приковылял к хозяйке. Ульяна взяла на руки пушистый комочек, и тот сразу замурчал.

— Ну что, докладывай. К нам никто не приходил? — спросила она, почесывая котенка за ухом.

Тима зевнул в ответ и зажмурил глаза от удовольствия.

Музыка, включенный телевизор, свет по всей квартире — и стало уже не так страшно. Ульяна осмотрела каждый угол, но следов чужого присутствия не заметила. В домашней обстановке недавние мысли казались полным бредом. Одинаковые люди? Так зимой почти все одинаковые на вид. Лысина и густые брови — те еще «особые приметы». Веснушки? Наверняка какие-то проблемы с кожей. Ключи? Выпали из кармана, что немудрено, если вспомнить обморок. Сны? Да и черт с ними!

Она надавила кнопку питания компьютера, подхватила Тиму и отправилась на кухню. Там скормила котенку сосиску, приготовила себе салат и вернулась в комнату, чтобы досмотреть финальный сезон «Декстера». Как ни странно, в сериале не нашлось никого, кто напоминал бы Этого человека.

— Нервы, нервы, нервы… — прошептала Ульяна. — Все ведь можно объяснить, да, малышок?

Тима клевал носом, поэтому можно было решить, что он кивает.

— Напридумывала сама себе и мучаюсь.

Ульяна достала бутылку вина, сыр, который сестра привезла из Греции, вместе с Тимой укуталась в плед и впервые за день улыбнулась.

— Все фигня, кроме пчел.

Кошмарный морок рассеивался.

На следующее утро она заглянула к дерматологу. Сидя в очереди, зашла в блог «Безумных записок с планеты Плюк», где автор вовсю насмехался над комментаторами, принявшими его пьяный бред за чистую монету.

— Вот же дебил, — прошептала Ульяна, пряча планшет в сумочку. Попадись ей этот шутник, удавила бы собственными руками.

Из больницы она выскочила счастливая. Доктор уверил ее, что с веснушками такое случается, ничего необычного. Ульяна свернула к своему дому, миновала продуктовый магазин и замерла. Прямо перед ней стоял человек в пальто и котелке, вокруг него вихрями кружились снежинки. Он подошел вплотную и схватил Ульяну за руку.

— Дочка, миленькая, где тут остановка, подскажи, а? Совсем заплутал, старый пень.

Дедушка с гусарскими усами и козлиной бородкой виновато улыбнулся и пожал плечами. Ульяна протянула руку в направлении остановки, но старого прохода там не было. Сквозь снег проступали очертания бесконечной стены, на которой от укусов ветра дрожали сотни, тысячи листовок. Дедушка снова взял Ульяну за запястье:

— Плохо дело, дочка. Он не отпускает.

Ульяна проснулась в кресле у компьютера, электронные часы показывали три утра. На полу стояла пустая бутылка вина, на столе лежал греческий сыр, а в коленках сопел Тима. Декстер уплывал на своей лодке прямо в шторм. Все болело, жутко зудела кожа. Ульяна принялась чесать голову, и со лба полезли волосы. Целыми прядями они падали на ковер, оставались в руках рыжими пучками.

Точно в коматозном кошмаре, Ульяна закрыла окошко с сериалом, набрала в поисковике «Безумные записки с планеты Плюк» и загрузила страницу. Блог был вычищен под корень, теперь в нем значилась всего одна запись. Свежая. «Внимание! Пропал человек! Галямин Сергей Александрович 1987 г. р.» Красная рамка, фото в правом верхнем углу, куда звонить — внизу, жирным шрифтом… Стиль на самом деле был узнаваем, точно таких же объявлений из общего потока «Пропавших в Москве» насчитывалась едва ли не четверть.

Желудок скрутило, тошнота подобралась к горлу, и Ульяна еле успела добежать до туалета. Вместе с ужином в унитаз вывалился ее язык, скрывшись в мутной жиже, как речная змея. Ульяна грохнулась на пол и завыла, ощупывая пустой рот. А боль тем временем растекалась по всему телу.

Пальцы стали вытягиваться, горло будто резали изнутри — посреди шеи сквозь кожу надувался хрящ. Ульяна шла по коридору, опираясь на стены. Во входной двери заскрипел ключ, опустилась ручка. Через минуту на лестничной площадке послышался топот ног. Ульяна переборола страх и подошла к глазку. Снаружи никого не было. Она дернула ручку, но та не поддалась. Замок на прикосновения не реагировал. Никто не пытался вломиться в квартиру — наоборот. Ульяну здесь заперли.

Тазовые кости хрустнули, и Ульяна свалилась на пол. Ее тошнило, выворачивало наизнанку, текли слезы. Она ползла в комнату, оставляя на линолеуме липкую дорожку, словно гигантский слизень. Ульяна менялась.

Телефонная трубка ответила тишиной. Ульяна с помощью спинки дивана сумела подняться на ноги и подтолкнуть чужое тело к окну. Ручки оказались откручены, поэтому выдернулись из рамы. За стеклом снежное марево накрывало город, а в отражении виднелась лысоватая голова с большими ушами, большими глазами и очень большим ртом — прямо как у замаскированного под бабушку волка из сказки.

Ульяна сползла на ковер и забилась под компьютерный стол. Подобрала плед и накрылась им целиком, пытаясь внушить себе, что это всего лишь очередной кошмар. Все фигня, кроме пчел. Все фигня, кроме пчел. Все фигня, кроме…

* * *

Отодвинув кресло, из-под стола выбрался Этот человек. Снял с себя порванную женскую одежду, подошел к шкафу и надел заранее заготовленные вещи: брюки, сорочку, красный галстук. Пальто и шляпу-котелок он отложил на диван. В квартире оставалось еще одно дело.

Этот человек скопировал фотографию Ульяны из соцсети в графический редактор, добавил текста, информации и соорудил объявление. Загрузил на сайт «Пропавших в Москве» и выключил компьютер. Сел на диван, почесывая проснувшегося котенка за ухом. Во входной двери щелкнул запорный механизм.

Начинался новый день, и Этот человек улыбался.

© Ольга Денисова, 2015

— Если мы никому ее не пошлем, она опять придет сегодня ночью, — сосредоточенно сказал один из троих детей, теснившихся перед экраном монитора.

— Это не  она приходила сегодня, а Жульетта. Я точно видел, — возразил его младший брат.

— Ну и что. Хаска может вселиться в кого угодно, у них с Жулькой собачье братство.

Зашуршал струйный принтер, печатая картинку на фотобумаге; за спиной детей скрипнула дверь, и в щель заглянула маленькая лысая собачка с обаятельной мордашкой. От обаяния не осталось и следа, когда собачка приподняла верхнюю губу в оскале, — дети с визгом полезли на стулья, стараясь поскорей убрать ноги с пола. Но тут в дверях остановилась моложавая респектабельная дама.

— Так, Кирилл… Мне это надоело. Я сейчас выключу компьютер, если вы не прекратите смотреть эти гадости. И вообще пора собираться, папа хочет выехать засветло. — Она нагнулась за собачкой и погладила ее уши — Жуленька, тебя напугали? Не бойся, маленькая, мамочка тебя пожалеет…

Когда она ушла, так и не закрыв двери, из-за выступа в стене на секунду выглянул человек с водянистыми рыбьими глазами.

Ветер бил по крыше сторожки большой еловой веткой, стучался в стекло и выдувал остатки тепла сквозь каркасные стены. Дымов не хотел топить, да и поздно было, но по такой погоде к утру пол покрылся бы инеем.

Наконец-то кончились эти бесконечные новогодние праздники, наконец-то уехали хозяева дачи. И их скандальные непросыхающие друзья, и дети-разбойники с барскими замашками, и лысая собачка хозяйки Жульетта, которой холодно при двадцати пяти градусах тепла и жарко при двадцати семи — именно в этом промежутке Дымову предписывалось поддерживать температуру в доме. Прекратились нескончаемые фейерверки, убрались со двора три машины, такие дорогие, что мимо них страшно проходить — вдруг заденешь и поцарапаешь… Дымов наконец-то выключил богатую иллюминацию, которая мигала ночи напролет и не давала уснуть. Наконец-то выпустил собак во двор не в четыре утра, а в девять вечера — он привык вставать рано, ночная жизнь была ему непонятна и мучительна.

Впрочем, лечь пораньше и в этот день не получалось: до первого экзамена оставалось всего полторы недели, а Дымов сделал не все контрольные и написал не все рефераты. Днем модем работал совсем хило, приходилось сидеть ночами.

Лес за забором хмуро шумел, вековые ели гнулись под напором ветра и широко размахивали ветвями. Собаки, заслышавшие хлопок двери, подбежали к Дымову, виляя обрубками хвостов и преданно заглядывая в глаза. Хозяин считал их агрессивными и неуправляемыми, но к Дымову они были неизменно благосклонны, словно чувствовали профессиональное родство. Он выдал обоим по куску ливерной колбасы, после чего собаки с особенным рвением бросились облаивать забор возле шумного леса.

Дымов любил собак. И к волкодавам успел привязаться — может, для кого-то они и были свирепыми и опасными, но с ним вели себя как обычные собаки. И поиграть любили, и попрошайничали, и радовались его выходу во двор.

Он набрал охапку дров и вернулся в сторожку, плотно захлопнув двери. И сразу же, стоило только переступить порог, ему почудилось, что в его отсутствие что-то изменилось. Он свалил дрова перед печкой и огляделся. Ничего здесь измениться не могло, даже смотреть не стоило. Он и не  запирался никогда — мимо собак мышь не проскочит, да и смешно как-то охраннику запираться. Но ощущение не проходило, и Дымов, вешая ватник на гвоздь, почему-то оглянулся…

Это из-за ветра… И ветка по крыше стучит… И холодно еще, неуютно.

Дымов присел на низкий табурет перед печкой, собираясь выгребать золу. Вообще-то его считали человеком нечувствительным, бесстрастным, а в армии прозвали «горячим финским парнем», из-за его всегдашней невозмутимости и неторопливости, хотя родство с финнами Дымов имел весьма отдаленное — его предки были поморами. Он легко переносил одиночество и даже предпочитал его шуму и суете, обязательно сопровождавшим присутствие других людей. И, конечно, не боялся ночевать в сторожке один и не думал бы об этом, если бы слишком часто не слышал вопроса, не страшно ли ему, когда все уезжают. Спрашивали обычно женщины. И сегодня спросили тоже — дети, двое сыновей хозяина и гостившая в доме девочка. Сперва они подглядывали, как Дымов чистит дорожки, и шептались, а потом старший, Кирилл, подошел и с очень хитрым видом спросил:

— Вадик, а ты совсем не боишься тут один ночевать?

— Совсем, — ответил Дымов не разгибаясь.

— Да нет, я не про бандитов. С ружьем чего бояться…

У Дымова не было лицензии частного охранника, но хозяин сделал ему охотничью лицензию и купил неплохой карабин. С тех пор мальчишек как магнитом тянуло в сторожку — посмотреть ружье. Дымова же раздражало вторжение на его территорию — единственное место, где он мог на время укрыться от суеты и назойливости гостей и хозяев. Впрочем, он не забывал, что ни сторожка, ни ружье ему не принадлежат.

— Я про другое… — продолжил Кирилл, не дождавшись от Дымова ответа. — Я про призраков там… Про вампиров… Кого из ружья убить нельзя.

— Нет, вампиров я тоже не боюсь.

— Совсем? Нисколечко?

— Нисколечко.

— Слушай, — помолчав, сказал Кирилл, — а можно мы тогда у тебя в сторожке одну картинку повесим? Нам очень надо.

Дымов поморщился. Еще он любил чистоту, а дети шлепали по половикам в сапогах, даже не вытирали ноги у входа.

— Повесьте, раз надо.

Что-то про картинку он уже слышал в этот день, родители девочки ругались с хозяевами. Детей утром нашли спящими в одной кровати и расценили это… ну, не в том смысле… Хотя все трое уверяли, что им просто было страшно из-за картинки. Дымов не прислушивался нарочно, но родители орали на весь дом, когда он возился с насосом. За хлопотным отъездом о картинке он успел забыть.

Пушистая зола с мягким стуком падала в жестяной поддон, взвиваясь облачками белой пыли. Дымов снова почувствовал навязчивое желание оглядеться — и тут понял, что изменилось: не работало радио. Когда он выходил за дровами, приемник потихоньку что-то наигрывал. Он не стал подниматься: неторопливо нарвал бересты с полешек, уложил в топке дрова, подмел мусор и, только когда растопил печку, подошел к приемнику и пошевелил вилку в розетке. Музыка заиграла снова, но, стоило отпустить руку, приемник замолчал. Ничего удивительного — вилка была ненадежная, разболтанная. Дымов слегка погнул ей рожки, и приемник стал работать лучше прежнего.

В печке загудел огонь, зашумела вода в чайнике, и непогода за окном перестала тревожить, даже наоборот, добавила вечеру уюта и покоя. Дымов поужинал вермишелью с сосисками и, чтобы не уснуть за ноутбуком, выпил чашку крепкого кофе.

Письменного стола в сторожке не предусматривалось, только небольшой кухонный, и Дымов, приученный не работать там же, где ест, просто пересел на другую его сторону, лицом к стене со старым потрескавшимся зеркалом.

Вот тогда он и увидел «картинку», которую дети повесили ему на стену. В зеркале. И даже усмехнулся про себя: smile dog, «смертельный файл» — знаменитая на весь Интернет улыбка хаски, он видел ее еще в армии и уже тогда посмеивался над теми, кто забивает себе голову подобной ерундой. Но детям простительно. Спастись от хаски можно, только распространяя ее портрет среди других людей, вот они и «распространили».

— По-моему, все это полная чушь. Я вообще не вижу смысла в этой проверке. — Человек в синем свитере ритмично постукивал карандашом по столу, рассматривая изображение с веб-камеры.

— Я так и сказал твоему начальству. Мне ответили: «Береженого Бог бережет», — отозвался человек с водянистыми рыбьими глазами.

— Я думаю, два-три случая еще отследят и, если никаких эксцессов не будет, плюнут.

— А если будет? — настороженно спросил его собеседник.

— А если будет, то и проверять начнут по-другому, как следует. Хотя, по мне, нечего там проверять… Знаю я все про эти смертельные файлы. Детский сад, — ответил человек в синем свитере.

— Это из-за того японского мультика, который приступы эпилепсии вызывал. Тогда поначалу тоже никто не верил, что это по-настоящему опасно, смеялись только. Теперь на воду дуют.

Человек в свитере помолчал и продолжил:

— Хороший испытуемый попался… Уравновешенный, флегматичный и, похоже, без особенного воображения.

— Не обольщайся. Этот тип людей внушению как раз очень подвержен. В толпе цыганки выбирают именно таких.

— Не думаю, что этот Вадик хоть чем-то похож на рефлексирующего эмобоя. А то ударился бы в истерику, и доказывай потом, что это самовнушение.

Дымов добросовестно составил план реферата. Ночью, пока работает модем, надо набирать как можно больше материала, а вычитывать его можно и днем, когда не будет клонить в сон. Но Дымов так не мог, хотя и сам понимал, что слишком много времени тратит на ерунду — никто его реферат читать не станет. От шевелящихся по сайтам грудей, животов и задниц рябило в глазах, так же как от обширных бессмысленных текстов, и время от времени он поднимал взгляд на стену, видел в зеркале себя и довольную глупую морду хаски — ночного кошмара впечатлительных девушек.

— Что смотришь, уродище? — Дымов подмигнул порождению фотошопа. — Сожрать меня хочешь?

Вообще-то по сравнению с двумя волкодавами хаски не казалась опасным зверем, несмотря на преувеличенные зубы. Дымов живо представил себе не картинку, а настоящую собаку за спиной — это показалось ему неприятным, захотелось оглянуться, но он удержался. Маленькие, неестественно высоко и близко посаженные глазки, не мигая, глядели из зеркала, и от этого навязчивого взгляда начала болеть голова. Впрочем, от ночных посиделок за монитором у Дымова всегда болела голова… И от кофе на ночь тоже.

Он зевнул и вернулся к реферату, заставляя себя думать о науке культурологии. Хаски продолжала смотреть из зеркала не мигая, наглая и уверенная в своей значительности. Подумалось, что она терпелива и спешить ей некуда.

Не меньше часа Дымов вчитывался в умные бессодержательные слова готовых рефератов, тщетно стараясь понять, что же этими словами сказано. Нарисованная собака мешала сосредоточиться. Он намеренно не поднимал глаз, но и боковым зрением ловил пронзительный плотоядный взгляд. И смотрела собака не только в лицо, но и в спину. Боль поднималась в голову от позвоночника, стучалась в затылок и давила на глаза изнутри.

И стоило только поймать хоть какую-то полезную мысль в грудах словесного мусора, хоть немного продвинуться в работе, как в голове тут же вспыхивало: хаски! Дымов морщился, кривил губы, тщетно пытаясь посмеяться над самим собой, и с трудом возвращался к делу.

От печки давно струилось спокойное и приветливое тепло, но он никак не мог согреться — то ли простыл днем на ветру, то ли в сторожке в самом деле было холодно. Настоящий жар печка отдает потом, когда закрыта труба…

Огонь уже не гудел, пора было поворошить угли и прибавить два-три полешка, но стоило подумать об этом, как между висков что-то больно лопалось: хаски! Словно неподвижность была залогом безопасности, а стоило подняться…

Дымов фыркнул и поднялся, нарочно поглядев на картинку, — взгляд хаски окатил его холодом, неподвижная глумливая улыбка пообещала продолжение…

Просто ночь не его время. Ночью в голову всегда лезут глупости, и жизнь, такая простая днем, превращается в сплетение сна и реальности. И ветка стучит по крыше… Дымов достал из буфета две таблетки анальгина и запил их, зачерпнув воды ковшиком, — вода была ледяной, несмотря на то что принес он ведра еще утром. Хаски смотрела с улыбкой: ну-ну…

— Что скажешь, психолог? — спросил человек в синем свитере.

— Я не  психолог, я психиатр, — сквозь зубы проворчал его товарищ — по-видимому, не в первый раз. — По-моему, эта картинка ему до лампочки.

— А зачем он пил таблетки?

— Он пил что-то очень дешевое, анальгин или аспирин. Может, голова у него болит — погляди, он же того и гляди уснет. Я вчера, то есть сегодня, в шесть утра спать ложился, а он в это время уже встал.

— Он с ней заговорил, ты заметил?

— Ну и что? Люди, которые много времени проводят в одиночестве, часто говорят сами с собой вслух.

Дымов открыл печную дверцу — в лицо хлынул сухой жар, и не хотелось возвращаться к ноутбуку. Ярко-оранжевые угли горели ровным пламенем, на которое можно смотреть бесконечно долго, и завораживали не хуже назойливого взгляда с картинки. Анальгин не начал действовать, но от тепла и неподвижности головная боль притихла, потянуло в сон. Может, модем будет работать и днем? Выходные кончились, геймеры уехали в город…

Хаски! Мысль разогнала сонливость, обернуться захотелось мучительно, словно от этого зависела жизнь. Словно по линолеуму царапнули собачьи когти, а до броска на неприкрытую шею осталась секунда… Дымов встряхнулся и хотел подбросить в печку дров, но неожиданно подумал, что проклятая картинка не даст ему ни заняться делом, ни спокойно уснуть. Всему виной ночь… Днем Дымову ничего подобного в голову бы не пришло, а тут простое решение созрело само собой: гори она, эта хаски, синим пламенем.

Сиреневый огонек пробежался по углям, словно подтверждая правильность выбора. Дымов не видел картинки и не стал оглядываться, но волна осязаемой злобы покатилась на него с двух сторон: и со стены, где висела картинка, и из зеркала. И если раньше присутствие хаски только раздражало и мешало, то теперь стало по-настоящему жутко.

Это ночь… И ветка по крыше стучит… Дымов решил, что не боится собак, тем более нарисованных. И для того чтобы сорвать картинку со стены, не нужна даже твердая решимость — довольно преодолеть лень и нежелание отойти от теплой печки. Он поднялся, потянувшись — чтобы избавиться от ощущения полуяви-полусна, — шагнул к стене и легко поддел картинку пальцем. Так, чтобы он не приближался к зубам, иначе…

Нарисованные собаки не кусаются. Дымов усмехнулся, сдернул картинку со стены вместе со скотчем и вернулся к печке. И не о чем было думать, незачем рассуждать — это ночь, она искажает реальность, и бухающее в висках сердце не умеет говорить: «Не надо, не делай этого, будет только хуже». Дымов помедлил и сначала присел на табурет — словно эти секунды могли что-то изменить, — а уже потом небрежно кинул распечатку в огонь.

Хаски улыбалась. Из топки веяло холодком — расчетливая ярость всегда холодна, и ее улыбка не сулит ничего хорошего. Дымов ощутил, как кровь отливает от лица, как головная боль сменяется головокружением, немеют руки. Синий с зеленым огонек охватил плотную фотобумагу, изображение темнело, и хаски не исчезала, не сгорала, а пряталась в темноте.

Дымов поворошил угли, картинка рассыпалась в прах — и тогда вдруг стало жарко, так жарко, что на лбу выступил пот.

— Если бы эта картинка была хоть сколько-нибудь опасна, он бы ее так просто не сжег, — поморщился тот, кто назвал себя психиатром.

Человек в свитере растянул губы в улыбке:

— А ты допускаешь, что картинка может быть опасной?

— Мозг человека не так хорошо изучен, как хотелось бы. Но в рамках современных научных знаний — нет, не допускаю.

Оба помолчали, и человек в свитере снова заговорил первым:

— Объективности ради замечу, что картинка его раздражала.

— Эта мерзость и меня раздражает. К тому же парень — чистоплюй. Из тех, знаешь, кого возмущают расстегнутые пуговицы и неровно растущие кусты. Ты видел, он подметал щепочки перед печкой? Он и сейчас подметет и оставшиеся дровишки приберет.

— К чему это ты?

Психиатр пожал плечами:

— Картинка висела криво, скотч на стенке — это неэстетично. Он мог сжечь ее из-за этого — как мусор.

Человек в свитере усмехнулся и подмигнул собеседнику:

— Посмотрим дальше, может, у него сейчас припадок начнется. Пил же он таблетки…

Дымов сложил оставшиеся поленья за скромный кирпичный щит и подмел мусор. Жарко — это от анальгина. От чая с малиной тоже бросает в пот…

Реферат по культурологии не двинулся быстрей, несмотря на то что головная боль почти отпустила. Ветер не стихал, за окном в свете уличного фонаря раскачивались тяжелые еловые лапы-метелки, и Дымову померещилось, что у ворот кто-то есть. Он был бы рад задернуть занавески, чтобы движение за окном не отвлекало его от дела, но занавесок в сторожке не предполагалось.

Если кто-то двигался по улице в трех метрах от забора, волкодавы заходились лаем, а проникнувшего ненароком во двор, без сомнений, порвали бы на клочки. Летом Дымов не столько охранял хозяйское добро, сколько следил, чтобы во двор по глупости не залезли мальчишки, — страшно подумать, чем могла бы для них обернуться такая невинная шалость. Он не сомневался, что чужое присутствие ему лишь примерещилось.

Но не  лай — заунывный вой раздался ему в ответ… Он был еле слышен сквозь двойной стеклопакет и утепленные стены, но от этого показался еще более странным. Дымов жил в сторожке второй год и ни разу не слышал, чтобы волкодавы выли. Может быть, и на них действовала погода? Впрочем, это была не первая ветреная ночь за две последние зимы…

Собачий вой вызывает у людей если не страх, то тревогу. Волкодавы не станут выть просто так, они сыты, привычны к морозу и не сильно скучают по своему хозяину в его отсутствие. Дымов решил, что платят ему именно за это, — стоит проверить, все ли нормально во дворе. Может, в доме начинается пожар и собаки чувствуют опасность… Он сунул ноги в галоши, накинул ватник и толкнул дверь на улицу, стараясь захлопнуть ее за собой побыстрей, чтобы не уходило тепло.

Колючий морозный ветер охладил лоб, вой волкодавов взял за душу холодной зимней тоской… Дымов огляделся — обе собаки сидели возле калитки в вольер, под тусклой лампочкой. Две морды тянулись вверх, две глотки с надрывом выталкивали в небо душераздирающие звуки, судорожно вздрагивали собачьи тела, шевелилась вздыбленная шерсть на загривках…

Дымов свистнул, и собаки, сперва не заметившие его появления, вскочили на ноги, но не отошли от вольера, а, повизгивая, повернулись к калитке — просили впустить. Вообще-то в вольер их приходилось отправлять если не силой, то хитростью, собакам не нравилось сидеть взаперти.

— Чего такое? — спросил Дымов, не очень надеясь на ответ.

Они заскулили щенками, нетерпеливо переминаясь на передних лапах, но Дымов и не собирался открывать им калитку. Может, в самом деле пожар? Или утечка газа?

Он вернулся в сторожку за ключами, а когда снова вышел во двор, волкодавы уже поджидали его у двери. Однажды хозяин сказал, что по мордам этих собак невозможно понять их настроения, Дымов тогда не стал спорить, но никак не мог с этим согласиться — сам он всегда видел, о чем они думают и чего хотят. И теперь не возникало сомнений: они беспокоились, если не сказать боялись. Здоровенные и свирепые звери тоже чувствуют страх. И когда волкодавы не пошли за ним к большому дому, Дымов еще сильней уверился в том, что там не все в порядке.

Расчищенные утром дорожки замело, в галоши набился снег. Подвесной фонарь над крыльцом раскачивался от ветра, все вокруг шевелилось, шаталось и колыхалось — и мерещилось, что рядом кто-то есть: таится в движущихся тенях, прячется за шумом леса.

Электричество в большом доме выключили еще днем, но довольно было заглянуть туда и принюхаться — не пахнет ли газом или горелой проводкой. Дымов, повозившись с ключами, раскрыл дверь и постучал ногами по коврику при входе, стряхивая снег. Ему сразу почудилось, что в доме кто-то есть, но виной тому был движущийся свет, падавший из окон и открытой двери. Дымов пожалел, что зашел через гостиную: стоило обогнуть дом и включить рубильник на щите у черного хода. Впрочем, волкодавы вряд ли испугались бы воров. Но кто же знает, может, уже изобрели какой-нибудь специальный спрей, отпугивающий собак…

Лязгнула дверь, смолк шум ветра, только тени с улицы скользили по паркету. А в глубине дома отчетливо скрипнула половица. Только тут Дымов подумал, что напрасно не взял с собой ружье — слишком понадеялся на волкодавов. Фонарик не взял тоже, но он никогда его не брал — не любил.

В доме не пахло ни газом, ни дымом, лишь слегка тянуло тухлым, словно где-то за шкафом умер хомячок. Формально проверку следовало считать законченной, спрей для собак — это полная ерунда. Дом был заперт, собаки бегали по участку, никто не мог проникнуть сюда незаметно. И Дымов уже повернулся к двери, когда за спиной по паркету что-то клацнуло. И звук этот трудно было с чем-то перепутать: так цокают по полу собачьи когти.

Хаски…

Мысль обдала холодом с головы до пят, даже колени дрогнули. Дымов медленно оглянулся, уверенный, что в темноте увидит гадкую улыбку нарисованной собаки. И в ту минуту предположение не показалось ему ни смешным, ни абсурдным.

Нет, никакой собаки он не увидел, тем более нарисованной. Но услышал удалявшиеся собачьи шаги, так хорошо различимые в тишине.

— Что ему ночью на улице делать? — спросил человек в синем свитере.

— Мало ли. Он все-таки сторож. Может, услышал что-нибудь. А может, ему положено время от времени обходить двор.

— Зачем он тогда возвращался?

— Что-то забыл, наверное, — пожал плечами психиатр.

— А может, ему что-то за окном привиделось? Ты не  допускаешь такого? Он в окно смотрел.

— Ему положено смотреть в окно. Не вижу в этом ничего странного. И я не заметил никакой тревоги или страха. Может, он вышел по нужде.

— Его слишком долго нет.

— Не слишком.

Дымов собирался выбросить из головы кошмар, достойный пионерского лагеря, и вернуться в сторожку. Он уже протянул руку к двери, но тут в глубине дома раздался тихий стон со всхлипом, а потом детский голос:

— Вадик?.. Вадик, это ты?

— Кирилл? — переспросил Дымов. Мальчишку волкодавы ни за что не тронули бы, на охрану детей собак натаскивали специально приглашенные инструктора. Но как он тут оказался? И откуда у него ключи? Впрочем, ключи Кирилл мог стащить у отца.

Ответа не последовало, и Дымов пересек гостиную, направляясь к кухне, откуда, скорей всего, и слышался голос.

— Кирилл! — позвал он на всякий случай.

Но вместо ответа услышал отвратительное чавканье, которое тоже было ни с чем не перепутать: с таким звуком собаки едят мясо, Дымов слышал это ежедневно.

— Кирилл? — чуть громче окликнул он мальчишку, но ответа не получил.

Гостиная худо-бедно освещалась и уличным фонарем, и лампой над крыльцом, впереди же маячила лишь полная темнота. Дом строили в новомодной манере, на первом этаже не было дверей, только арки, и Дымов помедлил, прежде чем повернуть в кухню, — надеялся, что глаза привыкнут к темноте.

Сначала тьма показалась ему непроглядной, лишь посреди кухни, на полу, угадывалось какое-то движение. Чавканье смолкло вдруг, и вверх, словно умоляя о помощи, взметнулась детская ладонь, светлая и от того видимая в темноте. А потом хаски подняла голову: сверкнули маленькие глаза, сквозь мрак проступил белый рисунок на ее морде — совсем как на картинке. Она поглядела на Дымова и улыбнулась. Победно.

Дымов не подумал, как нелепо происходящее, как похоже на кошмарный сон. На его глазах собака загрызла ребенка, а он не успел ничего сделать, даже не попытался его спасти. Медлил и чего-то ждал. Может быть, еще не  поздно? Но, ударив хаски кулаком в нос, он предполагал, что рука провалится в темноту. Или наделся на это. Потому что лучше бы происходящему быть сном или видением…

Рука в темноту не провалилась. Костяшки пальцев врезались во что-то холодное и влажное, скользнули по зубам, обдирая кожу, — странно-податливое, расслабленное тело собаки беззвучно отлетело к мойке и шмякнулось на пол. Будто это была мертвая собака. И снова пахнуло дохлым хомячком.

Дымов присел на одно колено и пошарил рукой по полу — там было пусто. Но тут же из угла раздался голос Кирилла:

— Вадик, ты прости. Мне хаска так велела. Я не мог ее не послушать.

Бледное неподвижное лицо выступило из темноты.

— Она… ничего тебе не сделала? — спросил Дымов, отступая в сторону не столько от собаки, сколько от мальчика.

— Она перегрызла мне горло, — спокойно ответил мальчик.

В кармане психиатра заиграл телефон, он снял трубку, долго кивал, повторяя: «Понятно», а потом сказал:

— Дай им по полтаблетки родедорма и оставь в комнате ночник. Можешь посидеть с ними, пока они не заснут… Ничего страшного нет, уверяю. — Он выслушал ответ и сказал раздраженно: — Ну и убери свою Жульетту, раз дети ее боятся.

Он отсоединился и ответил на вопросительный взгляд человека в синем свитере:

— Дети не могут уснуть, мать беспокоится. Кирилл собирался поехать на дачу, но его вовремя отправили обратно в постель.

Человек в свитере взглянул на собеседника неуверенно, если не сказать — удивленно.

— При том, что я не верю в смертельные файлы, мне кажется, это как-то… рискованно… После того, что произошло с братьями Радченко… Есть же не только внушение, но и самовнушение, а ты предлагаешь лишь оставить им ночник… Может, матери от них лучше не уходить?

— Братья Радченко — редчайший случай в моей практике, если не сказать — единственный. И произошедшее с ними вовсе не предполагает, что с братьями Витковскими произойдет то же самое. К тому же я наблюдал за ними всю прошлую ночь — ничего экстраординарного. И… — психиатр улыбнулся, — они же выполнили условие — распространили, так сказать, картинку…

— Ты это серьезно? Про условие?

— Что значит «серьезно»? Выполненное условие должно успокоить их, а не меня. — Он зевнул. — Интернет-легенда гласит, что хаски из окна выбросил ее хозяин. При падении ее морда разбилась об асфальт и приобрела эту чудовищную улыбку. Теперь хаски мстит людям за свою смерть. Это полароидное фото найдено в квартире хозяина после его смерти. Кто его сделал — неизвестно.

— Таких историй о бедных несправедливо убитых призраках я слышал сотни, от «Черного кота» до «Звонка», — проворчал человек в синем свитере. — Да, еще «Медведь — липовая нога». Жаль, фотографий не осталось.

— И тебе тоже перегрызет, — добавил мальчик так же равнодушно.

Дымов не успел задуматься над его ответом — возле мойки зашевелилась собака. Наверное, надо было бежать с этого места. Хотя бы в гостиную, где хоть немного света. Но, оглянувшись, Дымов увидел в проходе бледное лицо мальчика.

— Верней, не совсем она, — продолжил тот, делая шаг навстречу Дымову. — Хаска может вселяться в кого угодно. Мне, например, перегрыз горло мой младший брат. Ночью, когда все спали.

— Сережка? — задохнулся Дымов.

— Почему Сережка? Моего брата зовут Андрей. Это за то, что мы никому не послали smile dog.

Это не  Кирилл. Соображал Дымов плохо, видел в темноте еще хуже. Мальчик только напоминал Кирилла, но не более.

Хаски села возле мойки и широко улыбнулась. На секунду Дымов почувствовал себя загнанным в угол, одиноким и беспомощным, безоружным. Мальчик сделал два шага назад и сел на пол, на его лицо упал тусклый свет, и Дымов увидел еще одну улыбку хаски — на его шее.

Нельзя поворачиваться к собаке спиной, тем более нельзя от нее убегать. Пусть это ненастоящая, несуществующая, нарисованная, выдуманная собака — нельзя подставлять ей шею. И лучше бы у выхода в гостиную сидела она, потому что ударить ощерившуюся собаку можно, а ребенка… Нет, Дымов не мог ударить ребенка, не мог даже оттолкнуть.

— А тебя загрызут волкодавы. За то, что ты сжег картинку, — сказал мальчик. — Хаска им велит, и они тебя загрызут.

Хаски кивнула с улыбкой.

Дымов не любил, когда его пугают. Это вызывало в нем раздражение, а не страх. Он пожал плечами, пробормотал «посмотрим» и шагнул к выходу из кухни. Мальчик не шевельнулся, лишь приподнял подбородок, от чего улыбка на его шее стала еще шире. Но хаски движение Дымова не понравилось — он услышал угрожающий рык и резко оглянулся.

Эта нарисованная тварь не давала ему покоя в самый долгожданный из вечеров! Она еще в сторожке надоела ему так, что он сжег ее изображение!

— Ты еще и рычать на меня будешь? — спросил Дымов, глядя в маленькие дурные глазки.

Пожалуй, он не мог точно сказать, на что злится сильней: на нарисованную собаку или на свой собственный страх перед ней. Он натянул рукава ватника на пальцы и двинулся на хаски. Настоящая, живая собака отступила бы, испугалась, хаски же только подалась вперед. И улыбка ее перестала быть улыбкой, превратившись в жуткий оскал. Не злостью — холодной яростью дохнуло на Дымова, волнами покатилась спокойная уверенность зверя в своей непобедимости. Но и Дымову было не занимать спокойствия и уверенности.

Он ударил сверху вниз в тот миг, когда хаски прыгнула вверх, целясь зубами в горло. Собака мешком свалилась к его ногам… Дымов не ожидал столь легкой победы, но решил ее закрепить, ухватив хаски за загривок, — и под рукой разъехалась покрытая шерстью плоть: это была не собака, а гнилой вонючий труп собаки…

— Думаешь, испугаюсь и отпущу? — процедил Дымов сквозь зубы. — Не дождешься…

От входа вдруг раздался шум ветра, потянуло холодом — будто открылась дверь. Дымов глянул в сторону гостиной — мальчика не было в проеме, зато по паркету осторожно клацнули собачьи когти. Волкодавы…

Они шли через гостиную медленно и неуверенно: не привыкли к такой бесцеремонности — разгуливать по хозяйским апартаментам. Но Дымов словно видел их опущенные к полу головы, взгляды исподлобья — они не просто приближались, они подкрадывались к добыче. И добычей их был он, Дымов.

Расползающаяся плоть выскользнула из захвата, тело собаки шлепнулось под ноги, и Дымов отступил на два шага, задохнувшись запахом тухлятины.

— Это я открыл им дверь, — сказал мальчик, снова появляясь в проеме. — Мне так велела хаска.

— А своей головы у тебя нет? Ты только и можешь, что слушаться хаски? — проворчал Дымов, не думая о том, с кем (или с чем) разговаривает.

— Однажды я ее уже не послушался…

Человек в свитере снова взглянул на экран веб-камеры, на котором застыла неподвижная картинка пустой сторожки.

— Послушай, я хотел спросить. А ты правда осматривал младшего Радченко?

— Правда, — ответил психиатр. — Меня сразу вызвали — я же штатный эксперт.

— И что? Он в самом деле сумасшедший?

Психиатр презрительно поморщился:

— Понятие «сумасшедший» слишком расплывчато, мне чаще задают вопрос о вменяемости. Но в данном случае я могу сказать совершенно точно: мальчик не просто невменяем, он психически болен. Давно и глубоко.

— Я правильно понял, что smile.jpg тут ни при чем?

— Не совсем. Понимаешь, такие вещи не вызывают болезнь, а лишь провоцируют ее проявление. Любой стресс может стать провокацией. Однако это не повод запретить интернет-страшилки. Мы в пионерских лагерях тоже рассказывали друг другу страшные истории. Андрей Радченко — исключение, а не правило.

— Он действительно зубами перегрыз горло родному брату? — Человек в свитере с сомнением посмотрел на собеседника.

— Действительно.

— Но это же физически невозможно…

— Три дня поработай в психушке санитаром — и поймешь, что возможно и не такое.

Если бы не появившийся не вовремя мальчишка, Дымов успел бы прикрикнуть на волкодавов, пока они не совсем освоились в хозяйском доме.

— Хаш! — гаркнул он кобелю. — А ну-ка вон отсюда!

И без того неуверенные шаги замерли, но лишь на несколько секунд. Дымов знал три команды, которые собаки понимали лучше остальных: «так», «куда» и еще одну, нецензурную. Он испробовал все три, но собаки не остановились.

А хаски уже сидела возле мойки и улыбалась.

— Они все равно тебя загрызут. У них с хаской собачье братство, — сказал мальчик. — Люди убивают собак, а собаки в ответ убивают людей.

В проеме появился темный силуэт волкодава — тот низко пригибал голову и дыбил загривок.

— Хаш! Иди на место, — велел ему Дымов и шагнул вперед. Ни одного шага назад теперь сделать было нельзя, волкодав расценит это как отступление.

Кобель ощерился, в темноте блеснули его белоснежные зубы — еще одна улыбка хаски. Хола остановилась позади него и тоже показала клыки. Хаски смотрела на Дымова в полном удовлетворении.

— Хашка, ты что? Хочешь, чтобы я тебя убил? — спросил Дымов скорей с горечью, чем с угрозой.

Собаки не понимают горечи. Они признают только силу. И волкодав весом в три четверти центнера — не легкая лайка, к тому же мертвая. К тому же нарисованная…

На стене кухни висели сковородки, но все как одна легкие, тефлоновые. Дымов любил старые добрые чугунные, и такая сейчас очень пригодилась бы. Он пошарил рукой по разделочному столу, но ничего тяжелого, конечно, не нащупал. Только подставку для ножей. Ножи у хозяев были отменные, из какой-то очень прочной стали, и Дымов взял в руку самый большой. Не хотелось защищаться ножом, лучше бы нашлось какое-нибудь другое, несмертельное оружие…

— Хаш, иди на место, — повторил он и сделал еще один шаг вперед.

Кобель зарычал — такой его рык Дымов про себя называл «тигриным»: Хаш приоткрывал пасть, как лев или тигр. И рычал не только на выдохе, но и на вдохе.

— Хашка, дурак… Я же тебя зарежу…

Рык стал еще громче, но волкодав немного подался назад. Для броска? Или от испуга? Дымов перехватил нож крепче и удобней, поставил ноги шире — Хаш запросто собьет с ног, если кинется. И галоши — нелучшая обувь для такого случая.

Дымов забыл о хаски, слишком велика была разница между нею и волкодавами. Он не ждал броска сбоку и не успел отдернуть руку, когда на кулаке, сжимавшем нож, сомкнулись неправдоподобно тяжелые челюсти — будто захлопнулся медвежий капкан с мощной пружиной. Хрустнули кости, нож со звоном прокатился по полу, а челюсти не разжимались. Хаш метнулся вперед черной тенью, закрывшей едва брезжащий из гостиной свет.

— По-моему, его нет слишком долго. — Человек в синем свитере привстал и прошелся перед столом. — Может, он там на суку повесился?

— Всего десять минут, — пожал плечами психиатр, глянув на часы.

— Да? Мне показалось — гораздо больше.

— Ну двенадцать.

— А во дворе камер нет?

— Есть. И в доме есть, только там электричество выключено. И к нам сигнал все равно не поступит, запись можно посмотреть только офлайн.

У волкодавов нет хватки, они рвут свою жертву короткими укусами, и зубы их пострашней, чем у бойцовых пород. Собачье братство? Союз собак против людей? А еще у волкодавов вес… Они ломают волков, как медведи, наваливаясь сверху. Говорят, силуэт волка запечатлен в генетической памяти волкодава; даже тот из них, кто никогда в жизни не видел волка, узнает его в один миг.

Бросок Хаша был точным и смертоносным. Клык вспорол глотку хаски, лапы толкнули вперед безвольное мертвое тело и пригвоздили к полу, переламывая ему позвоночник. И если бы это была не мертвая хаски, живой бы она не осталась.

Если бы это была не мертвая хаски, ее голова не оторвалась бы от тела с такой легкостью… Дымов с секунду смотрел на голову собаки, сжимавшую его руку мертвой — по-настоящему мертвой! — хваткой. В распахнутые глазки, полные холодной ярости. Он почти не ощущал боли — она существовала будто бы отдельно от него, как и страх. Умом понимал, что должно быть больно и страшно, но не чувствовал ни того ни другого.

А хаски продолжала улыбаться: рука Дымова сделала собачью улыбку только шире.

— Я начинаю думать, что твой хозяин был прав, когда выбрасывал тебя в окно… — усмехнулся Дымов и изо всей силы шарахнул рукой по разделочному столу. Пожалуй, это в самом деле было больно, соскользнувшие с ладони зубы пропороли глубокие борозды — голова прокатилась по мраморной столешнице и с тяжелым стуком упала на пол, в темноту.

В проеме, что вел в гостиную, стояла Хола, обнажившая клыки, и нацелены они были на мертвого мальчика, не давая тому шевельнуться. В тишине что-то часто капало на пол, и Дымов не сразу понял, что это кровь с его руки. Он обмотал ее кухонным полотенцем, которое сдернул с крючка по дороге в гостиную, — ему хотелось побыстрее сделать то, что следовало сделать с самого начала: пройти к черному ходу и дернуть рубильник.

Он думал, что свет избавляет от кошмаров, делает невидимое видимым… Он ошибся. Потому что, когда он вернулся к кухне, Хола так и стояла оскалившись, пристально глядя в пустое пространство перед собой. Довольный Хаш сидел посреди кухни и… улыбался. Только ничего странного или страшного в его улыбке не было — нормальная собачья улыбка.

Дымов посмотрел туда, куда уставилась Хола, и сказал:

— Может быть, собаки любят нас сильней, чем родные братья…

Он подошел к волкодаву и присел перед ним на одно колено.

— Спасибо, Хашка… — Голос дрогнул почему-то, и Дымов поспешил обнять пса за шею. — Прости, что я плохо о тебе думал. Убить тебя хотел…

Хаш ответил ему горячим и шумным дыханием в ухо, с длинного языка за шиворот упала капля слюны. Но волкодав вдруг спрятал язык и приподнял верхнюю губу, повернув морду туда, куда в темноте упала голова мертвой хаски. И тогда Дымов понял, что было не так в ее улыбке: собаки улыбаются с высунутым языком.

А еще говорят, что силуэт лайки очень похож на волчий силуэт…

Рваная рана на руке не исчезла от того, что зажегся свет. Дымов облил ее зеленкой и перевязал — в кухне была хорошая аптечка. И дал себе слово, что в восемь утра пойдет в поликлинику, сделает прививки. Но какие прививки нужны в случае укуса мертвой собаки, он не мог даже предположить, и решил сказать врачу, будто собака перед этим грызла падаль.

Кровь, накапавшая на пол, не пропала тоже — пришлось протереть пол. Дымов не стал выключать рубильник, просто погасил свет, выходя из большого дома. Волкодавы шли рядом с ним, Хаш время от времени оглядывался и огрызался, а Хола крутила головой по сторонам, словно высматривала опасность.

И конечно, Дымов вынес им пачку сосисок, спрятанную в морозилке. И, конечно, они слопали сосиски с радостью и аппетитом. Но ни Дымов, ни собаки не думали, будто это плата за верность и преодоление страха.

Дымов сел за ноутбук с единственной целью: нужно было сообщить кому-то об опасности, исходящей от smile dog. Модем шустрил, форумы, где обсуждали улыбку хаски, нашлись без труда. Дымов полистал их немного и понял: его сообщение здесь ничего не изменит. Десятки косноязычных подростков рассказывали о выдуманных встречах с хаски, и каждый старался превзойти товарищей, накручивая на свои выдумки несуществующие подробности. Рассказ Дымова смотрелся бы здесь бледно и никого бы не напугал.

Он собирался позвонить хозяевам, предупредить, чтобы не оставляли детей одних. Но представил, как объяснит свое предупреждение, и догадался, что его немедленно уволят. Потому что сумасшедшие охранники не нужны никому.

Рука с каждой минутой болела все сильней, мешала думать, и он выпил еще две таблетки анальгина. Очень хотелось лечь в постель — просто отдохнуть и согреться. И Дымов отложил все предупреждения до утра, когда прояснится в голове, когда о произошедшем можно будет подумать трезво. Когда ветка перестанет стучать по крыше.

Ему снилось, как в темной кухне большого дома обезглавленное собачье тело поднимается на ноги и вслепую, пошатываясь и натыкаясь на углы, идет искать свою голову.

— Ты не  видел, что у него с правой рукой? На ней бинт или мне показалось? — спросил человек в синем свитере, глядя на веб-камеру.

— Я не  заметил. Но можно в записи как следует посмотреть.

— По-моему, он ложится спать. Ну точно. Согласись, если бы эта картинка в самом деле что-нибудь внушала, он бы так спокойно за ноутом не сидел и так просто спать не завалился.

— Я тоже так считаю, — согласился психиатр.

— А может, он пошел и кого-то загрыз. Как младший Радченко, — посмеялся человек в свитере.

— Не думаю. Это вполне уравновешенный человек. Скорей всего, психически здоровый. Завтра по сводке проверим, если ты сомневаешься, — психиатр улыбнулся. — Опять же, можно посмотреть записи с камер в доме и во дворе.

— Можно и посмотреть, — зевая, ответил человек в свитере. — Я тоже пойду подремлю часок. Буди меня, если что.

Прежде чем выйти из кабинета, он успел зевнуть еще раза два. Дверь за ним захлопнулась, и психиатр потянулся к мобильному телефону.

На его звонок долго не отвечали, но в конце концов кто-то снял трубку.

— Кирилл? — переспросил психиатр тихо. — Мне нужны ключи от вашей дачи, я подъеду. Прямо сейчас. Надо стереть записи с камер внутри дома, пока их никто не просмотрел. Так велела хаски.

Хаски улыбнулась и удовлетворенно кивнула из темного угла кабинета.

© Олег Кожин, 2015

Двор-колодец окутывали сумерки. Здесь всегда колыхалось сероватое марево, напоминающее слабо заваренный кофе в чаше из камня и кирпича. К ночи марево напитывалось насыщенной чернотой, но ночью Мишка не пришел бы сюда ни за какие пряники. Здесь и днем-то было жутковато, и не без оснований.

Похоже, раньше дворик был довольно уютным. Сотрудники завода выбегали сюда покурить, почесать языками, перекусить, сидя на скамейках в прохладной тени кленов. Но завод забросили, деревья, задавленные падающей со всех сторон тенью, засохли, а скамейки прогнили. Без ухода двор оброс трухой, палыми листьями, кучами мусора, пропах сыростью, плесенью и унынием. Он словно выпал из реальности, превратился в невидимку, призрака. Даже здешние завсегдатаи не знали о нем… или же предпочитали помалкивать о том, что знают.

Мишка и Риня проникли сюда под вечер, где-то между шестью и семью, сбежав с последних уроков. К этому часу почти все арендаторы разбрелись по домам, а ленивые чопы завершили обход. За грудой разломанной мебели мальчишки битый час сидели на останках гнилого дивана, и Мишка видел, что терпение Рини на исходе. От вездесущей сырости казалось, что во дворе прохладнее, чем на самом деле: мерзли пальцы, кончик носа, да и ноги подмерзали даже в теплых кроссовках. К тому же неимоверно бесил кошак, привязанный к мертвому клену возле входа в подвал. Рыжий, изрядно подранный бандюга безостановочно мяучил, громко, протяжно и жалобно. Видимо, чувствовал что-то.

— Ну че, долго еще? — пробубнил Риня, смахивая со лба сальные патлы. — Я уже все яйца отморозил! Может, по цехам пошаримся? Хоть забомбим чего, а?

— Риня, сиди ровно, — раздраженно одернул его Мишка. — Вылезем, нас сразу запалят. А сюда чопы не заходят. Сюда даже бомжи не заходят.

— Хрен найдут, потому что, — хохотнул Риня. — Вообще ништяк, что ты такое место нарыл. Здесь клево, можно красить без палева. Только холодно адски!

Он зябко подышал на руки и отошел к стене, домалевывать маркером свой тэг. Тэг у Рини всегда один и тот же — «Риня». Иногда «Rinya one», типа по-английски. Графер из Рини никакой, вроде и рисует давно, а все одно — чикокером был, чикокером остался. Да и как человек он так себе. С прибабахом. Впрочем, Мишку это устраивало. Нормальный нипочем бы не поверил и не пошел. И уж тем более нормальный не притащил бы с собой кота. Котяра Мишку немало смущал. Пусть оборванец, а все равно — жалко. Но Мишке до зарезу нужно было, чтобы кто-нибудь подтвердил ему, что он не сошел с ума. Ради этого можно пожертвовать бездомным котом…

Глядя на старательно выводящего свое прозвище Риню, Мишка вспомнил, как впервые наткнулся на это странное место. Он тогда красил стенку полуразвалившегося сборочного цеха и лишь чудом заметил чопов в конце улицы. Еле успел покидать баллончики с краской в рюкзак и дать деру, бросив незаконченный кусок — Бэтмена в семейных трусах. Далеко убежать не успел — из-за угла затрещали чоповские рации.

Сборочный цех и какое-то административное здание соединял высокий, метра два с половиной, каменный забор. Что за ним, Мишка не знал, но думать было некогда. По-обезьяньи ловко он влез на цементный бордюр, опоясывающий здание, а с него — на забор. Перед Мишкой открылся узкий тупичок, втиснутый между двумя зданиями, заставленный ящиками и рассохшейся мебелью. Чтобы спрятаться от чопов, лучше места не сыскать! Без раздумий Мишка спрыгнул вниз. В несколько шагов пересек захламленный тупичок, за которым оказался двор-колодец. Белое пятно на карте старого завода.

Гораздо позже, уже выбравшись обратно, Мишка понял, что колодец этот образован тремя стоящими впритирку зданиями. Вероятно, он даже видел его раньше, сквозь затянутые грязью окна покинутых кабинетов. Но сверху все здесь казалось унылым до зевоты. Сбегающие во двор лестничные пролеты забаррикадировали мебелью из столовки, пробираться сквозь которую не было никакого желания. Но, стоя здесь, внизу, в окружении двадцатиметровых фасадов с редкими вкраплениями окон, Мишка увидел настоящее богатство — стены. Почти ровные, оштукатуренные, девственно-чистые — мечта райтера! И все это было его! Ни чопов, ни любопытных прохожих, ни собратьев по баллончику! Только Мишка и парочка ворон, что деловито растаскивали клювами какую-то падаль возле подвала.

А потом Мишка заметил его, уродца, затаившегося в тени подвала, и почувствовал острый укол разочарования. Он здесь не первый.

Уродец напоминал ежа, вздумай тому передвигаться на задних лапах. Острое рыло, растянутая в недоброй ухмылке пасть, полная мелких, но очень острых зубов, красные глазки-точечки. И тонкие иглы, растущие густо, словно шерсть, даже на впалых щеках. От скошенного лба, через затылок, они сбегали на спину, где, похоже, удлинялись, как у дикобраза. Мишка не мог сказать точно, часть рисунка терялась во тьме, будто уродец и впрямь подкарауливал неосторожную жертву. Длинные тощие лапы приподняты, растопыренные суставчатые пальцы оканчиваются загнутыми когтями. Поза охотника, хищника.

Черные иглы, белые блики. Белые зубы, красный провал пасти. Красные горящие глаза и снова черные иглы. Только эти три цвета да еще серость бетонной стены. Рисунок казался немного схематичным, но эта была та легкая небрежность, которой мастер отличается от дилетанта. В манере исполнения Мишка видел знакомые приемы, но никак не мог вспомнить, кому они принадлежат. Райтеров в Петрозаводске немного, умелых райтеров — того меньше. Но именно сейчас, завороженный профессиональным граффити, что так органично вписалось в сгустившуюся атмосферу заброшенного двора, Мишка никак не мог вспомнить, кто же, кто вот так смело передает крупные детали, кто делает такие глубокие тени… и еще это мастерское владение скинни-кэпами, породившее целый лес тончайших иголок… Мишка сделал несколько шагов, чтобы рассмотреть кусок поближе. Наглые вороны неодобрительно покосились на мальчишку блестящими агатовыми глазами и нехотя снялись с насиженного места. Но не улетели, а, не желая оставлять добычу, отпрыгнули ближе к подвалу. И тем спасли Мишке жизнь…

— Сука! — взвизгнул Риня, оборвав Мишкины воспоминания.

Он был готов, примерно знал, что предстоит увидеть, — да, не верил, но все же знал. Однако не удержался от испуганного крика. Да и никто бы не удержался. Когда со стены стекает темнота и черной молнией бросается вперед, стремясь достать тебя в тигрином прыжке, это кого хочешь напугает. Особенно если у темноты полная пасть крошечных щучьих зубов и кривые когти.

Мишка привстал с дивана, хотя и так знал, что происходит там, на заваленном кленовыми листьями пятачке у подвала. Потому что уличный котяра резко замолчал. Риня, пригнувшись, встал рядом, вцепился рукой в Мишкино плечо. Трясущийся палец с давно не стриженным черным ногтем указывал под клен. Там, растопырив мосластые коленки, сидел Ёж.

Покрытые иголками тощие руки вскинули рыжую тушку вверх. Из разорванного кошачьего горла на запрокинутое рыло Ежа капала кровь. Быстрым лягушачьим движением язык смахивал с тонких губ бордовые капли. Мишка еле сдержал рвоту, когда щербатый коготь вспорол коту живот. Провисли сизые кишки, в которые тут же впились острые белые зубки. Ринин желудок оказался послабее.

Отплевавшись и вытерев рот рукавом куртки, Риня настойчиво потряс Мишку за плечо.

— Мих, давай уйдем, а? — умоляюще прошептал он, пригибаясь еще ниже.

— Не бзди, он до нас не дотянется, — Мишка раздраженно скинул потную ладонь с плеча. — Вон туда смотри!

Он ткнул пальцем в тонкий шипастый шлейф, черный, как гудрон, что тянулся от спины уродца в подвальную тьму да там и терялся — то ли хвост, то ли цепь, то ли пуповина.

— Эта тварюка как собака на привязи. Ей дальше дерева больше чем на шажок не зайти, да и то когда потемнее станет. Ты лучше фотай давай!

Риня с готовностью вынул телефон и принялся нащелкивать кровавую трапезу. Руки у него по-прежнему ходили ходуном. После пятого снимка Мишка вырвал у него мобильник, с надеждой прильнув к экрану. Но нет, — только затемненные кадры, на которых едва угадывается силуэт скрюченного клена. На заднем фоне вроде виднеется какое-то черное пятно, но, что это, сказать наверняка нельзя. Мишка разочарованно бросил телефон Рине. Тот быстро пролистал снимки, выругался и принялся фотографировать снова.

— Зря жопу рвешь, — под монотонные щелчки и Ринин мат кисло усмехнулся Мишка. — Я уже месяц сюда хожу, думаешь, не фотал его ни разу? Только я считал, это у меня телефон хреновый, а оказывается… Писец, Риня, че делать-то? Ведь не поверит никто!

— Не поверит, — кивнул Риня. Он поразительно быстро пришел в себя и уже смело грозил Ежу из укрытия: — У-ууу, кошкоед сраный!

«Кошкоед» тем временем обстоятельно обрабатывал дохлого кота. Повизгивая от наслаждения, высосал глаза и крохотный мозг, обглодал череп, реберную клетку и ляжки. Остатки, с видимым сожалением, разложил на листьях поближе к подвалу. Ёж встал на задние лапы, сгорбленный, колючий, чужеродный. Красные глаза сверлили мальчишек, выжидая, когда те подойдут поближе.

— Во, — поежился Мишка, — секи, как зыркает, падла. Мне кажется, он меня узнает уже. А видел, как он объедки раскидал? Это он так ворон ловит. Умный, сука… Знает, что никому мы ничего не докажем, вот и стоит, лыбится, сволочь! Ладно, давай двигать отсюда…

Мишка поднялся с дивана, отряхивая джинсы. Поняв, что добыча уходит, Ёж нервно облизнулся. На прощание тихо клацнув челюстями, он опустился на четвереньки и в два прыжка вернулся на место. Вот только что стоял рядом с останками кота, а вот он уже на стене, плоский, двухмерный, ничуть не опасный. Лишь загнутые когти слегка перепачкались в алом. Риня восхищенно выдохнул и сфотографировал рисунок на телефон.

— Глянь-ка! А кусок-то в поряде! — Он сунул экран Мишке под нос. — Надо будет у наших спросить, чья работа. Больно техника знакомая…

С небольшого сияющего экрана на Мишку недобро смотрели красные точки рисованных глаз. От этого взгляда короткостриженый затылок пошел мелкими пупырышками. Захотелось выбить телефон и растоптать его хрупкий пластиковый корпус. Еле сдержался.

— Пошли, а то стемнеет скоро, — бросил Мишка. — Чет не  охота проверять, как далеко он в темноте дотягивается…

* * *

Лишь затемно им удалось добраться до троллейбусной остановки. Дважды чуть не нарвались на чопов и в итоге ушли через дыру в заборе, в самой дальней части завода. Пока пробирались сквозь разросшийся подлесок, загаженный пластиковыми бутылками, пакетами, обертками от шоколадок и рваными презервативами, Риня, не унимаясь, восхищался приключением. Он прямо так и говорил — «приключение», чем еще сильнее бесил Мишку.

Толку от Рини оказалось с гулькин нос. Да, он подтвердил, что Мишка в своем уме, но ни на шажок не приблизил к разгадке тайны. Хмуро шагая по пружинистому ковру из опавшей листвы, Мишка корил себя за то, что поддался искушению и запалил идиоту такое хорошее место. Но дело сделано. Предстояло смириться, что скоро о Еже узнает каждый райтер, каждый школоло, возомнивший себя сталкером. Но на остановке, под конусом желтоватого света, падающего от фонаря, Риня решил-таки принести хоть какую-то пользу.

— Прикинь, Михась, это Вортекс! — неожиданно сказал он, оторвавшись от телефона. — Я фотку у нас в группе провесил, и Майка его сразу узнала! Блин, а я думаю, что знакомое-то такое?!

Мишку как обухом огрели. Сразу вспомнились черно-белые рисунки, изредка появляющиеся в арках, на заборах, трансформаторных будках, а в особо дерзких случаях — прямо на стенах домов. Гигантский паук. Угольно-черный ворон с человечьим телом. Неясная тень с пустыми глазами. Живой дым, напоминающий сплетение тентаклей. Недостижимые шедевры не только на фоне чикокерской мазни, но даже на фоне тех, кто считался местной граффити-элитой. Среди петрозаводских райтеров Вортекс слыл легендой. Общался только в виртуале, в тематических группах, работал один, фестивалей и общих сходок избегал. Лицо не палил в принципе, даже своим. Называл себя последним сатанистом, говорил, что использует собственную кровь, когда нужно добавить красного, и всегда — всегда! — рисовал только Тьму.

— Охренеть! Верняк, Риня! А я, блин, уже всю голову сломал! Думаешь реально он?

— Хэ-зэ… Но похоже, факт, — Риня пожал плечами. — Это, в принципе, многое объясняет. Вортекс уже года три онлайн не был. Дорисовался, психопат долбаный…

От понимания, почему Вортекс уже несколько лет не выходил в Сеть, стало неуютно. Мишка поймал себя на том, что с опаской поглядывает в темноту, окружившую остановку, точно вражеские войска — неприступный форт. Риня тоже заметно поерзывал, втягивал голову в плечи. К счастью, вскоре подъехал троллейбус, и ребята торопливо спрятались в его железном чреве.

— А ты чего? — удивленно спросил Риня. — Тебе же на «единичке» через весь город пилить!

— Да ломово ждать, — отмахнулся Мишка.

Он надеялся, что Риня не услышит, как дрожит его голос.

* * *

Дома паника отступила. Мать устроила нагоняй за позднее возвращение. Попутно влетело за невыученные уроки, немытую посуду и разбросанные вещи. В общем, порожденный Вортексом уродец отступил на задний план. Но не ушел совсем.

Поздний ужин падал в желудок, чай приятно пах лимоном и сливами, негромко бубнили телевизор и мама, а где-то в подкорке ворочался щетинистый костлявый упырь. Ночь окружила дом, припав влажным лицом к окнам, Мишка видел, как ее тяжелое дыхание оседает на стеклах за тонким тюлем. Где-то там, во мраке, обитал черный, как сажа, кошмар, слившийся с темнотой, которая его породила.

Чтобы мать отстала, Мишка для виду полистал какой-то учебник. Ну какое, к черту, домашнее задание в выпускном классе?! Ничего не помогало. Ожившее граффити не шло из головы. Мишка перестал сопротивляться, отложил учебник и зашел в Интернет. В закрытой группе петрозаводских райтеров шло бурное обсуждение рисунка. Качество у фотки было отвратительным, но под темой уже собралось почти две сотни комментариев. В основном на тему: Вортекс это или кто-то так умело байтит.

Кифир: вы гонити вортекс вечно ужасы рисавал а этот няшный даже.

Mayka: Киф, не тупи. Это его стиль. У нас так никто больше не умеет. Ты так и за сто лет не научишься, точно!

Юнк: Ничего себе, няшный! Мы точно на один рисунок смотрим?!

ПашаКофе: Шикарный кусок! Вортекс стопрэ!

Dickie: Майка верно говорит, это Вортекс. Обрати внимание, как шикарно скинни-кэпы использует. И цветовая гамма его. Точно он.

Кифир: майка, иди в пень, афца!

Earl: Тут бы знать, когда кусок нарисован. Может ему три года, или сколько там Вортекс не появлялся? Риня а где эта стенка? Что-то пейзаж не узнаю…

Rinya_one: ага щас я тебе при всех такое место запалю!

Такая скрытность была не в характере Рини, и Мишка немного приободрился. Может, действительно не сдаст. Тогда, даже с уродцем в соседях, можно будет покрасить вдоволь. Обсуждение скатилось к флуду, дочитывать Мишка не стал. Отмотал к началу темы, кликнул, выводя фотографию на весь экран.

Нет. Даже будь фото лучшего качества, такое он ни за что не поставил бы на рабочий стол. Ёж притаился в темноте, хищно растопырив когти. Чуть размытый из-за плохой резкости, от этого он казался живым даже в двухмерном исполнении. А может, виной всему монитор, исказивший первоначальную картинку. Мишке казалось, что поза Ежа немного изменилась. И пятен на когтях раньше было поменьше. И глаза… эти жуткие глаза… гипнотизирующие голодной красной пустотой…

Неожиданный хлопок двери подбросил Мишку в воздух. В проеме стояла мать, всем своим видом излучая недовольство высшей степени. Мишкино сердце глухо отдавалось в барабанных перепонках, так что он не сразу понял, что от него хотят. Мать же от его несвоевременной глухоты рассердилась еще больше:

— Посуду. Мыть. Живо!

От ее тона вяли цветы и бежали мурашки по коже. Поспешно подскочив с кресла, Мишка отправился на кухню. Там, склонившись над грязными тарелками, он спиной принимал справедливые упреки до тех пор, пока мама не утомилась.

— В гроб мать загонишь гульками своими, — устало вздохнула она. — Все, дуй отсюда, я подымлю немного.

Она демонстративно приоткрыла оконную створку, впуская в кухню прохладный вечерний воздух. Темнота осталась снаружи, лениво покачиваясь у самой кромки света. Вид ее навевал тревогу. Мишка поспешил вернуться в свою комнату. На пороге замешкался, решая, не поделиться ли с матерью своими проблемами. Он даже замер вполоборота — так, чтобы видеть худую мамину спину в поношенной домашней футболке. Над растянутым воротом качался неаккуратный пучок плохо выкрашенных волос. Одной рукой мама сбивала пепел с сигареты, другой задумчиво перебирала выбившуюся из пучка прядь. В щель между створками форточки выплывал молочный дым.

В это мгновение Мишка ощутил такую щемящую нежность, что защипало в носу. Он тут же безжалостно задавил секундную слабость. Только его проблем матери сейчас не хватало! Он резко развернулся и застыл, так и не переступив порог. Лицом к лицу столкнувшись с Ежом.

Стоя на расстоянии вытянутой руки, тот смотрел на мальчика немигающими красными глазами. Стараясь не дышать, Мишка отступил на полшага. Уродец остался на месте. Длинные иголки с его спины в районе крестца складывались в черную закрученную змею, внатяжку повисшую над полом. Мишке не требовалось заглядывать в комнату, чтобы узнать, что другой конец уходит в монитор, а оттуда — в черный подвал на заброшенном заводе.

Какая-то пара сантиметров до разорванного горла. Пара сантиметров и пара секунд. У Мишки подкосились ноги. Пытаясь удержаться, он схватился за стену. За спиной раздался шум воды — мама набирала чайник. Чиркнула зажигалка, тихонько загудел газ. У соседей этажом ниже громко заработал телевизор. Почему-то все это не делало Ежа менее реальным. Он был здесь. Сейчас. И зубы его были в крови.

Тихонько клацая когтями по ламинату, Ёж отступил назад, точно приглашая Мишку войти. Мишка впервые рассмотрел его целиком, сразу заметив изменения. Впалый живот уродца безобразно раздулся, в уголке тонкогубой пасти запеклась багровая клякса. Колени Мишки затряслись, когда он понял, что случилось: Ёж насытился. Возможно, впервые с тех пор, как его создатель завершил последний штрих, невольно впуская эту тварь в наш мир.

В глубине комнаты Ёж опустился на четвереньки, по-собачьи закружился вокруг себя. Мишка не верил глазам — чудовище устраивалось на ночлег. Костлявые передние лапы легли крест-накрест, сверху их придавила колючая морда. Две красные точки, лишенные век, неотрывно следили за Мишкой. Невозможно сказать, спят они или бодрствуют.

Мысли лихорадочно метались в Мишкиной голове. Нужно что-то делать, и делать быстро. Нельзя все время торчать в коридоре, мама не поймет. А сказать ей правду ни в коем случае нельзя. Взрослый человек нипочем не поверит в оживший рисунок, непременно захочет проверить сам. О том, что будет, если мать зайдет в комнату со спящим Ежом, Мишка даже думать не хотел.

Он с опаской прикрыл дверь. В холодном поту, на подгибающихся ногах прошел в ванную, так, чтобы заметила мама. Включил воду, вывернув краны на полную. Только бы мама не вздумала войти в комнату, думал Мишка, лихорадочно терзая клавиатуру телефона. Только бы не решила прибраться или еще чего-нибудь.

Михась: Риня, выходи на связь! Фотку с уродом надо удалить, быстро! Он здесь, у меня в комнате! Пожалуйста, удали фотку!

Написал и отправил без всякой надежды. Плотно набитое брюхо Ежа оставляло Рине мало шансов. Мишка старательно гнал от себя картинки, в которых Риня лежал на пропитанном кровью ковре, зияя пустым вспоротым животом, обглоданный, безглазый… Но картинки уходить не желали. Логика была неумолима. Ёж неспроста пришел именно к тебе, говорила она. Только двое знали о тайне последнего граффити Вортекса. Теперь, похоже, только один.

Мишка продублировал сообщение по смс, отправил в личку в чате, во всех соцсетях, где они с Риней числились друзьями. Тишина в ответ. В отчаянии Мишка решился на крайние меры. С замирающим сердцем он набрал номер Рини и стал слушать протяжные гудки. Если телефон не ответит, значит…

Но телефон ответил. Правда, незнакомым голосом, испуганным и тонким.

— Риня? — удивился Мишка. — Риня, это ты?

— Это Гоша, — всхлипнула трубка.

Младший брат Рини, вспомнил Мишка. Гоша в свои восемь лет во многом умнее старшего братца. Это обнадеживало и пугало одновременно.

— Гошка, а Риню позови?

— Не могу, — трубка уже едва не плакала. — Он у себя в комнате заперся и не отвечает. Мама с папой в гости ушли, а он молчит. Только пугает меня, придурок тупой…

— Как пугает? — Мишка присел на край ванны, ватные ноги отказывались держать тело.

— Ходит там, вещи роняет, чавкает чем-то, а когда я его зову, к двери подходит и скребется. Я боюууууу…

Не выдержав, Гоша все же разревелся.

— Тише, тише, малой, успокойся! Не ной, как девка… — затараторил Мишка. — Успокойся, сейчас все решим. Мы ему еще потом подзатыльников навешаем, ага?!

— А-а-ага! — шмыгнул носом Гоша.

— Слушай, а телефон у тебя откуда?

— Риня его в кухне бросил, — Гоша еще всхлипывал, но уже не ревел в голос.

— Так… так… так… — задумчиво бормотал Мишка. Мысль, лихорадочно проталкивающаяся среди сонма других, потихоньку оформлялась во что-то конкретное. — Слушай, а ты в его Контакт можешь с телефона зайти?

— Конечно, — уже увереннее, даже как будто чуточку обиженно ответил Гоша. — Этот придурок пароль в память вбил.

— Малой! — Мишка едва не заорал от радости, но тут же собрался и хитро предложил: — Слушай, малой, а че ты теряешься?! Хочешь Рине падлу устроить?

— Ага! — с готовностью выпалил маленький гаденыш.

— Риня сегодня в райтерскую группу залил одну фотку, там такое граффити с уродцем… кучу комментов собрал. Потри ее, Риню там сразу все зачмырят.

— Почему? — наивно спросил Гоша.

— Потому что третья заповедь Интернетов: трешь и банишь, значит — пидарас! — уверенно ответил Мишка. — Только ты это, малой… фотку не открывай, сразу тему сноси, понял? Не открывай — просто удали. Совсем.

Мишкины слова подействовали как надо. Гоша злодейски захихикал, предвкушая месть старшему брату. Испуга в голосе как не бывало.

— Фотку удалишь — телефон брось, чтобы он не допер, что это ты. Ну и это… в комнату к Рине не ломись. Лучше где-нибудь на кухне посиди, дождись предков. Все понял? А теперь давай быстро!

Мишка нажал отбой. Неторопливо завернул краны, вытер вспотевшее лицо свежим полотенцем. Сколько нужно времени, чтобы удалить фотографию из Сети? Десять секунд на все про все? Пятнадцать? Мысленно считая от шестидесяти к нолю, Мишка вышел из ванной, пересек коридор и встал напротив двери в свою спальню. В зале телевизор разговаривал голосом вечернего телеведущего. Мама поддерживала его негромким смехом.

…три, два, один. Мишка выдохнул и распахнул двери. В комнате никого не было. Лишь едва заметные грязные следы на ламинате. Не доверяя себе, Мишка вышел с телефона в Сеть. В группе «Райтеры-Птз» царило молчание. Фотография исчезла вместе с бурным обсуждением. На стенке висел одинокий крик души:

Mayka: ей! Верните кусок, волки!

Входить в собственную комнату было до одури страшно. Но все же Мишка робкими шагами, готовый выскочить обратно в любой момент, добрался до компьютера. На всякий случай обследовал каждый уголок комнаты, даже под кровать заглянул. Пусто. Будто не было здесь никакого Ежа.

Мишка с облегчением упал в кресло. Громко-громко выдохнул, унимая бешено колотящееся сердце. Только сейчас он понял, что в недалеком будущем ему предстоит разговор со следователями. Странные сообщения, которыми он засыпал Ринины аккаунты, наверняка вызовут подозрения. Но эта проблема сейчас казалась такой мелкой, недостойной внимания, что Мишка выбросил ее из головы. Как говорит мама, проблемы надо решать по мере их поступления.

Пытаясь прийти в себя, Мишка бездумно скролил новостную ленту: котики, голые девки, аниме, еда и селфи-самострелы, посты и репосты, лайки и комменты. Бессмысленная информация, не задерживаясь в голове надолго, летела мимо, заодно выдирая кусочки темных воспоминаний. Именно этого сейчас хотелось Мишке — стереть, сгладить кошмар, так нахально вторгшийся в его жизнь. Уже через полчаса Мишка начал всерьез задумываться, а не привиделось ли ему это? И только взгляд, брошенный на затоптанный Ежом пол, уверял — нет, не привиделось.

Телевизор в зале давно перешел на шепот. Заскрипел старый диван — это мама легла спать. А Мишка все крутил и крутил ленту новостей. Он думал о том, что надо бы еще раз выбраться в заброшенный двор и закрасить то дьявольское граффити. Из баллончика, ясно-понятно, не выйдет, а вот если презики краской наполнить да разбомбить, это и с дистанции можно. Да, пожалуй, действовать придется именно так, подумал Мишка. Только краску надо будет взять белую. Обязательно белую.

Что-то неуловимо знакомое царапнуло ему глаз. Раньше, чем Мишка успел осознать, палец щелкнул мышкой, раскрывая во весь экран фотографию… ту самую фотографию, что меньше часа назад удалил мелкий Гошка. Ёж на ней стоял пригнувшись, готовый к прыжку. Красные глазки с голодным упрямством сверлили Мишку, который вжался в кресло, пытаясь стать маленьким, незаметным, как букашка… Парализованный иррациональным страхом, Мишка сидел не в силах закрыть новость.

«Петрозаводск и Карелия»: Граффити — это хулиганство и вандализм, но иногда и среди уличных рисунков встречаются настоящие шедевры!

И три сотни лайков. И сотни полторы репостов. Широко раскрытыми от ужаса глазами Мишка смотрел на тех, кто поделился новостью, пустив смертоносное фото гулять по Интернету.

«Карелия, 21 век». Двадцать шесть тысяч подписчиков.

«Губерния Дейли». Тридцать пять тысяч подписчиков.

«Подслушано в ПТЗ». Тридцать одна тысяча подписчиков.

«Объявления. Карелия», «Молодежь Петрозаводска», «Петрозаводск сегодня»… Десятка три разнообразных групп, с тысячами подписчиков, добровольно открывших свои мониторы черному колючему злу.

Мишка всхлипнул и только сейчас понял, что плачет. От испуга, от жалости к себе, от несправедливости происходящего. Он не заметил, когда стена на фотографии опустела. Лишь почувствовал на шее горячее дыхание.

За его спиной негромко фыркнул Ёж.

* * *

К утру кто-то утащил фотографию в паблик «Лепры». Два миллиона подписчиков…

© Максим Кабир, 2015

8 мая

Банан (100 ккал), слива (60 ккал), кит-кат (70 ккал).

9 мая

Бутерброд из хлеба (45 ккал) и сыра (70 ккал), желе (10 ккал).

Перед сном пробежка, сбросила 350 калорий, счастлива.

10 мая

200 граммов сельдерея на 20 ккал и какао (25 ккал). Завтра голодаю.

11 мая

Не сдержалась, съела сливу на 70 ккал и бутерброд (90 ккал). Боже, как я себя ненавижу!

12 мая

* * *

Кире Шестопаловой приснился кошмар. Она стояла посреди аудитории, совершенно голая, и студенты свистели и тыкали в нее пальцами. Как это часто бывает в кошмарах, она не могла сдвинуться с места, лишь сиротливо пыталась прикрыть наготу. Девушка обхватывала себя руками, и руки утопали в жире, в складках рыхлого тела. Она расплакалась, и тело всколыхнулось, перекатывались бесформенные груди, нависший над лобком живот затрясся. Аудитория взорвалась смехом, лавиной хохота, которая сбила бы с ног, если бы слоновьи ноги не приросли к полу.

Слезы потекли по толстым щекам, по подбородкам. И она проснулась, уверенная, что, если дотронется до себя, обнаружит те же мерзкие складки. Минуту девушка лежала, не шевелясь, потом провела ладонью по плоскому животу, худеньким бедрам. Осторожно коснулась лица. Вздохнула облегченно и потянулась, подставляя узкое тело теплым лучам.

Сегодня выходной, но завтра в гости заглянет хозяйка квартиры, и надо бы прибраться к ее приходу.

Каждое утро Шестопаловой начиналось с ритуального взвешивания. Выйдя из туалета, она сбросила с себя ночную сорочку и встала на весы. Табло высветило цифры: 53.

Чертовых пятьдесят три килограмма при росте в метр семьдесят пять. Что бы она ни делала, как бы ни изнуряла организм, заветный рубеж не давался.

Она внимательно осмотрела себя в зеркале. Солнечные зайчики играли на ее коже, сбегали по лесенке ребер. Послевкусие ночного кошмара растворялось в ярком свете, и она решила, что все не так уж плохо.

— Ты милашка, — сказала она отражению.

Отражение втянуло щеки и показало язык.

С тех пор как Шестопалова поступила в университет, завтраки остались в прошлом. Она специально выбрала вуз подальше от дома, от вечно обеспокоенной маминой физиономии. От старшей сестры. В сестре она видела возможную версию самой себя, отраженную в кривом зеркале толстуху.

Вот какой ты станешь, если будешь жрать, говорила она себе.

Кира рассказывала маме о блюдах, которые научилась готовить, на деле же она ни разу не воспользовалась духовкой в съемной квартире. Плиту использовала, чтобы приготовить чай.

Раньше ей приходилось незаметно выбрасывать завтраки, истекающие соком котлеты, смертельно опасные пирожки. Теперь она чувствовала себя абсолютно свободной без опостылевшей заботы, без давящих цепей материнской любви.

Девушка набрала в стакан воды и проглотила горсть швейцарских таблеток «Бьютинол». Таблетки Кира привезла из дома. Она сомневалась, что «Бьютинол» хоть как-то помогает, но принимала его на всякий случай. Света, которая продала ей чуть ли не ящик этого добра, клялась, что скинула пять кило за месяц.

Со стаканом в руках Кира подошла к окну. Ставни распахнулись в чудесный майский день. Легкий ветерок играл в кронах деревьев, голуби висели на ветках, словно серые груши. Чуть в стороне, у дороги, Кира увидела дюжину припаркованных фургончиков. Дворовые собаки носились вокруг них и заливались лаем.

Выпрыгнувший из фургона полуголый парень палкой что было сил ударил одного из псов по хребту.

— Пшли вон!

Собаки бросились врассыпную.

— Мудак, — сказала Кира и побрела к ноутбуку.

Зажегся экран с фотографией Кейт Мосс. Девушка открыла браузер и зашла на почту. Здесь ее ждали три новых письма. Первое, от сестры, она удалила, не читая. Она и так знала, что там: сюсюканье, якобы забавные истории о Кириных племянниках, о вечно жующем муже Тани. Кира была сыта этим по горло, а ощущение сытости она не переносила.

Второе письмо прислал ее бывший парень Андрей. Они расстались шесть месяцев назад, после того как Андрей изменил ей с тощей официанткой. Опять извинения, опять «давай я приеду»…

Шесть месяцев без мужчины…

Кира с тоской вспомнила Андрея, его руки. Руки в парнях нравились ей больше всего. Длинные пальцы, широкие ладони…

Девушка вздохнула и удалила сообщение.

Третье письмо заставило забыть о бывшем.

Пару недель назад кто-то оставил комментарий в ее Живом Журнале: «Вас может заинтересовать» — и дальше ссылка на сайт. Шапка аскетично сверстанного сайта гласила: «Сбросить вес за три недели».

Никакой другой рекламы на сайте не размещалось, равно как и информации о методе похудения. Только анкета, очень длинная и подробная.

Среди обычных вопросов о возрасте (двадцать один), типе телосложения (астеническое) и врожденных болезнях (отсутствуют) были довольно нетипичные. Например, вопросы о семье и дружбе.

«Как много у вас настоящих друзей?»

Кира вспомнила Свету, Галю с факультета, 230 друзей из социальной сети.

«Нет друзей», — написала она.

«Какие у вас отношения с родителями?»

Вначале она выбрала вариант «Нейтральные», но, подумав, поставила галочку над «Холодные».

Всего она ответила на девяносто вопросов, после чего сайт сообщил, что анкета принята к рассмотрению.

И вот, две недели спустя, ей пришло письмо, от которого сердце радостно забилось.

«Уважаемая Кира Дмитриевна!

Сообщаем Вам, что вы отобраны для испытания революционного метода борьбы с лишним весом. Никакой химии, только природные материалы! Похудение за две-три недели гарантировано и проходит под контролем квалифицированного врача. И, поскольку методика находится в стадии доработки, курс совершенно бесплатен! Наш адрес: улица Димитрова, 26, восьмой кабинет. Ждем вас!»

Автор невероятного предложения не назвал себя, что, безусловно, взволновало Киру, но она решила: «Я все пойму на месте и, если контора будет выглядеть подозрительно, немедленно сбегу!»

Она собралась за рекордно короткое время. Накрасила губы, взлохматила короткую модную стрижку. Втиснулась в джинсы. Выпорхнула из квартиры, мурлыча себе под нос.

«Перейти рубеж к лету?» — от такой перспективы перехватывало дыхание.

У дороги она сбавила шаг. Зеленые фургоны, которые она видела из окна, выстроились в два ряда, вокруг работники натягивали брезент. На стенках фургонов не слишком одаренный художник изобразил живую природу, птиц, диких животных, условные джунгли из нескольких деревьев.

В голове Киры вспыхнул образ из прошлого: она гуляет по киевскому зоопарку с семьей, в ее руке рожок с высококалорийным мороженым. В другой руке — ладошка сестры. Дети бегут по аллее: «Мама, мамочка, гляди, пума!»

Кира тряхнула головой, избавилась от воспоминаний.

Увидела, что из толпы работников на нее пристально смотрит высокий брюнет, тот самый, что ударил собаку. Он был одет в одни лишь обрезанные у колен джинсы, грудь была голая и потная. На симпатичном загорелом лице играла улыбка. Кира скользнула взглядом по рельефному прессу парня, темным соскам и убегающим за ремень волосам. Быстро развернулась и пошла к метро.

— А мне здесь начинает нравиться, — услышала она реплику брюнета.

В метро ее стали мучить сомнения: «Бесплатно? В наше-то время? И что значит „стадия доработки“? И насколько квалифицирован врач, рекламирующий свою работу в Интернете?»

Но, добравшись до указанного места, она с облегчением выдохнула. На Димитрова, 26 располагалось сияющее стеклом и пластиком приземистое здание с вывеской «Биотрон». Здание внушало доверие не только комфортабельностью. Кира уже была здесь, сдавала анализы перед поступлением.

На двери «Биотрона» висела табличка: «Независимая медицинская лаборатория». Ожидая, пока женщина в приемной закончит телефонный разговор, Кира взяла рекламный проспект.

«„Биотрон“, — прочитала она, — более десяти лет на рынке клинико-диагностических услуг. Наше оборудование — это двенадцать самых современных автоматических анализаторов „закрытого типа“ производства Японии, Швейцарии, США, Франции. У нас работает пять отделов лабораторной диагностики: клинический, биохимический, бактериологический, гистологический, ПЦР-диагностики».

«Очень неплохо», — хмыкнула Кира.

Женщина объяснила, как найти восьмой кабинет, и Кира пошла по пустым, залитым светом коридорам. Постучала в нужную дверь.

В кабинете, обставленном согласно последнему слову техники, ее встретил молодой врач лет тридцати. У него были мягкие черты располагающего лица и большие голубые глаза. Из нагрудного кармана торчала стальная расческа для его густых каштановых волос.

— Добрый день. Моя фамилия Шестопалова, я заполняла анкету на сайте…

Врач жестом показал, чтобы она подождала, и заглянул в компьютер.

— Так, Швец, Шевцов, Шестопалова… Кира Дмитриевна. Красивое редкое имя!

Он встал и осмотрел девушку с ног до головы:

— Очень хорошо! Как две капли воды ваша тезка, Кира Найтли.

Шестопалова смущенно улыбнулась.

— Не совсем, — сказала она. — Я считаю, мой вес сейчас не идеален.

— Я и не говорю об идеале, — доктор встал напротив Киры, — я помогаю его достигнуть. Разрешите представиться: Скоблев Вячеслав Сергеевич. Присаживайтесь, Кира Дмитриевна, мне нужно задать вам несколько вопросов.

— Я заполняла анкету…

— Бросьте! — дружелюбно отмахнулся доктор. — Анкеты в Интернете! Покажите мне хоть одного человека, который ответит честно на все вопросы! А мы ведь ведем речь о вашем здоровье и вашей красоте.

Кира села в предложенное кресло. Скоблев вернулся к компьютеру, застучал клавишами. Внимание Киры привлекла фотография в рамке: мужчина, стоящий на фоне африканской саванны, в окружении голых, украшенных бусами аборигенов.

— Мой брат, — не отрываясь от компьютера, сказал доктор, — настоящий крестоносец от науки.

Кира уважительно кивнула.

— Итак, — Скоблев сложил руки на столе и нагнулся вперед, — пару слов о моей цели. Она проста. Сделать счастливыми всех женщин на свете. Или, по крайней мере, тех, у кого хватит денег оплатить наш препарат. О, нет, нет, не переживайте. Вам выпал уникальный шанс, для вас это полностью бесплатно. Как мы и писали в приглашении, метод дорабатывается, но проведенные эксперименты показали: он на сто процентов действенный. Если же вдруг препарат не сработает, вы ничего не потеряете. Но, Кира Дмитриевна, — Скоблев заглянул клиенту в глаза, — он сработает.

— Что от меня требуется?

— Ответить на вопросы. Сдать стандартные анализы. Кровь, кал, мочу. И после принятия препарата являться на осмотр тогда, когда я назначу. Учтите, встречи будут частыми.

«В любое время дня и ночи!» — хотела воскликнуть она, но сдержала бьющие ключом эмоции:

— Да, я готова.

— Ну, конечно, вы готовы. На данном этапе мы тщательно отбираем клиентов. Неподготовленные люди, без стержня, без стального хребта, к нам не попадают.

Кира была польщена и очарована.

— Тогда к вопросам? И помните: от вашей честности зависит результативность. Некоторые вопросы могут показаться вам чересчур личными, не касающимися дела. Это обманчивая видимость, поверьте. Думайте только о том, чтобы правдиво отвечать. Поехали?

Десятый вопрос был про мать, про то, о чем они разговаривают, созваниваясь. С сорок второго по пятидесятый вопросы касались ее сексуальной жизни: как давно она рассталась с бойфрендом, какие у них отношения теперь. Кира соврала лишь раз, и то неумышленно. На вопрос, принимает ли она лекарства, девушка, отвлеченная мыслями об Андрее, ответила «нет».

Вечером, выйдя на пробежку, Кира увидела у фургонов стайку детей. Из колонок лилась музыка Поля Мориа, в воздухе пахло попкорном и свинарником. Фургоны образовали дворик, закрытый брезентом от посторонних глаз. Входом служил цветастый шатер с надписью: «ЗВЕРИНЕЦ».

И вновь детские воспоминания захлестнули Киру: такой же майский вечер, сестра семенит позади, размахивая пакетом с воздушной кукурузой. Кира тянет к маме пухленькие ручки и просит взять на плечи, но мама говорит, что устала. Мама не может сказать, что ее дочь, обе ее дочери, слишком толстые, чтобы носить их.

Кира сплюнула воспоминания в майскую пыль и рысцой побежала мимо шатра. Брюнет стоял, подбоченившись. Нагло, оценивающе, он пялился на ее ягодицы. Она мысленно послала парня куда подальше и ускорила бег.

Через два дня из «Биотрона» сообщили, что с анализами все в порядке, и нет причин оттягивать курс. В белоснежном кабинете Скоблев торжественно протянул ей пластиковый контейнер и сказал:

— Моя гордость. Препарат номер четыре, пока безымянный. Выглядит не очень, но…

Выглядело и впрямь отвратительно. Внутри контейнера лежал комочек красной слизи размером с фалангу мизинца.

— Но это изменит человечество, по крайней мере прекрасный пол.

— Что это, Вячеслав Сергеевич?

— Плазма. Не переживайте, она абсолютно безвкусная. Проглотите вечером и запейте стаканом теплой воды. И еще… — Скоблев положил на стол бумаги: — Это договор о неразглашении. Мы должны быть уверены, что ни ваши близкие, ни кто-либо в Интернете не узнает о нашей методике. Мы вложили в нее слишком много, чтобы допустить утечку информации.

Кира понимающе закивала.

(Из Живого Журнала Киры Ша)

16 мая

Грейпфрут (105 ккал), яблоко (70 ккал), два крекера (40 ккал) и комочек надежды.

Скоро вы меня не узнаете.

17 мая

Йогурт (80 ккал), обжорство морковкой)))

18 мая

* * *

Кира не поверила своим глазам. Весы показывали пятьдесят два килограмма. Получается, она сбросила кило за ночь? Притом что сорвалась и съела проклятый рисовый салат, о котором не упомянула в ЖЖ?

Девушка закружилась по комнате, бросилась к зеркалу. Амальгама отразила подтянутое стройное тело.

Близко к идеалу, но не идеал пока. Далеко не идеал.

Универ она решила прогулять.

— Разве так бывает? — спросила она себя, завтракая швейцарскими таблетками. Ни в одном журнале не описывались диеты, способные снять кило за день. Что там за день — за десять часов!

Но ведь метод Скоблева революционный! И он не просто так задавал ей все эти вопросы, просил подписать бумаги. Это работает, по-настоящему работает!

Она чувствовала себя прекрасно, даже несмотря на легкий дискомфорт в животе, и надо же было сестре позвонить в такой момент!

— Как ты, пушистик?

Кира сжала зубы:

— Все хорошо, собираюсь в кафе.

— А мы с мамой вчера ели тортик и говорили, как плохо без тебя.

Кира представила жрущие, перепачканные в креме, стреляющие крошками рты, языки, выдавливающие наружу полупережеванную кашицу. Внизу живота закололо.

— Мой старшенький сделал мне сюрприз, засыпал в борщ макароны и варил, пока меня не было дома. Хорошо пожар не устроил.

Кира закрыла глаза, но увидела на обратной стороне век красную борщовую юшку с плавающими разваренными макаронинами, упитанное, вечно вымазанное в шоколаде лицо племянника.

— Вечером едем с мамой и моими на дачу, Коля маринует шашлыки.

Кира отчетливо увидела волосатые руки, по локоть испачканные в майонезе, выскальзывающие из пальцев куски мяса, капающий маринад.

— Мне надо идти…

— Конечно, пушистик. Мы все тебя целуем…

(Только не это, прошу!)

— …И очень любим.

Кира отбросила телефон. Ей показалось, что в комнате пахнет сдобой. Наспех собравшись, она покинула квартиру. До назначенного визита в «Биотрон» оставалось пять часов, и она не знала, чем себя занять.

Можно воспользоваться приглашением одногруппницы Гали, но Галя была дурой, хоть и вегетарианкой. Совершенно не хотелось слушать о том, какой у нее замечательный жених. Лучше уж сходить в библиотеку и готовиться там к сессии.

Ветер донес до нее запах шерсти и навоза. Она в нерешительности замерла у входа с табличкой «ЗВЕРИНЕЦ».

«Что я там забыла?» — подумала она и, сунув деньги зазывале, нырнула в шатер.

Внутренний дворик вызвал ассоциации с вестернами, которые любил Андрей. Словно она оказалась в пустынном городке Дикого Запада, по единственной улице которого проносятся клубы пыли.

Душная вонь набила ноздри ватой. Справа и слева тянулись вольеры с животными, слишком тесные для их обитателей. Общипанные павлины и страусы, жалкого вида ламы, несчастные лисы, уже не  годные для воротников. Одни прижимались к решеткам, сонные, покачивающиеся, выпрашивающие еду, другие обессиленно спали. Лишь гиены бодро носились по загону и смотрели на посетительницу насмешливыми глазками.

Кира чуть не врезалась в мужика, ведущего под уздцы пони. На пони сидела довольная девочка лет восьми. Футболка натянулась на ее круглом животе и галантерейных боках. Кира отвернулась.

Ее внимание привлекла клетка в дальнем конце дворика. «НЕ КОРМИТЬ!» — призывала корявая надпись.

Девушка подошла к клетке, и ее сердце невольно дрогнуло.

«Мамочка, смотри! Это же пума!»

Вольер был явно не рассчитан для габаритов крупного зверя. Кошка лежала, стиснутая стенками. Желтокоричневая голова покоилась на массивных передних лапах. По меху, короткому и грубому, прыгали блохи. При всем этом пума сохраняла величественный вид и глядела из клетки с мрачным достоинством.

— Красавица, — сказала Кира, протягивая руку к решетке.

Пума повела темными ушками и словно нахмурилась.

— Познакомилась с нашей Ханной?

Брюнет, так и не надевший рубашку, стоял сзади, поигрывая связкой ключей.

— Ханночка, — обратилась Кира к пуме, — хорошая девочка.

— Я тебя видел, — сказал брюнет, бесцеремонно разглядывая Киру. — Живешь в том доме, да? Меня зовут Гордей. Только не смейся.

— Похоже, что я смеюсь? — проговорила Кира сквозь зубы.

— Да ладно, не бычься, — брюнет протянул ей руку. У него были длинные пальцы со сбитыми костяшками. Запястье украшали шрамы.

«Красивая рука, — невольно подумала Кира. — Интересно, это звери его погрызли?»

Руку в ответ она не протянула.

— Ну как хочешь. Буду звать тебя Худышкой.

— Не советую, — вспыхнула Кира, — а то я могу позвонить в службу защиты животных и поинтересоваться, в курсе ли они, как вы обращаетесь с питомцами.

— Ой, не  пугай испуганных, — фыркнул брюнет, — у нас в каждом городе проблемы. Один убыток с этими борцами.

— Но животные не должны жить в таких условиях! — завелась Кира. — Их надо выпустить на свободу!

— А если выпущу, пойдешь со мной на свидание?

— Что? — не поняла девушка.

Гордей ловко вскарабкался по решетке и вставил в замочную скважину самый длинный ключ. Пума зашевелилась в своем вольере.

— Хочешь, выпущу Ханну?

Гордей ухмылялся; он и сам был похож на питомца зоопарка — дикого вальяжного кота.

— Идиот, — огрызнулась Кира и пошла к выходу.

Повисший на решетке Гордей провожал ее искренним смехом.

— Мы здесь еще дней десять торчим, — крикнул он, — заскакивай в гости!

Скоблев взял у нее анализы и сообщил, что все идет великолепно.

— Даже лучше, чем я думал! Кило за ночь. Ну и ну!

Увидев шприц с белой, как молоко, жидкостью, Кира встревожилась.

— Спокойно! Легкое тонизирующее. Для лучшего эффекта.

Голубые глаза посмотрели на нее по-отцовски тепло, и она расслабленно улыбнулась.

(Из Живого Журнала Киры Ша)

19 мая

Сегодня объедалась! Коктейль из кефира и банана (170 ккал) и рисовые чипсы (215 ккал). Вечером пробежка, быстрым шагом прошла 8 километров, уложилась в 45 минут. 420 ккал сожгла. Настроение превосходное. По-моему, я молодец.

20 мая

Хлеб (67 ккал), крабовые палочки (30 ккал), яблоко (60 ккал). Отлично побегала в фитнес-зале, убрала 400 ккал. Джинсы висят, кому-то пора заняться шопингом.

21 мая

100 г брокколи (30 ккал), слива (65 ккал), половинка грейпфрута. Вечером хотела побегать, но почувствовала себя усталой. Это все месячные. Лежу в кровати и слушаю, как за окном кричат дикие животные. Нет, я не брежу, у нас тут зверинец возле дома, настоящий. Громче всех кричит пума, почти как человек. Еще чуть-чуть — и я у цели.

22 мая

Да, да, да! Сорок девять килограммов! Сорок девять, и ни на грамм больше! Я это сделала! Я победила!

23 мая

* * *

После занятий Кира, как обычно, отправилась в «Биотрон». Сдала очередные анализы и сделала УЗИ. Результаты привели Скоблева в восторг:

— Вы чудо, Кира Дмитриевна! Это многократно превосходит наши ожидания!

Кира сидела на кушетке в джинсах и бюстгальтере, когда доктор подскочил к ней и смачно поцеловал в щеку. Никакого сексуального подтекста в поцелуе не было, но девушка покраснела. Осознав, что переступил черту дозволенного, Скоблев тоже смутился:

— Простите, я не должен был.

— Все нормально, — заверила Кира.

Ей понравился искренний порыв Скоблева. Она вдруг осознала, насколько не хватает в ее жизни нежности и простых человеческих чувств.

Вечером она позвонила Гале, и девушки пошли по магазинам. Тощая, замотанная в палестинский платок Галя без умолку твердила про свою будущую свадьбу:

— На мне будут кеды и фата, а на Джиме рваная рубашка с бабочкой. И еда только веганская. Пюре из щавеля, соевый пирог, морковное смузи…

Через полчаса Кира пожалела, что не пошла одна. Ей захотелось схватить подругу за волосы и бить головой о стену, чтобы треснули очки в роговой оправе, чтобы хлынула кровь, сначала из ноздрей, потом из трещины посреди носа, чтобы череп раскололся, как фаршированная тыква, и тофу потекло по стене.

— Все в порядке? — спросила Галя. Кее передним зубам прилип кусочек петрушки.

— Конечно, — сдавленно ответила Кира.

Ночью ей приснилось, будто она красуется перед зеркалом и видит в нем Киру Найтли. Улыбка тезки переливается гранями бриллианта. Кира трогает отражения, поглаживает зеркало.

— Это я, — шепчет она, — я, настоящая.

Но внезапно зеркало начинает линять, сбрасывать чешуйки амальгамы. Кира трет его поверхность ногтями, соскребая отражение, и видит под ним сестру. Видит свисающие бока, ляжки, круглые щеки.

— Это ты, — звучит искаженное эхо. — Настоящая ты.

Кира взметнулась на постели и ощупала себя. Сердце колотилось в груди, глаза были влажными. Она вздохнула и обхватила руками озябшие плечи. Так она и сидела, глядя в темноту, дожидаясь рассвета.

Первые спазмы в животе случились у нее на следующий день. Кира вышла на пробежку и не заметила, как оказалась у входа в зверинец. Ноги сами понесли ее к шатру. Гордей стоял у вольера пумы, вертя на пальце ключи.

— Привет, Худышка! Соскучилась?

Девушка скорчила недовольную гримасу.

— Я пришла к Ханне.

На первый взгляд, клетка с кошкой была пустой.

— Забилась в угол, — пояснил парень. — Кстати, это не  ты на нас пожаловалась?

— Больно надо.

Левую руку Гордей засунул под ремень укороченных штанов. Кира старалась не смотреть на его красивую продолговатую кисть. Она подошла вплотную к вольеру.

— Животных арестовали, — беззаботно сказал парень, — за жестокое обращение с ними, прикинь? Теперь мы здесь застряли, суд не  знает, что с ними делать. Скорее всего, отправят в какой-нибудь зоопарк, а нас выкинут на улицу.

— Так вам и надо.

Кира вгляделась в темный угол клетки.

— Слушай, ты в порядке? Бледная какая-то.

— Не твое…

Желудок девушки резко сжался. Словно от удара в живот, она согнулась пополам. И ощутила толчок, затем еще один и еще. Толчки сопровождались острой болью. Дыхание перехватило.

— Худышка!

Ханна вылетела из темноты, как чертик из табакерки. Гибкое тело ударилось в решетку, стегнул плетью длинный мускулистый хвост. Фургон затрясся.

Кира попятилась, не сводя с пумы глаз.

Животное яростно кидалось на прутья. Длинные клыки, способные рвать мышцы и ломать кости, вцепились в металл.

— Успокойся, девочка! — рявкнул Гордей.

Другие звери, точно услышав призыв вожака, очнулись от полусна и забегали по вольерам. Хохот гиен, лисий лай, крик обезьян слились в единую какофонию. Под эти звуки Кира, шатаясь на ватных ногах, покинула зверинец.

Табло электронных весов высветило число сорок шесть.

— Семь килограмм за десять дней? — переспросил Скоблев. — Вот это да!

Он отложил стетоскоп и внимательно посмотрел на девушку:

— Кира Дмитриевна, я должен задать вам вопрос. Только ничего не бойтесь. Я не обижусь на вас. Вы точно не принимаете никаких лекарств?

Кира уткнулась лицом в ладони и расплакалась.

— «Бьютинол», — глотая слезы, выдавила она, — швейцарское средство для похудения… Простите, Вячеслав Сергеевич!

Скоблев озабоченно защелкал клавиатурой, с минуту читал что-то, потом повернулся к клиентке.

Он улыбался:

— Милая Кира Дмитриевна, бросьте плакать! Ваши таблетки совершенно безвредны. Мало того, я настоятельно рекомендую, требую, чтобы вы продолжали их принимать.

Доктор вытащил из кармана расческу и принялся скоблить волосы. При этом он смотрел на фотографию брата, и его глаза возбужденно горели.

— Ну а как же боли? — осторожно поинтересовалась Кира. — И менструация никак не заканчивается.

— Боли пройдут, менструация закончится. Главное, не переживайте. Дорогая моя, вы в полном порядке!

(Из Живого Журнала Киры Ша)

25 мая

Салат в «Макдоналдсе» (60 ккал) и три соломинки фри (100 ккал). Проспала все лекции и опять хочу спать.

26 мая

Не помню, что я ела. Не могу описать сегодняшний день, потому что спала, наверное, больше половины его. Предполагаю, что это все месячные.

27 мая

Совсем херово, весь день рвет. Особо рвать нечем, вода, много воды. Не могу уснуть, тошнит, а за окнами чертовы джунгли. Одно успокаивает: хуже уже не будет.

28 мая

* * *

В 16.00 ей должна была позвонить по скайпу мама. Два тяжелых дня сказались на внешнем виде. Волосы стали ломкими, белки глаз пожелтели. Под глазами появились круги. Выругавшись на свое отражение, девушка занавесила окна, и в комнате воцарилась полутьма. Она надела мешковатый балахон, скрывающий фигуру, по-турецки села на кровати. В руки взяла тарелку с крупнозернистым творогом — все для любимой мамочки.

— Доча, ты не  заболела?

С последнего видеозвонка мама еще больше поправилась. Кира с отвращением смотрела на зоб, болтающийся под ее подбородком, на пухлые порхающие ручонки.

— Не, мамуль, — Кира бросила в рот пригоршню творога, — запарилась в универе слегка.

— Тебе надо больше отдыхать, пушистик! И больше кушать…

Кира мучительно скривилась.

Она представила себя, распятую на обеденном столе. Круглые, как шары, племянники держат ее за ноги, правую руку сжимает в тисках свиноподобный Танин муж. Сама сестра удерживает левую. Над Кирой нависла мама, она вооружена ложкой и трехлитровой бутылью, до краев наполненной мясным фаршем.

— Открой ротик, — воркует мама.

Кира мотает головой, стискивает зубы, но появляются Андрей и его худососчная любовница-официантка. Они хватают ее за челюсти, пытаются разжать…

— Открой ротик, дрянь!

Мама бьет по ее зубам железной ложкой. Кира вынуждена повиноваться. Перемолотое мясо с желтым жиром и багровыми жилами валится ей в рот, и она судорожно глотает.

— Я люблю тебя, — сказала мама, возвращая ее в реальность.

— И я тебя, — дрогнувшим голосом отозвалась Кира. Видеосвязь закончилась, и она выблевала творог (200 ккал) и диетический «Доктор Пеппер».

Вячеслава Сергеевича она застала ужинающим. С тоской покосилась на огромный гамбургер в его руках.

— Мне больно, — произнесла она, — сделайте что-нибудь…

— Кира Дмитриевна, я же говорил вам, это временно.

В тоне врача появилось несвойственное ему раздражение.

Кира пошатнулась и тихо заскулила:

— Больно…

— Вот! — Скобл ев сунул ей под нос надкушенный гамбургер. — Съешьте, полегчает.

— Я не  стану… — возмутилась она, выхватила гамбургер и принялась глотать, не жуя.

Скоблев наблюдал за ней удовлетворенно и потягивал из трубочки колу.

— Лучше?

— Да, — призналась она. Желудок урчал, непривыкший к такому количеству еды, но спазмы прошли, как и тошнота. Кира едва доползла до кабинета, а минуту спустя уже ощущала себя бодрой и здоровой.

— Вот и ладушки, — заключил доктор. — Кстати, прекрасно выглядите. Ну точно Найтли!

Кира польщенно улыбнулась.

Через час у нее закончились месячные.

Утром двадцать девятого мая Кира весила сорок пять килограммов, а к вечеру уже сорок три.

Ошарашенная, она спрятала весы в шкаф и долго рассматривала себя в зеркале. Страх сжимал внутренности, страх извивался в ее кишках чужеродным гостем.

— Что с тобой? — спросила она отражение. — Ты ведь мечтала об этом? Не быть такой, как сестра. Достичь идеала.

Отражение затравленно молчало.

Кира оделась и выбежала в соседний магазин.

— Бутылку красного вина, — потребовала она, швырнув продавщице мятые купюры.

— Солнышко, тебе не плохо? Может, вызвать скорую?

— Себе вызови, жируха!

Кира зашла в детский садик и жадно припала к горлышку бутылки.

«Пятьсот восемьдесят гребаных калорий», — подумала она и рассмеялась. Такой, смеющейся, растрепанной, с остекленевшим взглядом, ее нашел Гордей.

— Угостишь?

Она передала ему бутылку.

— Дорогущее, — оценил он. — Видел, как ты идешь сюда, и решил составить компанию. Худышка, тебе пожрать принести? У меня колбаса есть. Хорошая.

Она молчала минуту, не отрываясь, рассматривала его руки. Потом произнесла:

— Меня зовут Кира. Хочешь ко мне?

У аптеки он задержался:

— Ты это… иди, я догоню.

— Все нормально, у меня есть.

— Да? Ну ладно.

Из душа она вышла голой. Взяла бутылку, встала посреди комнаты. Гордей сидел на диване, смотрел на нее снизу вверх. Его глаза сверкали.

Кира провела пальцем по впалой щеке, длинной шее. По серпам ключиц. Каждая ее косточка была на виду, обтянутая белой кожей, хрупкая и беззащитная. Пальцы погладили выпирающие ребра, стиснули болтающиеся пустые мешочки груди. Скользнули вниз, по впалому животу, выпуклой лобковой кости, утонули между бедер, тонких, как ветки.

Кира задрала вверх голову и влила в себя вино.

Танцующий на ниточках смерти скелетик.

— Я никогда не встречал такую, — сказал Гордей. — Другие девушки… у них столько мяса… фу… а ты, ты как в том фильме…

— Как в фильме, — повторила она.

Его руки смяли косточки Киры.

— Да, в фильме, где нацисты насиловали евреек. У папы был такой фильм, я засмотрел его до дыр.

Гордей стал грубо целовать ее, одновременно стягивая с себя шорты.

— У моей бабушки была наколка, — бормотал он, тяжело дыша, — с номером, понимаешь? Иногда я представлял, что там, в Травниках, бабушку изнасиловал эсэсовец. Я знаю, папа родился в шестидесятом, но я просто фантазировал…

Возбужденный член тыкался в живот Кире.

— Скорее, — прошептала она.

Он бросил ее на кровать, лицом вниз, и упал сверху. Ей показалось, что внутри что-то хрустнуло, но возбуждение от этого лишь возросло.

— Я фантазировал, что в моей крови течет немецкая кровь. Меня заводила черная форма, начищенные сапоги. Когда прожектор светит, лают овчарки и за колючей проволокой жмутся женщины, и их всех, о да, Боже, да, всех я могу трахнуть! И когда я работаю с животными, я будто надзиратель, Кира, Кирочка… — Он схватил ее за волосы и больно ударил лицом о кровать: — Сука, тощая сука!

Она закричала, и он кончил. Когда она перевернулась на спину, Гордей уже оделся.

— Мне пора, — сказал он смущенно. — Половина наших сбежала, половина в суде. Животные остались одни.

— Прощай, — улыбнулась Кира слабо и провалилась в сон.

Проснулась она во второй половине следующего дня. Внутренности горели. Белки налились кровью, а лицо превратилось в череп с налипшей пергаментной кожей. Час она просидела в душе, прислушиваясь к спазмам в желудке.

С трудом вытащила из шкафа весы.

«39», — показало табло.

Еще один рубеж взят.

Боль полоснула изнутри бритвой. Впилась в стенки желудка. Кира на корточках добралась до телефона.

— Вячеслав Сергеевич! Я умираю!

— Сейчас приеду, — коротко ответил врач.

Кире понадобились титанические усилия, чтобы натянуть шорты и футболку. Дотронувшись до живота, она нащупала шишку чуть ниже пупка. Шишка дернулась и исчезла.

«Я брежу», — подумала Кира.

Скоблев появился на пороге через полчаса:

— Хорошо выглядите, Кира Дмитриевна.

— Я… выгляжу… ужасно…

— Ну что вы. Где ваша сила духа?

Доктор взял ее под локоть и усадил в кресло. Потом раскрыл чемоданчик и извлек шприц. Жидкость в шприце была прозрачной, зеленоватой.

— Что вы со мной сделали? — спросила Кира, исподлобья наблюдая за врачом.

— А разве вы не читали договор, перед тем как подписать?

— Не читала.

— Зря. Иначе вы бы не ныли, понимая, в каком важном для гельминтологии эксперименте участвуете.

— Гельминто…

— Гельминтология. Наука, изучающая паразитических червей.

Игла вошла в предплечье девушки. Скоблев улыбнулся ласково и потрепал ее по волосам.

— Это не  средство для похудения, — сказала Кира.

— Конечно, нет. Но похудение — один из побочных эффектов, так что двух зайцев, как говорится. Я вам объясню, дорогая моя. Минут пять у нас есть.

Скоблев присел на кровать, поправил прическу:

— Мой брат путешествовал по Центральной Африке, изучал заболевания, вызванные цестодами. Их еще называют ленточными червями. Мы с братом с детства восторгались совершенством цестод, их способностью к размножению, их самодостаточностью…

Кира невольно вспомнила вчерашнего любовника, у которого были свои детские увлечения.

— Вы знали, что в мире существует триста видов ленточных червей и полтора миллиарда людей заражены ими, носят их внутри? Так что вы не уникальны, дорогуша. А вот то, что находится в вас, уникально.

Живот Киры вздулся, она вскрикнула от мучительной боли. Скоблев, как ни в чем не бывало, продолжал:

— В Джибути брат встретил племя кочевников, которых отличала невероятная, даже по меркам голодной Африки, худоба. Племя это не только не боялось паразитов, но принимало их как великий дар. Зараженный гельминтами почитался как святой. Но это касалось не всех лентецов, а лишь одного вида. Не изученного наукой древнейшего паразита, предка бычьего цепня.

Кира взвыла, задергалась в кресле. Ей хотелось выблевать слова, поступающие в ее мозг из уст симпатичного рекламного врача:

— Открытый братом гельминт скрывался от ученых столько лет благодаря изумительной способности мимикрировать. Позвольте пояснить. Обычные цепни размножаются, отделяя от себя проглоттиды, небольшие отростки, которые выходят из оккупированного организма вместе с калом. Проглоттиды ползают, рассеивая яйца с личинками, — чудо природы, не так ли? Но проглоттиды нашего с вами червя настолько малы, что обнаружить их в кале практически невозможно!

На лице Скоблева появилось то выражение, которое бывает у людей, увидевших отличный фокус.

— Брат исследовал гельминты и пришел к удивительному выводу. Древний червь предпочитает голодных людей сытым. Микрофлора кишечника страдающего от недоедания человека — идеальная для него среда.

Кира вцепилась в подлокотники кресла, ее тело выгнулось дугой.

— Продолжать исследования среди дикарей брат не мог. Зато мог начать эксперименты здесь, вместе со мной. Нужно было лишь найти добровольца, согласного проглотить живую цисту червя. Однажды я увидел в Интернете рекламу лекарств для похудения, и меня осенило. Три месяца мы искали подходящего кандидата, зондировали Интернет. Отослали анкеты сотне девушек, из которых отобрали нескольких. Злобных, социопатичных, любящих лишь себя. Достаточно тупых и совершенно одиноких. Тех, кого не отговорит мама, не отведет в настоящую больницу муж. Все шло как по маслу, но в вашем случае, Кира Дмитриевна, результат оказался поистине потрясающим. Другие черви только начали расти, а ваш уже прошел все стадии, от мельчайшего паразита до половозрелой гермафродитной особи. Я не понимал, в чем дело, пока вы не рассказали о «Бьютиноле». Жуткая химия, но ее состав вызвал интереснейшую мутацию, которую нам еще предстоит изучить. Позвольте.

Доктор нагнулся и сорвал с Киры шорты вместе с трусиками. Боль ее была так сильна, что места для стыда не оставалось.

— Я заявлю в милицию! — процедила она. — Вас сгноят в тюрьме! Тебя и твоего больного брата!

Угроза не обидела Скоблева.

— Бросьте, о чем вы! Во-первых, гельминты используются во многих БАДах для похудения. А во-вторых, вы прекрасно знали, на что идете. Договор, помните? Ах да, вы же не читали. «Я, Шестопалова Кира Дмитриевна, осознаю риск, добровольно принимаю участие в эксперименте, согласна стать инкубатором для цестоды…» Вы все подписали! Да прекратите вы так расстраиваться! Вы добились того, чего хотели. И, подумайте, вы мать существа, которое может изменить гельминтологию.

Кира сползла с кресла, суча ногами. Вены вздулись на ее шее, в уголках губ выступила пена.

— Вытащи его!

— Что я и делаю.

В руках Скоблева появился складной контейнер.

— Скоро все закончится, и вы вернетесь к прежнему ничтожному существованию.

Кира упала на корточки, ткнулась лицом в ковер. Ей казалось, что прямую кишку подцепили рыболовными крючками и вытаскивают наружу. Болезненная и неудачная попытка заняться с Андреем анальным сексом не шла ни в какое сравнение с той болью, что разрывала ее пополам.

— Господи! — пробормотал вдруг Скоблев, а потом заорал.

Кира потеряла сознание.

За обеденным столом собрались все члены Кириной семьи, были здесь и Андрей с любовницей, и Галя с женихом. Мама доставала из чана куски мяса, бросала в подставленные алюминиевые миски.

— Наша доченька, — сказала мама.

— Пушистик, — добавила сестра и впилась в бедренную кость, высасывая горячее содержимое.

Кира вскрикнула и очнулась. Кровь успела подсохнуть на ее ногах. Крови было много, но боль утихала. По крайней мере Кира могла самостоятельно встать. Скоблев лежал рядом. На его лице застыла удивленная гримаса. Густые каштановые волосы врача были содраны вместе со скальпом и висели на ниточках кожи, как парик-накладка. Череп напоминал орех, который потерли об асфальт. Он был стесан, в дырах виднелся мозг. Словно кто-то свесил врача с гоночного болида и прочертил его головой тормозной путь. Затылок отсутствовал вовсе.

Киру вырвало желчью. Цепляясь за стены, она вытащила себя в коридор.

«Боже, помоги мне проснуться!» — подумала она.

В дверь позвонили. Кира повисла на дверной ручке, повернула защелку и оказалась в мужских объятиях.

— Я пришел сказать, что завтра утром мы уезжаем, и… — Гордей запнулся. — Что случилось? Ты вся в крови!

Кира молча показала в сторону комнаты:

— Его убили, убили…

Гордей, хмурясь, пошел по коридору.

— Нет, нет, стой, не надо!

— Это что, розыгрыш?

Что-то длинное, белое вылетело из-за кресла. Петлей захлестнуло парня. По-кошачьи потерлось о его ошарашенное лицо. Всего лишь нежное касание, но оно слизало лицо Гордея, срезало легко, как бритва. Из дырки на месте носа хлынула кровь. Рот, лишившийся губ, раскрылся, но крика не последовало. Вторым касанием белесая тварь вырвала горло Гордея. Забрызгивая стены, парень повалился навзничь. Ступни его дергались в чечеточном припадке, пальцы цеплялись за ковер. На груди восседало то, что пятнадцать дней вынашивала в себе Кира.

Тело червя (пяти-? десятиметровое?) состояло из колец и было толще веревки. Его венчала головка размером с детский кулачок. Острые хитиновые лепестки окружали головку несколькими рядами. Кира смотрела, как проклевываются новые шипы, как тело удлиняется, раздвигая кольца. Вдруг головка остановилась, лепестки втянулись внутрь. Влажный ротик открылся посреди белой безглазой мордочки.

Цепень соскользнул с Гордея и плавно пополз к онемевшей Кире.

Ее ноги, как в кошмаре, приросли к полу, и она могла лишь смотреть.

Дитя ткнулось в голень, мокрое, гладкое, беззащитное, если не знать о спрятанных до поры шипах. Осторожно поползло вверх, обвивая.

Кира не кричала. Опустив голову, она следила за передвижениями червя, и внутреннее чутье подсказывало ей, что червь не собирается ее убивать. Он окольцовывал бедро матери аккуратно, почти ласково.

— Ты знаешь, кто я? — спросила Кира беззвучно.

Цепень обвил ее талию. Кира вздрогнула: щекотно! Белое тело замерло, давая отдышаться, и продолжило ползти. Крест-накрест оно спеленало грудную клетку, свесилось на плечо.

Кира вытянула руку, позволяя червю круговыми движениями оплести ее.

Цепень был легким и прохладным.

— Ты знаешь, — сказала Кира. Слеза потекла по щеке.

Головка легла в раскрытую ладонь, потерлась, как ребенок, принимающий удобную позу для сна. Застыла.

Кира постояла минуту, укачивая гельминта. Потом очень медленно подошла к Гордею. Ступни парня все еще дергались и мелко стучали кедами по полу. Свободной рукой Кира ощупала его карманы и нашла то, что искала.

В комнате зазвонил телефон.

Сестра… Мама…

Ей вдруг ужасно захотелось поговорить с ними, послушать истории про племянников, поесть торт. Да, калорийный торт, и есть его так, как она любила в детстве, засунув нос в крем.

«Наш пушистик опять перепачкался!»

— Прощайте, — сказала она звонящему телефону, своей прежней семье.

И покинула квартиру.

Во многих окнах еще горел свет, но двор был пуст.

Босая, одетая в одну лишь футболку, с окровавленными ногами-палочками, девушка-мать, дама червей, шла по тропинке, вытянув перед собой руку.

Поодаль шатра стояло несколько работников, но Киру они не заметили. Девушка вошла в зверинец.

И зверинец ожил.

Ламы испуганно отпрянули вглубь загона, обезьяны заголосили, повиснув на решетке. Гиены носились по кругу, ехидно скалясь. Понимая, что служащие явятся на шум, Кира ускорила шаг.

Ханна вышла из темноты грациозной тенью и посмотрела сквозь прутья. Крик вырвался из ее пасти, гневный рев.

— Сейчас, — сказала Кира и вслепую нашла нужный ключ. Встала на цыпочки.

Кто-то окликнул ее сзади:

— Что вы делаете, вы с ума сошли?

Червь проснулся, вскинул голову.

— Все хорошо, — сказала ему Кира, — мы успеем.

Замок щелкнул, и девушка отодвинула решетку. Животные, будто обезумев, метались в вольерах, фургоны раскачивались, а она стояла, протянув Ханне свой дар.

Тело гельминта напряглось, голова взлетела и оперилась бритвами лепестков. Кира стиснула извивающегося червя в кулаке.

Пума прыгнула, вытянула изящное тело в ночном воздухе.

Последнее, что Кира подумала перед тем, как зубы Ханны сомкнулись на ее руке, было:

«Совершенство!»

© Алексей Шолохов, 2015

На проверку почты уходило чуть больше десяти минут. За это время успевал закипеть чайник. Роман Горностаев начинал каждое утро с включения компьютера, потом шел умываться и чистить зубы. Все эти действия он проделывал с мыслью о зарядке, которую, по неизвестным ему причинам, приходилось откладывать до следующего утра. Лень — самый серьезный из смертных грехов, потому как что-либо делать с нею, как-то изменить ситуацию грешнику всегда лень. То, что не подлежало пересмотру и вполне устраивало Романа и его второе «я» — так это просмотр почты и кружка горячего кофе с молоком. А зарядка может подождать и до завтра.

Сегодня пришло десять писем, два из которых упали в спам. Рома по традиции проверял все. В спам, бывало, улетали и нормальные письма, которые он ждал. После проверки спама Горностаев очистил папку и перешел к просмотру входящих. Два письма сообщали об оплате заказа в интернет-магазине, два — рассылка подписчику, три были оповещениями из различных соцсетей. Все как всегда, но десятое письмо рушило шаткую конструкцию привычных событий. Письмо с сайта, который он не посещал ни разу. Он был в этом больше чем уверен. Потому как женатый мужчина не должен смотреть порно, а ссылка в письме с приглашением непременно вела на сайт с содержанием 18+. Сайт, содержащий в названии слово «порно», не может быть сайтом детского издательства. Название говорило само за себя: normalpornfornormalpeople.com. Нормальное порно для нормальных людей. Необычненько.

Рома посмотрел на ссылку. Нет, определенно этот сайт был ему незнаком. И конечно же, его семейное положение тут ни при чем. Он посещал сайты подобной тематики с пугающей регулярностью, но те, где он был частым гостем, не додумались до таких длиннющих названий. Их названия никак не влияли на качество представленных роликов. Рома очень надеялся, что здесь будет так же.

Он посмотрел по сторонам, убедился, что в комнате один, и нажал на ссылку. Рома ждал, что Аваст оповестит о наличии вирусов и тем самым даст ему шанс одуматься. Но антивирус молчал, покручивался себе в панели инструментов, иногда замирая, будто прислушиваясь или приглядываясь. Сайт открылся очень быстро, но ни картинок для взрослых, ни реклам по увеличению груди/члена не было. Не было первых признаков, что ты зашел на сайт для взрослых. Всю страницу занимал текст.

«Нормальное порно для нормальных людей — сайт, посвященный искоренению аномальной сексуальности», — гласил заголовок.

Горностаев не стал вникать в эти слова. Он предполагал, что ответы на все вопросы (у него вопрос был всего один — где сногсшибательный трах?) будут ниже, в основном тексте. К черту текст! Ему нужны были ответы в виде файлов с расширением avi или mp4, ну или совсем на худой конец flv. Но ничего похожего на странице не было. Даже ссылок он пока не видел.

Рома еще раз обернулся, так, для подстраховки. Он прекрасно знал, что Юля ушла на работу, но береженого, как говорится, Бог бережет. Просмотр порно, конечно, до развода не доведет, но Юлька, застав его за таким занятием, начнет искать причины. Может начать с «я тебя не удовлетворяю» и закончить «значит, ты себе кого-то нашел». Он будет пытаться оправдаться, и все закончится примирительным сексом. Ссора ради секса? Может быть. Потому что он не знал, для чего она затевала скандалы.

Ну смотрит он порно, и что? Раньше они смотрели его вместе, а сейчас он прячется, как подросток. Почему так? Что с ними случилось? Повзрослели? Или пересмотрели критерии дозволенного? Что бы с ними не произошло, порно он теперь смотрит в одиночестве, что, собственно, абсолютно не мешает ему получать удовольствие.

Рома вернулся к прерванному занятию. Текст на первый взгляд выглядел нелепым и трудноусвояемым. После третьего прочтения Рома начал улавливать некую закономерность. Например, каждое следующее предложение начиналось со слова, которым заканчивалось предыдущее. Странная конструкция, но Рома все-таки осилил ее. Последнее предложение настроило Романа на позитивный лад. Дочитавшему до конца порно обеспечено. Собственно, для этого он сюда и вошел. Но дальше, под текстом, ничего не было. Никаких ссылок. Ни «ЧаВо», ни «Помощь»… Он вернулся в начало. Подсказка в самом тексте, иначе зачем столько писать?

— Ради секса, — пошутил Рома вслух, подозревая, что никто его за это не осудит.

Перечитал весь этот бред, но, кроме описания возможных роликов, ничего не нашел. И тут вдруг его осенило. Рома вспомнил, что умельцы частенько вставляют рекламные ссылки прямо в тексты. Он подвел курсор к первому слову. Ничего. Ко второму… к третьему… Он вел курсор по тексту, как указку. Ролик нашелся в начале второго предложения. Как только он навел курсор на слово Кухня, над предложением вырос небольшой прямоугольник с голым толстяком, сидящим за столом. В уголке прямоугольника мелкими буквами было выведено название файла — «Кухня.аvi. Вот оно! Голый жирдяй и кухня. Порно как порно. Сколько раз он видел ролики о кухонном трахе, одному Богу известно. И там тебе чаепитие с одноклассницей, и распитие с потрепанной жизнью подругой, и приход «сантехника», и рука «мачехи», застрявшая в сливе раковины, и черт знает что еще. Как их ни начинай, заканчиваются они все сексом. Чаепитие, устранение засоров и счастливое спасение руки «мачехи» (тетки в возрасте) всегда вели к логическому завершению, рожденному в мозгу озабоченного подростка. Потому как с жизнью эти события имели мало общего. Но это всех устраивало. Всегда. Нормальное порно для нормальных людей.

Рома нажал на ссылку, и тут же на весь экран открылся ролик. Толстый мужчина сидел за столом, сложив перед собой руки. Его бледные сиськи напоминали женские. Хотя, может, это и была женщина? Роман всмотрелся в толстяка. Нет, едва заметная растительность на груди и щеках говорили о том, что перед зрителем все-таки мужчина. Взгляд его был устремлен куда-то в угол. Рома попытался рассмотреть, что он там увидел, но, кроме мойки из нержавейки, встроенной в разбухшую от влаги коробку, ничего не увидел. Хотя, может… на потолке была наклеена плитка ПВХ, уголок одной из них отклеился. Но Рома был уверен, мужику из фильма на все это начхать.

Камера переместилась к женщине и показала, как ловко работают ее руки. Максимум движений и минимум эмоций — она нарезала хлеб с каменным лицом. Красивым каменным лицом. Интересно, подумал Рома, она в постели такая же? И кстати, где постельные сцены? Где обещанное порно?

Женщина отложила нож, взяла кусок хлеба, положила на него кружок колбасы и подала мужчине. Все ее движения были механическими, лишенными чего-то человеческого. Толстяк взял бутерброд без каких-либо эмоций. Снял колбасу, бросил на пол и принялся есть хлеб. Он жрал хлеб, как животное. Крошки сыпались на жирную грудь, цеплялись за редкие волоски, словно отдыхая перед долгой дорогой к полу.

Женщина тем временем приготовила еще один бутерброд и положила перед мужчиной. Тот проделал с ним то же, что и с первым. Колбаса полетела на пол, а хлеб… в этот раз он запихнул в рот весь кусок. И без того массивные щеки завибрировали от напряжения, на глазах выступили слезы. И только когда жирная грудь мужчины содрогнулась, Рома понял, что толстяк плачет.

Когда ролик закончился, Рома задумался. Нет, не о художественной ценности этого произведения, тем более что создатели тоже явно о ней не беспокоились. Рома подумал о сексе. Где он? Где этот чертов перепих сантехника с взрослой теткой, так бездумно выставляемой в названиях мачехой или тещей? Где этот сраный трах жирдяя с красавицей? Он просмотрел ролик, в котором толстяк полчаса жрал хлеб, бросал колбасу на пол и плакал. Это порно головного мозга, не иначе.

Горностаев махнул рукой, но все-таки решил продолжить изучение статьи на предмет ссылок. Они наверняка были, не могло же все закончиться вот так, плачущим толстяком. Да и к тому же Роме все еще было интересно, что стало с колбасой на полу. Кому-то же толстяк ее бросал.

Курсор-указка «обнюхивал» каждое слово, пока не всплыл черный прямоугольник с названием: «Джинго.avi».

Черная комната и больше ничего. Рома даже подумал, что ролик стоит на паузе, но тут же в центр комнаты вышел человек с разукрашенным лицом и в белых перчатках. По первым же движениям Роман понял, кто перед ним.

Он терпеть не мог мимов. Дебилизм это, и ничто иное. Шарить своими стерильными перчатками по пустой комнате с придурковатым видом, мол, эва как, я канат тяну да стену ощупываю. Но в этом клоуне Роман узнал толстяка из первого видео. Надежда увидеть постельную сцену появилась вновь. Все это могло быть сериалом, а может, дело в неумении создателей фильма объединить все в один файл. Толстяк показывал то, что умел каждый мало-мальски пластичный человек, но в исполнении жирдяя это было просто героизмом. Через пять минут кривляний толстый клоун подошел к камере и начал срывать с себя одежду. Слезы потекли по лицу, оставляя дорожки на гриме. Толстяк всхлипнул и вытер слезы. Минуту спустя клоун начал размазывать грим по лицу.

Роман решил, что такое порно ему не по душе. Что-то было отвратительное, отталкивающее в этих сценках. Горностаев хотел закрыть этот сайт и поискать в Интернете более подходящее видео. Он окинул взглядом текст, за которым, возможно, скрывалось с десяток ссылок. С трудом верилось, что все они приведут к таким же фильмам, как первые два. Рома набрался терпения (в конце концов, дома-то он один) и продолжил водить курсором от слова к слову.

Видео нашлось под словом «отражение».

Напряженное лицо мужчины, покрытое испариной, показали крупным планом. Мимика и дыхание говорили о том, что мужичок трудится. Романа посетили мысли, далекие от мыслей воспитанного мальчика. Он ждал порно и, судя по изможденному лицу «трудяги», он его дождался. С такими гримасами нельзя разгружать вагоны или подавать раствор. С таким лицом люди зарабатывают деньги в порноиндустрии, ну или получают удовольствие. Ключевое слово здесь «удовольствие». Вот и Роман ждал своего часа. Пусть удовольствие от просмотра не сравнится с наслаждением от тесного контакта, но, тем не  менее, он хотел испытать хотя бы его. Создатели бестолкового сериальчика, похоже, не спешили предоставить зрителям такую возможность. У них была какая-то своя цель.

Но, когда камера отдалилась, первым, что почувствовал Рома, было разочарование, а потом пришло негодование. Перед ним был безногий человек. Рома относился к инвалидам с должным уважением и пониманием. Сострадал и, когда они просили, с легким сердцем подавал им. Радовался их успехам на Параолимпийских играх и Минуте славы. Но здесь и сейчас ему стало жутко. Безногий мужчина танцевал брейк. Музыки не было слышно, поэтому сказать наверняка, играла она или нет, было нельзя. Мужчина начал поднимать тело на руках и вдруг поскользнулся.

— Я устал, — раздался голос, — и хочу есть.

Судя по всему, голос принадлежал танцору.

— Так отдохни и съешь чего-нибудь, — голос из-за кадра был слегка плаксив.

Танцор, лежа на полу, подобрал что-то и засунул в рот. Рома скривился, глядя на это. Будто мужчина запихнул в рот труп новорожденной крысы. И только позже он узнал и кухню (с нее убрали стол и зачем-то повесили там зеркало), и куски колбасы, разбросанные по полу. Горностаев думал, что и этот ролик закончится обычным обжорством, но камера на несколько секунд выхватила зеркало, в котором отражался говоривший с безногим. Толстый мим сидел на разделочном столе абсолютно голый. Рома не был уверен, но ему показалось, что толстяк поглаживал себя внизу живота. И на руке у него была белая перчатка.

Следующее видео было под словом «красивая». Название файла говорило само за себя. Первые кадры показывали лицо красивой женщины. Сначала и не скажешь, что это та девушка из первого ролика. Она закатила глаза и приоткрыла полные губки, обнажив верхний ряд жемчужных зубов. Что бы ни происходило там, за кадром, красавице это нравилось. Но оператор не спешил показывать зрителям, что именно доставляло ей удовольствие. Камера отдалилась, показав вместе с лицом обнаженную грудь, потом снова приблизилась и спустилась к груди. Рома считал, что заслужил лицезрение сосков размером с пятирублевую монету, поэтому не отрывал взгляда ни на секунду. Зрелище завораживало, а самое главное, обещало удивительное продолжение. Но его снова обманули. Как только камера начала спускаться ниже и ниже к местечку, дарующему наслаждение обладательнице прекрасного тела, Рома услышал голос мужчины. И он был готов поклясться, что уже слышал этот голос раньше.

— Я устал, — повторил мужчина.

Девушка открыла глаза и недовольно посмотрела мимо камеры.

— Отдохни.

— Я хочу есть, — начал канючить мужчина.

— Так поешь…

Рома понял, что это снова кухня. Из мебели там появилась кровать. Складывалось такое впечатление, что все ролики снимали в один день и с выбором декораций не напрягались вообще. Тем лучше. Горностаеву порно нравилось такое, чтоб ближе к жизни. Не надо ему всяких «парнишка резвится с матерью друга» или «брат учит сестру». Да, инцест — своего рода извращение, но Рома понимал, что в кадре всего лишь порноактеры, и родство их только в названиях. Ему куда ближе что-нибудь из области студенческих посиделок или пьяных оргий. Хотя между этими двумя понятиями легко ставится знак равенства.

Здесь тоже было все по-настоящему. И это пугало. Черт! И это возбуждало.

После слов «я хочу есть» Рома узнал безногого. И раз уж они снова на кухне, то и есть он будет то же самое. И да, он ел колбасу, поднимая ее с пола. Но в этот раз инвалид был в маске обезьяны. Маску он не снял, просто засовывал под нее колбасу. Девушка продолжила прерванное занятие, больше не взглянув ни разу на безногого.

Рома долго обдумывал увиденное. Переваривал, так сказать. Первый ролик — толстяк ест хлеб, а колбасу сбрасывает на пол. Почему? Не любит он колбасу, а может, и вовсе вегетарианец. Девушка с каменным лицом… черт! В четвертом ролике она ничего себе, раскрепощенная и лицо удивительно привлекательное. Второй ролик — клоун кривляется и плачет. Работает клоуном, а плачет от житейских хлопот? Очень похоже на правду. Появление безногого немного удручает, но и вносит какую-то изюминку. А отражение толстяка недвусмысленно намекает на то, что зритель все-таки смотрит порно. Пусть толстый клоун и был в кадре недолго, Горностаев понял, что тот мастурбирует, предварительно надев на руки свои стерильные перчатки. Мудак дрочил на инвалида, танцующего брейк! Порно головного мозга потихонечку перемещалось ниже пояса?

Роман был из тех людей, для кого тайные желания грозили навсегда остаться тайными. Просмотр порно был некой отдушиной. Потому как люди в этих фильмах не стеснялись попробовать все. Он иногда ловил себя на мысли, что ему нравятся фильмы с извращениями. Классика — мальчик с девочкой — его уже не устраивала. Геи, зоофилы, некрофилы, избиения, изнасилования — это далеко не полный список того, что ему нравилось. И даже… Рома снова оглянулся, будто кто-то мог подслушать его мысли. Ему даже иногда хотелось, чтобы его избили и изнасиловали. Он пугался этих мыслей и гнал их подальше. Рома знал, что таких, как он, называют «латентный педераст». Именно это ему и не нравилось. Ему не  нравилось, что рано или поздно он проколется, и тогда это звание прилипнет к нему навсегда. Многие люди хотят делать что-то постыдное (разумеется, для других, собственная совесть зачастую помалкивает) и запрещенное и при этом оставаться в тени. Сколько веревочке не виться, конец все равно будет. В его случае кто-нибудь однажды крикнет: держи пидора! И, тем не менее, пока этого никто не прокричал, он решил, что секс с загримированным жирдяем или животным мог бы его возбудить. Решил? Да он почувствовал это.

Следующий ролик он нашел под словом «бесполезная». Место действия все то же. Мебели теперь не было вообще. В центре помещения среди уже начавшей гнить колбасы лежала обнаженная девушка, та самая, из первого и четвертого роликов. Она лежала на животе, руки и ноги были связаны за спиной, а на голове затянут ремень, от которого внатяжку шла цепь к ногам, из-за чего голова девушки была задрана над полом. Это напомнило Ромке ролики о мазохистах. Там к связанным девкам применяют всю гамму пыток сексуального характера. В целом Роме они нравились. Да что там — он их обожал, только немного разочаровывало добровольное начало этих деяний. Но сейчас в глазах женщины он видел обреченность, будто это никто не подстроил. Ее заволокли силой и собираются…

Девушка что-то почувствовала или увидела, потому что вдруг задергалась. Камера показала дверь. Толстяк стоял в обтягивающем костюме мима и с крохотным котелком на левой стороне головы. Миниатюрный головной убор держался на резинке, впившейся в жирные щеки и подбородок. Клоун улыбнулся и, слегка развернувшись к двери, за что-то дернул. Тут же из темноты дверного проема выбежал облезлый шимпанзе. Ребра, обтянутые кожей, виднелись сквозь редкую шерсть. Правый бок был в чем-то красном. Слишком яркий цвет, чтобы быть кровью. Рома подумал, что это просто краска. В левой лапе примат держал биту. Небольшую, но даже она могла стать оружием, а не только спортивным инвентарем.

Шимпанзе посмотрел на камеру, замахнулся битой и оскалился. Его внимание все-таки привлекла связанная девушка, и шимпанзе, все еще скалясь, пошел к ней. Рома понял, что все еще ждет порно, и оно могло быть. Могло… Шимпанзе замахнулся и опустил биту на голову девушки. Цепь натянулась. Девушка потеряла сознание, а может, и умерла. Примат бил и бил, пока ремень, сжимавший лоб, не лопнул, и девушка не упала лицом в гнилое колбасное рагу. Шимпанзе обошел свою жертву вокруг, какое-то время постоял у ее ног, даруя Роману надежду, что порно все-таки случится, и вернулся к голове. Ткнул битой в месиво из волос, крови и мозга, не дождавшись никакой реакции, отбросил биту и присел на пол. Поковырялся в окровавленных волосах, что-то бережно достал и положил в пасть. Все это напоминало действия заботливой мамаши, копающейся в волосяном покрове своего детеныша в поисках насекомых. Примат начал пожирать девушку. Уже мертвую девушку.

Роман был шокирован. Более жестокого фильма он не видел. Жестокого и возбуждающего. Рома снял халат Юли со спинки кресла и прикрыл пах, будто кто-то мог его видеть. Больше всего его потрясло, что ему нравится поведение обезьяны, словно та на арене цирка жонглировала спящими котятами, да так искусно, что ни один из них не проснулся. Нравилось? Черт! Да эта зверушка его чуть до оргазма не довела. Примечательно, что, орудуя битой, она ни разу не произвела действий сексуального характера. Тварь просто била девушку по затылку, пока не раскололась голова.

Роман снова задумался. Впервые он посмотрел порнофильм без собственно самого порно. Ну не  считая нескольких моментов, из-за которых весь этот цирк можно назвать эротикой. Экстремальной эротикой. Пару раз показали сиськи и пару раз — мастурбацию. И все-таки Роман сделал вывод, что толстяк плакал из-за бабы. Она изменяла ему с безногим, а толстый клоун их поймал. Сначала чувствовал себя несчастным и плакал, как сопливая школьница, но потом решил их наказать. Инвалида он заставил танцевать, а сам при этом дрочил. Унижение налицо. Бабу свою он решил наказать жестче. Она, попользованная, ему была не нужна. Отсюда и название «бесполезная». Жирдяй убил ее руками… лапами облезлой обезьяны.

— Черт! Что я делаю?

Он только что распутывал сюжетные перипетии садомазохистского порнофильма. Может, цель создателей именно в этом? Заставить думать? Да ну на хер! Цель порно — возбудить, и мысли после просмотра должны быть только о том, с кем и где воплотить увиденное в жизнь, ну или, на худой конец, где спустить излишки семенной жидкости.

Он не  хотел больше думать о том, кто кому изменил, и соразмерны ли наказания любовников их вине, но мысль, что фильм закончился неправильно, не давала ему покоя. Он должен был закончиться постельной сценой, иначе это не нормальное порно для нормальных людей. Это вообще не порно! Но ему обещали. Ему обещали после прочтения. Рома навел курсор на последнее предложение. Ничего. И тут он увидел изменения в тексте. Вместо обещания «Дочитавшему до конца порно обеспечено» там был совершенно другой текст, другой стиль и шрифт.

Поздравляем, вы заслужили большего! Вам выпал шанс стать участником порнофильма!

Рома решил попытать счастья и навел курсор на слово «порнофильм». Бинго! Последний ролик назывался «Порно для шимпанзе». Порно с животными его возбуждало, но только что-то ему подсказывало, что шимпанзе будет тот же. Главным героем станет облезлый примат с красным боком, ведь порно для него.

Рома напрягся. Дочитавшему до конца порно обеспечено. Вам выпал шанс стать участником порнофильма. Горностаев откатился от стола. Шимпанзе — самец, Рома был в этом уверен. Нетрудно догадаться, какая роль отведена везунчику. Он так не хотел! Или хотел? Роман возбуждался от любых половых актов. Однополых, с животными и уродцами. Да он даже подумывал о собственном унижении, но чтобы вот так сразу… Ему нужно было подумать над этим заманчивым предложением. Вот только он боялся, что это вовсе не предложение. Это подарок, от которого нельзя отказаться. И главное, поговорка «Дареному коню в зубы не смотрят» здесь не работала.

Роман очень надеялся, что все-таки сможет отказаться от этого дара. Он вскочил и подбежал к входной двери. Закрыл ее на еще один оборот и вынул ключ. Он, конечно же, не верил в то, что толстый мим ходит по городу с облезлым шимпанзе, но на всякий случай подергал ручку. Спокойствия это не принесло. Вообще. Он стоял и смотрел на дверь, словно это в ней заключалась угроза.

Когда ручка дернулась, Рома отшатнулся. Кто-то вставил ключ в замочную скважину. Рома начал отступать. Ключ был только у него и у Юли. И вряд ли она дала его толстому клоуну или шимпанзе.

— Ромик, смотри, кого я тебе привела.

Горностаев замер на мгновение в коридоре, чтобы рассмотреть «гостя». Он знал, кто это, поэтому объяснения жены слушал без должного внимания.

— Я купила обезьянку у клоуна около перехода. Посмотри, до чего он довел бедную зверушку. А сам-то жирный… Кушать хочет бедная обезьянка, — кривляясь, произнесла Юля.

Она не  кушать хочет, подумал Рома.

Будто в подтверждение его мыслям шимпанзе потрогал себя в паху и оскалился, даруя будущему партнеру подобие улыбки.

— Обезьянка хочет… — все еще кривляясь, начала Юля.

Рома смотрел на примата и ждал версии Юли о том, чего же хочет обезьянка, но та молчала. Горностаев посмотрел на жену. Ее оскал был больше похож на улыбку лишь потому, что человек в результате эволюции научился скрывать свои истинные чувства.

— Обезьянка хочет перепиха? Так ты, кажется, это называешь? Обезьянка хочет траха? — Юля перестала кривляться, но страшная ухмылка никуда не делась.

Они заодно! Рома все понял. Он буквально ввалился в собственную спальню, захлопнул дверь и подпер ее столом-тумбой. Потом, вспомнив о защелке, закрыл и ее. Его внимание привлек монитор. На весь экран теперь моргала надпись:

Сайт, направленный на искоренение аномальной сексуальности

Вот оно что?! Теперь он вспомнил все свои предложения поэкспериментировать. Судя по всему, Юля их тоже не забыла. Она знала, зачем привела обезьянку. Чтобы искоренить ненормальную сексуальность мужа. Ему вдруг захотелось закричать, что он уже излечился, что бывшие его хотелки аморальны и извращенны, что он теперь будет заниматься любовью (не перепихом и трахом, и даже не сексом) только в миссионерской позе и исключительно для воспроизведения потомства. Хотелось, но Рома не смог — во рту пересохло.

С первым ударом в дверь надпись на экране исчезла, и на ее месте появилась цифра 5. 4… 3… Цифры сменяли друг друга. 1… Затем единица пропала, и экран какое-то время оставался черным.

То, что появилось потом, не стало для Романа такой уж неожиданностью. На экране была его спальня, и он сам, глядящий в монитор. В углу экрана было написано Порно для шимпанзе (REC). Дверь с грохотом открылась, на пороге появился шимпанзе, а Рома продолжал глядеть на экран. Он так не хотел. Огонек слабой надежды, что он сможет отбиться от облезлой обезьяны, потух, как только в комнату вошел толстый мим. Клоун выставил перед собой руки в стерильных перчатках, будто держит кого-то за бока, и начал раскачивать массивным тазом взад-вперед, имитируя половой акт. Рома заплакал и встал на колени. Ему хотелось, чтобы это поскорее закончилось. Когда шимпанзе подошел к нему вплотную, Рома зажмурился. Он очень надеялся, что шимпанзе не проголодается во время полового акта.

© Валерий Тищенко, 2015

Олег удовлетворенно вздохнул и откинулся на спинку кресла.

Ловить интересные находки на интернет-аукционе — особое искусство, а он полагал, что владеет им в полной мере. «С удачной покупкой!» — мысленно поздравил он сам себя. Кликнул мышью и, загрузив файл, принялся рассматривать фотографию лота № 366, на который нацелился в этот раз. Это был средних размеров костяной кинжал: острое лезвие, на рукоятке — грубо вырезанные орнаменты. Казалось бы, бросовая безделушка, цена завышена раз в двадцать. Но Олег привык доверять своему чутью. К тому же у этой уродливой вещички имелась любопытная предыстория. Олег еще раз перечитал описание лота: «Впервые кинжал обнаружила арктическая экспедиция американца Джона Ливайна в середине восемнадцатого века. Ее участники подверглись нападению неизвестного ранее кочевого племени. Несколько человек пострадали, один был убит. Спустя несколько дней после происшествия Джон Ливайн покончил жизнь самоубийством. Кинжал из моржового клыка, обнаруженный рядом с его телом, впоследствии присоединили к другим находкам».

Не раздумывая, Олег сделал первую, скромную, ставку. Ну что, найдутся ли желающие сразиться с ним за обладание примитивным оружием каких-то эскимосов? Вряд ли. Азартной игры, скорее всего, не получится. Но это и хорошо: кинжал на самом деле ему понравился. Будет неплохо смотреться в его небольшой коллекции оружия.

Олег уже предвкушал, как будет вскрывать посылку со своей покупкой. Однако спустя несколько минут на электронную почту упало уведомление, что ставка по лоту № 366 перекрыта. Вот это сюрприз!

«Интересно, кому там мой кинжал загорелся?» — подумал Олег. Зашел на страницу аукциона и поднял ставку. Соперник отреагировал тотчас же, задрав цену в два раза. Олег присвистнул, глянув на сумму, — ну это уже, пожалуй, многовато будет!

Он задумчиво побарабанил пальцами по столу. Стоит ли отдавать такие деньги? В конце концов, он ведь не настоящий коллекционер — так… Больше для развлечения. Но его уже зацепило. Знакомое чувство азарта щекоталось внутри и не позволяло отступить.

Нет никакой уверенности, что неведомый соперник начнет всерьез бороться за этот коряво вырезанный кусок моржовой кости. Скорее всего, просто решил сделать гадость, подняв верному покупателю цену — так, ради злой шутки. Ради удовольствия. Олег сам много раз так делал.

Поразмышляв, Олег перекрыл ставку противника. Теперь стоимость примитивного костяного ножичка превысила все разумные пределы. Соперник наверняка задергался. Это хорошо.

Закрыв глаза, Олег глубоко вздохнул.

Он обожал эти сражения на аукционах. Подобная игра на нервах требовала идеальной выдержки, особенно когда в деле участвовали опытные игроки — а нынешний его противник явно из этой категории. Щупает нервы, сволочь. Скоро ударит. Но выиграет, как всегда, самый терпеливый. Олег ждал.

Он просидел перед монитором несколько часов: ответа так и не последовало. Взглянул на часы — почти полночь! Олег встал, сладко потянулся и отправился на кухню выпить кофе.

В этот раз он почему-то представлял своим противником стервозную и умную красотку, которая обожает строить козни другим. Жаль, если на самом деле это старый лысый мужик с брюхом наперевес. С такого и взять нечего, кроме анализов.

Вернувшись, он увидел, что на мониторе появилось еще одно уведомление. «Отлично. Ну-ка, ну-ка, какую гадость девица мне приготовила?» Он открыл сообщение, ожидая серьезного удара под дых, но получил лишь легкий тычок. Или это обманная тактика? Немного подумав, он сделал новую ставку и начал ждать. Ответа не последовало — противник (или противница?) признал поражение.

Кинжал теперь принадлежал Олегу.

* * *

Посылку доставили следующим вечером, ровно в семь. В дверь позвонили, Олег открыл и впустил курьера — угрюмого мужика средних лет в душном пиджаке и с большими синяками под глазами. Пока Олег рассматривал бумаги и договоры, курьер скороговоркой произнес стандартную фразу: «Обжаловать свою покупку вы можете в течение двух недель после получения товара. Всего доброго!» Вырвал из рук Олега чек с подписью и покинул квартиру, хлопнув на прощание дверью.

* * *

Олег с детства обожал оружие и все, что с ним связано. Однажды его друзья притащили во двор пневматическое ружье, стреляющее мелкой дробью. Олегу, как самому маленькому и слабому в компании, старшие пацаны доверили «ствол» не скоро — только когда осталось всего несколько дробинок.

Показав, как правильно держать ружье, один из парней ткнул пальцем в усевшегося на дереве голубя: «А пульни-ка в него! Только сначала поближе подойди, а то он, сука, высоко засел». Олег послушно подошел ближе и попробовал прицелиться. Ружье было тяжелым, а руки у Олега дрожали. Стоящие поодаль пацаны ржали, глядя, как неуклюже прицеливается Олежка, и что-то кричали ему. «Мазила сраная!» — донеслось до него. Он дернул пальцем спусковой крючок, и голубь свалился камнем вниз. Не успев издать ни звука. Ошеломленный Олег слышал только треск ломающихся веток.

Голубь упал. К нему подскочил громадный, рыжеволосый Санчез и сгреб маленькое тельце своей лапищей. «Ни фига себе! — протянул он. — Мочканул. Прям в глаз!» К Олегу подошел заядлый кореш, Леха, и хлопнул по плечу со словами: «Ну ты знатный киллер!»

До Олега постепенно доходило происходящее. Когда он увидел, как Санчез под одобрительный гогот пацанов пытается нацепить птичью тушку обратно на ветку, на глаза его навернулись слезы. Он бросил «ствол» на землю и, шмыгая носом, отправился домой.

Даже в зрелом возрасте он помнил, с каким звуком ломались ветки. Помнил эту сцену до мельчайших деталей. Еще он помнил тот азарт, что испытал в момент выстрела. Само осознание того, что он делает что-то запретное, — будоражило, хотя совесть его и мучила.

Через год отец застукал его, когда он перерисовывал на бумагу контуры газового пистолета, который ему было строго-настрого запрещено брать в руки. Выслушав отповедь отца, Олежек только отметил, что формы у «газовика» грубоваты — можно было бы сделать и поизящнее.

Со временем Олег начал больше ценить историю экспонатов. Оружие прожило целую жизнь, прежде чем обрести покой в его коллекции. Это тоже было частью азартной игры. Например, Олег любил представлять, что его любимый «кольт» 1850 года выпуска мог принадлежать какому-нибудь бандиту, грабившему поезда.

Однако тяга к азарту требовала каждый раз чего-то нового, чего-то большего.

Некоторой отдушиной для него стали карточные игры: вист, покер, преферанс. Олег не стремился непременно выиграть — он хотел заново испытать то прежнее чувство, хотел оказаться «на грани». Что-то похожее он испытывал на скачках и торгах — страх пополам с азартом приносил некоторое удовлетворение. А экспонаты коллекции служили скорее призами — напоминанием о том, что некогда испытал.

* * *

Олег положил посылку на стол и, аккуратно распечатав коробку, взял кинжал. Он идеально лег в ладонь. Олег поиграл кинжалом, поперекидывал его из одной руки в другую. Потом взмахнул, делая вид, что поражает невидимого противника, — лезвие со свистом разрезало воздух.

Есть! Я хочу много вкусной еды!

Кровь прилила к вискам. Сердце забилось чаще. В груди сделалось жарко. Олегу захотелось сбросить одежду и бежать куда глаза глядят. Рвать зубами теплое мясо… Олег вздрогнул и расслабил руку. Кинжал звякнул и упал на пол.

Руки у Олега мелко задрожали. Двумя пальцами он подобрал оружие, закинул его обратно в коробку и вышел из комнаты. Надо выпить.

Прихватив чистый стакан, он достал из холодильника початую бутылку виски. Тишину дома разорвал звонок мобильного. У Олега разом испортилось настроение. Он знал, что за разговор его ждет. Он откладывал его уже давно. Сбросить вызов? Бесполезно.

— Да? — произнес он, поднеся мобильник к уху.

— Так что ты решил? Квартира на Моховской — моя? — с ходу ударила в лоб Олеся. Олег поморщился и промолчал. — Хорошо, — продолжила Олеся, вообразив, что он не будет сопротивляться. — А что насчет остальной собственности? Помнишь, что «ниссан» мы купили на общие средства? Я тут подумала, что он пригодится мне больше того кухонного гарнитура. Что скажешь?

Олег молчал. Ноги у него подкашивалась. Силы внезапно покинули его, и ему было не до споров.

— Еще и тачку? — буркнул он. — Забирай. А то, не дай бог, тебе жопу посадить будет некуда.

— Ха-ха, — отозвалась Олеся. — Значит, так. Я подготовила полный список вещей, которые забираю, и его надо заверить нотариально. Ты должен быть в эту пятницу у нотариуса. Ровно в десять часов. Запомнил? В десять!

Вместо ответа Олег отключил связь. Телефон опять затрезвонил. Олег уронил его на диван. Взял бутылку и, стараясь тверже держать руки, наполнил стакан до краев. В два глотка опорожнил. И снова, следуя неведомому импульсу, направился в «оружейную».

Там его ждал кинжал.

Покажи ей свою силу! Это просто.

Олег помотал головой. В горле пересохло. Он бросился обратно на кухню.

Ты знаешь, что надо сделать! Кровь… Напиться…

Олег опрокинул подряд два стакана. Ему хотелось забыться. Уснуть.

Нужна кровь! Много крови!

Ему хотелось, чтобы голос, наконец, умолк. Глаза стали слипаться. За окном послышался волчий вой. Волки? Здесь?! «Не может быть!» — успел подумать он…

И внезапно оказался по колено в снегу.

Двигаться надо быстрее, чтобы сохранить тепло. Кромешная тьма, ничего не видно. Снег хрустит под ногами. Согреть бы руки — заледеневшие пальцы плохо слушаются. Он идет уже больше суток. Силы на исходе. Хочется упасть в снег и закрыть глаза. Но надо идти — иначе смерть!

На горизонте появился огонек. Вот он — шанс! Олег бросился вперед. Надо дойти! Огонь — это жизнь. Огонь позволит прожить чуточку дольше.

Он не  помнил, как дошел до места, сил думать не оставалось. Он рвался сквозь мрак и холод, теряя рассудок… И вдруг в нос ударил горький, пьянящий запах трав. Тепло. Огонь. Сквозь приоткрытый полог из шкур Олег увидел костер, разложенный в очаге посреди юрты. Возле огня на корточках — какой-то человек с темным, морщинистым, плоским лицом. Лицо покрыто странными узорами. Должно быть, это шаман. Он, не  спеша, мешает в котле какое-то варево.

Олег шагнул через порог и почти упал к огню. Протянул к теплу руки.

Темнолицый коротко глянул на гостя и протянул ему что-то черное, невзрачное на вид. Олег втянул носом воздух и почувствовал, как рот наполнился слюной. Схватив протянутый кусок, впился в него зубами. Вяленое мясо! Чертовски жесткое, но Олег жадно проглотил все.

Придвинулся ближе к костру и подбросил еще немного хвороста. Лицо темнолицего хозяина, испещренное татуировками, оставалось невозмутимым. Когда он двигался, тихо побрякивали колокольчики по краям его одежды, сшитой из звериных шкур.

Снаружи завыли волки. Шаман бросил ложку и, покопавшись за пазухой, извлек на свет кинжал с широким длинным лезвием. Среди вырезанных на рукоятке примитивных узоров Олег разглядел оскаленную волчью морду. «Карнхул!» — потрясая кинжалом, произнес шаман.

— Ч-ч-что?! — запинаясь, переспросил Олег.

Волчий вой сделался громче и как будто ближе.

— Карнхул! — выкрикнул шаман и ударом кулака сбросил котелок на пол. Брызги варева плеснули в огонь. Угли зашипели и затрещали. Что-то горячее обожгло руку Олега.

Он дернулся и открыл глаза. Он лежал на чем-то холодном и жестком. Взгляд уперся в знакомый черный шкаф. Ничего не понимая, Олег встал и огляделся.

«Что это? — подумал он. — Я что, приперся в старую квартиру? Зачем? Где Олеся?» Вокруг царила мертвая тишина.

Из-под двери спальни протянулась тонкая струйка какой-то красной жидкости. Олег похолодел. На негнущихся ногах вошел в комнату.

Олеся лежала, раскинув руки на кровати, а из ее груди торчала наружу рукоять костяного кинжала.

Я уже забыл этот вкус!

Олег облокотился о дверь, чтобы не упасть. В голове пронесся шквал мыслей: как это произошло? Зачем он это сделал? И что теперь?! Решение пришло само. Дрожа, он подошел к телу бывшей жены. Ухватился за рукоять кинжала — и с силой дернул. Лезвие хлюпнуло и выскочило. В мертвых глазах Олеси навеки повис немой вопрос — за что?

Но этого мало!

Олег кое-как затер следы крови, протер чистой тряпкой все поверхности, на которых мог оставить отпечатки пальцев, включая дверные ручки. Выгреб из шкафа старую одежду: кроссовки, свитер, который явно был ему маловат, какую-то куртку. Потратив несколько минут, вытащил из тайника драгоценности и деньги. Все свалил в большой хозяйственный баул, с которым Олеся иногда ходила на рынок.

Подхватив сумку, быстрым шагом покинул квартиру. Пройдя несколько кварталов, он выбросил свою ношу в одну из помоек. Это наверняка запутает следствие, отвлечет внимание от него, Олега.

«Тело, скорее всего, первой обнаружит Аня. Извини, родная, такого я для тебя не хотел». Пошатываясь и кляня себя, Олег брел по немноголюдной улице. Изредка оглядывался, ожидая увидеть преследующих его полицейских. Представлял, как на его плечо опустится тяжелая рука. Пытаясь собраться с мыслями, присел на скамью в каком-то скверике. Руки тряслись.

Схватившись за голову, он судорожно вспоминал: вчера… Вчера я не пил. Вернее, пил, но не до обморочного состояния. Иначе как бы я мог добраться до ее квартиры один? А может, я был не один?

Олег закрыл глаза, силясь вспомнить. Ничего. Пустота. В бок что-то чувствительно кольнуло. Он засунул руку в карман и вынул оттуда кинжал. Тусклое костяное лезвие блеснуло алым.

Я хочу еще! Покажи свою силу! Стань свободным!

Олег вздрогнул. Здравый смысл подсказывал: от явной улики следует избавиться. Завидев мусорный ящик, Олег подошел к нему. Потоптался рядом несколько секунд… Занес руку с кинжалом… И застыл. Зачем выкидывать кинжал? Что-то склизкое и мрачное ворочалось внутри головы и цепко держало его руку.

Мысли путались, в голову лезла навязчивая картинка: Олеся лежит на кровати и улыбается ему. Шепотом просит ударить еще. Ей это нравится.

Быстро вечерело. Олег замерз и продрог, но возвращаться домой не хотел. Мимо прошла молодая девушка: блестящие черные глаза, высокие скулы. Красивая.

Хочу еще. Молодая плоть!

Олег сжал рукоять кинжала и двинулся следом за девушкой. Он плохо сознавал, что делает: собственное тело словно отказалось служить ему. Он не управлял им — он стал наблюдателем. Вот он подходит и с виноватой улыбкой что-то спрашивает у девушки. «А? Не поняла», — переспрашивает та, снимая наушники. Тот, другой Олег, что-то повторяет. Тянется за кинжалом.

КРОВЬ!

Усилием воли Олег разжал руку, стиснувшую кинжал. Девушка не успела договорить, он молча отвернулся и ушел. Душу разрывала тревога: я псих? Чуть не убил эту девку… А ведь она ненамного старше Ани.

Слабак! Нет! Вернись!

Нащупав горстку мелочи в кармане, Олег двинулся в сторону автобусной остановки. Ноги ватные, в голове — туман, в душе — пустота.

Дома ему попались на глаза лежащие на журнальном столике накладные на посылку. «Продавец кинжала! Он ведь должен что-то знать!» — промелькнула мысль. Олег набрал номер интернет-магазина. На звонок ответил вежливый мужской голос:

— Добрый вечер.

— У меня есть вопрос по одной из своих покупок. Не могли бы вы дать мне телефон продавца? — спросил Олег.

— А что, какие-то проблемы? — встревожился человек на том конце провода.

— Нет-нет. Никаких проблем. Просто хочу поговорить с ним… Узнать у него… Это очень важно! — Олег почему-то занервничал.

Но тот, на другом конце линии, оставался невозмутим:

— Назовите, пожалуйста, номер лота и дату продажи.

— Посылку доставили вчера вечером. Лот триста шестьдесят шесть, — кратко сообщил Олег.

— Триста шестьдесят шесть? Вы уверены? — спросили на том конце провода.

— Да! Я же подписал ваши накладные, посмотрите сами! — нервно бросил в трубку Олег.

— Простите, — сказал голос в трубке, — но такого лота у нас не значится. И, насколько я помню, вчера не было никаких рассылок…

Олег отшвырнул телефон. Взгляд упал на вчерашнюю бутылку виски. Там еще что-то оставалось. Олег открутил крышку и сделал большой глоток прямо из горла. Чуть-чуть полегчало. Ноги гудели.

Он сел в кресло. Ему стало тепло и комфортно. Мысли и тревоги испарились. Олег потягивал виски. Хотелось провалиться во тьму. Подальше от всего. От всех. Он прикрыл глаза.

Некто большой и страшный преследовал его. Оглядываясь, Олег видел только силуэт, окутанный светом луны. Раздался вой. Олег запаниковал. Побежал, но быстро выбился из сил. Какая-то ветка хлестнула его по лицу. Олег вскрикнул и упал, зацепившись ногой за корень дерева. Попытался встать, но почуял рядом чье-то зловонное дыхание. Руку лизнул горячий шершавый язык.

Ты никуда не сбежишь от меня. Ты должен кормить меня свежим мясом и кровью!

Дернувшись, Олег очнулся. На него в упор таращились чьи-то стеклянные глаза. Молодой мужчина, лет тридцати. Руки связаны, а из перемазанного кровью живота выпирает что-то белое, бесформенное, блестящее. Олега затошнило. Он бросился из комнаты, отыскал выход и выскочил на улицу. Ему повезло — улица оказалась пуста.

Но не  успел он пройти и двадцати метров, как накатила невыносимая головная боль. В ушах зазвенело.

«Забери меня!» — прогремел голос у него в голове. Олег оглянулся — возвращаться не хотелось. Боль с новой силой резанула по вискам, и Олег бегом кинулся обратно. Стараясь не смотреть на мертвеца, он схватил кинжал и побежал прочь.

И тут везение кончилось. Этажом ниже возле одной из дверей стоял, побрякивая ключами, человек в форме. Полицейский. Сбегая по лестнице, Олег с ходу налетел на него.

— Эй, что происходит? — недовольно крикнул полицейский, молодой парень лет двадцати трех с лейтенантскими нашивками.

Олег, не раздумывая, бросил на ходу:

— Тороплюсь, мужик. На работу опаздываю.

— Поосторожнее можно было?.. — пробурчал полицейский, засовывая ключи в карман. И вдруг запнулся, увидав в руках у Олега окровавленный кинжал. — А ну-ка, дай ножик сюда! — С этими словами лейтенант потянул Олега за руку, держащую кинжал.

Сам не  понимая, что делает, Олег оттолкнул полицейского. Тот отлетел к стене, стукнулся затылком и едва сумел удержаться на ногах. Изумленно глянул на Олега и протянул к нему руку.

Тогда Олег ударил его. Молодой человек судорожно вздохнул, захрипел, поверх форменной одежды расплылось красное пятно. Парень схватился за куртку Олега, но тут же отпустил ее и упал навзничь.

Хорошо. Силы возвращаются ко мне! Еще, еще!

* * *

Олег сидел на кухне, уставившись в пол. Боялся повернуть голову. Он знал, что увидит. Там, из тьмы за окном, вот уже несколько часов на него смотрела волчья морда с горящими желтым глазами. Смотрела и скалилась. В голове Олега ворочались тяжелые мысли. Почему это случилось именно со мной? За что?

Он очень устал. Но больше всего боялся заснуть.

Я же не могу не спать совсем. И не могу оставаться взаперти вечно.

В прихожей хлопнула дверь.

— Папа, ты здесь? — раздался мелодичный голосок.

Аня! Олег не отозвался, надеясь, что дочь уйдет. Но, вспомнив, что бросил машину у подъезда, похолодел от дурного предчувствия.

В кухне зажегся свет.

— Папа, что ты тут делаешь? — спросила Аня, с удивлением глядя на отца.

Олег увидел себя ее глазами. Конечно, сейчас он выглядит чудовищно: потный, вонючий сидит на полу рядом с плитой, в куртке, в грязных кроссовках.

— У меня были нервные деньки, — отмахнулся он и в свою очередь спросил: — Как дела в институте, первокурсница?

— Неплохо. Но, блин, сложно очень. Особенно этот сопромат бесит, — защебетала Аня.

Олег с трудом поднялся, открыл дверь в ванную и взглянул в зеркало на свое небритое, осунувшееся лицо — за прошедшие дни он постарел лет на десять.

— Мама давно не звонила. Раньше каждый день по десять раз… Не знаешь, что там у нее? — услышал он голос дочери.

Теплая кровь. Скорее! Напои меня ее кровью, и мои силы восстановятся! Тогда я освобожу тебя!

У Олега пересохло в горле.

— Не знаю, Ань. Мы обсуждали обмен имуществом, а после — она замолчала. Я хотел зайти, да вот как-то все не судьба. — Язык у Олега заплетался, голос дрожал.

— Папа! Знаешь, я вам иногда удивляюсь! Как вы вообще-то столько лет прожили? — засмеялась девушка.

Олег смотрел на ее смеющийся рот и не слышал ни смеха, ни слов.

Убей ее. И наши пути разойдутся. Навсегда!

Нет! Только не Анька! Олег таращился на дочь испуганными глазами, а она прошествовала на кухню, и спустя секунду оттуда раздался ее недовольный голосок:

— Ты что, совсем посуду не моешь?!

Олег подобрал валяющийся на полу кинжал и стиснул резную рукоятку.

Ты сможешь! Давай!

Из-за шума воды и громыхания тарелок Аня не заметила, как подошел Олег. Крепко схватив девушку за подбородок, он полоснул ее кинжалом по шее. Она вырвалась и, вцепившись в горло рукой, удивленно и страшно глянула на отца.

«Слабо! Надо еще! Еще!» — пронеслось в голове Олега. Шагнув вперед, он ударил снова, в область сердца. Он не хотел, чтобы дочка мучилась долго.

Ааахххх… Хорошо!

Олег склонился над телом дочери. Закрыл ей глаза. Теперь все кончится, подумал он. Осталось немного.

Размял руку, перехватил кинжал поудобнее и занес его над своим животом.

* * *

Мужчина в душном пиджаке, с большими синяками под глазами, не торопясь, переступил порог незапертой квартиры. В нос ему ударил вязкий запах смерти.

— Хорошо же ты поиграл в этот раз, Волчок, — улыбаясь, сказал человек. — Рад, что ты наконец покушал. Теперь еды будет много. Новый слуга уже ждет тебя. — И, задрав голову вверх, завыл по-волчьи. Откуда-то со стороны ему откликнулся другой зверь.

* * *

Александр Петрович Жулебин лениво щелкал мышью, просматривая представленные лоты. Дешевка, опять дешевка. Взгляд зацепился за красочный снимок кинжала с каплями застывшей крови на грубовато ошлифованном лезвии. «Джон Ливайн покончил жизнь самоубийством», — прочел Александр Петрович. Интересно. Историческая, должно быть, вещь. И недорого совсем. Ну что ж, поборемся, пожалуй — решил он. Ему вдруг сделалось весело. Посмотрим, какими будут ставки.

© Александр Подольский, 2015

Никого из любимиц на сайте не было — слишком рано. В онлайне висели четыре десятка моделей, но смотреть на них он не мог. Рыхлые домохозяйки с обвисшими грудями, носительницы целлюлитных доспехов, неухоженные, с плохими камерами, из-за которых картинка транслировалась точно сквозь пакет. Вдруг среди знакомых юзерпиков и лиц Джоли, Белуччи и Курниковой он разглядел новенькую. Кликнул.

Его звали Поляк, ударение на «о». Никто не знал, имеет ли он отношение к Польше, фамилия это, имя или только никнейм. О Поляке и его прошлом было очень мало информации, потому что среди подобных людей не принято болтать. Деньги любят тишину, особенно — завязанные на сексе деньги. И эротические видеочаты, по которым Поляк бродил от скуки, в сравнении с его основной деятельностью выглядели семейным трепом по скайпу.

Она назвалась «Сучка-в-кубе». Помещение и впрямь смахивало на куб: в крошечную комнату влезла только кровать, стены и потолок были зеркальными, но ощущение замкнутости не рассеивали. Никаких дверей в отражениях, никакой мебели. Кровать, ноутбук и полуголая красотка. Поляк облизал губы и улыбнулся. Новенькая отличалась от прочих моделей. Стройная, чистенькая, с красивым лицом, она не пялилась в экран взглядом продавщицы из ларька, не смолила сигарету за сигаретой, не рассказывала о тяжелой жизни, а постоянно двигалась. Потягивалась на кровати, оголяя чуть бледноватую кожу под бельем. Запускала руку в трусики, ласкала себя и стонала ангельским голосом. С подушкой между ног садилась ближе к камере и плавными движениями бедер изображала наездницу, сваливая на лицо копну черных волос. Ее кошачью грацию копировали зеркала, ее идеальную фигуру множили отражения, ее тело извивалось и дергалось в настоящем экстазе. Девушка была великолепна.

Он завозился с молнией на джинсах, а когда освободил хозяйство и поднял голову к экрану, встретил лишь черноту. Поляк обновил страницу — ничего. Проверил соединение — все в порядке. Сучка-в-кубе оборвала трансляцию.

— Ты и впрямь сучка, — выругался Поляк. — На самом интересном месте.

Он нажал на кнопку «Добавить модель в избранное». Попытался найти замену на сайте — безуспешно. Залез в папку со своими роликами, но все было не то. Эта Сучка его раззадорила, и унять столь сильную похоть можно было единственным способом.

Поляк жил в двухкомнатной квартире в самом маргинальном районе города, и алкаши с наркоманами за стеной его полностью устраивали. С таким отребьем по соседству можно было не опасаться лишнего внимания к гостям или жалоб на крики. А кричали в доме Поляка часто.

Когда он насиловал очередную безмозглую королеву дискотеки, то надевал на голову маску кабана. Каждый раз новую. Девицы визжали под ним, дергались и выли, пока кабаний член хлюпал в крови меж их ягодиц. Поляку была нужна достоверность страданий, и он не щадил никого. Когда все заканчивалось, Поляк обрисовывал гостьям ситуацию. Первое: они сами пошли с ним, без принуждений. Кто-то велся на дорогую тачку, кто-то — на брутальную внешность, а кому-то просто хотелось приключений. Второе: Поляк всегда был осторожен. Никакой спермы, никаких волос, никаких следов ДНК. Доказать его вину было очень сложно, ведь Поляк отмывал изнасилованных дурочек после секса, а постельное белье вместе с маской сжигал в тот же день. Третье, самое главное: все это было не бесплатно. За молчание Поляк предлагал хорошие деньги. Тусовщицы, студенточки и любительницы секса на одну ночь, услышав сумму, утирали сопли, натягивали трусы и сваливали с пухлым конвертом в сумочке. Поляк мог себе это позволить, потому что на одной такой потаскушке зарабатывал в разы больше. Спальня была оборудована веб-камерами, и платный онлайн каждый раз смотрели сотни извращенцев по всему миру. Вскоре новый фильм о похождениях кабана утекал на закрытые трекеры и сайты для взрослых, а банковский счет Поляка продолжал жиреть.

Был еще и четвертый аргумент — Ютуб. Но его Поляк использовал редко. В тех случаях, когда понимал: девка может заговорить. Одно видео — и никому уже не хотелось искать правды. Тут бы ноги унести. Красота, да и только.

Поляк колесил по городу, высматривая симпатичных девушек. Дела у него шли хорошо, никакой необходимости в новом фильме не было, но против природы не попрешь. Сучка разволновала его так, что кабана придется кормить раньше времени.

Осень принесла с собой сырость и грязь, спрятала девушек в серых коконах, скрыла фигуры под бесформенной одеждой. Короткие юбки с маечками уступили место плащам и курткам, будто и не было только что жаркого, разгульного лета. Похотливые самки замаскировались под монахинь. Выбирать приходилось интуитивно, абы кто для целей Поляка не годился. К примеру, одна слишком пышная. Хотя на толстушек в Интернете спрос огромный, да и подцепить их куда проще, Поляк любил совмещать приятное с полезным, а копошиться среди жировых складок — то еще удовольствие. Значит, мимо. Вторая шла под ручку с третьей — сразу нет, с парами Поляк не работал. Слишком опасно. А вот четвертая, миниатюрная девица с длинными рыжими волосами, вполне подходила. Она шагала по тротуару вдоль дороги, разглядывая витрины, лужи, голубей — все подряд. Смазливое личико, мечтательный взгляд, узкие джинсы. То, что нужно. Подкатить, заболтать, свозить поужинать в красивое место, продемонстрировать платежеспособность — и дело сделано.

Едва Поляк перестроился в правый ряд, как на машине у него оказался человек. Послышался удар, завизжали тормоза, уши резанул короткий крик. Поляк ухмыльнулся, включая аварийку и вылезая из салона. Это не  был наезд. Человек сам сиганул на машину, и не на бампер, что было намного опасней, а на капот. Древний как мир развод, да еще и неумело исполненный.

— Убили! — завизжала старуха на тротуаре. — Люди, убили!

— Спокойно, мамаша, — сказал Поляк, — никого не убили, все живы и здоровы. Правильно я говорю, да?

С земли, морщась от боли, поднималась девчонка лет тринадцати-четырнадцати. Одета прилично, не бродяжка, но как актриса — никакая.

— Не убили… — прошептала она. — Хотя вроде собирались…

Поляк бегло осмотрел пострадавшую, потом огляделся по сторонам. Такую ссыкуху никто бы не отправил на дело одну, должны быть сообщники. Но вокруг собирались обычные зеваки.

— Средь бела дня! — все причитала старуха.

Пацаны с ранцами достали мобильники и начали снимать. Какой-то алкаш цокал языком и изучал вмятину на капоте. Отовсюду неслись советы и указания:

— Мужчина, ну чего стоите, в больницу же надо ее!

— Это перелом, точно вам говорю. У меня такое в институте было.

— Ага. Вызывайте ментов. Нужно обязательно проверить водилу на алкоголь.

Поляк помог девчонке дойти до переднего сиденья и сесть в машину. Затем повернулся к зевакам:

— Всем спасибо, мы в больницу. Расходимся.

Ехали молча. Девчонка то ли на самом деле серьезно ушиблась, то ли оказалась тормознутой, то ли это был ее дебют в роли кидалы. Поляк ждал. Он гнал машину по городу и смотрел в зеркала заднего вида. К его удивлению, на хвост так никто и не сел. Девочка работала одна.

— Как звать?

Она встрепенулась. Легкая заминка, потом ответ:

— Лида.

«Ага, Лида», — подумал Поляк.

— Хорошая девочка Лида на улице Южной живет, — заговорил он, припоминая стишок.

Девочка и впрямь была хорошей. Соблазнительно выпуклой для своих лет. Черное платье средней длины, кожаная курточка сверху, старые, но приличные сапоги.

— Он с именем этим ложится и с именем этим встает.

Поляк повернулся. В ее глазах читался испуг. Коленки прижаты друг к другу, ноги подтянуты под сиденье.

— Как там дальше?

— Я не  знаю.

Детское личико, какие-то нелепые косички, разноцветный лак на ногтях, сумка с сердечками… Поляк вспомнил, какие деньги платят за фильмы с детьми. Была у него парочка педофильских сайтов в закладках, но сам он подобное видео не снимал. Только смотрел. Смотрел и уверял себя, что никогда на такое не пойдет, даже за те сумасшедшие гонорары, что там предлагали. Поляк еще раз взглянул на Лиду. Фигурка уже почти сформировалась, ножки ничего, губы пухлые, как у его надутых дискотечных подруг. Решение пришло само:

— Слушай, ты меня извини. Я на нервяках весь, все-таки первый раз человека сбил. Лады? Понимаю ведь, что виноват. Готов, так сказать, понести заслуженное наказание. Ну, в конце концов, я же не специально.

Лида смотрела на Поляка, который барабанил пальцами по рулю, зыркал по сторонам, вытирал нос и вообще изображал крайнюю степень волнения. В голове у нее решалась задачка. Пожалуй, самая важная в жизни. Поляк даже представил весы, на одной чаше которых деньги, на другой — безопасность.

— Мне от этого не легче, — пробурчала она, откидываясь на сиденье. Движения стали более расслабленными, голос не дрожал. Она вновь контролировала ситуацию. Так ей казалось.

— Слушай, мне, если честно, проблемы не нужны. Совсем не хочется полицию втягивать в это дело, а врачи сразу им сигнал дадут, такие правила. Может, как-нибудь полюбовно решим, а? Ну договоримся там, я не знаю. Деньгами не обижу.

Ответ прозвучал сразу, она даже не успела подумать:

— Можно. Наверное.

«Да, — усмехнулся про себя Поляк, — такие аферы ей проворачивать рановато. Палится на ровном месте».

— Тогда смотри какой вариант. С собой у меня денег нет, надо заскочить домой. Там все будет.

Ее лицо дрогнуло. Она хотела что-то возразить, но Поляк уже заговаривал ей зубы:

— Плюс жена моя сегодня выходная, она врач. Отличный врач, между прочим. Посмотрит тебя, подскажет чего. Один момент. — Поляк достал телефон и сделал вид, что набирает номер. Приложил трубку к уху и стал слушать фантомные гудки. — Так что не волнуйся, у тебя там и так ничего серьезного на первый взгля… Алло! Да, Марин, привет! Ты дома? Никуда не уходи, я щас прилечу. Я тут в легкое ДТП попал, пешехода одного зацепил случайно, девчушку, надо бы… Да не  ори ты! Не психуй, кому сказал! Все в порядке! Просто ушиб, девчушка жива и улыбается. Ага. В общем, я за рулем, говорить не могу, приеду и все объясню. Жди!

Поляк спрятал мобильник в карман и пожалел, что не носит кольца на безымянном пальце. Но деваться было некуда.

— Все тип-топ.

Лида с сомнением глазела на Поляка, на потеки дождя на стекле, на выползающий из клоаки города район. Ей все это явно не нравилось. Но деньги по-прежнему перевешивали безопасность, а заодно с ней и здравый смысл.

— Только имейте в виду, — сказала она, доставая телефон из сумки, — что я эсэмэску с номером вашей машины отправлю маме. У нас с ней уговор.

— Не вопрос, хоть папе.

Поляк не сомневался, что Лида блефует. Во-первых, номер она вряд ли запомнила. Во-вторых, существуй уговор, эсэмэска ушла бы с самого начала, а не в конце пути. В-третьих, слишком неуверенно девочка тыкала кнопки, словно сама не знала, что и кому писать.

Поляк смотрел за дорогой, но то и дело бросал взгляды вправо, на ноги Лиды. Вспомнилась новенькая из видеочата. В штанах сделалось совсем тесно.

Дальнейшая дорога до пункта назначения превратилась для него в звуки и образы. Шум дождя шептал непристойности, дразнил воображение. Капли барабанили по крыше и стеклам, имитируя аплодисменты зрителей грядущего шоу. Шоссе стонало, сдавалось под мощью колес. Лужи у дома заглатывали, принимали в себя горячую резину, растекались под ней. У Поляка кружилась голова. Невиданное возбуждение подключило и запахи. Теперь он чуял абрикосовый гель для душа и ромашковый шампунь. Он чуял каждую клеточку Лиды. Чуял ее молодость, ее невинность. Сочность. Стук дверцы грохнул по двору пушечным выстрелом, спугнув голубей с козырька над ступеньками. Протяжный вой сигнализации призывал Лиду одуматься, повернуть назад, сбежать, но Поляк уже тащил ее через подъездную грязь, мимо бутылок, шприцов, газет и окурков. Сквозь царство паутины и разбитых лампочек прямо в свое логово. Не помогал дойти сбитой на дороге девочке, а будто в трансе волочил домой жертву. Такое с ним случилось впервые, и новые ощущения пришлись по вкусу. Лида слишком поздно все поняла, поздно стала упираться и кричать. Ее наивность, глупость и надежда на чудо остались в другом мире, когда Поляк захлопнул за собой стальную дверь.

— Дяденька, миленький, отпустите меня, пожалуйста, — плакала Лида. — Я никому не скажу, обещаю, правда-правда. Я ведь ребенок, несовершеннолетняя, вы же не будете…

Поляк привязал ее руки к изголовью кровати и теперь освобождал от одежды.

— Вот что я тебе скажу, ребенок. — Куртку и сапоги с нее он стащил еще в коридоре, дело было за платьем. — Раньше надо было думать. До того, как под машину бросаться.

— Простите, простите меня, пожалуйста, простите, я в первый раз, больше не буду, деньги были очень нужны, мама умирает, я больше не буду, честно, отпустите, прошу вас, умоляю.

Она тараторила без остановки, пока Поляк ножом срезал с нее платье и лифчик.

— По-твоему, ребенки носят такое белье?

Лида не ответила. Поляк стянул с нее трусы, погладил синяки на боку. Ладонью прошелся по грудям, сдавил соски. Запустил пальцы в пушистый лобок и нырнул глубже. Нащупав преграду, улыбнулся:

— Какая прелесть.

Его распирало от возбуждения, но все нужно было сделать по правилам. По наработанной схеме. Поляк отошел к комоду и открыл ящик.

— Красные, зеленые или фиолетовые?

Лида молча рыдала.

— Красные, зеленые или фиолетовые? — повторил Поляк. — Отвечать, сука!

Лида открыла рот, на губах надулся мыльный пузырь.

— Зеленые, — сквозь стон шепнула она, и пузырь лопнул.

Поляк вынул из ящика полосатые бело-зеленые гольфы и стал натягивать их Лиде на ноги до самого колена. Она уже не сопротивлялась.

— Теперь ты похожа на голенького эльфа. И под твои ноготки моя кожа точно не попадет. Нам ведь не повредит лишняя осторожность, правда?

Поляк поцеловал Лиду в сжатые, точно тиски, губы. Обмазал взглядом ее совсем не детское тело. Поднялся и уже на выходе сказал:

— У этой комнаты отличная звукоизоляция, а моим соседям на все насрать. Лучше оставь силы, они тебе понадобятся. Не скучай, я скоро.

И захлопнул дверь.

Он подобрал сумку в коридоре и сел за компьютерный стол в соседней комнате. На одном мониторе висела вкладка с эротическим видеочатом, на втором — онлайн из спальни. Камер там хватало, даже в конструкции кровати, поэтому шоу можно было рассмотреть с любого ракурса. Лида лежала как труп. Но Поляк умел расшевелить своих гостий. Он обошел несколько сайтов, оставил заявки и вбил короткое описание: «Изнасилование несовершеннолетней девственницы». Пока админы оформляли новый статус, подключались к его камерам и переводили описание на другие языки, Поляк разорял сумку Лиды.

Мобильник. Никакого сообщения маме, как и ожидалось. Да и любых других тоже — папка с сообщениями была пуста. За последние две недели все звонки на три номера: «Мама», «Роман Игоревич док», «Регистратура». Входящих и того меньше — только «Роман Игоревич док».

Поляк отвлекся на монитор. Заявки одобрили, статус со «зрителя» сменили на «вещателя», счетчик посетителей его приватной комнаты пополз вверх. Пиликнули уведомлением первые начисления на электронный кошелек.

Учебники, калькулятор, платки, косметика и прочая ерунда. Поляк вытряхнул все на стол и нашел две картонные коробочки с лекарствами. Надпись гласила: «Эбермин. Мазь для наружного применения». Он вбил название в поисковик, в результатах выскочили статьи об ожогах и их лечении. Стоила эта мазь прилично.

Число посетителей перевалило за сотню, хотя еще ничего не началось. Просто голая девочка в полосатых гольфах валялась на кровати и тихо скулила. Поляк потер пах и достал бумажник Лиды. Денег там не было, внутри лежала фотография полной женщины и пропуск в городской ожоговый центр. Поляк вернулся к мобильнику и изучил записную книжку. Имен с гулькин нос, ни «Папы», ни «Бабушки», ни одного контакта, который можно было принять за родственника. Только «Мама».

Перед Поляком нарисовалась четкая картина: как и почему Лида оказалась у него на капоте. И если он правильно сложил детальки, девчонке крупно повезло. Помучается несколько часов и заработает мамке на лечение. Может, она бы и сама согласилась, раз судьба так прижала. Но добровольный секс никому не интересен. Этой публике не нужны постановки, она жаждет реальных криков, крови, унижений. И она их получает.

Возбуждение росло вместе с количеством посетителей. Уже пять сотен человек — так и до рекорда недалеко. Поляк на всякий случай проверил программу, которая гоняла его IP-адрес от Пномпеня до Мадагаскара, и решил заглянуть на вкладку с эротическим видеочатом. Не зря. Сучка-в-кубе была в ударе. Абсолютно голая, она опустилась к камере и поочередно вылизывала три резиновых члена. Крупный план фиксировал ее губы, бездонные серые глаза, пряди волос, шустрый язычок, но можно было рассмотреть и набухшие соски, и выбритую ложбинку между ног. И все это представление в бесплатном чате. Поляку стало интересно, что же она устроит в платнике или привате? Модель отложила игрушки, растопырила ноги и принялась ласкать полоску розовой плоти. Она запустила в себя сразу четыре пальца, а затем поднесла их к камере.

— Да, сучка, — проговорил Поляк, натирая пах. — Мокренькая сучка.

Изображение потухло. На черном экране появилась надпись: «Модель находится в офлайне».

Поляк, тяжело дыша, ударил по столу. Закусил губу. Поднялся, разделся и аккуратно повесил одежду на спинку стула. Встал напротив зеркала и не без удовольствия осмотрел богатырскую фигуру. Мускулы, ни волоска на теле — все выбрито; готовый к работе член пульсирует над пупком. Поляк снял с крюка маску кабана, поправил огромные уши, клыки, втянул носом запах щетины. Нацепил ее как можно удобнее и зарычал в зеркало. Сжал головку члена со всей силы, до боли, до синевы и заорал.

Лида вздрогнула, когда он вошел в комнату. А потом завизжала. Яркий свет заливал все вокруг. Поляк натянул презерватив и забрался на кровать. Скрипнули полы.

— Сучка, мать ее, в кубе! Сейчас кого-то трахнут!

Лида пыталась отбрыкаться, молотила воздух ногами, но Поляк без труда схватил ее за бедра и навалился сверху. В маску полетели слюни. Лида затыкалась только для того, чтобы наполнить легкие и заорать снова. Поляк уперся членом ей в пупок и засопел. В маске было жарко, но это ему всегда нравилось. Лида резко дернула головой и попала в кабаний пятак. Маска съехала набок, Поляк на секунду ослеп. Получил несколько ударов ногами и отшатнулся.

— Вот теперь ты по-настоящему меня разозлила, — сказал он, возвращая маску на место. В прорезях для глаз возникло раскоряченное дрожащее тельце.

Поляк рывком перевернул Лиду на живот. Широко раздвинул ее ноги и придавил их своими. Привязанные к изголовью кровати руки перекрутились, узлы сильнее впились в кожу.

— Придется начать с заднего хода, раз ты такая дерганая.

Лида заорала, как заживо подвешенная на крючьях скотобойни свинья. Поляк в голос засмеялся, а потом понял, что визг слишком громкий. Оглушительный. Звук шел снаружи.

Поляк поднялся и выскочил из спальни. В коридоре было темно, входная дверь заперта. Поросячий визг гремел в комнате с компьютером. На экране мигало всплывающее окно с рекламой порносайта. Свинья-копилка энергично трахала такую же свинку, а бегущая строка сообщала: «Снимите секс на видео и заработайте $$$». Поляк закрыл окно, визг прекратился. Он снял маску, вытер пот с лица и взглянул на статистику. В онлайне за его спальней следили почти полторы тысячи человек, и это при тройном тарифе за малолетку. Огромные, невиданные ранее деньги за один сеанс. Поляк присел у компьютера и стал прикидывать. Судя по всему, искать Лиду просто некому. С мамой, похоже, совсем плохо. Соседи с докторишкой, конечно, засуетятся, но не так чтобы рыть землю и ставить на уши все инстанции. Значит, Лиду можно использовать для шоу постоянно. Устроить из ее жизни секс-реалити. Риск большой, но куш еще больше. А если станет слишком опасно, если надоест, если девчонка не выдержит… Тогда поможет Ютуб.

Медлить было нельзя, публика уже собралась, но вкладка с видеочатом так и манила. Это было новое чувство. Необъяснимое. В комнате ждала живая девушка, а Поляка тянуло к виртуальной. Он решил, что просто глянет на тех, кто онлайн, и вернется к Лиде. Но мигающий юзерпик Сучки не позволил этого сделать.

Сучка не смотрела на экран, она занималась собой. В многочисленных отражениях змеей вилось прекрасное тело, подминая под себя простыни. В чате меж тем бесновались привычные полудурки.

Поляк кликнул на кнопку «Пригласить модель в приватный чат»: делить сероглазую красавицу он не хотел ни с кем. Сучка склонилась над камерой и ухмыльнулась. Что-то нажала на клавиатуре. На экране всплыло окошко с надписью: «Вы переходите в приватный чат с моделью Сучка-в-кубе, стоимость 50 кредитов/минута. Продолжить?» Поляк нажал «Да» и облизал губы. Бросил взгляд на соседний монитор — Лида копошилась на постели, под ней желтело здоровенное пятно.

— Я хочу на тебя посмотреть, малыш, — сказала Сучка из колонок.

Поляк сомневался пару секунд, а потом включил свою веб-камеру. Попытался улыбнуться, но губы выдали нервный оскал. Похоть раздирала его изнутри, он переставал себя контролировать.

— Приветик, поросеночек.

Поляк вздрогнул от неожиданности. Сообразил, в чем дело, схватил маску с клавиатуры и отбросил в угол.

— Что там у тебя такое колышется, поросеночек? Покажи мне. Не стесняйся.

Он очень странно себя чувствовал. Так, будто его пристыдили. Поймали за онанизмом в школьном туалете.

— Ммм, поросеночек, ты такой горячий. У тебя такая мощная сексуальная энергетика… Ням-ням. Так бы и съела без остатка… Ну же, малыш, покажись.

Ему не  нравилось, как она его называла. Не нравилось ее наглое поведение. Не нравились ее указания. Но он не мог противиться ее гипнотическому голосу, поэтому встал и продемонстрировал член.

— Ого, а ты большой мальчик, — проворковала она. — Рассказать тебе сказку про таких же поросяток, как и ты?

Она достала знакомые фаллоимитаторы и показала в камеру. Затем разложила подушки и устроилась на спине с разведенными в сторону бедрами. Взяла самую маленькую игрушку в форме чуть согнутого стручка и начала водить ею вокруг ануса. Поляк вернулся на место, уперся членом в стол и заурчал от удовольствия. По телу побежали тысячи электрических уколов.

— Первый поросеночек построил себе домик из соломы. Жил в нем и радовался. Но однажды он повстречал злого серого волка и так испугался, что заперся в домике на все замки.

Она отправила резиновый член себе в зад. Позвоночник Поляка выгнулся и хрустнул, от затылка к копчику поползло жжение, точно волна кислоты.

— Волк пришел ночью… — прошептала Сучка, закатывая глаза и яростно работая членом в отверстии. — Сломал дверь… Ворвался внутрь…

Поляк обмочился, из его задницы непрерывно текло. На полу скапливалась кровь. Сучка содрогалась в спазмах и стонала. В чате появилось новое сообщение:

Поляк не мог пошевелиться и даже отвести взгляд от экрана. Под кожей рвались мышцы, внизу живота открывался шрам от аппендицита.

Сучка оставила первый член внутри и взяла второй. Размером побольше. Поляк попробовал дотянуться до кнопки выключения компьютера, но движение нагрело все кости внутри, заменило их раскаленными прутьями. Он завыл, по щекам потекли слезы.

Сучка ничего не писала, она погружала двадцатисантиметровую игрушку во влагалище. Текст появлялся сам. Отражения подтверждали, что в комнате никого нет. Шрам Поляка кровавой полосой протянулся через все брюхо по горизонтали, как молния на спортивной сумке. Сучка вдавила игрушку в себя, и живот Поляка раскрылся. Кишки вывалились наружу, повиснув на эрегированном члене.

Он собрал последние силы, чтобы выдернуть провод из розетки. Глубоко вдохнул. Тогда суставы на его руках и ногах вывернулись в обратную сторону, треск грохнул на всю комнату. В глазах потемнело, но прикованный к стулу Поляк продолжал жить. Смотреть, как в зеркалах появляются лица. С самого начала ему казалось странным, что Сучке удалось зарегистрировать русскоязычный никнейм, хотя это запрещено настройками сайта… Наблюдая за тем, как ник меняется с каждым сообщением, Поляк начинал понимать.

Сучка соединила ноги и задрала их. Секс-игрушки, точно резиновые пробки, затыкали анал и влагалище. Правый глаз Поляка лопнул. Взорвался и стек на пол с остальными жидкостями. Лужа растеклась по всему полу комнаты от стены до стены. Сучка взяла третий член, самый большой. Облизала головку и целиком запихнула его себе в глотку. Ребра Поляка разорвали мясо, пробили кожу и распахнулись, как птичьи крылья.

В том, что сидело на стуле, уже нельзя было признать человека. Оно булькало и хрипело, пока с черепа слезала кожа. Дрожало, в то время как член продолжал упираться в столешницу. И наконец умирало, когда завершившая сеанс демоница самолично набирала финал сказки на клавиатуре.

Дворник Юсуп выглядывал из окошка своей подвальной каморки и курил. Машина Поляка стояла у дома третий день, хозяин не выходил. Юсуп был в этом уверен, потому что лобовое стекло птицы засрали аж позавчера, а Поляк не терпел грязи.

Строго говоря, Юсуп был не просто дворником, а местным мастером на все руки. Рано утром он подметал асфальт и тротуары в районе, за отдельную плату мог убраться и в подъезде. Днем трудился на рынке мясником, вечером чинил проводку, трубы, таскал мебель, брался за любую работу — лишь бы платили.

Лучше всех платил Поляк, который почему-то звал его Ютубом. Юсуп не обижался. Приезжего в большом городе как только не звали, да и перечить Поляку не смел никто. Обычно Юсуп выполнял его мелкие поручения, но бывали особые случаи.

Юсуп набрал номер Поляка, но ответа не дождался. Опустил окурок в консервную банку с водой и вышел на улицу.

Квартира Поляка располагалась на первом этаже. Окна были зашторены и закрыты решетками. Юсуп подошел к двери и прислушался. Показалось, что изнутри раздается поросячий визг. И запах… Из квартиры полз сладковатый аромат гнилого мяса.

Он позвонил в дверь, постучал. Выждал десять минут и нагнулся к полу, где за обломком кирпича в стене был спрятан запасной ключ. Поляк показал схрон после первого особого случая, ввел Юсупа в круг доверенных лиц.

В квартире воняло так, что Юсуп закурил новую сигарету, стараясь дышать табачным дымом. Он прикрыл за собой дверь и двинулся в комнату, откуда шел запах. Ноги приклеились к полу. Развороченное тело хозяина было сложено на стуле, как тряпичная кукла. Кости, гирлянды мяса, срезанная кожа висели на спинке рядом с джинсами, футболкой и трусами. На заляпанном кровью мониторе мерцал черный экран, а в маленьком окошке одна свинья-копилка сношала другую. На соседнем мониторе — спальня с привязанной к кровати девочкой лет пятнадцати. Девочка была совсем голой, если не считать полосатых гольфов. Она шевелилась.

Юсуп вышел в коридор, оставляя на ламинате бордовые следы. Он размышлял. Те, кто сделал такое с Поляком, давно ушли. И вряд ли вернутся. Ключи от квартиры у него есть, вычистить комнату он сможет, хоть и не без труда. Получается, квартира свободна. Незваных гостей и тем более родственников тут ждать не приходилось, потому что за три года знакомства с Поляком Юсуп вообще не видел у него посетителей. Кроме женщин, конечно же. Именно их и касались особые поручения. Пять раз Поляк перегибал палку со своими фильмами, и пять раз к нему приходил Юсуп. Он разделывал трупы в ванне, выносил их из квартиры по частям и закапывал в мусорных контейнерах. Первый раз Поляк заснял весь процесс на видео, чтобы у Юсупа не возникло желания разболтать кому-нибудь секрет. Тогда он и поведал о своем кабаньем занятии.

Юсуп подошел к спальне, потянул на себя дверь и заглянул в щелочку. Запахи мочи и пота ударили в нос, но после скотобойни в соседней комнате это даже освежало. Пленница его не слышала. Ее кожа блестела в свете ламп, электрические отблески ласкали молодую плоть, веревка делала девочку такой беспомощной, беззащитной… И такой красивой.

Юсуп вернулся в комнату с компьютером и приоткрыл окна, оставив шторы плотно задвинутыми. Втянул воздух с улицы, помусолил сигарету. Поставил второй стул напротив монитора с девочкой и стал смотреть. У Юсупа давно не было женщины. Слишком давно. Он любовался пленницей, пока истлевшая сигарета не обожгла пальцы. Не найдя ничего похожего на пепельницу, Юсуп затушил окурок в крови на полу. Взор упал на резиновую голову кабана. Юсуп поднял ее, немного оттер и огляделся по сторонам, будто кто-то мог за ним наблюдать. Покрутил маску в руках, а потом примерил.

Кабанья голова села как влитая.

© Альберт Гумеров, 2015

Подъезд был грязным. Обычный подъезд типовой многоэтажки с вырванным с корнем кодовым замком, бычками в обрезанных пластиковых бутылках, озлобленными соседями и стойким запахом мочи на первых двух этажах.

Четвертый этаж. Жму на звонок. Я сосредоточен. Как всегда в такие моменты. Парень остался дома один — в этом я был уверен на все сто. Третий длинный звонок, а мальчишки все нет… Может, случилось чего? Нет… Шаги. Торопливые. Как будто боится опоздать куда-то. Не волнуйся, малыш, ты уже везде успел…

Едва дверь приоткрывается на достаточную ширину, со всей силы пинаю мальчугана и с удовлетворением слышу, как он отлетает и сползает по стенке. Не вырубился, крепыш, но деморализован и шокирован, а потому сейчас я могу делать с ним все, что захочу. Лишнее доказательство, что надо сперва спрашивать, кто там, за дверью, и только потом открывать.

Время зря тратить не стоило, а потому я просто вырубил пацана ударом в голову, связал, заткнул кляпом рот, закинул на плечо и вынес из подъезда. Спокойно, без суеты, положил его в багажник, сел за руль и поехал.

Когда домой вернутся родные мальчугана, здесь начнутся форменный бедлам и столпотворение. Такая истерия мне только на руку.

Еду по городу с лицом работяги, умиротворенно возвращающегося домой, к семье, жене и детишкам. Больше всего не хотелось бы грохнуть сейчас не вовремя остановившего меня блюстителя дорожного порядка. К радости моей, путешествие прошло без каких-либо осложнений, и я благополучно добрался до места. Естественно, не домой, к семье, жене и детишкам, а в очень даже глухой гараж на окраине промзоны.

Вообще, я считаю, что промышленные зоны любого города — самые страшные места на земле. Не скотобойни, не пустыри и стройки, а именно промзоны. Почему? Да потому, что здесь проще всего спрятать абсолютно любое преступление.

С этими мыслями я и открыл багажник. Мальчишка уже пришел в себя и зажмурился, поскольку яркое солнце било ему прямо в лицо через распахнутые ворота. Мелочь, а мне приятно. Подняв мальчугана на руки и не обращая внимания на конвульсии и доносившееся из-под кляпа мычание, я отнес его в самую глубь гаража. Сперва положил на верстак, но, немного подумав, спустился в подвал. Там все уже было готово к приему дорогого гостя: инструменты, набор пробирок с различными кислотами, система блоков, тросов и подвесов, аквариум, в котором мог бы поместиться человек.

— Я месяцами могу делать с тобой все, что захочу, — никто не узнает. Никогда. — Я улыбнулся в его перекошенное паникой лицо. — Даже если зайдет в гараж.

С этими словами я взял молоток и без замаха, но сильно стукнул его по коленной чашечке. В ответ — мычание и сопли.

— Зачем ты хамил мне, малыш? — Я говорил почти ласково.

Мальчишка сжался, ожидая от меня очередной подлости. Не стоит его разочаровывать, правда? Второе колено — для симметрии, так сказать. Мычание и сопли: он тоже повторяется.

— Теперь ты поймешь, что не надо издеваться над взрослыми дядями, — для драматизма я тяжко вздохнул. Очень жаль, что нет зрителей. Ничего, очень скоро появятся — ради них ведь я все это и затеял.

Сколько себя помню, я всегда был крупным ребенком. Вернее, даже толстым. Я думаю, никому не надо объяснять, что происходит с абсолютно любым толстым мальчишкой в абсолютно любом классе. Кроме всего прочего, я был круглым отличником, что совсем не добавляло мне авторитета. Причем, если в начале издевки и унижения касались исключительно моего телосложения, со временем они приобретали более глобальный характер, касаясь меня, моих умственных способностей, моей семьи и даже домашних животных. Самые жестокие существа на земле — это дети. Меня унижали словесно. Унижали при всем классе, и учителя ничего не могли с этим поделать. Ни одна чертова диета не помогала. Я при любой возможности старался не идти в школу.

Потом папа с мамой разошлись. Для меня это стало не просто ударом — это стало постоянно давившим меня шоком, той самой соломинкой, что переломила хребет верблюду. Я не просто замкнулся в себе, я использовал единственный способ снять напряжение — принялся заедать эту личную трагедию. Плакал и ел. И ежедневно терпел унижения. День за днем. Месяц за месяцем. Год за годом…

Со временем я начал фантазировать, как мщу этим насмешникам, как нахожу их одного за одним и, оставаясь неузнанным, казню. Заставляю ответить за все свои слезы, за каждое мгновение бессилия и ничтожества. Причем делаю это на глазах у всех остальных. Чтобы они боялись оказаться следующими в списке. И при этом знали, что обязательно рано или поздно так и случится.

В таких вот фантазиях и мечтах я понял, что все это может так и остаться неосуществимым, если лежать на диване, жрать и ничего не делать.

Я принялся бегать. Каждое утро, в любую погоду наматывал на шаги километры на школьной спортивной площадке. Бегал, подтягивался, качал пресс, имитировал боксерские удары. Постепенно тело менялось…

Но отношение одноклассников оставалось прежним. Любая попытка сломать систему оборачивалась избиением и новыми унижениями. Учителей больше не стеснялись и не боялись.

Издевательства прекратились лишь после окончания школы. Сдав экзамены в университет, я с неописуемым облегчением уехал в другой город, где осел, нашел работу, обзавелся приятелями, — наконец-то все в моей жизни стало складываться как нельзя лучше. Мечта, да и только.

Однажды я зарегистрировался на всем известном сайте и теперь в свободное от работы время с головой окунался в танковые баталии.

И все бы ничего, но так получилось, что персонаж с ником zombiefreddy как-то в сердцах назвал меня жирным ублюдком. Он не видел меня — нет, он выдал это на автомате, просто на эмоциях. Я бы простил это, но… Когда я потребовал извинений, парень принялся талдычить, что я — жирный ублюдок, раскидал личные сообщения другим пользователям, и вскоре все на сайте называли меня именно так, а не иначе. Этакий флэшмоб с элементами травли… Что ж, мне помогли вычислить этого парнишку, и вот маленький гаденыш здесь, готов ответить мне за все.

Закрепив его на тросах, я вынул из кармана телефон. Извлек симку, включил трубку в демонстрационном режиме, закрепил на единственном пустовавшем штативе таким образом, чтобы камера телефона снимала мальчишку. Как и еще двенадцать других. Потом смонтирую подачу с лучшего ракурса. Прошелся по всем трубкам, включая их. Пока я это делал, перед глазами то и дело всплывали школьные унижения…

Телефоны я крал по всему городу по одному для каждого нового сеанса связи: рынки, метро, другой общественный транспорт… Собственно, трубка нужна одна, да только сим-карты надо постоянно менять, а покупать их, предъявляя в магазинах паспорт, я ни в коем случае не мог, сами понимаете. Технология проста: я снимаю на камеру то, что мне нужно, уезжаю в город, вставляю сим-карту, заливаю видео в заранее созданной группе ВКонтакте, выбрасываю сим-карту, отключаю телефон, жду результатов голосования… Все просто, правда? Я тоже так считаю.

Маску я выбирал долго и тщательно. Все-таки по ней меня станут узнавать. Дешевый пластик был неинтересен, что-то дорогое вроде шлема Дарта Вейдера показалось чересчур вычурным, от анонимусов всех и так тошнит… В итоге я взял докторскую маску и шапочку, дополнив все это белым халатом. Идеально, правда? Может быть, кто-нибудь настолько меня испугается, что начнет трястись при виде настоящих врачей.

Итак, камеры включены — пора начинать.

— Леди и джентльмены, мальчики и девочки! Рад вас приветствовать в своей группе ВКонтакте. Здесь помимо меня находится еще один субъект — яркий представитель так называемых сетевых троллей, — взмах в сторону распятого тросами мальчишки. — Александр Сергеев, он же zombiefreddy, собственной персоной. Вкратце обрисую ситуацию. Я играю в танки практически со дня запуска игры. В один прекрасный день я как обычно засел за клавиатуру, и тут появился маленький толстый тролль. Мало того что хамил и матерился, так еще и стал преследовать меня по соцсетям. На мою просьбу прекратить отреагировал крайне нелюбезно. Но мир не без добрых людей. Я навел справки, вычислил гаденыша, и вот он здесь, готов стать звездой телеэкранов.

Итак, в чем смысл всего этого? — Я театрально оглядел обстановку. — Я предлагаю вам несколько вариантов развития событий. Вы просто выбираете пункт в опросе на стене группы. Через каждые двенадцать часов я заглядываю на эту страничку, смотрю результаты, и потом тот, который собрал наибольшее количество голосов, становится реальностью для меня и вот этого вот засранца. Вы, конечно, будете немного стеснены в выборе. После применения пункт удаляется из опроса.

Ну а для поддержания, так сказать, атмосферы я начну с классики. Итак, все камеры на меня!

Закончив болтать, я взял со стола с инструментами длинную иглу и вогнал ее парню под ноготь. Мальчишка взвыл.

Я отключил камеры. Вынул иглу. Получилось неплохо для первого раза. Дальше будет только лучше.

Опрос первый: «Что применить к господину Сергееву на первый раз:

* Паяльник

* Дрель

* Молоток

* Электрический ток

* Плеер

* Щипцы

* Банка с крысой

* Водные процедуры

* Колюще-режущие предметы

* Казнить сразу, чтобы не мучился»

Так было положено начало конца тролля. Добивался я этим актом насилия не просто смерти одного конкретного гаденыша — я хотел, чтобы каждый молокосос перед тем, как начать глумиться в Интернете, сто раз подумал, настолько ли это безобидное и безнаказанное развлечение, как кажется.

Я ездил в город, заходил в группу, смотрел результаты, выкладывал новый опрос и видео с предыдущей экзекуции, выбрасывал симку, телефон — в совершенно разных частях города — и возвращался в промзону.

В самом первом опросе лидерство поделили дрель и банка с крысой. Выбирать я не хотел, а потому сперва просверлил жертве коленную чашечку, а потом приставил к бедру жестяную банку с крысой и начал нагревать ее огнем.

— Хотел бы я сказать вам, что он держится молодцом, но это не так, а врать я не умею.

Мне удалось не просто привлечь к себе внимание — я взорвал Интернет. Началась истерия. Страх. Ужас. Передачи по телевизору. В Ютубе мои ролики ежедневно тиражировались сотнями тысяч людей. Появилось несколько подражателей, но полиция сработала оперативно и скрутила их крайне быстро. Мою группу не блокировали по одной-единственной причине — все пытались меня вычислить. Волонтеры объединились и принялись методично прочесывать какие-то пустыри и долгострои. Снимали свои экспедиции на камеры телефонов, выкладывали в Сеть.

Тут я не выдержал. Пошел и записался в волонтеры. Ходил вместе с ребятами, тщательно осматривал свалки, гаражи, расспрашивал бомжей, давал советы, где лучше искать. Не нашел ни одного следа похитителя и мучителя бедняги Саши Сергеева.

Саша Сергеев, он же zombiefreddy, тем временем изучал на себе все новые пытки: я уже вырвал ему щипцами парочку зубов без анестезии, раздробил молотком один из пальцев, уходя, вставлял ему в уши плеер и врубал на полную громкость Oceano или Chelsea Grin… Уходил, чтобы присоединиться к одному из поисковых отрядов.

Они все — все без исключения — были всего лишь мошками. Мошками Всемирной паутины. А я что? Я паук. На сегодня свою мошку я уже поймал. Посмотрим, что будет дальше.

А дальше случилось то, что очень меня расстроило. То есть я, конечно, предполагал, что такое может произойти, но до сих пор все шло настолько гладко, что я исключал любую возможность даже малейшей ошибки.

— У меня для тебя плохая новость. — Саша поднял на меня полный безразличия взгляд. — Вернувшись вчера домой, я зашел на танки-онлайн и узнал, что пользователь zombiefreddy заходил в игру уже после того, как ты оказался в моих сетях. По всему вышло, что я ошибся и схватил не того парня…

Я вздохнул. Взял паузу.

— Ты понимаешь, что это для тебя означает? — Он не понимал. — Ты надеешься, что я тебя освобожу и извинюсь за то, что был неправ? Нет, малыш, я просто не могу. Но перед тем, как избавить тебя от страданий, я кое-что тебе объясню. Дело в том, что я знаю, что настоящее имя zombiefreddy — Александр Сергеев. У меня есть список адресов, где живут все Александры Сергеевы этого города. И сейчас я, как какой-нибудь долбаный терминатор в поисках Сары Коннор, буду идти по этому списку. Имя за именем. Пока не наткнусь на нужного. Но тебя это уже не касается, малыш. Спокойной ночи.

© Александр Матюхин, 2015

— Справитесь? — спросила Валентина с надеждой.

— Обижаете! — Юля улыбнулась и прижала маленькую Зою к груди. — Ну какие, скажите, от нее хлопоты?

Зоя в Юлиных руках казалась крохотным розовым комочком. Недавно ей исполнилось три месяца. Сейчас она крепко спала, напившись смеси, причмокивала пухлыми губками, а кулачки подтянула к подбородку. Вылитый ангел.

Родители Зои в кои-то веки выбрались из дома на природу — отправились с друзьями за город, поесть шашлыков, искупаться в озере, собрать грибов и ягод. Осенняя погода располагала.

Валентина и Руслан долго не решались оставить дочку больше чем на один день. За те неполные три месяца, что Юля работала у них няней, оба стабильно прибегали домой в полшестого вечера, ни минутой позже. И вот отважились.

— Скоро холода, — хлопотливо говорила Валентина, наматывая шарф поверх пальто. — Потом разве что на Новый год выберемся, правда же?.. Ну, Юля, смесь знаете где, бутылочки я прокипятила, пеленки… тьфу, что я вам рассказываю? Вы с Зоей больше меня видитесь. Думаете, наверное, вот родители пошли. Чуть из роддома — сразу на работу…

Ничего такого Юля не думала. Зоины родители ей нравились — милые молодые люди, из поколения родившихся в восьмидесятые. Ей двадцать пять, ему около тридцати. Снимали однокомнатную квартирку на краю Москвы, копили на ипотеку, держали на кухне в клетке попугайчика, а в комнате покрасили стены в яркие цвета, чтобы дочка, стало быть, радовалась. В общем, оптимисты, а это всегда хорошо.

Пощебетав еще немного, Валентина успокоилась, шепнула на прощание:

— Я позвоню вечером, — и они вместе с мужем выскользнули из квартиры.

Зоя чуть шевельнулась от щелчка дверного замка, но не проснулась. Она вообще была девочкой спокойной, много спала и не капризничала. Радость для родителей и счастье для няни.

Юля осторожно прошла в комнату, уложила Зою на кровать и подперла с двух сторон подушками.

Честно сказать, Юля никогда не оставалась с детьми на два полных дня, но не думала, что это будет сложно. Тем более с такой крохой. В конце концов, какие хлопоты она может доставить? Памперс поменять, накормить, вынести в коляске погулять, убаюкать — вот и все дела. А в перерывах можно заниматься чем угодно. Хоть телевизор смотреть. Хоть читать. Хоть бродить по любимым сайтам знакомств.

В свои тридцать девять Юля уже дважды побывала замужем и как-то не стремилась туда снова. Во время второго развода, совершенно хладнокровно вышвыривая вещи мужа из окна, будто действие происходило в итальянской комедии с Челентано, Юля решила, что хватит с нее семейных очагов. Общение с мужчинами можно легко ограничить случайными связями, приятельским общением и — иногда — сексом на одну ночь.

Вот только в России в тридцать девять лет не так-то просто наткнуться на мужчину, готового к подобным отношениям. Тут на выручку и пришло чудо двадцать первого века — Интернет. Одна подруга посоветовала сайт знакомств, где этих мужиков, готовых к приключениям, пруд пруди. Маньяков, правда, тоже много, да и психи всякие сексуальные попадаются, но если хорошо фильтровать, то можно и жирную рыбку выловить. В смысле что-нибудь нормальное.

И Юля ловила. Сначала робко, потом смелее. Научилась отсеивать, перебирать. Могла быстро определить, что перед ней за человек — женатый тюфяк, прыщавый подросток, озабоченный мачо, ну или кто еще. Типажей хватало. Самое главное — это было интересно. Сам процесс. Заходишь, значит, на сайт, перебираешь анкеты, разглядываешь фотографии… столько лиц, столько желаний… потом посылаешь «подмигивание» или короткое сообщение. Если отвечают — легкий флирт, женские глупости, отретушированные фото. Интернет — это все та же итальянская комедия.

Несколько раз она ходила на свидания, но быстро поняла, что общаться в виртуале ей нравится больше. Будто у нее на сайте знакомств был собственный мирок из ухажеров. Принцы на белом коне, которые столпились вокруг и добиваются руки и сердца. Такие смешные…

Юля заварила кофе, подсыпала попугаю корм. За окном набирала силу осень — желтели листья, кутались в теплое люди, на сером асфальте расплывались лужи от короткого слабого дождя. В такую погоду, конечно, не шашлыков хочется, а смотреть мелодраму. Это Зоины родители, одичавшие от резкой смены стиля жизни, готовы были хоть в Москве-реке купаться, лишь бы отдохнуть. А ей, няне, хватит заглянуть на полчасика на сайт знакомств, проверить сообщения…

Она вернулась в комнату, проверила Зою. Малышка спала на спине, раскинув ручки. Отлично. Юля села в кресло, так, чтобы видеть краем глаза ребенка, открыла на коленях ноутбук, поставила чашку с кофе на мягкий подлокотник. Спокойные часы в тихой квартире.

Проверим почту.

«Вам пришло три сообщения».

Заглянем.

Первое сообщение от какого-то парня из Челябинска. Ага. Поедем мы из Москвы в Челябинск.

Второе от удаленного контакта. Видимо, какой-то спамер.

Третье анонимное. Бывает и такое. Анонимные сообщения Юля стирала, не читая. Нормальные люди анонимно не пишут.

Едва нажала на клавишу Delete, замигал значок приглашения в чат. В нем можно было пообщаться, как в «аське», с кем угодно. Обычно Юля не тратила время на такую вот бесполезную болтовню, но сейчас подумала — а почему бы и нет? В тихий уютный вечер можно потрепать языком с кем-нибудь случайным.

Или как там у молодежи это называется? «Початиться»?

В окошке чата кто-то под ником zolte написал: Привет! Поболтаем?

Юля пожала плечами, ответила: Ну давай.

Заглянула в его профиль, обнаружила пустую рамку для фотографии, какие-то кракозябры вместо шрифта в графах «Имя» и «Фамилия». Город тоже не указан, как и год рождения. Одним словом, непонятно кто. Виртуальный озабоченный, наверное.

А ты чего сообщения стираешь? — спросил zolte.

Юля не  любила оправдываться, но тут почему-то написала:

Не люблю анонимов. Чего скрываешь?

Я просто так зашел. Пообщаться. Люблю поговорить ни о чем с прекрасными дамами.

И как? Успешно?

Еще как. Вот, например, тебе сейчас пишу. Хочешь рассказать, как жизнь, что интересного?

Юля задумалась, набрала: Да как тебе сказать…

И вдруг поймала себя на мысли, что хочет написать что-нибудь еще. Поделиться с неизвестным какими-то своими мыслями. Переживаниями. О сыне рассказать. О двух замужествах. О том, как работала няней пятый год, хотя (если признаться) не сильно любила эту работу, но ничего лучшего найти попросту не могла. Да и куда соваться в тридцать-то девять?

Не отрывая взгляда от монитора, Юля начала выстукивать по клавишам: После того как Леня умотал с той курвой, я все никак не могу понять, как мне жить дальше…

Слова вырвались будто кто-то вытягивал их из Юли, хотел, чтобы она написала их в белом окошке чата. Мысли, мыслишки соскальзывали с кончиков пальцев под сухой цокот клавиш.

А собеседник время от времени вставлял: Не может быть! или Как же так? а еще Я бы на твоем месте…

Он умел внимательно слушать. Редкое качество для мужчины. Это Юле внезапно понравилось. Мало кто согласится так терпеливо читать чужие признания.

Она как раз писала о том, что собирается на следующий год купить какую-нибудь старенькую машину (скорее всего, в кредит), когда услышала краем уха Зоин плач.

Я на минутку, — отписалась Юля с легким сожалением. Не хотелось прерываться именно сейчас. Почему-то ей показалось, что невидимый собеседник может исчезнуть. Найти себе другую женщину и вникать в ее рассказ.

Оторвала взгляд от монитора. В комнате дрожала темнота, разрываемая бликами фонарей с улицы. Кофе остыл. Часы показывали одиннадцать ночи.

А за ноутбук Юля села в семь. Вот это время пролетело…

Она отложила ноутбук, встала, размяв затекшие ноги, подошла к кровати. Зоя вопила. Лицо ее раскраснелось, сжатые кулачки мелко тряслись, веки набухли, а из носа ползли по щекам густые струйки соплей. Судя по всему, девочка плакала очень давно. Юля растерянно пыталась вспомнить, когда родители кормили малышку в последний раз. Кажется, Валентина говорила что-то о шести вечера. В уши будто ваты натолкали. Даже детский плач казался далеким, приглушенным, нереальным.

Она включила крохотный ночник в виде божьей коровки, сходила на кухню сделать смесь. Взбалтывая в бутылочке теплую белую жидкость, Юля слышала Зоин плач, но думала о том, что не дописала какое-то предложение.

Что-то ведь важное хотела сообщить!

Вернулась, взяла ребенка на руки, дала соску. В мерцающем полумраке перед глазами, словно остаточное явление, плавало окошко чата. Юле нестерпимо, до дрожи, хотелось вернуться к ноутбуку и вспомнить, что это она хотела написать.

Едва Зоя задремала, Юля бросилась обратно к компьютеру.

В окошке чата мигало: Ты куда подевалась? Я соску-у-учился!

Мы болтали четыре часа! — ответила Юля, испытывая облегчение от того, что собеседник никуда не делся. — Ты еще не сошел с ума от моей писанины?

Ни капли. Вообще, я люблю слушать. Особенно красивых молодых девушек.

Ты ухлестываешь за ними по Интернету?

Я очень общительный. Могу флиртовать, могу просто слушать, могу чем-нибудь удивить.

Я тоже, знаешь ли, не лыком шита…

Легкий флирт на сайте знакомств — обычное явление. К тому же с человеком, который хотя бы грамотно пишет. Фото, что ли, попросить?

Написала: А о себе что-нибудь расскажешь?

Подумала вдруг, что не хочет, чтобы zolte уходил из чата, пока они не познакомятся поближе.

Расскажу. Обязательно расскажу.

И еще Зоя снова вопит. Мало ей, что ли, было молока?..

Юля оторвалась от экрана всего на минуту, бросила злобный взгляд на ребенка. Та лежала на кровати и плакала — до хрипа и красноты. Господи, ну почему нельзя было придумать так, чтобы детей один раз в день покормил, и все?

Вообще-то, — написал ее новый приятель, — бегать к ребенку по каждому его зову неправильно. Пусть учится самостоятельности. Жизнь такая штука, что лучше сразу привыкнуть, что ничего не дается просто так.

Золотые слова.

У тебя есть дети?.. — спросила Юля, погрузившись с головой в мерцание монитора.

Крики ребенка сделались как будто тише. Нереальнее.

Через несколько часов ей захотелось есть. В животе заурчало. Юля тряхнула головой, боясь упустить хотя бы слово. Новый приятель рассказывал увлекательную историю из своей жизни. История была про собак и даму с коляской. Смех, да и только.

Я на секунду, — написала она.

Уверена?

Знак вопроса хитро подмигивал. В этот момент Юля поняла, что не может оторвать взгляда. Она, будто мартышка перед удавом, ждет, что же за слова появятся следом за знаком вопроса. Должен же zolte хоть что-то написать. Пару букв. Бессмысленную фразу. Что-нибудь. Ее глаза замерли в ожидании новой информации из чата.

Напиши что-нибудь, — умоляла она движениями пальцев.

Наваждение рассыпалось. Юля обнаружила, что указательный палец ее правой руки застыл над кнопкой Enter. Знак вопроса мигал. А в кровати орала, вопила, надрывалась, хрипела Зоя.

Юля вскочила, бросилась к девочке, схватила ее в охапку и встряхнула.

— Ну сколько можно орать? — зашипела она, не обращая внимания, что на улице уже рассвет, что часы показывают половину седьмого утра. — Почему ты не можешь вести себя по-человечески, как нормальные дети?

Крохотная головка Зои откинулась назад, как у куклы. Девочка захлебнулась криком и затихла. Юля швырнула ее на кровать, взяла с подлокотника недопитую бутылочку с ночной смесью и запихнула латексную соску между крохотных губ.

— Ешь давай! Нормально ешь, чтобы не просить! Надумала тоже, постоянно орать!

Перед глазами подмигивал вопросительный знак.

Уверена ли она, что хочет отойти от монитора?

Когда Зоя, наевшись, затихла, Юля пошла в кухню и там уже поняла, что меж занавесками проскальзывают первые лучи солнца. Попугай, которого, по-хорошему, надо было укрыть на ночь, нахохлившись, сидел на жердочке. Юля подсыпала ему еще корма, набрала стакан холодной воды. В висках зародилась тонкая, противная боль. Будто голову проткнули спицей.

Господи. Она общалась в чате знакомств всю ночь! Вот это приключеньице!.. Хорошо, надо бы заглянуть на минутку, попрощаться и спать. Глаза слипались. Вдобавок затекла шея.

— На минутку. Честное пионерское.

Юля сама не заметила, как произнесла это вслух. Вышла из кухни, в комнату, мимо спящей на кровати Зои, к ноутбуку. Одним глазком… что же после знака вопроса?

Буквы впились в ее глаза, будто крохотные, но очень острые крючки. Подтянули к себе.

Подсечка.

Мне скучно. Я тут один, а ты где-то бродишь. Отвлекись. Давай поболтаем.

Она не  заметила, как села в кресло. Пальцы легли на клавиатуру. В уголках глаз зародилась тупая, ноющая боль. Будто крючки действительно держали ее перед монитором, не давая пошевелиться.

Как ты это делаешь?

Делаю что?

Заставляешь меня общаться с тобой.

Скажешь тоже. Мне просто скучно. Сижу, жду, когда вернешься. Хочется рассказать одну интересную историю…

Она почувствовала внезапный страх. В глазах запекло, как бывает, когда долго не моргаешь. Роговица сохнет или что-то вроде того. Бросила короткий взгляд на часы в углу монитора: девять утра.

Куда пропало еще два часа?

В чате появлялись реплики zolte. Мелькали одна за другой, и Юлины глаза невольно бегали туда-сюда, слева-направо, впитывали информацию.

Но она ничего не запоминала.

Разве ему это было нужно?

Полдень. Будто один раз моргнула.

Вокруг сгустились тени. Так случается, когда долго смотришь, не отрываясь, в монитор. Возникает тоннельное зрение. Мир сужается до овала монитора, а вокруг — чернота.

Где-то на кровати, среди подушек и мятых пеленок, снова плакала Зоя. Ее тонкий, пронзительный плач разорвал наваждение. Девочка не ела уже больше пяти часов. Юля вздрогнула, моргнула. По щеке непроизвольно скатилась крупная слеза. Тут только Юля поняла, насколько сильно у нее затекли спина и шея. Боль разлилась по затылку, вниз, к копчику.

Господи, сколько же времени она провела без движения?

Зоя плакала. Детский хрипловатый плач. Девочка не понимала, почему няня сидит в нескольких метрах и не поворачивается. Девочка хотела есть и спать, она хотела, чтобы ее обняли и приласкали.

…и вот сижу я, значит, на рыбалке один-одинешенек. Забросил удочку, расстелил плед…

Юля попыталась встать с кресла и не смогла. Что-то ее удерживало. Приковывало взгляд к бегущим строчкам приватного чата.

Зоя плакала все громче.

Пожалуйста… — набрала Юля непослушными, затекшими пальцами.

Enter.

Несколько секунд никто не отвечал. Потом появились строчки:

Знаешь легенду о скучающем человеке?

Нет. Пожалуйста, дай мне покормить ребенка.

Был такой человек, которому очень не хватало общения. Он все время тусовался по чатам, потому что скучал в одиночестве. Неинтересно одному, знаешь ли. А друзей у него не было. И вот он бродил и бродил, пока не наткнулся на сайт знакомств. Это удивительный сайт. Знаешь сколько человек здесь действительно ищет свою вторую половинку? Два процента. Остальные заходят просто так. Они хотят потрепаться, приятно провести время, пофлиртовать. Как ты, например, да?

Крики Зои резали уши. Чернота вокруг становилась гуще. Юля попробовала закрыть глаза, но не получилось даже моргнуть.

…и вот скучающий человек решил поселиться на этом сайте. Создал странный ник, чтобы казаться моложе. Начал заводить беседы. Он не мужчина и не женщина. Он может стать тем, кем пожелаешь. Лишь бы общаться. Вроде бы интересно разговаривал. Вот только люди, которые вступали с ним в приватную беседу, очень скоро понимали, что не могут оторваться от экранов мониторов. Дело в том, что zolte очень не любил, когда его не дослушивают до конца. Он прямо бесился от злости. Перестать слушать собеседника — это неуважение. Понимаешь? То же самое, что вытереть об меня ноги. Спросить, например, можно ли отойти на минутку, не дослушав о том, как мне было хорошо на рыбалке! Неужели вы можете тратить свою жизнь на ерунду, вроде обсуждения, ах-ах, еще одного рецепта куриных крылышек или выбора «пуш-ап» лифчика под вашу мизерную грудь, но не хотите уделить пару часов тому, кто искренне нуждается в собеседнике?

Снова подмигивающий знак вопроса.

Вопли Зои. Ее хрипы. Отчаянные крики.

Часы в уголке экрана показывали три часа дня. Где-то звонил телефон.

Родители Зои в шести часах пути от города. Если они уже начали беспокоиться, если они сообразили…

zolte, я прошу тебя…

Меня прозвали скучающим человеком. Те, кто со мной беседовал, не смогли уйти просто так. Всегда дослушивали истории до конца. Чтобы я не скучал в одиночестве. Теперь тебе, моя дорогая, тоже придется дослушать.

Юля моргнула еще раз. Глаза будто наполнились мелкими осколками стекла. Никаких слез. Крики младенца в ушах.

Она читала появляющиеся предложения, внутренне содрогаясь от бесшумного плача. Крики заполнили всю ее сущность, не давая соображать. О, боже, боже, боже! Налилась тяжестью шея.

Надо оторваться от монитора. Поднять голову. Сделать шаг.

Крики оборвались.

Часы в углу монитора показывали шесть вечера.

Как же сухо во рту!

Тени вокруг никуда не исчезли. Разве что сделались гуще.

Чудовищно болели шея и поясница. Руки будто одели в колючие рукавицы. Юля уже не пыталась что-либо написать. Только читала.

Увлекательную историю о рыбалке.

Интересный рассказ про таксистов.

Анекдот про кошку и бобра.

Отрывок повести о любви.

Бессвязные и бессмысленные фразочки, предложения, слова.

Любую чушь, что лезла в глаза.

А хочешь узнать, как правильно общаться с молодыми людьми?

Или, быть может, тебе очень интересно почитать о настоящем оргазме?

Без дураков, это будет самая удивительная история на свете!

…В животе что-то перевернулось, ухнуло. Юля согнулась от резкого, болезненного спазма, и ее стошнило прямо на клавиатуру. Желто-зеленая слизь выплеснулась из пустого желудка на кнопки.

Хоть бы ты сгорел к чертовой матери!

Иллюзорные крючочки на глазах впились с новой силой, выдирая из уголков слезы. К горлу подступил кислый комок, от чего свело скулы.

Полночь.

Снова заворочалась и заплакала Зоя. Плач ее был слабым, уставшим. Второй день без еды. Зовет. Просит.

Ноутбук продолжал работать. На губах скопились капли желчи. Кончики пальцев распухли и покалывали.

О чем мы еще с тобой не разговаривали?

— Не надо больше, — прошептала Юля, и голос больно кольнул в пересохшем горле.

Знак вопроса мигал.

Мне кажется, ты меня игнорируешь.

Она не  могла пошевелиться, не говоря уже о том, чтобы поднять руки. В затылок медленно втыкали раскаленные иглы.

Я очень не люблю, когда меня не дослушивают!

— Я больше не могу так. Отпусти…

Зоя, бедная Зоя, тонко и жалобно всхлипывала.

Если ты не ответишь, мне придется писать тебе, пока чьи-то крохотные глазки не закроются навсегда. Ты этого хочешь?

Юля моргнула, стряхивая слезы. Провела пальцами по кнопкам и обнаружила, что клавиатура не работает. Утопила несколько кнопок, ударила с силой по пробелу. Ничего. Пятнышки желчи расплывались под пальцами.

Я жду.

Она медленно потянулась к наушникам, что лежали справа на кресле. Надела.

Знак вопроса в привате угрожающе мигал.

Щелк.

В ушах негромко зашипело. Потрескивали помехи. Юля настороженно вслушивалась в белый шум, ловя себя на мысли, что умрет от страха, если вдруг услышит сейчас чей-нибудь голос. Голос zolte.

— Пожалуйста, — прошептала она в микрофон. — Ты слышишь? Отпусти нас… Что мы тебе сделали?

Ей показалось, что равномерное шипение стало плотнее и громче. Помехи участились. Сейчас сквозь шум вырвется и достигнет ушей самый страшный голос, который ей доводилось слышать. Сейчас…

Отлично проводим время, — написал скучающий человек в привате. — Я не прочь побеседовать еще немного. Слушай…

Юля хотела попросить, чтобы он прекратил. Она хотела сказать, что больше не может этого читать, что ее глаза печет так, будто зрачки жарятся на сковородке. Еще она бы сказала ему, как ненавидит слишком навязчивых идиотов, которые возомнили о себе всякое, и что она сейчас соберет волю в кулак, отшвырнет ноутбук и избавится от кошмара навсегда… Но ее взгляд бегал по появляющимся в привате строчкам, а тело безвольно согнулось перед ноутбуком.

Два часа утра.

Кажется, Зоя больше не плакала. Сколько может выдержать без еды трехмесячный ребенок?

Мне очень нравится с тобой общаться. Ты замечательный собеседник, — написал zolte. — Давай еще немного, а?

Как будто у нее был выбор.

Мир снова обрел плотную черноту, взгляд против воли сосредоточился на мониторе — а строчка чата мелькала набираемыми словами, фразами, предложениями…

— Ты не  отпустишь меня? — Голос, словно чужой, вырвался сквозь пересохшие губы.

Каждое мимолетное движение вызывало режущую боль. Глаза будто высохли.

Четыре часа утра.

А должен? — спросил zolte, и Юле показалось, что его голос звучит в ее голове. Мужской, спокойный, рассудительный. — Тебе же было здесь лучше всех. Кажется, мы отлично дополняем друг друга. Мне скучно, и тебе скучно. Я готов общаться днями напролет. Ты готова читать все, что выбрасывается на просторы Интернета. От обычного трепа на банальные темы до философских рассуждений в высококультурных пабликах. Идеальная пара, не находишь?

— У меня… есть… своя жизнь.

Несколько секунд никто ничего не набирал. Шум в наушниках. Треск помех. Дымка рассвета в блике монитора.

zolte написал:

Нет у тебя больше никакой жизни. Ты будешь пялиться в экран, пока не умрешь. Я выдавлю тебя всю без остатка. Через твои замечательные коричневые глаза. Ты будешь умолять, плакать, задыхаться, но в конце концов только эти строчки останутся перед тобой навсегда. Ты…

Сначала в уши проник слабый, отдаленный шум.

Потом кто-то сорвал с ее колен ноутбук и отшвырнул его в сторону. Сорвались с треском наушники, зацепив щеку дужкой микрофона.

Буквы рассыпались, превратились в ничто. Юля моргнула, ощущая, как внутренняя сторона распухших век обжигает глаза, будто наждачная бумага. Темнота слегка рассеялась под натиском рассвета.

— Господи…

Попыталась встать, но не удержалась на отекших ногах и рухнула. Глаза привыкали к полумраку, где мелькал вдалеке свет божьей коровки. Различила лакированные туфли в метре от себя.

— Юлия, Юлия, что вы делали? О, господи! О, нет, нет, нет… — Голос Валентины, хриплый, испуганный, стремительно переходящий в дикий вопль.

Наушники сползли наполовину, зацепившись за шею. Провод тянулся к ноутбуку. В наушниках все еще шипело, ворчало и потрескивало.

Кажется, сквозь шипение и треск доносился слабый, далекий голос. Он спрашивал:

— Уверена, что не хочешь продолжить это знакомство?

Уверена? Уверена? Уверена?

Юля содрала наушники и отшвырнула в сторону. Из глаз неудержимо текли слезы. Еще очень хотелось пить. До безумия.

Она перевернулась на спину и увидела над собой Зоиного отца. Лицо его было чересчур бледное даже в сумраке.

У кровати стояла Валентина. Она прижала руки к губам и вопила, вопила, вопила.

Юля боялась подняться. Боялась посмотреть на кровать. Боялась увидеть Зою.

Ну почему, почему так сильно колотится сердце в ушах, а перед глазами мелькает угрожающе знак вопроса?

Потому что zolte, этот долбаный скучающий человек из Интернета, может оказаться прав!

Он же очень точно написал.

Юля поднимет голову, посмотрит на кровать, увидит Зою и поймет, что нет больше никакой жизни. Ни у нее, ни у крохотного беззащитного младенца.

© Юрий Погуляй, 2015

С Валентиной все закончилось в прошлом году, в конце сентября, когда закрылись самые отчаянные летние кафешки. Стылые ветра с Финского залива понесли по старым улицам пеструю листву, и по утрам во дворах зашуршали дворницкие метлы. Осень окончательно захватила Петербург.

Мне кажется, в такие моменты нельзя ничего завершать. Все вокруг и так отмирает, почему бы чувствам не потерпеть до весны?

Но увы…

Однако все-таки я был рад нашему разрыву. Да и задолго до финала отношений знал, чем они закончатся. Знал и все равно с головой окунулся в нахлынувшее море чувств, недомолвок, случайных взглядов. Волнующих снов. Ее сообщений ВКонтакте посреди ночи. Клик-клак. Клик-клак.

Когда сталкиваешься с чудом — нельзя думать о последствиях.

Да, потом чувства растворятся в серых буднях, потом они переродятся. Но нельзя допускать даже мысли о финале! В любви много света, и его нужно пропустить сквозь сердце, прежде чем вновь плюхнуться в бесцельную клоаку обыденной жизни.

Я сделал все так, как надо. Но, к сожалению, когда точка в нашей истории была поставлена — снова погрузился в хандру обновления. В то состояние, когда по десять раз в минуту можешь проверять новостную ленту в надежде, что там произойдет нечто новое, нечто впечатляющее, и таким образом вдруг изменится и твоя жизнь. Бац — и в небо устремятся разноцветные шары, а веселый клоун на ходулях протянет тебе оранжевый леденец на палочке. Совсем как в детстве.

Но желто-красный Петербург померк. Краски ушли. Темные воды каналов наполнились склизкими тварями, а низкое небо касалось липким языком холодных, мокрых крыш Невского района, оставляя на них влажные следы. День за днем я бился в цикле одних и тех же действий. Одни и те же маршруты, одни и те же станции метро, эскалаторы, переходы в вонючей человеческой реке. Одни и те же сайты, одни и те же люди. Один и тот же город. Серый, холодный Петербург, словно списанный из памяти недовольного туриста. Мир дождя, хмурых лиц и мрачных зонтов. Холодный, долго пролежавший под ливнем мертвец.

Каждый вечер я садился у компьютера и отправлялся на прогулку по оцифрованной тюрьме миллионов. От камеры к камере, не вылезая из собственной клетки. К местам, где люди сами запирают частичку своей души. Оставляют себя на фотографиях и в переписке. Доверяют бездушному монстру потаенные чувства.

Бессмысленное, бездумное существование.

Каждый вечер я боролся с желанием заглянуть на Ту страницу. Несколько раз забивал в поиск ключевое слово и долго-долго смотрел на латинские буквы, но никогда не нажимал «поиск».

Потому что боялся, что Его больше нет. Что Он ушел, и все осталось в прошлом. Что Он больше не пошлет мне любовь.

Но потом появилась Марина.

Я нашел ее в одной из групп ВКонтакте. По-моему, она называлась «Крыши Петербурга». Да, скорее всего так и было. Прекрасно помню заурядный на первый взгляд комментарий под новостью об открытой для руферов крыше Главного Штаба. Она написала: «Как же задолбал этот мейнстрим…» С аватарки какая-то фотомодель с дерзким видом показывала окружающим средний палец.

Клик-клак — и я проник в ее жизнь. Мир скукожился до монитора. Я поглощал настоящие фотографии Марины, ее комментарии, ее записи, словно дорвавшийся до шавермы бродяга. Я путешествовал по ссылкам, архивам и поисковикам. Я напрочь забыл про кружку кофе, поставленную рядом с клавиатурой, и, только когда глотнул омерзительно остывший напиток — протрезвел. Встал со скрипучего стула и подошел к окну. Там в золотые облака усаживалось осеннее солнце.

Я смотрел на вернувшиеся краски, улыбался и старался не думать о том, чем все закончится.

С тех пор прошел год.

* * *

Клик-клак. Звук выдрал меня из созерцания серой Невы. Боже, каким же унылым становится мой город в такие дни. Угрюмая стрелка Васильевского острова, бесцветный шпиль Петропавловской крепости, серый Эрмитаж. Под моими пальцами шершавый холодный гранит парапета. От него прямо-таки исходит стылая обреченность.

Все меняется. Все уходит.

Я приподнял воротник куртки, опустил взгляд на экран смартфона.

«ась?»

«Как ты там? Скучаю! Я тебе пожарила картошечки! И у меня сюююрприииз»

Клик-клак.

«еще работаю скоро буду»

Мне грустно, но это прекрасная грусть. Грусть предвкушения.

«странно, я не увидела что ты мне ответил. Жду, целую!»

Осень положила руки мне на плечи, и мы вместе наблюдали за сонной Невой.

Вообще, это был такой славный год! Яркий, сочный! Наполненный событиями, которых никогда бы не случилось со мною, если бы не любовь. Помнишь, как мы ездили с тобой в Петергоф? На твоей страничке много фотографий оттуда. На одной из них есть и я. На той, где ты облокотилась на белые перила, кокетливо приподняв плечико, и смотришь в сторону горизонта. Мимо по набережной течет река туристов. За твоей спиной изумрудная листва, а синие воды Финского залива сходятся в едва заметной линии с безоблачным лазурным небом, на котором белеет шрам от самолета. Я же сижу на скамейке неподалеку и смотрю на тебя сквозь зеркальные солнечные очки.

На мне еще отметка того, кто выложил твою фотографию в сеть:

«Тот мутный тип».

Да, это был хороший год. Год неповторимого Бена Аффлека в «Операции Арго». Тебе фильм не понравился, помню твою разгромную рецензию в Живом Журнале. А я, напротив, дважды прослезился от эмоций. Мы сидели рядышком, я наслаждался фильмом и твоей компанией, а ты откровенно скучала, проверяя аккаунты на смартфоне. Фейсбук, Инстаграмм, ВКонтакте, ЖЖ, Твиттер. Один за другим. Раз за разом.

Я подписан на все. Я ставлю «мне нравится» там, где могу себе это позволить. Я сохраняю все твои новости в папочке с именем Марина. Все твои комментарии, фотографии. Всю твою переписку, музыку, добавленные видеозаписи, понравившиеся картинки. Я собираю тебя на жесткий диск.

Ты знаешь меня как Олю Солнечную.

«ну где ты! Скучаю!!»

Клик-клак.

«Уже на Балтийской»

Жить без любви — нельзя. Я в этом убежден. Дни, которые не наполнены чужой жизнью, — бессмысленны. Поэтому, когда уходит любовь, и сияющие ангелы превращаются в ходячие куски мяса — я страдаю. По-прежнему наблюдаю за ними, но восторг переходит в неприязнь. Я вдруг понимаю, что им плевать на меня. Для них я всегда «тот мутный тип».

От любви до ненависти идти недолго — так говорят в народе, и это правда. Милый сердцу звук личного сообщения рано или поздно становится скрипом ножа по тарелке. И то, что раньше заставляло мое сердце сжиматься от любви, в последние недели всегда принуждало плотнее стискивать челюсти. Но я каждый раз терпел. Потому что человек должен выстрадать любовь. Должен очиститься для того, чтобы подготовиться к новым эмоциям.

Чтобы не оказаться во власти Незавершенных Отношений.

Вчера вечером я почувствовал, что готов. Просто и буднично, за просмотром ленты ЖЖ. Я улыбнулся.

И теперь стою у твоего дома, Марина. Стою и курю синий «Винстон», не выпуская из вида твою парадную.

Где ты живешь, я узнал из сообщения в Живом Журнале. «У нас за окном опять дождь, а у вас?» — спрашивала ты и делилась фотографией. Я провел много времени в Google-картах, прежде чем с уверенностью определил твой адрес. Где ты работаешь, подсказал профиль Фейсбука. Твой график поведали твои «Ну, девочки, я домой» в Твиттере да статусы ВКонтакте. А потом у тебя появился парень, и я вытащил из вашей переписки номер квартиры.

Ревновал ли я? Нет, однозначно. Я вообще не ревнивый, Марина. Есть он, нет его — без разницы. Ведь — стоит хотя бы себе признаться — я все равно не стал бы для тебя кем-то, да? Я пришел в твою жизнь «тем мутным типом» на заднем плане, и ты думала, что тогда же я из нее и вышел.

Увы. Все мы ошибаемся.

Клик-клак.

«Я у подъезда»

«ждууууу!!!»

Я сунул телефон в карман куртки и быстро зашагал к парадной. Дверь в нее как раз открывал высокий парень в серой кожаной куртке и с букетом бесцветных роз.

— Подождите, пожалуйста!

Он обернулся, хмуро, недовольно, но дверь придержал. В лифт мы вошли вместе. Я с улыбкой на лице, он — глядя на экран смартфона и набирая там что-то одним пальцем. Эти гаджеты… Они — истинные хозяева наших мыслей.

«Клик-клак», — сказал наушник.

— Вам какой? — Я нажал пятый этаж.

— Покатит, — посмотрел он на загоревшуюся кнопку и перевел сомневающийся взгляд на меня.

Я одарил его еще одной улыбкой, прислонился к стене лифта и сунул руки в карманы. По телу словно проскочил электрический разряд. Пальцы задрожали. Какой сладкий момент. Боже, какой сладкий!

Ты ждала его у приоткрытой в квартиру двери, в вечернем платье и в туфлях на высоких каблуках. Накрашенная и немного смущенная. Это было так мило, так трогательно. Но мои губы одеревенели от напряжения. Наши взгляды встретились, и я впервые не отвел в смущении глаз. Любовь ушла.

Пора.

Ножны я закрепил на манер кобуры из полицейских фильмов, слева под мышкой. Так удобнее. Конечно, есть риск удивить служителя правопорядка, но мое лицо обычно внушает им доверие. Пальцы коснулись кожаной оплетки на рукояти. По телу пробежала волна тепла. Я пропустил парня вперед и шагнул следом, оказавшись у него за спиной. Левой рукой задрал ему подбородок и прижал острие ножа к его кадыку.

— Тихо. Молчим. Проходим.

Парень сопротивляться не стал, покорно переступил порог. Мудрое решение. Глаза Марины округлились в ужасе, она прикрыла рот ладошкой, но отошла вглубь коридора, пропуская нас в квартиру.

— Тихо, — повторил я. — И никто не пострадает.

Они молчали. Он смотрел на нее, она — на него. В воздухе запахло отчаянием. Щелкнул замок входной двери.

Я поморщился и перерезал ему горло одним сильным движением. Сталь с возбуждающим скрипом коснулась кости. Кровь брызнула во все стороны, заляпала зеркало, белые обои, вешалку и вечернее платье. И все это время я не отпускал Марину взглядом. Боже, какие у нее были глаза. Я моментально возбудился.

Прежде чем девушка издала крик, я оказался рядом и вырубил ее ударом в висок. Марина обмякла, осела на пол, прямо в лужу крови.

Пойдет.

Ее компьютер я нашел в большой комнате, у окна. Кровать романтично расстелена, на полу лепестки роз, но на мониторе раскрытый ВКонтакте. Безмолвный спутник во всем.

Губы пересохли от вожделения. Бух-бух-бух, стучало в горле и ушах. Я подтащил Марину к стулу напротив компьютера, взгромоздил на сиденье безвольное тело и затолкал девчонке в рот заранее заготовленный кляп.

«Поиск».

Язык царапнул губы, глаза вонзились в экран. Пальцы неуклюже вбили в строку «onemoreautumn». В поиске нашелся лишь один результат, и мое сердце радостно стукнуло. Он не бросил меня. Не бросил.

На мониторе появилась фотография костлявого серого дерева. Холодного дерева мертвых, под которым остановился одинокий человек с зонтом.

Привести Марину в чувство оказалось непросто, но у меня получилось. Девушка очнулась, и тут же ее глаза заполнились слезами.

— Смотри, — сказал я ей прямо в ушко, касаясь его губами. — Смотри!

Окровавленный нож указал на монитор.

— Смотри!

Она что-то промычала, попыталась вырваться, и я поднес острие к ее глазу. Стиснул зубы так, что заболели скулы.

Марина всхлипнула, подалась назад.

— Ты должна это увидеть. Должна, понимаешь? — процедил я.

По нежной щеке пробежалась слеза, но Марина покорно посмотрела на монитор. На дерево. На человека под зонтом.

— Не отводи глаза! — прошептал я, когда она попыталась пошевелиться. — Просто смотри, и все закончится. Поверь мне!

Нож сильнее прижался к ее горлу, и Марина задрожала от безмолвных рыданий. Я бросил взгляд на человека с зонтом. Вдруг Он не придет? Вдруг в этот раз я опять ошибся?

Но я все сделал так, как Он меня учил. Я не торопился, как в первый раз, я не тянул, как во второй. Все прошло так, как Он хотел. Я любил, я ненавидел. Я был готов очиститься.

— Все будет хорошо. Просто смотри, — прохрипел я, чувствуя напряжение внизу живота.

И тут человек на картинке повернулся. Два белых глаза сверкнули на мониторе, и в тот же миг я перерезал Марине горло, а затем крепко-крепко держал ее голову напротив экрана все то время, пока тело билось в агонии. Когда прошла последняя судорога — монитор вспыхнул, задымился и погас.

Оргазм пришел такой сильный, что я не удержался на ногах и плюхнулся на колени рядом со стулом. Рядом грохнулось на пол тело Марины. Глядя на расползающуюся лужу крови, я содрогался от волн удовольствия. Нож выпал из безвольной руки.

Прошло несколько минут, прежде чем сердце успокоилось. Но слабость из ног никуда не делась. Да и омерзительная сырость в трусах… Я дотянулся до кнопки выключения компьютера, встал на ноги и поднял нож. Вытер его о платье девушки и вернул обратно в ножны.

Остались только мелочи.

Монитор компьютера, сквозь который Он забрал душу Марины, покрылся дымящимися трещинами. Пластик потек и заляпал стол. В комнате ощутимо воняло гарью, и от нее к горлу подкатывал неприятный комок.

Я достал из кармана смартфон, непослушными пальцами провел по экрану, снимая блокировку. Открылась ее страничка, пароль к которой я подобрал давным-давно. На фотографии Марина. У нее на голове венок из одуванчиков, и она озорно улыбается в камеру. Это они ездили в июне в Токсовский лесопарк, кормить зубробизонов морковкой.

Слева значок о новом сообщении, посланном ей из лифта:

«Прикинь, со мною тот мутный тип)»

Последний клик-клак этой осени.

Пошатываясь, я стянул с плеч адидасовский рюкзачок со сменной одеждой и прошел на кухню, подальше от запаха. Смел со стола праздничный обед («молоко любимой женщины», два бокала из ИКЕА и жареная картошка с медальонами из индейки), сел на табуретку и положил смартфон на стол прямо перед собой. Открыл поиск и снова вбил в него кодовое слово.

Передо мною вновь картинка с мертвым деревом и человеком под зонтом. Он вновь смотрит куда-то вдаль, а не в мою сторону, и от этого значительно легче. В нижнем правом углу у сердечка стоит цифра пять. Его девочки. Его трофеи. Я придумал этому месту романтичное название. Приют оцифрованных душ.

Беззвучное изменение в сети, одно прикосновение пальцем — и в списке аватарок под картинкой появилось улыбающееся личико Марины.

«Привет», — быстро набрал я большим пальцем. Выбрал Enter, отправив последние слова цифровой Марины.

За окном пошел дождь, совсем как на рисунке. Я еще раз вздохнул, сунул смартфон в карман и встал из-за стола. Нужно прибраться.

Клик-клак.

Я автоматом достал телефон и уставился на ссылку «Мои ответы», справа от которой появилась цифра 1.

Клик-клак.

Единица превратилась в двойку.

Клик-клак.

Тройка.

Капли барабанили по жестяной кровле, убаюкивали. Мне нравится дождь. Он смывает все. Он очищает.

— Скучали? — прохрипел я. Палец нажал на ссылку.

«Пожалуйста, пожалуйста, отпусти нас. Отпусти!» — написала под фотографией дерева мертвая Саша.

«проствмолуы.аыораы» — еще ниже послание от Арины. Ее страницы давно уже нет, но я знаю, что это она. Лишь один пользователь под именем DELETED заперт в пристанище. В этом году она уже угасает, как прежде ослабли и исчезли Лена и Ира.

«Я не  знаю, кто ты. Я не знаю, как ты сделал с нами то, что сделал. Но неужели тебе мало? Я взываю к тому, что осталось от твоей души, — довольно. Пожалей нас. Это ужасно, быть тут. Ужасно! Ты можешь все изменить. Ты можешь победить его. Просто удали. Удали нас. Удали нас. Удали нас. Удали», — Валя. Губки бантиком, поля соломенной шляпки прижаты ладошками к ушам.

Клик-клак.

«Умоляю тебя!»

Я нажал «отписаться от комментариев» и отключил смартфон. Подошел к окну, глядя в дождь. Что, Валя? Теперь я что-то для тебя значу, да? Теперь ты снизошла написать мне, да? Вот только поздно. Поздно. А в следующем году и до Марины дойдет, что у «того мутного типа» тоже есть чувства.

Губы искривились в улыбке, хотя на душе было паршиво. Ветер срывал с тополей желтую листву. По мокрому асфальту спешили куда-то люди-зонты.

Я не  помню почти ничего до того дня, когда наткнулся на эту фотографию на стене брошенного аккаунта. Скорее всего, из-за того, что жизнь моя была бесполезным существованием в клетке из слабого мяса. Но все изменилось, когда с раскрытой картинки на меня посмотрел Человек с Зонтом.

Уже через неделю перед монитором захлебнулась кровью Анжелина, «десять тысяч за час, только с двумя презервативами, есть справка», а я сидел рядом, залитый кровью «элитной проститутки», и рыдал, потому что Он отвернулся и не принял мою жертву.

Потому что тогда я еще не понимал, чего Он хочет.

Где-то в глубине души я осознаю весь ужас того, что Он делает с ними. Где-то в глубине души виню себя в том, что помогаю Ему.

Но чего только не сделаешь ради любви.

© М. С. Парфенов, 2015

«Кто-нибудь, помогите!» — взывал аршинными буквами баннер в правом верхнем углу экрана. Под надписью располагалось небольшое фото ребенка лет пяти. В кадр попало только улыбающееся лицо с блестящими синими глазами, подушечками щек, вздернутым носиком, темными кудрями. Мальчик, девочка ли — не разберешь. Но улыбка озорная, заразительная, как у деревенского хулигана, шастающего по соседским садам-огородам.

— Чертовы спамеры, лохотронщики, ни стыда ни совести, — Кулагин скривил губы, силясь не улыбнуться в ответ безвестному мальцу с монитора. — Какого хрена ты вообще вылез мне тут?

Он поиграл с настройками браузера, поковырялся в плагинах, блокирующих назойливую рекламу, — все без толку, маленький засранец по-прежнему излучал из угла искреннее счастье, чуточку омрачаемое призывом о помощи. Что еще хуже, гораздо хуже — самодовольный упыренок своей радостной рожицей застил ссылку на скачивание торрента. Там, по ссылке, Кулагина ждали Райли Стил и Токси Ред, Алетта Оушен и Джесси Джейн и прочие участники разудалой групповушки от Brazzers. Левее и ниже соблазняли превью-скриншоты — и он бы кликнул по ним, если бы мог, но проклятый баннер сделал всю остальную область экрана неактивной. Пацан издевательски скалил зубы, а надпись мерцала, переливалась разными цветами — «Кто-нибудь, помогите!» — будто транслируя мысли, пульсирующие в голове у Кулагина.

— Кто-нибудь, помогите мне убрать этот гадский спам! — Собственный голос в сумраке пустующей однушки прозвучал не раздраженным грозным воплем, а жалкой плаксивой мольбой. Кулагин разозлился еще больше и попробовал закрыть окошко браузера — безрезультатно.

Вирус, что ли? Курсор подавал признаки жизни, только находясь рядом с баннером («Кто-нибудь, помогите!» — повторял безымянный ублюдок, лыбясь на фото во все сколько-их-там-у-него зуба), остальная рабочая область осталась в «мертвой» зоне. Кулагин последовательно опробовал все известные ему методы принудительного отключения или перезагрузки браузера и операционной системы — по нулям, комп завис целиком и полностью. Если не считать долбаное «Кто-нибудь, помогите!».

— Уроды, блин, вот же уроды… — бормотал Кулагин в отчаянии. Взгляд зацепил круглую задницу с одного из скриншотов ставшего вдруг недоступным видео. Привычный вечерний ритуал отменялся, дружок опал и спрятался между бедер. Заранее приготовленный тюбик с мазью полетел на пол.

«Кто-нибудь, помогите?!. Сука!»

Кулагин подхватил со стола пачку «Винстона» и зажигалку, дрожащими пальцами сунул в зубы мятую сигарету, высек искру. Пепел стряхивал прямо на пол.

Ладно, ситуация неприятная, конечно, но истериками здесь не спастись. Что делать? Видимо, зачищать жесткий диск вместе со всей любовно собираемой в течение нескольких лет коллекцией: Райли, Алетта, Сильвия, Памела, Айви… прощайте, крошки. Тысячи фото и видео!.. Эх.

Можно ли обойтись без форматирования? Кулагин запустил свободную руку глубоко в «семейники», нервно потеребил поникшего дружка, не отрывая взгляда от веселой детской мордашки. Кликнуть?.. Гм, а, собственно, почему бы и нет? Что может грозить? Пачка вирусов на компе — так все равно «зачистка» уничтожит их, как и любые другие файлы. А вдруг после клика все закончится?.. Попытаться стоит.

«Кто-нибудь, помогите!»

— Хрен с тобой, поможем, чем можем, — он затушил окурок рядом с клавиатурой, схватил грязными пальцами мышь, подвел стрелку курсора к мигающей надписи и нажал на кнопку.

Изображение на экране тут же пропало — и баннер, и, увы, скриншоты с милашками из Brazzers, — открылась пустая белая страница, на которой спустя секунду проступили черные буквы и начали загружаться фото.

Первой по порядку была уже знакомая фотография, только крупнее, масштаб едва ли не один к одному. Синие, как небо, глаза лили на Кулагина свет чистого детского счастья, от которого тот почувствовал себя неуютно и заерзал потной задницей на стуле.

«Это Денис. Здесь ему четыре годика, — сообщала подпись под фото. — Денис добрый и смышленый мальчик, он уже умеет писать свое имя и читает по слогам книжки со сказками. Хотя больше всего ему нравится разглядывать картинки».

— А я видосы предпочитаю, — хмыкнул Кулагин.

Ниже подгрузилась следующая фотография, семейная. Здесь Денис восседал в центре композиции, слева от него была молодая, немного пухленькая блондинка, отдаленно смахивающая на Алексу Форд, а справа — худощавый брюнет.

«Денис и его родители. Папа Дениса работает спасателем в МЧС, а мама — учительница», — пояснял текст.

Глаза Денису достались в наследство от папаши, а вот широченная улыбка перешла от мамочки. «Эту маму я бы трахнул», — вспомнил Кулагин фразу из пошлой подростковой комедии. Дружочек в трусах, кажется, шевельнулся.

— Слышишь, Денис? Я б отымел твою маманю! — Мазнув пальцем колесо мыши, Кулагин прокрутил страницу. Открылось очередное фото.

«Это Денис в гостях у своей бабушки. Бабушке Дениса девяносто лет, когда-то она была знахаркой и помогала попавшим в беду людям».

— Что ж ты внучку своему не поможешь, старуха, чтобы он под ногами у честных людей не путался?

«Семья Дениса надеется, что вы не пройдете мимо их беды! У мальчика обнаружена злокачественная опухоль, удалить которую можно только операционным путем. К сожалению, в России такие операции пока еще не делают, для этого нужно ехать в специальный медицинский центр в Германии…»

— Ну конечно, как же иначе! Алкаши на улице тоже деньги на билетик просят, а не на поллитру!

«Это очень сложная и дорогая операция. Не проходите мимо. Денису действительно нужна любая помощь. ВАША помощь».

Последнее на странице фото было сделано, судя по всему, в больничной палате. Простыни покрывали маленький холмик, из-под белой ткани выглядывала голова… больше похожая на высушенный фрукт. Серая морщинистая кожа, бисеринки пота на лбу, пластиковая трубка, торчащая из гортани, обширные желто-коричневые пятна вокруг глаз. Веки прикрыты, волосы выбриты, пластырь закрывает шрамы на обтянутом тонкой кожей черепе. И пусть с трудом, но все-таки в этом умирающем существе можно было узнать того самого мальчишку, что слал озорные улыбки с первых снимков.

«Без операции Денису осталось жить не более месяца», — гласил текст.

«Кто-нибудь, помогите!»

— Разбежались, ишь ты, — процедил Кулагин. — Мне бы кто помог… А что, я тож в Германию хочу, в порнушке немецкой посниматься… Йа-йа, натюрлих!

Крутанул страницу к началу, посмотрел в яркие синие глаза ребенка на фото.

— Хитрый маленький сукин сын. А то я не знаю, как это делается! Сами мы не местныя, спамажите, люди добрыя… разводилы хреновы.

Мальчик молчал и продолжал улыбаться с таким видом, словно авансом простил миру все прегрешения.

— Фотки-то подобрали, ты глянь, — бурчал под нос Кулагин. — Мама, папа, бабушка, семейство целое… А по правде сидит там сопляк какой-нибудь и стрижет лошков добросердечных… Нет уж, не на того напали!

Кулагин представил, как кончает прямо на довольную рожу мелкого козла с баннера, как размазывает по его пухлым щекам липкую, похожую на сопли жижу. На, тварь, на, подавись! «Кто-нибудь, помогите», как же. Бог в помощь, подонки!

Он попытался закрыть страницу, но промахнулся курсором мимо заветного крестика из-за нервного тремора в пальцах. Взгляд наткнулся на лицо старухи, державшей маленького смертника на коленях. Денис — или какеготамнасамомделезовут — смотрел в сторону от объектива камеры, а вот бабка, поджав и без того тонкие губы, сурово глядела прямо перед собой, и в ее блеклых бесцветных глазах Кулагину чудилось осуждение и затаенная злоба. Ведьма будто гипнотизировала его. «Когда-то она была знахаркой…» А сейчас кто? Жива ли вообще эта древняя рухлядь или уже на том свете готовится к скорой встрече с любимым внучком? Или, может, и не с внучком вовсе. Кто-нибудь, помогите. А если не поможете…

— Да пошли вы все! — крикнул монитору Кулагин и, наклонившись вперед, выдернул шнур питания из розетки.

В ту же секунду его скрутило. Голову пронзила острая боль. Кулагин пошатнулся, рухнул вместе со стулом на пол. К горлу подступила кислая жижа, и его вырвало желудочным соком и остатками съеденного на ужин «Доширака».

Спустя несколько минут он кое-как отполз к дивану, где, утерев мокрые губы и подбородок о замызганную подушку, перевернулся на нее затылком и прикрыл веки. Боль не оставляла — под лобной костью точно раскачивался стальной шар для сноса домов, тяжелыми ритмичными ударами крушивший изнутри череп. Кулагин практически видел, как этот огромный, блестящий шар зависает в черной пустоте, для того чтобы через секунду всей своей многотонной массой обрушиться на его бедный, беззащитный мозг. Темнота не спасала, наоборот. В багровой мгле Кулагин увидел, как шар превращается в обнаженное женское тело с ногами длинными, как у Тори Блэк, грудями большими и упругими, как у Синди Доллар, и морщинистым лицом девяностолетней ведьмы. Старуха приоткрыла узкую щель, служившую ей ртом, затем эта щель распахнулась раззявленной пастью, из которой потекла черная, с комьями земли грязь, посыпались пауки, поползли, блестя чешуйками, змеи. Ведьма глухо прошипела:

— Хто-нибуть, па-ма-х-хи-и-те-е-е…

Кулагин дернулся на диване, с воплем отшвырнув подушку, и распахнул глаза. Напротив мерцал, бросая блики, монитор компьютера.

— Какого черта… Я ж выключил…

Шар в голове с размаху врезался в кость над виском, левый глаз заволокло туманом. Кулагин взвыл от боли.

Надо вызывать скорую, срочно, иначе он так и подохнет тут, в грязи и блевотине. Телефон, где телефон?.. Проклятие! Кулагин вспомнил, что мобила валяется рядом с сигаретами, на столе. Издав нечленораздельный стон, заставил себя выпрямить спину и упереться голыми стопами в холодный дощатый пол. При этом его чуть снова не вырвало — тошнота сдавила горло, а адский шар-разрушитель в голове прошелся вскользь по лбу с внутренней стороны, вызвав очередную серию болезненных всполохов в сознании Кулагина.

— Что… со мной… происходит? — выкашлял он вместе с кровавыми брызгами. Дешевые колонки проскрежетали в ответ через гул помех:

— Хто-нибуть… па-ма-х-хи-и-те-е-е…

Кулагин стиснул зубы, чтоб не заорать снова. Боль разбегалась волнами от головы по позвоночнику и дальше, словно выжигая изнутри уже и руки, и ноги. Он приподнялся и, шатаясь, как пьяный, шагнул к столу. Еще один осторожный шаг — колено повело в сторону, он едва не грохнулся на пол, но сумел в последний момент перенести вес тела вперед и, выставив руки, уперся ладонями о край стола. Нахлынула тьма, а когда к правому глазу вернулось зрение, перед ним возникли кричащие буквы «КТО-НИБУДЬ, ПОМОГИТЕ!» и детское лицо на баннере.

Другое лицо. Не то, что раньше.

Не ангельское личико улыбчивого синеглазого Дениса. На Кулагина смотрел толстогубый и толстощекий кареглазый русоволосый мальчишка. Обиженно насупившийся, хотя все равно милый. Кулагин узнал его.

Узнал себя. На баннере было его собственное детское фото.

«Это Олежка. Здесь ему шесть лет. Олежка милый, хотя и немного замкнутый ребенок. Он уже ходит в школу, в первый класс. Олежка любит сказки и верит в Деда Мороза».

Чувствуя, как пол уходит из-под ног, Кулагин пробежал глазами по тексту до самого конца.

«…Больше всех на свете Олежка любит свою маму…»

«…Олежка обожает свою игровую приставку „Денди“, которую ему подарил его дядя…»

Ноги подкосились, Кулагин почти рухнул, повис на краю стола, цепляясь за крышку ногтями. Из носа хлынула кровь. Он уже знал, что будет написано внизу проклятой страницы. Знал, что, даже если он нащупает телефон, даже если сможет нажать нужные кнопки и произнести нужные слова, скорая ему уже ничем не поможет.

Во всем этом была какая-то иррациональная неумолимая логика. Как и в набухшем, пульсирующем внутри черепа шаре. В том, что именно к нему, испорченному и злому человеку, забывшему о детских мечтах, пришло это. Суровое, жестокое… справедливое наказание.

«У мальчика обнаружена злокачественная опухоль. Ее крайне сложно удалить. И очень дорого, потому что в России такие операции не делают, для этого нужно ехать в…»

Кулагин поскользнулся и начал валиться под стол.

«Олежке осталось жить не более месяца».

На полу его снова скрутило. Кулагин, уже не  соображая, что делает, свернулся клубком, подтянул колени к подбородку. Изо рта и носа текла кровь. По щекам бежали ручьями слезы. Он засунул в рот большой палец и начал его посасывать.

Кто-нибудь…

Кто-нибудь, слышите?

ПОМОГИТЕ!

© Виктория Колыхалова, 2015

Марина красила волосы. Черная жижа замазывала русые пряди, текла на лоб и уши, так что приходилось поминутно стирать мокрой ваткой с кожи едкие потеки. В нос бил запах аммиака. Однако достигнутый эффект стоил потраченных усилий — по завершении процесса из зеркала на Марину взирало симпатичное округлое лицо, обрамленное траурными локонами, на белой коже ярко выделялись голубые глаза. С природной блондинистостью было покончено. Теперь уж она удивит паблик новым имиджем!

Девушка старательно заштукатурила румянец во всю щеку, запудрила редкие веснушки, тщательно растушевала «смоки айз» и нарисовала на веках жирные черные стрелки. Подумала немного и щедро прошлась черным карандашом по бровям.

Остался самый ответственный момент — губы. Ярко-алая помада не прощала ошибок: стирать неудачную было нельзя, место корректировки становилось похоже на замаскированный прыщ, это Марина знала по прошлому опыту. У нее даже ладони вспотели от усердия, когда она, впившись взглядом в зеркало, медленно вела острым краем помады по верхней губе — от внешнего уголка к середине, сначала слева направо, потом справа налево. Соединив обе линии на верхней губе, Марина перевела дух, прежде чем приступить к нижней. Снова — слева направо, к середине, потом справа налево, растягивая рот в клоунской усмешке. Готово! Да, легкая асимметрия есть, но… если улыбнуться слегка, вот так, то сойдет.

Марина с расстояния вытянутой руки сфотографировала себя на смартфон раз двадцать, не меньше, каждый раз чуть-чуть меняя ракурс. Высунув язык и мурлыча что-то себе под нос, девушка разместила самую удачную, на ее взгляд, фотографию в новостной ленте группы «DarkSide» под тегом «Наши подписчики». Она довольно заерзала на стуле, любуясь своей физиономией и ником Moon Child под аватаркой паблика. Все получилось более чем симпатично — юная брюнетка на фотографии выглядела свежо и ярко. Правда, немного портил впечатление цветастый совковый ковер на заднем плане…

Обсуждение поста не заставило себя долго ждать.

И тут же получила ворох новых комментариев:

Марина, сдвинув брови, смотрела в монитор и от напряжения ковыряла ногтями заусенцы на пальцах. Ее лихорадило от возмущения. Что бы им такого ответить?.. Увы, ничего более остроумного, чем пожелание скорейшей смерти, в голову не приходило. Ладно, пора заканчивать кормление троллей. И вообще, не надо вступать в холивар. Бесполезно. Если она не примет подарок, он останется у дарителя. То же и с оскорблениями. Дзен нам строить и жить помогает!

Она включила видеозапись с концерта любимой группы и подвинула к себе вазочку с зефиром. Через некоторое время сладость во рту стала нестерпимой, захотелось пить. Девушка сняла наушники, встала из-за компьютера и замерла — вазочка была пуста. Она умудрилась за полчаса уничтожить полкило белого сладкого реактивного топлива! И как теперь прикажете его сжигать, Марина Батьковна? И так вон в группе разложили, как бог черепаху! Толстушка! Поросеночек!..

Девушка решительным шагом подошла к холодильнику и полным ненависти взглядом проинспектировала его прохладные недра. В мусорное ведро отправились сосиски, сыр, масло, полбанки малинового варенья и огрызок копченой колбасы. Из шкафчика были выметены чипсы, сухарики, арахис в сахаре и даже тыквенные семечки. Лимонад и пиво — безжалостно вылиты в раковину. Рука не поднялась только на непочатую бутылку брюта, горсточку фейхоа и сиротливую морковку.

Марина, чувствуя себя супергероем в лучах славы, позволила себе лишь стакан холодной минералки и поскорее легла спать.

Первые дни голодовки прошли, как ни странно, легко. Марина специально не взвешивалась, надеясь в конце недели поразить саму себя достигнутым результатом — уже сейчас джинсы болтались на ней, как на вешалке. Каждый раз, когда она торчала в Сети, рука машинально щупала стол возле монитора, где обычно располагалась вазочка с вкусняшками. Теперь там стоял только стакан воды. И каждый раз, заливая лишенную калорий жидкость в пустой желудок, Марина представляла себе реакцию сообщества на ее обновленный облик. Уж они утрутся, тролли-неудачники!..

Вот, например, вчера какой-то парень с ником Game Inferno рискнул выложить небольшую фотосессию на тему «Интервью с вампиром». Ну не  Брэд Питт, ясное дело, но в целом терпимо. И что же?

Марина вздохнула. Удивительное дело, те, кто восторженно пускали слюни на западных икон стиля, почему-то яро высмеивали попытки соотечественников соответствовать «темной» эстетике. Да, славянская внешность редко позволяет выглядеть как Мерилин Мэнсон или Брендон Ли, но ведь энтузиазм нужно поощрять, в этом Марина была уверена. И никогда не скупилась на лайки даже к самым провальным фотосетам. Справедливости ради нужно признать, что большинство из них вызывало улыбку — пышущие здоровьем подростки с завидным упорством рядились в черное, выбеливали лица и фотографировались, изо всех сил изображая на лице трагизм и страдания.

Марина подошла к окну. На улице моросил мерзкий холодный дождик. Прозрачные капли стекали по голым черным веткам на желтый ковер опавшей листвы. Крыши разноцветных автомобилей на парковке блестели, как россыпь монпансье на грязном асфальте. Райончик был тот еще… Девушка редко выходила из дому: только на занятия и по магазинам — и просиживала перед компьютером до лунных зайчиков в глазах. Она снимала маленькую однушку недалеко от университета, родители присылали достаточно денег и на квартиру, и на питание. Подрабатывать не приходилось. Теперь же она еще и здорово экономила на продуктах — покупала только воду и обезжиренный кефир, проходя в магазине мимо ломящихся от изобилия полок, ускоряя шаг и почти зажмурившись. На сэкономленные деньги она набирала кучу косметики и аксессуаров, чтобы создать образ, способный заставить наконец интернет-сообщество восторженно вздохнуть. Она была просто одержима этой идеей. Любой девчонке нравится быть в центре внимания, но Марину с детства прельщал именно тот шумный восторг, с которым ассоциировалась карьера модели или актрисы. Увы, невысокий рост и неидеальная фигура лишили ее первого варианта, простоватое лицо и чудовищный пермяцкий акцент — второго. Социальные сети и селфи, маскарад и анонимность — вот что стало спасением для девушки, так и не переросшей детскую мечту о публичном признании. И лишние килограммы ни в коем случае не должны помешать ей на пути к триумфу.

Голод мучил постоянно. Он прорастал внутри, как чертополох. Желудок превратился в вывернутый наизнанку крабовый панцирь, колол и царапал сам себя. Слизистые туманы зрели в кишечнике. По пищеводу словно прошлись крупной теркой. Приходилось глотать обезболивающее.

В универ Марина не ходила — просто не было сил вставать по утрам. Она была твердо уверена, что в любой момент вернется к учебе, стоит только добиться нужного веса и начать потихоньку есть.

Дни таяли один за другим. Один за другим таяли килограммы. С новым селфи нельзя было больше тянуть — уже показались светлые корни окрашенных в черный цвет волос. Марина тщательно расчесала, пригладила их, расправила на плечах…

— Блин! — Девушка потрясенно выдохнула, случайно взглянув на расческу.

Между пластмассовыми зубьями застрял внушительных размеров черный пук волос. Марина, досадливо морщась, вытянула его из расчески и выбросила в мусорное ведро. Снова пригладила волосы… Расческа снова превратилась в подобие вороньего гнезда.

— Да бли-и-ин! — Девушка испугалась не на шутку и принялась прочесывать волосы пальцами. На пол посыпались черные пушистые клочья.

Проклиная на чем свет стоит производителей красок для волос, Марина приступила к следующему этапу самосовершенствования — раскрыла пластмассовую коробочку, где плавали в специальном растворе купленные утром линзы с зеленой радужкой и вертикальным кошачьим зрачком. Провозившись минут пятнадцать с одним глазом, Марина чуть было не махнула рукой на эту затею — глаз как будто засыпало песком, он покраснел и слезился, а кошачий зрачок походил на причудливое яркое бельмо. «Как павлин нагадил!» — невесело подумала девушка.

Однако желание произвести впечатление пересилило, она аналогичным образом измучила второй глаз и теперь сидела, заливаясь слезами и ожидая, когда с белков сойдет краснота.

Вот бы Макс Фишер написал что-нибудь милое… Почему-то именно от него Марина ждала благосклонной реакции на свои старания. «По крайней мере у него на аватарке — симпатичный парень, а не глупый мем, — думала она. — Интересно, Макс Фишер — это настоящее имя? Вроде похоже… Написать ему, что ли? А что? Попроситься в друзья? А вдруг откажет?.. Нет, вот выложу сегодня новое фото с зелеными глазами, тогда и шансы увеличатся. Главное — сфоткаться так, чтобы стала заметна потеря десяти килограммов. Это вам не шутки!..»

Марине захотелось сладкого. Нестерпимо. Захотелось откусить от целой плитки шоколада. Не прожевав, откусывать еще и еще, запихивать в рот руками, чтоб по пальцам текла конфитюрная начинка, а нёбо щипало от приторной эссенции…

Живот тут же скрутил спазм — так, что на глаза навернулись слезы. Марина с трудом смогла сделать вдох. В нос вдруг ударил аромат жареной картошки. Девушке показалось, что она слышит, как шкворчит на раскаленной сковороде масло, окрашивая в золото крупно нашинкованный лук. На кухне как будто кто-то гремел посудой…

«Голодные глюки», — успела подумать Марина, прежде чем обморок утащил ее в тихую черную пустоту.

Вода была теплая, чуть солоноватая, липла к языку какими-то крахмалистыми хлопьями. Марина стояла на коленях на полу и пила мелкими глотками, судорожно сжимая челюсти всякий раз, как желудок пытался исторгнуть жалкое подношение.

Опустошив стакан, Марина посидела еще немного, а когда утихло головокружение, осторожно встала и подошла к зеркалу. Тонкие редкие волосы, пропитанные какой-то серой пылью, взлетали, как пух, при малейшем движении. Кожа тускло поблескивала под неровно наложенным гримом, ввалившиеся глаза бегали, как у умалишенной старухи. Она чувствовала, как ее тело деформируется, скручивается. Внутренности словно обросли мехом — в животе было мягко, горячо, а кожа, наоборот, стала холодной, сухой и сморщенной, как старый пергамент. Под ней плодились личинки, досадно увеличивая массу тела. Эта подкожная щекотка доводила до исступления, заставляла скрести ногтями выступающие ребра, то и дело срывая подсохшие струпья. Зато больше не было чувства голода. Совсем.

Марина осторожно встала на весы. Минус семнадцать килограммов. Итого — двадцать девять! Вот это да! Вот это результат! Они получат сегодня новое селфи!

Было ровно двенадцать ночи, когда фото Moon Child появилось на стене группы.

Резко запахло чем-то гнилостным, словно разбилось протухшее яйцо. Периферийным зрением Марина заметила что-то темное в углу комнаты, какой-то клочковатый сумрачный сгусток. Она хотела было повернуться, рассмотреть получше, но ее отвлекли новые комментарии.

Вдруг Марина застыла от внезапного ужаса. Ее голой лодыжки коснулось что-то, противно защекотало, легонько заскребло подобно тонким паучьим лапкам. Скривившись от отвращения и прерывисто дыша, она взглянула вниз. Обе ее ноги утопали в куче темных спутанных волос. Самым ужасным было то, что этот омерзительный плюмаж шевелился, как живой, дразнящей щекоткой обволакивал кожу ног все выше и выше… Эта нежная ласка, словно скальпель, отсекала чувствительность живой плоти, и вот уже ступни полностью погрузились в могильный холод, мышцы скрутила судорога, а под коленки словно впились ржавые иглы, обездвиживая и заражая чумным столбняком девичью кровь.

Липкий ужас хлестнул по глазам, разлился в горле, затопил разум. Марина взвизгнула тонко, отчаянно и задергалась в панике, пытаясь сбросить с себя отвратительно осязаемый морок. Она упала со стула, уронила на пол наушники и, продолжая тоненько подвывать, стряхивала с себя волосы, которые вдруг превратились в липкую паутину и резали в кровь ладони.

Перекатываясь по полу, девушка освободила ноги и, всхлипывая и дрожа, бросилась в кухню, чтобы смыть кровь и обработать порезы… Что это? На кухне горит свет, слышны голоса… Кто это? Родители приехали? Марина распахнула дверь… Что за бред? У нее опять галлюцинации? К ней обернулась совершенно незнакомая женщина средних лет и, увидев ее на пороге, с громким воплем выронила из рук пакет с молоком, который доставала из холодильника. Полного холодильника. Набитого под завязку продуктами холодильника… Марина почувствовала острый приступ головокружения и потеряла сознание.

Тихо. Темно. В квартире никого, только мерцает мертвенно-голубым светом монитор компьютера. Марина поднялась с пола. Сколько она пролежала так? Час?.. День?.. Неделю?..

Она подобралась к компьютеру. У-у, сколько новостей! Самое время напомнить о себе.

Новое селфи появилось вовремя — ровно в полночь. Высокое разрешение позволяло рассмотреть во всех подробностях два запекшихся глаза — мутная ярь-медянка зрачков, окруженная белками цвета лососевого мяса. Словно изжеванный носовой хрящ. Серые губы, кривые и сморщенные, как мумифицированные поганки. Между ними виднелось темно-фиолетовое желе, в которое превратился язык. Кожа цвела мохнатыми язвами с крошечными кратерами, красными, как зерна граната.

Снова перехватило дыхание. Марина потянулась к минералке… Сделав несколько глотков, она вдруг, словно очнувшись, уставилась на стакан. Тот был полон. Не прошло и пяти минут, как она осушила его, но чертов стакан был полон. Прозрачная минералка пузырилась в нем прохладной нетронутой свежестью. Марина заставила себя выпить всю воду. Шумные глотки отдавались болью где-то в переносице, а край стакана то и дело стукался о передние зубы. Запрокинув голову, девушка стряхнула на язык последнюю каплю и поставила стакан на стол перед монитором. Стакан был полон.

Марина с силой столкнула его со стола так, что он шваркнулся об стену и вдребезги разбился, вода наконец-то вылилась, разлетевшись в стороны и изобразив на обоях мокрую кляксу, похожую на раскинувшую крылья ворону. Одно из мокрых «перьев» достало до электрической розетки и исчезло внутри, другие стекли до самого плинтуса тонкими темными ручейками.

Так, значит, скоро Хеллоуин? Отлично. Пока эти лузеры будут малевать «мертвую голову» на своих самодовольных рожах, она подарит им зрелище, которое им в страшных снах не снилось!

Так и есть, сегодня ближе к вечеру эти недоумки начали выкладывать свой жалкий косплей Шкуроморда, Мортишии Адамс, Фредди Крюгера, Пеннивайза и самые нелепые вариации на тему Дракулы. Дождавшись полночи, Марина пошла на кухню и взяла нож. Держа смартфон перед лицом, она быстрым и точным движением воткнула лезвие в правый глаз. Послышался влажный чмокающий хруст, и по щеке потекла комковатая студенистая жидкость. Боли не было, как до этого не было голода. Марина улыбнулась, когда вспышка камеры осветила ее лицо, потом вытащила нож. Порванное веко свисало на щеку тонким розовым лепестком. Кровавые сопли тянулись от глазницы к ножу, капали с пальцев, пачкали сенсорные клавиши, пока она размещала новое фото.

Упырь Карпатский: То руки, а то глаз. ОН ЖЕ ЛОПНУЛ! Там же видно — лезвие до самого мозга вошло.

Glupo Prosto: Нет там никакого мозга…

Psycho Delia: И не было.:(

Лимонная Долли: Я пожалуй, отпишусь. У меня нервы не железные.

Маск Фишер: Да я тоже отпишусь. Отстойная группа. Саенара, DarkSide!

Лимонная Долли: Чмоки-чмоки!:)

Dark Side: Админ и сам уже думает прикрыть группу. Некрофилия — не наш профиль, а удалить эту ац-цкую хрень никто не может. Никто.

Dolce Vita: Это ужас! УЖАС! Люди, это кошмар! Посмотрите на нее! Она же… УЛЫБАЕТСЯ!

Марина и сейчас улыбалась, просматривая комментарии одним глазом. Она наконец-то произвела впечатление!

Девушка достала из шкатулки черную шелковую розу, прицепила ее к такой же ленточке и наложила эту гламурную повязку на правый глаз. Точнее, на пустую, сочащуюся буро-розовым соком глазницу. Лента норовила соскользнуть с голого черепа, обтянутого расползающейся кожей, желтой и растрескавшейся, как гнилая дынная корка. Скоро будет новое селфи — черная повязка в виде готичного цветка не оставит равнодушным ни одного фетишиста в DarkSide!

Марина с упоением перечитывала комментарии, количество которых перевалило за сотню. В какой-то момент ей показалось, что в комнате стало светло, за спиной ходят какие-то люди, звучат разговоры, но она настолько была погружена в удовольствие, вызванное бурным обсуждением в паблике, что позволила этим смутным видениям остаться где-то на самом краешке сознания, подобно забытому фильму…

Она застыла, замерла во времени, как пришпиленная булавкой бабочка, и очнулась только от внезапного ощущения сползающей с костей плоти. Она текла, как расплавленный воск, она вся превращалась в дождь из кровавых сгустков. На мониторе отсвечивали какие-то дрожащие вспышки. Марина медленно повернула непослушную, не тверже сыра, шею — по всей комнате плясало оранжевое пламя, метались смазанные полупрозрачные фигуры, издавали приглушенные, как из-под земли, крики.

Чудесно! Селфи на фоне огня — то, что нужно. Марина взглянула в зеркало. Из-под повязки с черной шелковой розой на голую кость скулы вытекал кипящий желто-зеленый гной. В сочетании с алой помадой будет очень даже ничего. Смело, экстравагантно. Новое селфи будет самым эффектным!:)

© Дмитрий Лазарев, 2015

Парнишка зашел в школу после девяти, когда в классах уже начались уроки. Ничем не примечательный — выцветшая фланелевая курточка, чумазые ботинки, перепачканные осенней грязью, большой тяжелый рюкзак на узких плечах. Из-под шапки выбивались жиденькие белесые волосенки. Бабка на вахте покосилась неодобрительно, смолчала. Охранник мазнул равнодушным взглядом и вновь погрузился в свою газету.

Парнишка поднялся, не раздеваясь, на второй этаж, на ходу стаскивая со спины рюкзак, вытащил то, что там лежало, сжал в руке, взвесил, остановился перед дверью в класс. Опустил голову, словно собираясь прочесть молитву, — куда там! Вдохнул, потянул ручку на себя, вошел.

Толстуха стояла возле доски, необъятные телеса были затянуты в безвкусное платье, в жирной руке — указка. Тихий шум переговаривающихся голосов, шаг, удивленные взгляды, еще три шага, и — обрушившаяся сверху тишина. Он поднял руку. Бах!

Мерзкая башка лопнула, как арбуз, тоненько загудело в ушах, с грохотом рухнуло тело, перевернув стул. Разбитые очки с толстыми линзами отлетели в угол. Больно отдало в руку. Он повернулся — к тем, замершим, остолбеневшим, вытаращившим глаза в немых воплях. Рыжий, сука, бах! Вашикова, шлюха, бах! Бах!

Они завопили, падая. Жирный прилип к месту то ли в шоке, то ли слишком туго соображая. Бах! За первой партой подружки-отличницы, две каменные статуи, хорошие… дальше — Пича, гондон. Уже ныкается… бах! В углу Фарид, все еще хочешь десятку? Бах!

Выдохнул.

Смотрю в стеклянную морду монитора. Ух и разверещались, жируют на чужом несчастье. Политики сотрясают воздух, набирая очки, стервятники с камерами и микрофонами гонят волну, беснуется жадная до крови толпа…

Ненавижу.

Свежая запись с места события, прошлый выпуск новостей. Кадр — из здания выносят тела, завернутые в черные мешки. Оператора оттесняют, кто-то хватает камеру руками, на заднем плане мелькают кареты скорой, зеваки у перетянутой лентой ограды силятся рассмотреть место действа под чьи-то рыдания и отдаленный треск полицейских раций. Еще кадр — на экране появляется профессионально соболезнующая физиономия молоденькой репортерши. Пухленькие губки безостановочно шевелятся, связывая между собой хорошо отшлифованные фразы. Ничто не предвещало… был положительным…

В углу экрана — фото подростка с черным прямоугольником поверх глаз.

Василий Печенков его зовут. Слабый, забитый парнишка, который однажды пришел в школу с отцовским пистолетом. Прятать лица преступников в наши дни — глупая, бесполезная фикция, будь то прямоугольник или сетка квадратиков на морде. В социальной сети можно найти любого.

Страничку уже удалили, но в моем браузере она успела закэшиться. А если хорошо поискать, можно что-нибудь накопать и в кэше гугла. Из Интернета вообще сложно удалить что-либо насовсем. Хотя видео допроса Печенкова не сохранилось — материал был забанен на Ютубе всего через час после загрузки. Но комментарии, добавленные до закрытия видео, остались.

Листаю их, глотая горький чай. Вот, то самое место.

«Псих, ненормальный» — всеобщая оценка, и за гулом разгневанных голосов тонет правда. Все дело в видеозаписи. Смотрю в обсуждение, вновь впитывая знакомые уже буквы.

MrFustPpast: Как он сказал, orracus furelles nikta? Что за хрень? Очередной вырвиглаз типа Mereana Mordegard Glesgorv чтоли?

xxxGelekxxx: Не могу найти. Уверен, что так пишется?

MrFustPpast: Да хрен разберешь. Может, orakus pareles. Я сам не нашел

Общее мнение — мерзавец просто оправдывал свои преступления, сваливая вину на «видео из Интернета». Сейчас никто не верит подобным сказкам — после всех этих «файлов смерти» вроде Мериана Мордегарда и прочих крипипаст.

Но — интересно, черт побери.

Щенка травили в школе, можно было не сомневаться, — маленький, затюканный Печенков идеально подходил на роль жертвы — однако чаще всего подобные индивиды терпят унижения и скорее повиснут на проводе от музыкального центра в ванной, чем дадут сдачи. Что-то сподвигло его взорваться кровавым месивом Поступка. Неужели действительно?..

Оракус Фареллес Никта — словно древнее заклинание, призывающее нечистого. Шепчу вслух так и этак, пробуя слова на вкус. Поисковый запрос не выдает ничего, но всякому известно, что дорогу осилит идущий. Гугл подсказывает: возможно, вы имели в виду «Никта»? Нажимаю Enter, и браузер начинает выплевывать на экран информацию.

Никта или Никс — в греческом мифотворчестве одно из древнейших божеств, персонификация ночи, которой противопоставляется богиня дня Гемера. Кроме того…

Имя кажется смутно знакомым, однако поисковики одну за другой выдают страницы, посвященные древнегреческой богине. Явно не то, что нужно, — припоминается, что встречалось оно мне в каком-то несерьезном, праздном контексте…

Вспыхивает мысль, балансирует на грани сознания — что-то связанное со школьным убийцей и орракусом фареллесом, но не видео допроса — его забанили раньше, чем я оказался за компом… где еще появлялась информация о Печенкове? Онлайн-новости, Твиттер, Фейсбук?

Вот оно! Кэшированная копия страницы в моем браузере!

Открываю вкладку, листаю стену. Обвинения, угрозы — от тех, кто успел отметиться до отключения странички, какая-то хрень из браузерной игры и… ну конечно. Ссылка на видео, прямо на стене!

Наклоняюсь, вчитываюсь в текст. «Перешли это видео трем друзьям, иначе умрешь. ВАЖНО — НЕ СМОТРИ ЕГО! Orracus Furelles Nikta, Orracus Furelles Nergal!»

Разумеется, словечки вылетели из головы. Все не  раз сталкивались с подобными «письмами счастья», щедро разбросанными по Сети, — и кто придавал им хоть какое-то значение?

Однако паренек по имени Василий придал. А потом пошел в школу и устроил кровавую баню.

Видео залито на Ютубе. Неудивительно, что никто не мог найти его по ключевым словам — файл называется «terererererererefaaaaaaaar». Количество просмотров заставляет вздрогнуть. Один. И я знаю, кто этот зритель.

Запись длится минуту четырнадцать секунд. Кликаю «воспроизвести», одновременно убавляя звук. Сейчас по закону жанра должен появиться красный или черный экран, ближе к концу с душераздирающим воплем разрождающийся очередным скримером…

Ничего подобного. На экране — запись с камеры видеонаблюдения, установленной на загородном шоссе. Кругом — пустыня, чахлые кактусы борются за выживание с какой-то выцветшей на солнце растительностью, на горизонте темнеют горбатые холмы. Потрескавшаяся лента дороги убегает вдаль, сливаясь со скудным пейзажем; далеко-далеко по ней ползет автомобиль размером с букашку, и солнечный блик на его лобовом стекле сверкает, как звездочка.

Примерно минуту ничего не происходит, однако с каждой секундой напряжение внутри меня нарастает. Что-то ведь должно быть, иначе какой смысл…

Из-за края экрана на дороге появляется человек в твидовом пиджаке и шляпе, словно сошедший с ретрокартинок. Его глаза находят мои, он четко, раздельно произносит: «Orracus! Furelles! Nikta!» — и видео останавливается, сменившись значком реплея.

Циферка напротив слов «количество просмотров» становится двойкой.

Чушь какая-то. Глотаю остывший чай.

Если парню хватило этого, чтобы сбрендить, — он конченый психопат.

Закрываю вкладку, чувствуя некоторое раздражение и… разочарование? Пожалуй. С удивлением понимаю, что мысль о столкновении с необъяснимым была привлекательнее, чем казалось. Видеоубийца… шлак. Замануха для дураков.

Взгляд цепляется за заголовок заметки, вылупившейся вверху новостной ленты. Тянусь курсором, открываю детальную информацию… что ж, это было ожидаемо. Убийца Печенков покончил с собой, проглотив рукав собственной рубашки.

Orracus, Furelles, Nikta. Странная гармония в этих словах, невыразимая законченность, словно именно в них кроется ответ на главный вопрос Вселенной. Лежу, вглядываюсь в темноту. Нужно спать, с утра вставать на работу, черт бы ее драл. Алексеич опять наорет, если опоздаю. Из-за каких-то пяти минут шкуру спустить готов, сука. Все гундит, что уволит, что работник из меня как из дерьма пули — хотя сам в своем кабинетике только штаны просиживает да секретаршу дрючит. Легко тебе рассуждать, падла, когда папа — директор всего концерна…

Сон не  идет. Некстати вспоминается Светка из отдела менеджмента, прокатившая со свиданием на прошлой неделе, — обида еще свежая, бьющая по самолюбию. Это ведь та самая Светка, которая, по слухам, уединялась в копировальной с экспедитором на новогоднем корпоративе, та самая Светка, которую лапает половина офиса при любом удобном случае. Та самая, что отстрочила минет Борису из регионального отделения (о чем тот по большому секрету признался на пьянке двумя днями позже). Если разобраться, зачем я вообще приглашал в кафешку эту шалаву? Ответ, приходящий на ум, еще обиднее — ведь хотелось близости, хоть с кем-то, вот и выбирал сучку на случку с соответствующей репутацией. Осточертело одиночество, холодный дом, вся эта бессмысленная жизнь… Горькие мысли потекли вереницей, как никогда остро всколыхнулось чувство собственной никчемности.

Серые дни тянутся один за другим, похожие, как соседние кадры в кинопленке. Один и тот же офис, работа за жалкие гроши, одни и те же мерзкие рожи кругом, не обремененные печатью интеллекта. И никаких перспектив в будущем…

А было бы здорово мчаться на той букашке-машине из видео по нагретой солнцем дороге к пламенеющему закату на горизонте!

Закрываю глаза, и умопомрачительная картина вспыхивает в голове. Автомобиль (разумеется, это «Кадиллак Эльдорадо» пятьдесят восьмого года выпуска, только с конвейера, с салоном из белой кожи, изящным тонким рулем и открытым верхом) летит по шоссе — плавно, словно паря, и шуршит под колесами горячий асфальт. По бокам несется иссушенная жарой равнина, и нет ни одной живой души на многие километры вокруг. Сам собой включается приемник, и знакомый голос начинает повторять, все громче и громче, раз за разом увеличивая темп:

— Orracus! Furelles! Nikta!

Пух! Видение истаивает, обнажая неприглядную действительность — темные стены съемной комнатушки и потрескавшийся потолок, на который падает свет уличного фонаря. В этом мире не может быть — и никогда не будет никакой беззаботной поездки на роскошном «кадиллаке». Лишь холодные осенние будни, ненавистная работа и осточертевшие рожи вокруг…

Ненавижу!

Тоненькой иголкой впивается в мозг осознание того, что нужно делать. Мысль, сначала призрачная и невесомая, постепенно материализуется, обретая все более отчетливые формы, и белым шумом шипит где-то на самой грани слышимости голос, и струятся, струятся сквозь темноту непонятные слова…

Все они получат свое. И Алексеич — сальный урод, наш директор, и его сучка-секретарша, и хачик Рустем из проходной, мерзкий прыщ, и менеджер Светка, давалка с физиономией невинного агнца…

Прокручиваемая в сознании фантазия становится такой реальной, что кожа покрывается пупырышками от радостного предвкушения. Я вижу, как застывают их тупые рожи, когда они замечают ствол в моих руках. Вороненый ПМ — великий уравнитель russian edition, куда там мистеру Кольту.

Рустем вжимается в стену, мгновенно растеряв хваленую гордость, маленькие черные глазки затравленно перебегают со спускового крючка на черный кругляшок дула. Он что-то лепечет о долгах, которые мне больше не нужно отдавать, но в ушах грохочет другой голос — громогласный, торжествующий рык, повторяющий раз за разом: «Orracus! Furelles! Nikta» — и я с улыбкой нажимаю на спуск.

Хватает одного выстрела, чтобы они осознали всю серьезность положения. Дашка бросается к окну — то ли спрыгнуть, то ли позвать на помощь, но — бах! Медленно кувыркаясь, улетает куда-то в сторону стреляная гильза, и в тот же миг в голове нашей надменной секретутки возникает отвратительная темная лунка с рваными краями, и, когда ноги этой прошмандовки перестают исполнять джигу-дрыгу на скользком полу, я с удовлетворением вижу, что по тысячедолларовому костюму шефа стекают склизкие остатки ее мозгов.

Боже, до чего восхитительное чувство!

Светка падает на колени, рыдая, и начинает молить о пощаде. Позиция «стоя на коленях» — одна из ее любимых для вечернего отсоса очередному соработнику в подсобке, ведь так? Хочешь попробовать кое-что новое, дорогуша? Горячий, вымазанный машинным маслом ствол вонзается в распахнутый рот, от чего ее голова запрокидывается, как у игрушечного болванчика. Она остервенело машет гривой, насколько позволяет упирающееся в гланды дуло, покрасневшие от слез глаза почти вылезают из орбит — и, подумать только, я чувствую возбуждение, нажимая на спуск. Голос в ушах победно ревет, губы оседающего на пол Алексеича шевелятся практически в такт, и пару мгновений я представляю, что он бормочет в унисон голосу: «Оракус! Фареллес! Никта!» — и переступаю тело, направляясь к своему начальнику.

До чего же он жалок! По штанам расползается вонючее пятно, жирная ряха покраснела так, что кажется странным, почему из торчащих ушей не валит пар; из бормочущего что-то бессвязное рта обильно течет слюна… вот такой вот ты и есть по жизни, сраный папенькин сынок!

Я впервые возвышаюсь над ним, сильный и властный, и в эту минуту я почти что Бог.

В магазине остается пять патронов, и, когда они подойдут к концу, лицо моего бывшего босса, уверен, не опознают и близкие родственники. Я наслаждаюсь каждым нажатием на спусковой крючок — а потом практически обезглавленное тело Алексеича падает к моим ногам.

Но перед этим я позволяю ему вылизать мои ботинки.

Мистер в шляпе смотрит на меня из темноты и одобрительно кивает.

Подумать только, как просто, как легко. Один шаг — и нет этих серых будней, осточертевшей суеты, бессмысленного существования… все летит, кувыркаясь, и обращается в ничто, и подкатывает по нагретому шоссе кроваво-красный «Кадиллак Эльдорадо», и мужчина в твидовом пиджаке улыбается и приглашающе распахивает дверцу.

Сегодня я куплю пистолет.

© Алексей Жарков, 2015

Вот и вечер. Облака будто рваная перина, разодранный горящий матрац. Как быстро заходит солнце! Все меняется, слабеет огонь, гаснет небесный пух. Наверняка ты видел много таких закатов, Джонни. Нет, лучше я буду называть тебя Иван, хоть ты и любил называться Джоном, но мне так привычней. Я вот всегда мечтал увидеть мир после собственной смерти. Наверняка ты тоже. Каким он станет… будет ли он вообще? Как изменится жизнь, что новое изобретут… Сейчас я вижу мир после твоей смерти. Расскажу, конечно. Тебе же нравились мои рассказы.

Начну с того, что набрел в Интернете на игру. Конечно, это не  старый добрый Дюк Нюкем, в который мы с тобой рубились, а ты постоянно продувал и лупил в отместку младшего брата. Хоть и понарошку, но больно и обидно. Иван, а ты об этом жалел? Потом, когда читал его записку? Дзынь-дзынь, да нет, жалел конечно, я знаю, страшно представить, мне бы потом тоже чудища мерещились.

Так вот — эта игра, онлайн конечно, скачиваешь клиентскую часть, запускаешь, а дальше она лезет в Интернет, на какие-то свои сервера, в не пойми какие компьютерные кластеры, доверху накачанные выдуманными помещениями, объектами и монстрами. Не сказать что эта игра мне как-то очень понравилась, скорее из любопытства ввязался. От нечего делать, так сказать. Знаешь, работа программиста достаточно однообразна, на девяносто процентов состоит из подгонки кусков бэушного кода, пришивания их на скорую руку к очередному проекту, который возбужденный заказчик считает собственным новаторским прорывом. В глубине исходников все программы одинаковы. Как люди. У всех есть мясо, кости, печень, почки, мозги. Кстати, твои мозги я видел. Интересно, а это стеснительно, когда кто-то видит твои внутренности? Мне почему-то кажется, что да. Выглядят не очень и наверняка плохо пахнут. Твои пахли сырым рубероидом, который покрывал крышу подъездного козырька. Я бы не хотел, чтобы кто-то видел мои легкие, мочевой пузырь или там желудок. Мозги тем более. Это максимально интимно.

Вот и программный код заказчику лучше не показывать. Вонять он, разумеется, не будет, но и выглядит, мягко говоря, не фонтан. У нас один товарищ чудит, снабжает исходники матерными комментариями, а другой — матерится именами переменных. Ты правильно понял — это я. @mother_fucker = true; @juicy_cunt = Array(). Профессиональное баловство. У нас всем правит парадигма «модель-вид-контроллер». Для людей главное не внутренности, а внешность, и заказчик ловится на вид, на интерфейс — скругленные окошки, пусечные кнопочки и аккуратные таблички. Клюет на внешность, как девушка. Пока разберется в модели — дело, как говорится, в шляпе. Точнее, в функции ввода-вывода, к которой стремится каждая мужская модель. Такое у нас, Иван, программирование, прикладное — дальше некуда.

Ребятки, которые делали игру, про которую я начал, тоже прикололись — ее нельзя пройти. Собственно, она так и называется — «Непроходимая игра». Звучит вызывающе во всех смыслах. «Здравствуйте, две „Балтики“ седьмые, нет, из холодильника, спасибо, сдачи не надо, не за что». Вот решил перед сном кино посмотреть, ну и пиво, как без него, иначе весь киношный тупняк как на ладони. Кстати, до чего мерзкая продавщица была нынче в этом «Колобке». Фу. Прощай, Иван, до завтра. Подумаю о тебе утром.

Пш-ш-ш-ш… Это помехи пошли, адьес, амиго.

…

«Доброе утро, Вьетнам». Фильм такой был. У нас не Вьетнам, а Москва, спальный район, за окном многоэтажки. Хех… доброе утро, жилой массив. Небо — грязносерая мокрая тряпка — насосалось, вот-вот польет. Ну и отлично, в дождь за компьютером сидится особенно хорошо. Никаких угрызений совести, никаких сожалений о бесцельно слитом времени. Верно, Иван? Помнится, ты вообще не собирался работать после института. Чем бы зарабатывал? Ах да, у тебя же папа, новый русский как бы. На шее собирался висеть? И не работать.

А мне вот приходится.

Игра меня занимает с начала осени. Три-четыре недели, что ли. Как-то так. Тебе, Иван, она бы тоже понравилась. Независимый, нелинейный мир на базе проекта «эс-си-пи» — легендарный безразмерный каталог всевозможных фантастических штуковин, которые там называют объектами. Их свойства в нашем мире не могут быть объяснены, описанию они тоже поддаются с большим трудом. Несколько примеров: «Чудовищная ваза» — при повышении температуры из нее вырываются всевозможные твари, всегда разные, но неизменно злые и смертоносные; «Сестры» — меняют вокруг себя реальность, планомерно приводя наблюдателей этого интригующего процесса к смерти через сумасшествие; «Захария Каллахан» — гуманоид со свойствами растения. Есть объекты опасные, которые тебя убивают, а есть совсем безобидные, вроде «Поющих пеньков» — три говорящих пня в шапках-ушанках, которые любят распевать песенки. Наверняка еще и выпить не дураки.

Цель игры простая — выбраться из гигантского здания, под завязку набитого этими тварями. По всей видимости, в другое, еще более гигантское и не менее набитое. До сих пор никому этого не удавалось. Выхода нет. То есть сам выход — дверь, она есть, но никак не получается ее открыть, потому что нужен какой-то особенный ключ. Ключей полно, но ни один не подходит. Ты думаешь, чушь? Не торопись, Иван, у этой головоломки должна быть совершенно неожиданная разгадка. Не знаю почему, но я в этом уверен.

Стоит ли говорить, что большинство тварей норовят тебя прикончить в самый неожиданный момент и самым неожиданным способом. Народ за этим и проходит, им нравится такое приключение. Страх до мурашек… игроки с удовольствием дохнут в комнате с невидимой «Тульпой», охотно разлетаются на сочные ошметки в коридоре, где бродит «Бомбоовца», самозабвенно сражаются с непобедимым «Кредитором». Кстати, меня это всегда удивляло, в чем смысл драки бессмертных? Вот объект — «Кредитор» — так же непобедим, как и игрок. Игрок виртуально погибнет и снова придет, а непобедимого «Кредитора» нельзя победить по определению. Ты-дым-тым-тым, тупь, тупь и еще раз тупь. Помнишь, люди клюют на вид, мало кто смотрит на модель, а уж про контроллер я вообще молчу. Сам толком не знаю, что это такое. Может, духовность? Но… сейчас это неважно.

Парадигма просматривается сразу. Объекты «эс-си-пи» в игре — это вид, одежда. Их характеры, поведение и свойства — это модель. А контроллер… а-а-а… вот это интересно, контроллер в игре — вовсе не игра и не игрок, как бы ни мечталось. Это дверь, та самая, над которой моргает полуразбитая надпись «Выход». Именно она создает такую конфигурацию монстров, чтобы никогда не быть открытой. В этом соль.

Опять в холодильнике пусто. Сапоги, куртка, шапка… где эта чертова шапка? А-а… Помнишь, Иван, ты даже зимой ходил без шапки? Дурак, что сказать. Иван-дурак, ха-ха. Помню, мы пошли купаться на реку, а там торчала кривая табличка «КУПАТЬСЯ ЗАПРЕЩЕНО», но ты полез. Хоть и вечер, длинные тени, прохладно, никто не купается. Снял джинсы, майку, шлепанцы, отцовскими часами прижал одежду и под дружное гоготание забрался в воду. А утром покрылся кошмарными волнистыми прыщами по всему лицу, мне даже показалось, что это норы каких-то подкожных червей, и они там будто бы шевелятся или даже ползают. Лично я с тех пор ни ногой в эту речку. Теперь, когда вижу «КУПАТЬСЯ ЗАПРЕЩЕНО» — так сразу эти черви и вспоминаются, подкожные.

Холодно. Зря шапку не нашел. «Здравствуйте, нужно без сдачи?.. а нет, или нет, есть, да, есть-есть, вот, спасибо». Сегодня в «Колобке» на кассе другая, молодая, симпатичная, наверно глупенькая, раз на кассе, да еще в субботу. Хвостик прикольный. «До свидания». Хм… и зубки ровные. Пельмени, конечно, надоели, но что делать, еда. Сварил, залил соусами и вперед. Хе-хе, еда для мужчин с мясом, одна пачка. Сам готовлю, сам стираю, сам гвозди бью — зачем мне жена, да?

Ха-ха-ха, не нужна, тарадарадам-тарам-пампарам, не нужна… мне жена.

Есть игра. А в ней есть дверь. Я как зверь, и по фиг дверь. Ага, симпатичная девушка улыбнулась — сразу стихами заговорил. А вот и дождь. В подъезд быстрей. Дверь в подъезд — не контроллер, она не управляет засевшими по темным закоулкам монстрами. Она не контролирует игроков, она — проходима. Чего не скажешь о той, что в игре.

Пельмени.

Вкусно.

Тарелку потом помою.

…

Как пройти дверь? Гугл. «Непроходимая игра ключ». Искать.

Вот.

Еще.

Ну уж нет, выход не может быть одним из объектов. Это вряд ли. Скорее антитень. Еще бы написали, как она выглядит… Ладно, что еще? Гоу.

Додумались, черти, дверь это ключ. Ага… где мой стакан, грязный, нет, неважно. Интересно, чем воняет в пустом холодильнике, и почему в нем только одна лампочка? П-ш-ш-ш-ш… За твое здоровье, Иван. И за мое. За твое там, за мое — здесь. Дзынь.

Ну, где тут ваша антитень? Подать мне эту сволочь! Форум. Ахой, бойцы, проверим взаимовыручку, кто скажет первый — тому шнапс.

«Кто… видел… антитень?» — Энтер.

Ну?

«Cossac, тебе зачем?»

«Поболтать». — Мало ли зачем, много будешь знать…

«Cossac, последний раз видели в L5.B1.H13. Спугнешь — пиши».

Эль-пять — это пятый этаж, остальное — квадрат. На углу здания, значит. Удобно.

«Спасибо, dark_master17. HANG».

«HANG, Cossac».

Хэнг — это аббревиатура от Have A Nice Game. Типа мы все одно дело делаем, типа со злом боремся, типа команда. Бессмертная и непобедимая. Никогда не победим, да.

Пш-ш-ш-ш….

Пейте пиво пенное — будет морда здоровенная.

…

Фонарик выхватывает контуры, без света их нет — только там, куда достает луч, видны дымчатые очертания. Вот же черт, если смотреть прямо — не видно, только боковым зрением. Вращая глазами, как осьминог. По-осьминожьи, да. Это и есть та самая «Антитень»? А яркость на мониторе подкрутить? Ладно… ну привет, антитень.

На экране ничего не видно, комната тает во тьме, лишь подсвеченная дымка тянется на фонарь. Ворочается, как потревоженная сапогом трясина. Что-то говорит… не разберу… почему так тихо… «чем»… «пахнут»… за стеной что-то бухнуло, вот же черт, стремно… «мозги»… и тишина, лишь скрипучая возня прилипшего к фонарику живого тумана.

«Чем пахнут мозги?» Хороший вопрос, очень даже простой, — мозгами, наверное? Очевидный, простой вопрос, наверняка самый простой ответ не подходит. Черт, снова что-то за стеной, я так мышь разобью, вздрагивая. Холодно. Ладно, давай так, блин, клавиши едва видно: «сырым»… из личного опыта, так сказать… «рубероидом». Что теперь? Волокна колыхнулись и загустели, будто массой налились, проступил узелок, зашелестел… «два»… «слова»… это лицо, что ли, такое… «подкожных»… или губы… «червей»…

«Два слова подкожных червей?» Подкожные черви — это разве не два слова? Или нет, стоп… стоп-стоп-стоп. Кривая табличка! Ответ из того же времени. Из той же, старой жизни, до того как она прервалась… только минуточку, как такое может быть?

«Купаться запрещено». Энтер.

Точно, лицо. Нет. Как это? Глаза, нос, рот, скулы… это невозможно… «как»… «меня»… он шевелится, черт!.. это его лицо… «зовут»… Нет, стоп… может быть… он же просил называть его… не так. Но это не настоящее имя — прозвище, погоняло в игре, которое он выдумал сам.

«Иван». — Энтер.

И что? Темнота? Куда все делось? Эй, мышь, клавиатура, в чем дело? Пробки, что ли? Почему в окне тоже чернота? И тишина. Блин! Черт! Вашу мать! Что за хрень?! В городе, в Москве, на пятом этаже семнадцатиэтажки, вашу мать, чертовы коммунальщики! Как такое может быть? Вот так, на самом интересном месте, козлы! Весь город, похоже, обесточили? Блэкаут?.. нет!.. жесть.

Будь это игра, я бы достал фонарик, там у меня был фонарик, а в жизни нет. Печально. Когда все вокруг становится темным, когда у предметов исчезает вид, мир заселяют модели, истинная сущность вещей: размеры, вес и форма в темноте будто другие. Что-то нельзя сдвинуть, что-то — обойти, а что-то падает и разбивается, укатывается, безнадежно теряется, откровенно исчезает. Мобильник, например, единственная надежда на свет, спрятался слишком основательно. Скотина.

Тихо. Что это? За дверью скрипит. Где бы взять свет? Под мышкой! Точно, она же на батарейках, беспроводная. Кто-то скребется в дверь, как нервы режет, отличное время нашли обокрасть, телефон не работает, менты не приедут, фак! Фак! Фак! Фак!

Дверной прямоугольник переливается огненной рамкой — он еще и с фонариком, подбирает ключ, в глазке мерцает искорка. Посмотрю… ну да, гад с фонарем. Но руки… будто ржавые, что с ними?.. грязно-бурые, как от крови, и ногти… кто это? Острые, желтые… может, я сплю, что за хреновина происходит?

У меня тут топор где-то валялся, прямо на полу, помню точно, валялся рядом с дверью, отец подарил, продал за один рубль. Так лучше, спокойней, сейчас ты схлопочешь. Я могу открыть дверь тихо, она даже не заперта, держится на задвижке и язычке. Ладонь вспотела, черт. Ну держись, вонючий бомж!

…

В красном свете эта куча лохмотьев выглядит зловеще. Еще страшнее — лицо. И это не маска. Что-то случилось. Что-то невозможное.

…

Света по-прежнему нет. Смотри, Иван, какие события разворачиваются в мире, который ты никогда не увидишь. Моя больная фантазия, основательно испорченная компьютерами и выморочной фантастикой, рисует невероятную картину: я попал в эту чертову игру. Это едва ли возможно и скорее всего неправда. У меня в руке компьютерная мышь, мой единственный источник света, и она едва цедит красным, если перед ней помахать рукой. Стараюсь зря не дергать, кто знает, когда в «жилые дома вернется свет».

Помнишь, ты вешал на стену коробки от пройденных игр? Да, были времена, игры в коробках. Сейчас и повесить нечего — прошел, а трофея нет. Пустота. До и после. Эту игру тем более не повесишь, она же вся такая непроходимая. И темная.

Вот странно, обычно хоть в окне есть свет, хоть какой-то, а сейчас вообще ноль, абсолютно черное тело, будто окна бумагой заклеили. Ну и ладно, хоть пиво осталось.

…

Бурый бомж за дверью мне не приснился, но в него верится с трудом. Если честно, не верится вообще: это точно не человек. Красный свет из мышиной попки не способен так исказить лицо. Может быть, это пришельцы? Отключили нам свет и полезли? Но… один раз топором — и все? Что же это за пришелец такой?

Странно.

По зданию ходят глухие, сдавленные звуки. Что-то скрипит, ухает, сипит. Стонет? Страшно. Реально страшно. Но я решил выбираться. Может быть, внизу есть люди, разожгли костер, правда, из окна его не видно. Если это окно.

Шаги! Приближаются! Топор в руках стал скользким — вытереть. Кто-то спускается, я стою у двери, в лестничном пролете третьего этажа, кажется. Спускается. Как же тяжело, когда не видишь. Отсекли у парадигмы вид. И вот модель, спускается, точнее, ее спускает контроллер. Но у нее нет вида. Как же быть?!

Остановилась?

Фак! Мне нельзя шуметь, нельзя шевелится, она совсем рядом, может услышать, тогда прощай, засада. А что, если это другое чудовище, и я не смогу ударить первым? Что тогда? Что сделает оно? А!.. к черту, бред, это же не игра. «Кто здесь, спускайтесь, не бойтесь, я вам ничего не сделаю». Молчит. Мороз по коже, блин, зачем я сказал, зачем вылез, зачем выбрался за дверь? Надо было сидеть и не высовываться.

Но это безумно тяжело, второй день без пельменей.

Идет. Медленней, уже совсем рядом, топор дрожит, бужу красный огонек мышки, поднимаю руку.

Еще три дня назад я бы в это не поверил. Может, это от голода? И голова кружится. Даже не помню, сколько раз спал и сколько дней прошло… ведь света по-прежнему нет. Впрочем, это не  самое страшное.

Под мышкой, в кровавом свете пластмассового брюшка, ворочается лицо антитени — уже менее размытое и прозрачное, но густое и собранное, я вижу черты: это Иван, мой погибший друг.

«Здорово, Банзай». Шевеление губ не дает мышке гаснуть. Да, он называл меня «Банзай», я любил так здороваться, раньше, в той, прошлой жизни.

«Ваня?»

«Ты уже разобрался… понял… или тебе объяснить?»

«Объясни».

Иван сдвигается, клубится, утверждается в своей форме и, раздувая ноздри, шепчет:

«Игру нельзя пройти… игроку… пройти игру нельзя… игра непроходима… — он будто борется с ветром, который хочет разрушить дымку его обличья, цепляется губами за свет, поэтому не может разомкнуть их слишком надолго, — но есть дверь… это ключ… в игре все наоборот… игрок… это дверь… ты — это дверь… потому что… не ты… проходишь игру… а она… проходит тебя».

Он замолчал, сделал паузу, мышка потухла, я машинально поболтал перед ней рукой, она включилась, но я размешал этот вязкий туман, антитень, она перестала быть Иваном, исчезла. Мои губы пересохли. Шаги вверху ускорились. Толчок… затылок цокнул об стену… звезды, круги… больно… похоже, я просто сошел с ума. Доигрался.

…

Мне уже лучше. Голова не кружится, и я не голоден. Мышь странным образом припотела к ладони левой руки и не отлипает. Зато постоянно светит, и гораздо ярче, чем прежде. Не исключено, что я просто привык к темноте. Это третий этаж, мой — пятый, значит, два наверх. Тут опасно. Я должен спрятаться за свою дверь.

Бомж перед ней на месте. Тоже доигрался, лежит. На самом деле я просто открепил его от контроллера, отрубил. Теперь надо окончательно лишить его вида. Моя правая рука топор. Я не отпускаю его ни на секунду. Не могу. Сейчас здесь все будет в крови. Только не моя дверь. Ведь на ней нарисован ключ. От меня.

Настоящая дверь — это я. Моя задача — отключать игроков от контроллера и разделять их тела на составляющие, на вид и модель.

Теперь я «Программист».

© Сергей Леппе, 2015

Я проснулся в какую-то несусветную рань — то ли в семь, то ли в восемь утра. В квартире был легкий разгром, словно вчера в ней веселились сто тысяч носорогов. Не помню уж, что там было, но остался бардак и жуткая тоска.

Я попробовал убраться, но убираться — скучно. Я плюнул, с трудом отыскал штаны и ушел в кабинет — туда носороги вроде бы не добрались.

За окном угрюмые человечки, не поднимая головы, спешили на работу. Когда-то и я так ходил… Какая же тоска!

Я думал поработать — но рабочее настроение еще не проснулось. Думал позвонить кому-нибудь — слишком рано. Это, конечно, забавно, будить людей, но довольно однообразно: «Алло, кто это? Костя? Ты офигел?»

Ску-ко-та.

По телевизору показывали — страшно сказать — одни мультфильмы и кулинарные программы. Кулинарные программы, вы только представьте!

Я взял ноут и проверил почту. Ни одного нормального письма. Только какие-то оповещения, конференции и одно завалящее нигерийское письмо:

Вот где веселье — в Африке! Все время что-нибудь случается. То потоп, то наводнение, то отделение интенсивной терапии… Ну ничего. Хоть немного развлечемся. Я нажал «ответить».

«А, кузен Тайво! — написал я. — Давненько с ним не виделись. Неужели он так плох, что нужно составлять завещание? Волнуюсь за любимого кузена. Сообщите немедленно, как он поживает. С глубоким уважением, дизайнер Константин Архангельский, эсквайр».

Я посидел немного, подождал ответа, но в Нигерии тоже все, похоже, спали.

Скука смертная.

Я взял телефон и набрал первый попавшийся номер:

— Привет, что делаешь?

Это оказалась какая-то бывшая коллега — еще с тех самых пор, когда я томился в душном офисе на Павелецкой. У нее как раз были «проблемы на личном фронте» и несколько накопившихся отгулов. И мы решили кутить.

Все приличные кабаки открывались не раньше двенадцати, но мы нашли какую-то столовую № 51, притащились туда с бутылкой курвуазье и устроили небольшой дебош. Когда нас выперли, мы забурились в кинотеатр на утренний сеанс и долго возмущались, что в буфете еще не наливают.

Словом, вернулся я дня через два. Помятый, с мутным взглядом, я выбрался из метро, привычно отмахнулся от рекламок и, пошатываясь, побрел домой.

Погода стояла омерзительная, моросил гадкий дождь, а машины так и норовили обдать меня грязной водой. Я немного постоял на мосту через Яузу и посмотрел, как по мутной реке расходится мелкая рябь от капель.

На пересечении Дежнева и Сухонской кто-то размазал голубя. Я не шучу, именно размазал. Головы у него не было, весь тротуар — в крови и уж не знаю в чем, что там у голубей внутри? Вот в нем.

И меня стошнило. Вернее, как говорил классик, стошнить-то не стошнило, но сблевать я точно сблевал.

Вдоволь накидавшись фаршей, я вытерся платком и еще раз поглядел на голубя. Кто-то оторвал ему голову — с силой, со злостью. Кошка, может?.. Ну, если у нас в Медведково теперь такие кошки, то пешком я больше не буду ходить. Надо быстро просыхать и за руль.

Я проверил почту — нет ли чего по работе? А то ведь позвонят, разбудят, сволочи… Вроде бы нет, только ответ от нигерийского адвоката:

Вот ушлые типы! Я хотел было удалить всю эту нелепую переписку, но мне стало интересно, пришлют что-нибудь или нет? И если пришлют — то что? Я написал адрес другого корпуса, там почтовые ящики не закрываются: «Шокальского, д. 6, корп. 2, кв. 197». Можно, например, вставать пораньше и проверять. На заре…

«Вставать пораньше? Проверять? Константин, да ты спятил!»

Нет, конечно. Не буду я вставать раньше. Я вообще буду спать неделю, не меньше.

Однако проспать неделю не получилось. Часа через три какая-то гадина разбудила меня и заставила ехать на Остоженку — проверять, правильно ли покрасили стены на объекте. Я с тоской прошел мимо своей машины, красного мини-купера с откидным верхом, и поплюхал на остановку. Я был все еще бесповоротно пьян.

Я даже не сообразил поймать тачку — настолько туго работали мозги от недосыпа (и от бухла, конечно). Влез в автобус, прижался к запотевшему стеклу и вяло наблюдал, как из-под колес летят брызги и распугивают прохожих.

Мы, естественно, встали в пробку. От пробочного тяни-толкая меня опять замутило. Но я сдержался — рядом ехали дети, беременные женщины и, конечно, въедливые бабки.

На мосту через Яузу какой-то пятилетний шкет закричал на весь автобус:

— Мам, смотри — птичка!

И правда. На перилах, на том самом месте, где я недавно смотрел на мутную воду, сидела огромная белая птица. Размером, наверное, с собаку. У птицы был длинный красный клюв, согнутый в крюк. За перила она держалась красными лапами с огромными желтыми когтями. На голове почти не было перьев, а кожа вокруг глаз сморщилась так, что самих глаз видно не было. Птица, казалось, что-то вынюхивает — крутит клювом в разные стороны и втягивает воздух в ноздри.

Вдруг она повернулась к автобусу и уставилась прямо на меня. Я машинально отшатнулся, потерял равновесие и чуть не упал на сердобольную старушку.

— Что ж ты такой пьяный, сынок!

— Извините, — пробормотал я и ушел вглубь салона. Мельком глянул на перила — птицы не видно. Должно быть, улетела. Я с облегчением выдохнул.

Я ехал в метро и думал. Все думал и думал. Эти мертвые голуби, оторванные головы, слепые нюхающие птицы… Все это не к добру.

Я закрыл на минуту глаза и тут же представил на пересечении Сухонской и Дежнева себя, без головы. И весь перекресток залит моей редкой кровью: резус-фактор отрицательный, четвертая группа. Я лежу, такой несчастный, а мимо проходят гигантские голуби и говорят: «Смотрите, человека кто-то размазал».

На объект я приехал довольно взвинченный. Выглядывал в окно, смотрел, нет ли белой птицы. Вынимал телефон, проверял — не звонил ли кто. Пристально изучал лица рабочих.

Что-то происходило, я в этом не сомневался. И происходило что-то плохое.

* * *

Домой я вернулся на такси. Быстро заскочил в подъезд, поднялся на этаж, закрыл дверь на все замки. Черт, у меня руки трясутся. С бодуна? Не уверен.

На улице затормозила машина. За мной. Я подскочил, задернул шторы. Проверил, закрыта ли дверь.

И тут до меня дошло. Я понял, что со мной происходит. Со мной происходит «острый алкогольный параноид» — вот что. Мания преследования, возникающая на фоне запоя или похмелья, — так в энциклопедии написано. К черту.

К черту все это. Я сделал сладкий чай, принял душ и лег спать.

Я почти заснул, когда услышал какое-то царапанье. Сверху, из-за потолка. Кто-то скребется. Пытается ко мне пролезть. Царапает перегородку.

Острый алкогольный параноид скребется, он.

Я заткнул уши ватой, вырубил телефоны и отключился.

* * *

Проснулся я совсем другим человеком. Бодрым, свежим и, что самое главное, никакого параноида. Посмотрел в ежедневник — важных дел по работе у меня не было. Разве что сгонять на Сухаревскую, проверить объект, раз уж я полон сил и свеж.

Ключи от машины я брать не стал — нечего поддаваться, нет параноида, нет огромных кошек и белых слепых птиц. Все это фуфло. И, чтобы всем это доказать, я смело пошел к метро пешком, даже зонтик не взял.

Около второго корпуса стояла скорая, полиция и кучка зевак. Я тоже подошел — я, знаете ли, очень любопытный. Пристроился в сторонке, слушаю.

— Это Васька, — сказала одна бабулька.

— Да ладно? — удивилась вторая. — Я же только вчера с ним на лифте ехала…

— Точно тебе говорю, Васька из сто девяносто седьмой. Кровищи там было — жуть. Михална говорила, что у нее даже с люстры капала.

— Неужели с люстры?

— Точно тебе говорю. Она и вызвала. Сидела, говорит, смотрела Малахова, а тут чувствует — что-то на затылок капнуло…

— Дела…

Я спросил:

— По пьяни пырнули, поди?

— Уж не  знаю, по пьяни или нет, но дверь у него в щепки изрубили, я сама видела.

— Да ладно?

— В щепки. Топором или еще чем.

— Вот же, наркоманы! — сказала вторая бабулька и плюнула на асфальт. А первая повернулась ко мне и оценивающе посмотрела — не из этих ли я, не из наркоманов?

Я решил, что мне пора, и незаметно растворился в толпе.

* * *

Все-таки странные вещи происходят у нас в Медведково, думал я по пути к метро. И дело вовсе не в моем «параноиде». Объективно — странные. Голубь, птица, этот Васька из сто девяносто седьмой… Знакомое, кстати, число! Сто девяносто седьмая, второй корпус…

Ха.

Я же именно этот адрес написал нигерийскому адвокату — дом 6, корпус 2, квартира 197. Вот же блин!

Я пошел скорее, не слишком разбирая дорогу и не глядя по сторонам. Я все взвешивал — каков шанс, что эти два события не связаны? Какова, так сказать, вероятность?

У метро меня окликнули:

— Конастантина!

Я повернулся. Какой-то чернокожий парень с рекламками бежал ко мне, размахивал руками и кричал: «Конастантина!»

Этого еще не хватало. Я отскочил в сторону, а потом так припустил по лестнице вниз, как никогда не бегал.

* * *

Вроде бы оторвался. По крайней мере он не зашел ни в мой, ни в соседний вагон. Я сел и постарался отдышаться.

Так. Негр с рекламками назвал меня по имени. Это плохо. Но хуже, гораздо хуже то, что по адресу, который я написал нигерийским спамерам, убили человека.

Белая птица, опять же. Хотя она могла и привидеться. Все-таки два дня кутил… Но голубь-то! Голубя-то размазали!

Все это очень и очень скверно. И есть только один человек, который может мне помочь, — Чак Норрис. Шучу. Был у меня одноклассник, Соколов, — вот он может. Я с ним, правда, не слишком-то общался последние лет десять — ну а кому охота с действующим эфэсбэшником водку пить?

В общем, я вышел из вагона на «Проспекте Мира», потолкался на переходе — мало ли, вдруг негр все еще идет за мной. Потом доехал до Трех вокзалов — там всегда много народу, можно легко затеряться. Оттуда я и набрал Соколову.

— Здравствуй, Архангельский, — сказал голос в трубке.

— Андрюха, привет.

— Какие у тебя проблемы, Архангельский?

Я немного смутился:

— Откуда ты знаешь?..

— Да вы мне просто так не звоните — никто из одиннадцатого «А». Ни на день рождения, ни на Новый год, — усмехнулся Соколов.

— Ну… Извини.

— Закрыли тему. Так что у тебя?

— Ну как бы тебе сказать… Может, лучше встретимся? По телефону как-то не очень…

— Хорошо. Ты сейчас на «Комсомольской»?

— Откуда ты?.. — сказал я и подумал: «Ну что за нелепые эфэсбэшные понты — ну знает он, где я нахожусь, ну молодец».

— В общем, доезжай до Чистых, потом иди на бульвар. Не на тот, где Грибоедов, а в другую сторону, на Сретенский. И садись на пятую скамейку слева.

— А если там будет занято?

— Архангельский. Там — будет свободно.

* * *

— Андрюха, мне ствол нужен.

— Ты совсем страх потерял, что ли? Ты, вообще, в курсе, к кому обращаешься?

— Да мне особо не к кому…

— Ну ты дурак, Архангельский!.. Зачем тебе ствол?

Я рассказал про письма и про 197 квартиру. Даже про голубя и слепую птицу припомнил — на всякий случай.

— Так, — сказал Соколов, — интересные дела. Давай так. Мы посмотрим, что там у тебя за нигерийцы. А ты пока домой не заходи. И почту не проверяй. И ноутбук свой не трогай.

— И надолго это?

— Скажем… Скажем, неделю.

— Да ты офигел!? Мне ж работать надо! И куда я денусь на неделю?

Соколов вздохнул, полез во внутренний карман пиджака и протянул ключ:

— Есть квартирка в Бутово. Пока свободна. Только не засри.

— Конспиративная?

— Да я тебя умоляю. Квартира моя, жильцы позавчера съехали.

* * *

Боже мой, какая же тоска в этом Южном Бутово!.. Унылая квартира в унылом П-44. Унылый бульвар унылого Дмитрия Донского. Даже в Интернет не выйдешь — Соколов запретил. Даже виски нормального не выпьешь — просто потому, что нет. В Медведково осталось. Старым знакомым не позвонишь — Соколов отобрал телефон «для исследования».

Нет, я так не могу. Я так сдохну. Я взял куртку и уехал к черту из этого Южного Бутово — в какой-то клуб в центре. Взял там приличного вискаря, орешков и, наконец, расслабился.

Вскоре на стул рядом со мной села брюнетка в узких джинсах и белой футболке. Вообще, женщины ко мне так и липнут, и эта — не исключение.

Я предложил ей выпить.

— А что у тебя есть? — томно сказала она.

— Здесь — старина Джонни, а у меня дома — бутылка черного Боумора или платиновая Эль-Тероса — на выбор.

— В таком случае начнем с Джонни.

Она взяла у меня из руки бокал, отпила, повернулась к бармену и подняла вверх два пальца.

— Мне тоже двойной! — кивнул я.

* * *

Старина Джонни Уокер нас не подвел — вскоре мы уже загружались в такси, совершая при этом весьма неприличные действия. Что уж там говорить, ради неприличных действий я и смылся из Южного, чтоб ему пусто было, Бутово!

— Куда едем? — не поворачиваясь, спросил водитель.

Вот! Куда едем-то? В Бутово, где унылое все и пустая квартирка в П-44, или… Черт, она ведь ждет от меня элитного бухла, по лицу вижу — ждет. А Соколов запретил в Медведково ездить. Но сам при этом в своей хваленой квартирке даже одеколона не оставил. А, ну его в баню, чекиста проклятого.

— Проезд Шокальского! — крикнул я и полез к брюнетке под футболку.

* * *

В замочную скважину я попал раза с пятого — брюнетка к тому времени висела на мне, обхватив руками и ногами. Она совершенно аморально облизывала мое ухо и наманикюренными ногтями рвала мне куртку на спине.

Наконец дверь щелкнула и открылась. Мы зашли. Я попытался на ощупь найти полочку для ключей, брюнетка елозила по мне и постанывала.

Ключи скользнули мимо и упали. Громкий «бдзынь!» разнесся по всей квартире и словно бы вывел меня из транса.

Я почувствовал странный, чужой запах — моя квартира пахнет не так.

— Не включай свет, — сказал я и поставил брюнетку на пол, — подожди меня в ванной.

— А ты фантазер! — сказала она и провела ногтем по моей щеке. — Ладно, неси уже свой черный Боумор. Я пока подготовлюсь.

* * *

Я взял длинный железный рожок для обуви и вооружился им, как мачете. В квартире — в моей квартире! — что-то происходило, пока меня не было. И вряд ли что-то хорошее.

Я прокрался в гостиную — окно открыто настежь, а ветер колышет занавески. С улицы проникает свет фонарей и холодный воздух. В центре, на моем постаменте для чайной церемонии (на котором обычно пили вовсе не чай), лежит кучка какого-то мусора. Горелые листья, перья. Я осторожно понюхал кучку — да, запах идет именно от нее.

За стенкой раздался резкий шум — я даже подпрыгнул. Спокойно. Это брюнетка включила воду. Все в порядке.

Сжав покрепче ложку для обуви, я прошел на кухню. Скорее всего, подумал я, один молодой симпатичный мужчина забыл закрыть окно, когда уходил из дома в прошлый раз. Был сильный ветер, вот и нанесло в квартиру всякой ерунды. Я захлопнул форточку и сгреб мусор со стола.

Сейчас возьму вискарь, пойду в джакузи, там меня ждет брюнетка — кстати, надо спросить, как ее зовут.

На полу кухни лежал труп.

* * *

Это тот черный раздатчик рекламы. Я узнал его. В той же толстовке, даже те же листовки из кармана торчат. Кто-то прорубил дыру в его грудной клетке и вынул то, что было внутри. Я не силен в анатомии, но мне кажется, что вынули сердце. Весь кухонный пол залит коричневой кровью.

Я слегка пошатнулся и ухватился за стену.

«Дверь у него в щепки изрубили, я сама видела».

Надо бежать.

В несколько прыжков я добрался до ванной.

— Быстро одевайся, уходим.

— А где же виски, малыш?

Я протянул руку и выключил воду.

— Быстро одевайся, дура.

Видимо, мой голос звучал убедительно, потому что брюнетка выскочила из джакузи и начала натягивать джинсы. Штаны никак не налезали на мокрое тело.

В этот момент во входную дверь что-то ударило.

БАМ!

«Дверь у него в щепки изрубили».

— Бежим в кабинет, там балкон с пожарной лестницей, — сказал я.

Кабинет заперт.

БАМ!

Я его регулярно запираю — все-таки домой ко мне заходят малознакомые люди. Я ударил по карману — ключей нет. Они на полке у входа. Я назад. Полка у входа — ключей нет. Они упали, я помню. Я наклонился.

Что-то зашелестело, и через секунду на внешний подоконник в гостиной опустилась огромная белая птица с красным клювом. Хорошо, что я закрыл окно, — птица стукнула в стеклопакет, стеклопакет выдержал.

Я подобрал ключи.

И тут птица громко крикнула:

«Кхаа!»

Страшный, неприятный крик. Я невольно зажал уши ладонями. Брюнетка испуганно завизжала.

На кухне что-то зашевелилось.

Я добежал до кабинета и всунул ключ в замочную скважину.

С кухни вышел мертвый негр с дырой в груди и прохрипел:

— Ты думал, Кехинде, от меня можно спрятаться?

Я повернул ключ. Замок щелкнул.

— Я съела окан твоего любимого Тайво, но этого мало, Кехинде, — мертвый негр поднял правую руку.

Брюнетка опять завизжала и, похоже, собралась упасть в обморок.

Я открыл дверь и втащил брюнетку в кабинет.

Негр впустил белую птицу и повалился на ламинат, как марионетка, у которой обрезали нитки.

Я захлопнул кабинет и, навалившись всем телом, попытался подвинуть книжный шкаф. Шкаф был очень тяжелый и сдвинулся всего на полсантиметра.

«Кхаа!»

— Ну-ка, помоги! — повернулся я к брюнетке, но она упала на спину и забилась в конвульсиях.

«Этого еще не хватало», — подумал я, опустился около нее на колени и тряхнул за голые плечи:

— Эй!

Брюнетка открыла глаза и посмотрела на меня каким-то чужим взглядом. Взглядом злобного дикаря.

— Никакая дверь не спасет тебя, Кехинде! — сказала она.

В этот момент в дверь что-то ударило и прошло насквозь. Что-то красное.

Я бросил брюнетку и побежал на балкон.

Я уже открыл пожарный люк, когда дверь с треском разлетелась, и в кабинет зашла невысокая чернокожая старуха с белыми волосами. Она повела по воздуху носом, словно принюхиваясь. Это ведьма! Ведьма-оборотень! По пожарной лестнице я слетел на восьмой этаж, а вдогонку мне раздался крик:

— Кхаа!

* * *

Я спускался этаж за этажом, а белая птица кружилась вокруг. Она не видела меня, но чуяла. Она пыталась проникнуть внутрь, но почему-то не разбивала стекла. Может, ей не нравился их запах?.. Трудно сказать.

Я мысленно благодарил соседей, что они так дружно застеклили лоджии. Несколько раз — на седьмом и четвертом — птица садилась на подоконники и прицеливалась, но стекла, наверное, были ей не по зубам. Вернее, не по клюву.

И вот второй этаж. Балконная дверь закрыта, за бортом медленно парит ведьма, а я открываю люк и вижу полоску асфальта, а до нее — три метра свободного падения. Или даже больше.

Я оглядываюсь — ни веревки, ни лестницы — ничего нет на этой проклятой лоджии. Только ящик с подгнившими яблоками. Я стучу в квартиру, но там темно, никакого шевеления.

Пока я тормозил, белая птица пристроилась на какой-то выступ и провела когтем по стеклу. Раздался страшный скрежет.

Я подумал — а не подняться ли обратно, может быть, удастся зайти хоть в какую-нибудь квартиру? Но птица уже прорезала себе путь. На лестнице, да еще и вверх, она меня догонит за мгновение.

Зажмурившись, я прыгнул.

* * *

Я очнулся в больнице. Ноги в гипсе, голова гудит. Стены — цвета термоядерной бирюзы, потолок, конечно же, белый. Койки расставлены кое-как, без малейшего намека на смысл. На койках — желтоватое белье, торчат полосатые матрасы. Дизайнеру этого интерьера нужно руки поперебить.

— Так, мы уже проснулись? — Откуда-то из-за головы подошел доктор и посмотрел на меня с укоризной: — Что ж вы совсем себя не бережете, молодой человек? У вас в крови столько промилле, что я даже не до конца уверен, что вы живы. Нехорошо.

Доктор погрозил мне пальцем.

— Ножки мы ваши подлечили, — сказал он, — скоро будете опять бегать, как прежде. Тем не  менее было бы весьма любопытно услышать, что же с вами произошло. Вашу, так сказать, версию событий.

— Мне тоже весьма любопытно, — откуда-то вышел Соколов с красным блокнотом и ручкой, — тем более что в твоей квартире, Архангельский, нашли два трупа. И ладно бы только девица, но иностранный студент — это, знаешь ли, попахивает международным скандалом!

Я рассказал все как было — про клуб, про такси, про мертвого африканца, про ведьму… В общем, все.

— Замечательная история, — сказал доктор, — все как я и предполагал. Алкогольный психоз, отягченный галлюцинациями и параноидом. Нужно лечить.

Соколов вздохнул:

— Вы правы, Илья Ильич. А я ведь вам не поверил сначала…

— Со всеми бывает, Андрей Андреевич, не волнуйтесь. И ведь, что самое интересное — в его бреде четко прослеживается система. Вы знали, что африканское племя йоруба придает особое значение близнецам? Так вот, эти Тайво и Кехинде — традиционные имена для йорубских близнецов. Считается, что у них одна душа на двоих. Один, как они это называют, окан.

— Хм, — Соколов пометил что-то в книжечке и кивнул в мою сторону, — а он откуда все это знал?

— Прочитал где-нибудь, мало ли. Или фильм документальный… И вы только посмотрите, как это повлияло на его алкогольный бред! Ведьма-оборотень, вы подумайте…

Доктор покачал головой и ушел, приговаривая: «Вы только подумайте — ведьма-оборотень».

Соколов глянул на меня, убрал блокнот во внутренний карман и тоже направился к выходу:

— Ну и натворил ты делов, Архангельский… Лечись уж теперь. Я тебя, как мог, отмазал.

* * *

И я лечился. Я ел их гадкую еду. Глотал их мерзкие таблетки. Ходил на их групповую терапию. Выслушивал каждый день «что ж вы совсем себя не бережете, молодой человек».

В конце концов я и сам осознал, что вся эта дребедень с африканским уду-вуду мне привиделась. Что нельзя столько пить. Что есть и другие способы бороться со скукой — я, правда, не понял, какие. В больнице их точно не было.

Меня направили на комиссию, где я рассказал правильную версию событий — про виски, про ревность, про галлюцинации, про параноид. Про кухонный нож, который я куда-то задевал. И меня выпустили. Поставили на учет сразу в двух диспансерах (наркологическом и психоневрологическом) и выпустили.

* * *

Я сорвал пломбу с двери и вошел в квартиру. Бардак — страшный. Дверь в кабинет изрублена, кухня и коридор залиты сухой кровью, кругом валяется моя одежда — видимо, был обыск.

Все бухло с кухни пропало, вместо него на полке лежала записка: «Конфисковал для твоего же блага. Соколов».

Я включил ноутбук и проверил почту. Сотни писем, срыв сроков, штрафы по проектам… Письмо из Бенина:

«С сожалением сообщаем, что Ваш родственник Тайво Архангельский умер. Жаль, что вы не воспользовались билетами и приглашением, которое мы Вам высылали. Все наследство г-на Тайво пришлось направить в Фонд помощи западноафриканским племенам (ФПЗАП). Если Вы намерены взыскать наследство через суд, обращайтесь ко мне по адресу: дом 10, бульвар Токпота, Порто-Ново, Бенин.

С уважением, адвокат Нбенге Ури, эсквайр»

На кухне я нашел пачку сигарет — была у меня припасена для гостей. Сам я не курил — до больницы. Там-то кто угодно закурит. Во-первых, от скуки, во-вторых, от запаха, а в-третьих… Хотя не буду я вам о больнице, неинтересно это.

Я мысленно поблагодарил Соколова за то, что он не конфисковал и сигареты — он мог. Достал одну, взял зажигалку и вышел на балкон.

На балконе стояла белая птица с длинным красным клювом. Невидящим взглядом она посмотрела на меня и крикнула:

«Кхаа!»

© Дмитрий Мордас, 2015

Вечер не клеился. Рома молчал, сгорбившись за компьютером, и почти не обращал на Антона внимания, а тому не оставалось другого, кроме как пялиться на корешки книг или на улицу, где который уже день лил дождь.

«И зачем я вообще пришел? — думал Антон. — Соня-то вовсе отказалась идти, сказала, что Рома теперь какой-то странный, и взгляд у него злой, и что она вообще его боится».

— А Соня почему не пришла? — словно прочитав его мысли, бросил через плечо Рома.

— Говорит, дела какие-то.

Крутанувшись на стуле, Рома окинул Антона рассеянным взглядом.

— И в прошлый раз ее не было… — пробормотал он, а потом вдруг выпалил, подавшись вперед: — Почему ты отворачиваешься?

— Чего? — переспросил Антон. Он только сейчас заметил, что запястье у Ромы исцарапано в кровь.

— Ты все время прячешь лицо, — сказал тот и почесал руку. — Не могу понять, зачем.

— Ты о чем, вообще?

Ромин взгляд несколько прояснился, и он покачал головой:

— Да так. Ни о чем. Забудь. Это не  только ты. Все теперь такие.

Он отвернулся, и опять стало тихо. Было слышно, как за окном стучит в подоконник ветка березы, точно робкий, но настойчивый гость, которому непременно нужно войти.

— А ты веришь в привидения? — спросил неожиданно Рома. В комнате, слабо освещенной только монитором компьютера, под шум дождя за окном, этот вопрос заставил Антона вздрогнуть. — Нет, даже не в призраков… в странное… в сверхъестественное.

— Не знаю, — ответил Антон. — Может, что-то такое и есть, только сам я не видел. Хотя, может, видел, но не понял, что это сверхъестественное.

— Понял бы, если бы видел.

Казалось, на этом разговор и кончится, но Рома, помолчав немного, продолжил:

— Тебе не встречались смертельные файлы? Ну из тех, что посмотришь и умрешь?

Антон рассмеялся. Напряжение немного спало.

«Сейчас он предложит мне посмотреть какую-нибудь чушь и, может быть, попытается напугать: закричит или еще что-нибудь еще такое выкинет. Это как раз в его духе».

— Как же! Смертельные видео с двумя миллионами просмотров на Ютуб. Проклятые фото, которое школьники ставят себе на аватарки. Блин, кажется, слышал даже о смертельной странице ВКонтакте. Серьезно. Правда, потом оказывается, что видео, дескать, было неполным, фотография немного не та, вот если ты найдешь полную версию или «ту» фотографию, вот тогда точно помрешь.

— Все так. — Рома встал, подошел к стене и принялся ковырять пальцем обои. — Мне одно такое попалось. Говорят, нужно посмотреть его три раза… но это, наверное, чепуха. Просто… я не хочу его смотреть… а оно…

Он снова с силой почесал руку и обернулся.

— Ты ничего не слышишь?

— Нет.

«Ему бы к доктору», — подумал Антон, глядя на черные круги под глазами друга.

— Оно другое, понимаешь? Человек на нем теперь… он… он скребет. — Рома почесал руку, и по ней потекла тоненькая струйка крови.

Тут в комнату вошла его мама с двумя чашками чая, Рома замолчал и, только дождавшись, когда шаги ее стихнут в коридоре, прошептал:

— Его нужно посмотреть три раза, понимаешь? Чтобы умереть. А я больше не хочу. Ты посмотришь.

Это было скорее утверждением, чем просьбой.

Антон отхлебнул из кружки и стал раздумывать, как бы поскорее убраться домой. Права была Соня.

— Смерти моей хочешь? — спросил он, надеясь шуткой хоть немного разрядить обстановку.

Рома не улыбнулся:

— Посмотри и скажи, что ты видел.

Антон глубоко вздохнул:

— Ну ладно, давай свое кино.

Рома опять отвернулся к стене:

— Там. На рабочем столе. Называется «Прикосновение».

— О, кажется, фильм такой был…

— Открой его!

Антон расположился в кресле, отыскал на экране черный квадратик. «Прикосновение.3gp».

«Не могли в формате получше записать!» — успел подумать он, прежде чем ролик начался.

Видео раскрылось, распахнулось змеиной пастью. Черно-белое, зернистое. В кадре появился угол комнаты. Обои в цветочек. И человек. Он стоял в углу спиной к камере и раскачивался из стороны в сторону. Это был настоящий урод, щуплое тело казалось сложенным из веточек, а голова была огромной, вдвое больше обычной, почти квадратной. Человека трясло. Он размахивал руками, и по тому, как дрожат его голова и плечи, было видно, что он кричит.

Тошнота подкатила к горлу. Беззвучный крик человека впивался в уши, и Антон заорал бы вместе с ним, но видео кончилось, внезапно сменившись чернотой. В темноте ощущалось движение, точно экран был просто бархатной черной завесой, из-за которой кто-то слепо нашаривал выход.

— Выключи! — крикнул Рома, и Антон с радостью подчинился.

Он встал, чувствуя, как постепенно расходится по телу дрожь. В воздухе поплыл едва уловимый запах кислого пота и каких-то смутно знакомых лекарств.

— Что ты видел? — набросился на него Рома.

— Человека, — ответил Антон. — Он вроде кричал.

— А еще?

— Комнату. Обои.

— Ты видел его лицо?

— Да что это вообще такое было?! Я чуть в штаны не наложил! Какой придурок такое снимает?

Антон отошел к двери и старался теперь держаться подальше от монитора.

— Лицо его видел?!

— Нет, только спину.

— Он двигался?

— Ну он раскачивался. Кажется, руками шевелил.

— Он скреб? Стену скреб?

— Да нет… вроде… Просто трясся.

— Понятно. — Рома впервые за вечер улыбнулся. Это была страшная улыбка, но Антон смотрел теперь не на него — он глядел на обои. Такие же точно, как на видео. По ним тянулись глубокие царапины.

На этом разговор закончился. Антон распрощался с Ромой, утратившим к гостю всякий интерес. Лишь напоследок тот опять пробормотал что-то про тех, кто прячет лица.

По дороге домой и после, за ужином, Антон все не мог отделаться от воспоминаний об этом видео. О том, что в движениях человека и в его фигуре было нечто противоестественное, тошнотворное. В минуты тишины ему казалось, будто он все еще слышит — не слухом, а скорее каким-то внутренним чувством — беззвучный крик.

Он решил позвонить Соне в надежде, что разговор с ней поможет избавиться от наваждения. Были времена, когда они могли говорить по телефону часами, и общение на расстоянии выходило у них даже лучше, чем вживую. Но Соня не взяла трубку.

«Спит, наверное», — сказал он себе.

Слишком уж часто она спала в последнее время. И эти эсэмэски, неизвестно от кого, которые она не показывала. А цветы, которые он видел у нее на кухне? «Подружка подарила». Как же. Подружка.

Он отшвырнул телефон и улегся на диван. Его распирало от злости, и хотелось прямо сейчас поехать к ней и спросить напрямик. Потом он опять подумал о цветах, затем — об обоях в цветочек, и мысли плавно вернулись к тому видео. Отвратительный, лысый, похожий на перезрелый кабачок затылок.

Он сел за стол, открыл ноутбук, ввел в Гугле: «Прикосновение.3gp» и разочарованно уставился на экран.

Фильм «Прикосновение». Клип какой-то поп-группы. Снова фильм. Клип. Песня.

Он пролистал несколько страниц результатов поиска, но не было того, что ему было нужно. Он хотел уже дописать в поисковике: «Смертельное видео», но перед этим щелкнул зачем-то на девятую страницу поиска и сразу уперся взглядом в странную ссылку.

«Прикосновение резиновые обои прикосновение смертельно 3gp располагают богатым керамогранит прикосновение василькового» — гласил текст под с ней.

Просто каша из обрывков чьих-то запросов. Такие страницы генерируются автоматически.

Но:

«Прикосновение смертельно.3gp».

Поразмыслив секунду-другую, Антон перешел по ссылке. Страница не открылась, вместо этого началось скачивание файла с длинным нечитаемым именем, после чего браузер закрылся, оставив на рабочем столе, прямо по центру, файл. «Прикосновение.3gp. Посмотришь три раза — умрешь».

— Вот как! — сказал Антон вслух. Он долго смотрел на значок, который под пристальным взглядом, казалось, немного подрагивал. Вернулась тошнота, и по всему телу побежал озноб.

Антон больше не хотел смотреть этот ролик. Он выделил файл и собрался было удалить его от греха подальше, но видео открылось. Как и в прошлый раз, распахнулось, захватив сразу весь экран. Антон судорожно попытался закрыть его, но фигура уже начала трясти своей огромной, как ведро, головой.

Уши резанул беззвучный крик, заставивший подумать об ультразвуке, о летучих мышах. Человек вскинул руку, всю исцарапанную до крови, до костей, и мертво, как марионетка или насекомое, отрывистыми движениями принялся скрести обои.

«Он скребет».

И хуже того. Человек стал поворачиваться. Антон отшатнулся и упал со стула. Секунду он лежал, ожидая, что сейчас над ним появится голова этого чудовища, выползшего из экрана, но ничего не происходило.

Антон вскочил и с силой захлопнул экран ноутбука, где уже закончилось видео, и теперь клубилась темнота.

«Два!» — подумал он. И почесал запястье.

Ночью у него поднялась температура, он долго ворочался без сна, кутаясь в одеяло. Ему все казалось, что кто-то топчется в углу и все скребет и скребет стену.

Утром он узнал, что Рома умер.

Ромина мама позвонила маме Антона, и он, только проснувшись, с температурой, не до конца понимая, что же случилось, отрешенно наблюдал, как мама носится по квартире, как хватает и бросает какие-то вещи и что-то от него требует. В памяти отпечатался лишь самый конец разговора, когда она склонилась над ним, сидящим в кровати:

— А ты что? Так и будешь дома сидеть?

— Чем я ему помогу? — Рука чесалась, голова болела, и все плыло перед глазами. Он знал, что Рома умер, что случилось страшное. Но это все было неважно, точно произошло с каким-то далеким и к тому же неприятным человеком. — Мне нужно поспать.

Он снова забрался под одеяло и выглянул только после того, как за мамой хлопнула входная дверь. Он лежал, бездумно разглядывая длинные царапины на обоях, и слушал, как гудит, несмотря на закрытую крышку, ноутбук, похожий на притаившегося зверя.

После полудня позвонила мама.

— Тебя в полицию вызывают, — сухо сказала она.

«Нет-нет. Это ведь не я, — подумал Антон. — Я-то тут совсем ни при чем».

Он записал, куда и в какой кабинет ему нужно подойти, кое-как собрался и вышел на улицу.

Дождь сменился мелким, похожим на соль колючим снегом, которым ветер злобно швырял в прохожих. Люди прятались, кто как мог, поднимали воротники, наматывали на лица шарфы либо просто отворачивались.

«Почему ты отворачиваешься?» — вспомнились слова Ромы. Лишь сейчас он впервые осознал, что Рома умер. Что прямо сейчас, в этот самый миг, он лежит где-то неподвижный, холодный и злой. И этот ледяной ветер, хмурый день и блеклые, безликие прохожие казались странным образом созвучны и соучастны его смерти.

В отделе полиции было пусто, дежурный на входе проверил паспорт и вернул его, даже не подняв головы, чтобы сличить фотографию. В отделении было тихо и немного напоминало поликлинику после обеда. Антон легко отыскал нужную дверь. Дознаватель, маленький и юркий, все метался по кабинету, и сосредоточиться на нем никак не удавалось. То он листал бумаги, ронял их, поднимал, то носился по кабинету, распахивал дверцы шкафов, а то вдруг, что-то ворча, лез под стол, пока Антон давал письменные показания. Все прошло на удивление быстро, и вскоре Антон с облегчением вышел в коридор. Как-никак его ни в чем не обвиняли.

На лавочке возле кабинета он увидел Соню. На ее бледном лице выделялись заплаканные глаза и темные, сухие губы. Заметив Антона, она отвела взгляд, и, не успел он сказать ей хоть слово, из кабинета послышалось:

— Маркова! Маркова здесь?

Соня встала и прошла мимо, едва коснувшись его рукавом пальто.

Антон, в растерянности проводив ее взглядом, присел на лавочку и стал ждать. Полицейские водили мимо каких-то людей в спортивных штанах, пробегали, цокая каблуками, девушки в коротких форменных юбках. Один раз важно прошел никем не сопровождаемый бомж с огромным животом. Антон поежился, единственным его желанием теперь было уснуть.

Сони не было очень долго, может быть час. Наконец она показалась, но не обратила на Антона внимания, а сразу двинулась к выходу, вытирая платком слезы.

— Подожди!

Антон пошел следом. Они вместе вышли на улицу, где ветер стал еще сильнее, и клубился снег, так что было непонятно, сверху он сыпет или поднимается снизу. Антон все шел за ней, не решаясь приблизиться. Со спины Соня казалась совсем незнакомой, чужой, но Антон продолжал свою странную погоню, только потому что знал: если он сейчас сдастся, этим все и кончится.

Уже возле своего дома Соня остановись. Лишь теперь Антон сумел обнять ее, холодную, с безвольно опущенными руками. На ее щеках блеснули слезы.

— Не надо плакать, милая.

— Это я виновата, — сказала она слабо.

— Нет, нет! Никто не виноват. Это все просто… Я даже не знаю, что это… просто глупость, он не мог…

— Он звонил мне вчера ночью.

При этих словах Антон почувствовал, как чьи-то ледяные пальцы пробежали по спине.

— Он говорил, что любит меня и что всегда любил, с самого детства. И что ты только портишь мне жизнь.

Антон разжал объятия и отступил на шаг.

Он вспомнил странную улыбку, с которой встречал его Рома. И это: «А почему Соня не пришла?»

— И что, ты думаешь, я ему ответила?

Антон не хотел знать.

— Ничего. Я просто молчала, а он говорил и говорил. Что хочет слышать меня, говорил, что умрет, а я молчала. Он говорил, что все от него отворачиваются, а я тогда не понимала, каково это. Я просто молчала и не знала, что ему сказать.

Антон даже не пытался ничего ответить, перед глазами поплыло, и он прикрылся тыльной стороной ладони.

— Вот и ты молчишь. Как и все. Да почему вы все отворачиваетесь! — крикнула она и побежала.

Антон сумел догнать ее только у самого подъезда и, схватив за рукав, развернул к себе. Быть может, слишком жестко.

«Отворачиваетесь». Перед глазами поочередно мелькали то затылок страшилища на видео, то прячущие лица прохожие, то улыбка Ромы.

— Погоди! Ты его смотрела? То видео? Смотрела?

Он сам не понял откуда взялся этот вопрос. Ему даже не нужен был ответ, он и так знал. Соня вдруг успокоилась, посмотрела куда-то вдаль, через плечо Антона, и тихо сказала:

— Да пошел ты!

Антон выпустил ее рукав, и она скрылась в подъезде, оставив его на крыльце.

Все это было каким-то кошмаром.

«Нужно просто поспать, и все пройдет», — сказал он себе.

Дорогой он всматривался в прохожих, которые все так же прятались от ветра. «Они тоже отворачиваются», — подумал он, и вдруг странная мысль посетила его. А видел ли он вообще сегодня хоть чье-то лицо? Ну Сонино — это точно, а кроме? Лицо мамы? Кажется, нет. Полицейского? Тот все бегал по кабинету или закрывался бумагой, будто боялся, что Антон его узнает. Еще кто-нибудь? Он не помнил. В наступающих зыбких сумерках прохожие казались небрежными, полустертыми набросками. Без лиц.

Дома было темно, только кухню освещал маленький зеленый светильник, что висел над раковиной. Антон сначала даже подумал, что квартира пуста, но, заглянув краем глаза на кухню, к своему удивлению, заметил у раковины неподвижно застывшую маму. Судя по всему, она даже не заметила его возвращения.

«Ну и хорошо», — подумал он. Разговаривать с ней сейчас совсем не хотелось. Он тихонько прокрался в свою комнату и, не раздеваясь, забрался под одеяло. Вернулся озноб. Суставы крутило, застучали зубы. Он свернулся клубком под одеялом и впервые за последние, наверное, десять лет заплакал.

Ему было жалко Рому, а еще больше жалко себя, одиноко лежащего в пустой комнате. Он вспомнил Соню и это ее «Да пошел ты!» и понял, что остается совсем один.

Тем временем окончательно стемнело, и в темноте стало чудиться, будто кто-то вошел в комнату, встал в углу и ждет, пока Антон заснет. В горле пересохло, рука опять стала зудеть, и, сколько бы Антон ее ни чесал, легче не становилось. «Нужно перевязать ее чем-нибудь, — подумал он. — И попить».

Он прислушался. Ни звука. В надежде на то, что мама ушла с кухни, он с трудом встал и, шатаясь, побрел на кухню.

Мама стояла все там же, все в той же позе.

Антон пошел к столу, налил себе воды из кувшина и залпом осушил стакан.

Мама не шелохнулась. Ее тихая неподвижность вдруг напугала Антона, как иногда пугает в магазине человек, который вдруг оказывается манекеном.

— Мам, — позвал он.

Внезапно плечи ее затряслись, она вскинула правую руку и проскребла ногтями по дверце шкафа.

Антон отступил в дверной проем.

Она оборачивалась.

Антон бросился в темноту коридора и, опираясь о стену, проковылял в свою комнату.

— Даже не пришел! — крикнула мама ему вслед. — У тебя друг умер, а ты даже не пришел! — Послышались сдавленные рыдания. — Видел бы ты его. Такой маленький. Ребенок совсем, а ты его бросил!

Антон натянул одеяло на голову.

Немного погодя, мама вошла к нему и встала у кровати черным столбом.

— Ты хоть на похороны придешь? — спросила она уже спокойнее.

— Да, — ответил он из-под одеяла. — А во сколько?

— В одиннадцать.

— Хорошо.

Едва она ушла, в темноте опять заскреблось. Будто мыши рвали обои. Антон выглянул из своего укрытия и понял, что в комнате уже не совсем темно — из щели в закрытом ноутбуке струился грязноватый свет. Антон поднялся, чтобы выключить эту штуковину, открыл крышку и закричал бы, если бы горло не свело внезапным спазмом.

Уродец все еще был там и все еще драл ногтями обои и тряс своей огромной головой. Только обои были другими — не в цветочек, как раньше, а в темных ромбах. Совсем как в комнате Антона.

Антон смахнул ноутбук со стола, и тот грохнулся на пол, но экран не погас. И проклятый уродец внутри все скреб и скреб. Только когда запись сменилась темнотой, Антон решился подойти к ноутбуку и вынуть из него аккумулятор.

«Три», — подумал он.

«Нет-нет. Не три. Я ведь не смотрел. Этот раз не считается».

В тишине все еще слышалось поскребывание. Включив свет, Антон осмотрелся. Он был один, вот только на стенах появились царапины. Вертикальные, горизонтальные, косые, они не выглядели свежими, а словно были здесь уже давно, просто никто не обращал на них внимания.

«Наверное, так оно и есть, — подумал Антон, почесывая руку. — Я просто не замечал их раньше».

В глубине души он знал, что лжет себе, но это было объяснение, и оно его полностью устраивало. Немного успокоившись, Антон поднял ноутбук, поставил его на стол и аккуратно положил рядом аккумулятор.

— Я не  смотрел! — сказал он громко, после чего, не выключая свет, наконец уснул.

Во сне он знал, что Рома мертвый, но почему-то радовался его приходу.

— Привет! — сказал он, но Рома не ответил, а молча глядел на него из кресла.

Наверное, сердится, решил Антон и протянул ему руку. Казалось неприличным не поздравить друга с тем, что тот живой, несмотря на то что умер. Мало у кого так получалось. Рома откатился на кресле глубже в тень, так что остались видны только его синие с черными ногтями пальцы, сжимающие подлокотники.

Антон шагнул к нему, и гость еще немного отодвинулся. Нужно включить свет, подумал Антон, иначе Рома так и будет прятаться в темноте. Свет зажегся, слабо осветив комнату. Это загорелся экран ноутбука, и тот, скребущий, был там.

«Нет! — хотел сказать Антон. — Его нельзя смотреть».

Он бросился к ноутбуку, чтобы остановить ролик, но тут увидел наконец лицо Ромы.

В этот момент та часть его сознания, что отвечала за рациональное мышление, начала просыпаться.

«Он мертвый! Я в комнате с мертвецом!»

Лицо друга было безобразным, из перекошенного рта вываливался отвратительно длинный язык, чернокрасный, похожий на толстый опухший палец, а на шее багровел рубец.

Мертвец схватил его за голову и развернул ее к экрану. Урод обернулся.

Антон закричал и выпал из сна.

Он сидел перед компьютером. Экран был темный, а аккумулятор так и лежал рядом.

Три.

— Нет. Не три! — сказал Антон, обращаясь к кому-то, притаившемуся за спиной, и почувствовав некоторое облегчение от своих слов. Ничего страшного. Он ведь не смотрел.

Он подошел к окну, за которым пошел уже настоящий снег, крупный, похожий на перья из подушки. Весь последний день казался наваждением и бредом. Смерть Ромы, все эти прохожие без лиц и то, что сказала Соня. Разве могла она такое сказать? Отыскав телефон, Антон позвонил ей. Пусть на часах было почти что два ночи, пусть даже она снова пошлет его. Пусть. Лишь бы услышать ее голос.

На втором гудке она ответила.

— Алло, — голос был низкий, хриплый, слабый. Она, наверное, плакала всю ночь.

— Прости. Я, наверное, тебя разбудил.

Она не  отвечала, и это молчание, полная тишина, безо всякого намека на какой-либо шум, даже без отзвука ее дыхания, пугала. Ему представилась квартира Сони: темный коридор, старые лакированные дверцы шкафов, красные, с черным узором ковры на полах. И никого.

— Соня, — повторил он, стараясь хоть как-то развеять эту тишину.

— Да. — Выдох.

— Можно я приеду? — спросил Антон напрямик.

— Приходи, — голос был совсем не похож на Сонин. Будто бы даже мужской.

Потом опять тишина.

— Ну я тогда выезжаю.

Антон бросил трубку, чтобы не оставаться наедине с этой тишиной, и в последний момент ему послышалось, что кто-то на той стороне смеется. Так мог смеяться пьяный или больной. Сумасшедший.

«А ведь это не она, — подумал Антон. — Там у нее кто-то есть».

Он вспомнил, как странно вела себя в последнее время Соня, как отказывалась гулять, ссылаясь на дела. Да какие у нее могут быть дела? Он опять вспомнил об этих цветах на кухне.

И никуда не поехал.

Утром его разбудил отец. В пуховике и огромной меховой шапке, он уже готовился уходить.

— Там тебе мама записку оставила, — сказал он. — Ох, как здесь у тебя душно, может, окно откроешь?

Антон что-то ответил, он чувствовал себя еще хуже, чем вчера. И в нос бил тяжелый запах пота с примесью лекарств, совсем как тогда, в квартире Ромы.

— Ну я побежал! — крикнул отец уже из коридора. — А ты одевайся теплее. Там снег.

Дверь хлопнула, Антон встал и с одеялом на плечах подошел к окну. За ночь снег укрыл все белым, и только черные воробьи скакали по пушистым веткам.

На кухне лежала записка.

«Похороны в 11».

Он аккуратно сложил ее и спрятал в карман, затем без аппетита позавтракал, выпил таблетку парацетамола и переоделся в чистое. Кожа на руке все еще зудела, исчесанное предплечье выглядело так, словно он пережил схватку со злобным котом. Отыскав в шкафу бинт, Антон кое-как обмотал руку, которая стала чесаться с удвоенной силой, но он твердо решил не трогать ее больше.

Было уже почти десять, когда он вышел из дома.

Он собирался зайти к Соне, спросить обо всем напрямик, без околичностей, и высказать ей все. Сначала он надеялся встретить ее на похоронах, но что, если она не придет?

На улице, глядя под ноги, на присыпанную снегом тротуарную плитку, он подумал, что голос вчера по телефону не так уж и походил на мужской. Это была Соня. А смех? Может, она была пьяна? Как он мог ошибиться? И чем дальше он шел, тем больше в нем крепла уверенность в том, что вчера он бросил Соню в беде, и порожденный этой уверенностью стыд заставил его почти что бежать.

Он представлял, как поднимется к ней, подбирал слова, чтобы попросить прощения.

Возле Сониного подъезда стояли две полицейские машины, а вокруг толпились люди и что-то возбужденно обсуждали. Какая-то женщина плакала.

Антон поднял глаза и увидел, что окно Сониной спальни на четвертом этаже распахнуто. На миг в нем показалось что-то белое — занавеска, колыхавшаяся от ветра. Затем оттуда выглянул человек в полицейской форме и посмотрел вниз.

Антон бросился прочь по улицам, которые вдруг сделались пустынными. Он не разбирал дороги, вокруг было только белое, белое, белое. Ему казалось, он умер и лежит там, возле подъезда Сони, а это не улица, а лишь воспоминание о ней, ее фантом, белизна которого вот-вот сменится разложением и тьмой.

Он очнулся, сидя на кровати в своей комнате. На ботинках таял снег, и крупные капли катились на ковер. Рядом, у ног, как преданный пес, лежало скомканное пальто. Рука чесалась невыносимо, Антон размотал пропитанный кровью бинт и отшвырнул его прочь.

В углу заскребло. Антон поднял глаза.

Он стоял у стены. Теперь было ясно, что это всего-навсего ребенок. Больной ребенок с огромной лысой головой, удивительным образом не падающей с тощей шеи. Его рубашка и джинсы были изляпаны грязью и белой паутиной, а на ноге висел обрывок веревки.

«Свободен!» — пришла откуда-то ликующая мысль. Совсем чужая, словно кто-то закричал внутри головы.

Человечек толстым желтым ногтем процарапал обои, оставляя глубокую борозду с рваными краями. Вся стена была покрыта такими царапинами, некоторые из которых оказались буквами, которые должны были, по-видимому, складываться в слова, но никак не складывались, другие были картинами: собака, человек, дерево, дом.

— Уходи, — сказал ему Антон. — Третьего раза не было!

Уродец обернулся. Только теперь, глядя на то, что было его лицом, Антон испугался. Он закричал и вскочил с кровати, но ноги не слушались. Он упал на ковер, обхватил голову руками и начал повторять себе: «Не смотри, не смотри, не смотри, не смотри…» Лишь в этом было спасение.

Он слышал тяжелые шаги, под которыми стонали и прогибались половицы.

— Я не  смотрел его! — выпалил Антон на последнем дыхании.

«И не  посмотрю!»

Он уцепился за эту мысль, заставил себя подняться, ожидая, что в любой момент почувствует прикосновение холодных рук, которые…

«Нет-нет, не думай!»

Вслепую он нашарил на столе ноутбук, подбежал к окну, распахнул его и швырнул компьютер навстречу холодному ветру.

Пришелец заорал. Его голос, который раньше лишь чудился, теперь был тут, отражался от стен и резал, впивался в уши, но звук слабел по мере того, как комната наполнялась холодным чистым воздухом.

Антон стоял, держась за подоконник, и улыбался.

— А я победил! — сказал он почти весело. Он знал, что человек не подойдет: разве сможет он предстать перед этим светом и этой белизной? — Сможешь?! — спросил Антон срывающимся голосом. Его душил рвущийся наружу хохот.

Все было так просто, что и ребенок мог бы понять.

Рука чесалась уже меньше, видимо, воздух и свет исцеляли ее, и, чтобы ускорить процесс, Антон выставил ее наружу.

— Вот и рука теперь не твоя! — Он уже почти не мог удерживаться от смеха. Рома и Соня умерли, а он победил. — И ноутбук не твой! Слышишь, урод?

Антон забрался на подоконник и замер, глядя вниз на спокойную белую землю. Где-то в пальто зазвонил телефон.

«Похороны в одиннадцать», — вспомнил он, и эта мысль показалась ему настолько смешной, что он больше не смог сдерживаться и расхохотался так громко, как не смеялся никогда в жизни, и чудовище присоединилось к нему лающим смехом идиота.

Внизу собрались какие-то люди, они махали ему. Они что-то кричали. Среди них, держась за руки, стояли едва различимые фигурки. Соня и Рома. Как в детстве, когда они звали его погулять.

— Я сейчас! — крикнул им Антон и, все еще смеясь, шагнул вперед.

© Дмитрий Козлов, 2015

Санитары оставили накрытый простыней труп и удалились. Витя глубоко затянулся и потушил сигарету в стаканчике с дрянным недопитым кофе из автомата. Вообще-то в «анатомке» было запрещено курить, но в столь поздний час, когда здесь оставались только они с Гурским, правила можно было соблюдать не слишком строго.

— Так-так… — с хлопком натянув латексную перчатку на ладонь, усмехнулся Гурский и посмотрел на мертвеца. — И чье же бренное тело теперь будут дырявить скальпелями студентики?

Витя вздохнул и посмотрел в окно, за которым в темноте громыхал жестяными карнизами ливень. Холодный яркий свет потрескивающих люминесцентных ламп резал глаза. Тоска вдруг навалилась невидимым многотонным валуном. Захотелось все бросить и навсегда уйти из этого пропахшего формальдегидом, забитого банками с органами и обезображенными от бесконечных студенческих штудий телами царства смерти.

Поежившись от холода, проникавшего сквозь старые рассохшиеся рамы и источаемого самими толстыми каменными стенами здания мединститута, Витя побрел к телу. Он думал о студентах, которые наводнят секционные залы утром; их веселый, жизнерадостный галдеж эхом разнесется под высокими, вечно скрытыми в тени сводами старых коридоров; отразится от посеревшего кафеля и ненадолго прогонит отсюда унылую погребальную атмосферу. Но лишь до вечера, когда стихнет гулкое эхо шагов самых стойких зубрил, спешащих на последнее метро, и останутся только санитары-уборщики да они с Гурским.

«А ведь я когда-то тоже был одним из них», — подумал Витя, приближаясь к столу. Когда-то, миллион лет назад, он был отличником, лучшим в своей группе, и грезил сначала славой великого хирурга, а позже — уважением и почтением, достойным профессора-анатома. Но в результате, разменяв третий десяток, продолжает торчать в этом предбаннике ада, получает сущие гроши и слушает, как посмеиваются за его спиной хорошенькие молодые студентки, а старые, покрытые пылью часы «Стрела» под потолком безжалостными щелчками отрезают от его жизни очередные потраченные впустую минуты…

— Что-то рожа у тебя невеселая, Витек, — хихикнул Гурский, хлопнув Витю по плечу и ухмыляясь во весь полный желтых зубов рот. Витя едва сдержался, чтобы не зарядить в этот прокуренный пожелтевший частокол кулаком: иногда Гурский страшно бесил. — Давай-ка глянем, кому еще в этой жизни повезло, гы-гы…

Театральным жестом, подобно фокуснику, Гурский сорвал простыню с тела… и на миг обомлел.

— Ух ты ж ешкин кот! — вырвалось у него.

Витя тоже удивился: за годы, проведенные в этом гадючнике, он до сих пор ничего подобного не видел.

На шее бледного худощавого мужчины, чье тело лежало на секционном столе, темнела странгуляционная борозда — такая глубокая, что казалось, будто голова вообще отделена от туловища. Открытые глаза блестели отраженным светом флуоресцентной лампы. Но их с Гурским взгляды привлекло другое.

На груди мужчины была огромная татуировка.

Странный орнамент из черных штрихов, клякс и точек был заключен в условный квадрат в пределах грудной клетки. Элементы узора были строго геометричны, с углами в девяносто градусов, и напомнили Вите лабиринт из какой-то доисторической компьютерной игры, где желтый шарик с глазами и ртом бродит по закоулкам, пожирая какие-то точки и спасаясь от врагов. Ниже красовались буквы — «Агарес».

— Это что за хрень? — задумчиво прошептал Витя, выуживая из пачки в кармане халата очередную сигарету. За окном на мгновение вспыхнула ослепительная белизна, заставившая искриться каждую каплю дождя на стекле; мгновением позже шелест дождя утонул в громовом раскате.

Гурский, перестав разглядывать татуировку, удивленно уставился на Витю:

— Витек, ты чего, в палеолите родился? Это же QR-код!

— QR-код? — спросил Витя, прикурив сигарету и отправив облако дыма в плавание под стрекочущими на потолке лампами.

— Ага.

— Вынужден повторить вопрос: что это за хрень? Может, модный и современный ассистент Гурский просветит старого пердуна?

— Ну это что-то вроде штрих-кода. Только для мобилок. Смартфон может их считывать и переходить по закодированной ссылке на сайт или скачать файл, ну и много чего еще. Это если попроще. А посложнее твой старый череп не выдержит.

— Ладно. Но на кой черт его себе на груди выбивать?

Гурский пожал плечами, глядя на тело. Витя уже готовился приступать к препарированию, когда увидел в глазах напарника огонек, говоривший о рождении какой-то идеи.

— Мы можем выяснить, — прошептал Гурский и, покопавшись в вечно набитых всякой ерундой карманах халата, выудил оттуда айфон. Витя вспомнил, какую радость доставило пару недель назад Гурскому приобретение этой штуковины. «Еще бы, — подумал Витя. — Небось отвалил за него полторы зарплаты и месяц жрал вермишель быстрого приготовления».

Гурский вытянул руку со смартфоном, нацелил зрачок камеры на грудь мертвеца и сделал снимок. Вите это показалось чем-то кощунственным — порой так делали некоторые студенты.

— Ну вот… Буквально несколько секунд, и… — начал Гурский и вздрогнул.

Телефон в руке зазвонил. Гурский поднес его к уху, и Витя услышал какой-то шепот… Рука Гурского, сжимавшая в пальцах телефон, вдруг упала, словно резко ослабев. Экран смартфона погас, и одновременно, как показалось Вите, будто потух свет в глазах вечно веселого Гурского. Как будто кто-то выключил лампочку за его глазами, которые вмиг затуманились.

— Тема… Тема, ты в порядке? — похлопал его Витя по плечу и нахмурился: Гурский будто впал в ступор.

Ассистент медленно, как танковую башню, повернул голову к Вите — словно она весила тонну. На дне подернутых белесой пеленой глаз мелькнуло удивление.

— Телефон… Он… Он перестал работать… — прошептал Гурский, и Вите не понравилось, как прозвучали эти слова: безразлично и безвольно, высыпавшись изо рта Гурского, как песок. Кожа Витиного коллеги побледнела, на лбу выступил пот.

— Слушай, ты что-то неважно выглядишь… — встревожился Витя. — Хочешь, я один поработаю? А ты езжай домой.

— Я… Да… Да, пожалуй, поеду… Извини, Витек, что-то мне не по себе… Даже не знаю, в чем дело.

— Бывает. В этой трупорезке иногда накрывает так, что охота бежать сломя голову, — кивнул Витя. — Иди. Передавай Надьке привет.

Рассеянно кивнув, Гурский поплелся к выходу. Витя подумал, что так даже лучше: в одиночку он, конечно, дольше будет препарировать труп, но зато не будет слушать бесконечный надоедливый треп Темы.

Он наверняка думал бы иначе, если бы знал, что в следующий раз увидит Гурского на похожем столе из нержавейки, и тот уже никогда и никому не скажет ни слова.

Поначалу Витя не верил. Он стоял над сковородкой, на которой уже начала подгорать яичница, и немигающим взглядом сверлил экран телевизора в комнате.

Репортер «Экстрим-Инфо», как обычно, с плохо скрываемым удовольствием повествовал об очередном ужасном убийстве и последовавшем за ним суициде. Фоном служили съемки прекрасно знакомой Вите квартиры, где жили Тема и его жена Надя. Бежевые обои, икеевская стенка и прямоугольник выходившего в парк окна были так плотно покрыты алыми брызгами и потеками, будто кто-то пытался неумело выкрасить квартиру в красный цвет.

Только Витя, конечно же, знал, что это за «краска».

— …ассистентом кафедры столичного медуниверситета никогда прежде не замечали проявлений подобной чудовищной, звериной агрессии. Хозяин квартиры покончил с собой, сделав себе настоящее харакири обыкновенным кухонным ножом — тем же, который использовал для зверского убийства своей жены. Кажется, он пытался что-то вырезать на своей коже. Работники милиции, первыми вошедшие в квартиру на улице Чистяковской, признаются, что давно не видели ничего подобного. Даже в свете захлестнувшей город эпидемии жестоких убийств и самоубийств этот случай кажется из ряда вон выходящим…

Витя почувствовал, как брызги раскаленного масла жалят кожу, и, оторвавшись наконец от телевизора, выключил конфорку. Криминальные сводки сменились жизнерадостной рекламой порошка «Тайд», но перед Витиными глазами все еще стояли ярко-красные брызги на бежевых обоях. Они казались ненастоящими, почти карикатурными, как кровь-сироп из старых ужастиков. Это не  могло быть правдой, не могло… Очередная утка «Экстрим-Инфо» — ведь все говорят, что они выдумывают сюжеты…

Вздрогнув, Витя выключил телевизор, и лишь тогда осознание реальности случившегося начало постепенно просачиваться в голову. Но это было чистой воды безумием. Гурский обожал жену, а что касается суицида, то второго такого жизнелюба еще нужно было поискать: Витя частенько думал, что Гурский плясал, шутил и веселился бы, даже завидев на горизонте ядерный гриб. Что же могло заставить Тему совершить такое?

В памяти мелькнул вчерашний вечер. Тело. Узор. Как там его назвал Тема? QR-код, кажется? Витя вспомнил слова ведущего: «…он пытался что-то вырезать на своей коже».

Значит, нужно было взглянуть на тело.

Первая и единственная пара у Вити была только после обеда, да и от нее можно было легко избавиться, позвонив старосте группы: студенты «меда» от прогула никогда не отказывались. Затолкав в рот огарок яичницы, Витя отправился на Оранжерейную, в Центральное бюро судебно-медицинской экспертизы, куда поступали все тела с правого берега реки. Проклятый дождь, не прекращавшийся неделю, залил улицы потоками грязи; несмотря на полдень, за окном автобуса, в которое яростно хлестала дробь ливня, царил почти ночной мрак.

На поиски Славы Фролова ушло буквально несколько минут: он, как обычно, торчал в буфете, запивая растворимым кофе дрянные горячие бутерброды. Витя в который уже раз поразился его аппетиту: в отличие от институтской «анатомки», на Оранжерейной пахло не формалином, а разлагающейся плотью. Уж что-что, а аппетит этот аромат точно не провоцировал. Впрочем, у Славы была какая-то особая физиология. Как-то раз он сказал Вите, что эта вонь напоминает ему запах таранки и вызывает острое желание выпить пивка.

— Витек! Какими судьбами? — чрезмерно радостно воскликнул Слава, вскочив из-за столика и отряхнув с халата крошки.

Витя скривился: позволенное Гурскому обращение «Витек» у этого розовощекого толстопуза звучало непростительно фамильярно.

— Слышал про Гурского?

— Нет. А что?

Витя рассказал, наблюдая, как обычно пунцовые щеки Славы стремительно бледнеют.

— Господи… — прошептал Фролов, отложив недоеденный бутерброд. — Так это был Гурский… — И в ответ на удивленный взгляд добавил: — Тело привезли утром. Мне рассказывал один чувак из морга. Говорит, за все пять лет, что здесь работает, такого не видал. Говорит, мужик себе на груди какой-то лабиринт вырезал… И ведь сознание не потерял, пока резал, представляешь? А потом, когда закончил, вогнал себе нож в…

— Пошли, — потащил его за локоть Витя.

— Куда?!

— Я должен его увидеть.

В секционном зале Витю накрыло чувство нереальности: все те же столы, те же мертвецы, как всегда — незнакомцы, чужаки, будто и не люди вовсе, а просто мешки с костями, кровью и органами… и вдруг Гурский. Бледный, едва ли не белый в свете ламп, лишившийся, должно быть, почти всей крови из-за ужасных порезов на груди. Несмотря на страшные раны, он казался спящим. Будто снова устроил один из своих дурацких розыгрышей, вроде тех, что бывали в годы учебы и практики, когда он, забравшись на каталку и спрятавшись под простыней, пугал медсестер и санитарок…

Тело отмыли, и сетка надрезов была отлично видна; капли влаги стекали в канавки на поверхности стола и оттуда попадали в подвешенное под столом ведро. Гулкий звук удара капель о стальное дно казался Вите грохотом канонады.

Ему понадобился лишь миг, чтобы понять: Гурский вырезал то же самое, что было на груди мертвого мужчины из институтской «анатомки». Надрезы были неглубокими, от чего рисунок вышел очень точным. Глядя на места, где аналогом черного в татуировке выступали участки с полностью содранной кожей, Витя содрогнулся от мысли, как Гурский, находясь в сознании, наносил себе подобные увечья.

— Блин, да это же… — начал Слава, и Витя перебил его, прошептав:

— QR-код.

Слава уставился на него в недоумении:

— Но… Но зачем? Зачем он это сделал?

Вопрос повис в тяжелом, пропахшим тленом воздухе. А потом Слава пробурчал:

— А что, если…

И, достав телефон из кармана, начал вытягивать руку…

— Нет! — крикнул Витя, ударив по пухлой Славиной руке, и новенький «Самсунг» с грохотом улетел под соседний стол.

— Ты чего? — ошарашенно спросил Слава. Витя покачал головой: никаких четких и ясных мыслей пока не оформилось, но что-то глубоко внутри подсказывало: фотографировать этот рисунок определенно не следовало.

По пути в институт, в грохочущем вагоне метро, он смог получше разобраться в этом смутном чувстве. Гурский сфотографировал код, ему позвонили, он поднес телефон к уху… и сошел с ума, вырезав тот же узор на груди. Что случится, если кто-то еще использует код «по назначению»? В последнее время в новостях все чаще говорили о росте числа самоубийц. И началось это несколько дней назад — как раз перед смертью человека с татуировкой. Конечно, все это казалось сущим бредом и наверняка было простым совпадением, но…

Рисковать не следовало. Именно поэтому Витя попросил убрать тело Гурского подальше от любопытных глаз и объективов смартфонов. Сейчас ему следовало выяснить…

Размышления прервал резкий и высокий, раскалывающий голову визг тормозов; Витю будто подхватила и швырнула вглубь вагона огромная рука; вместе с другими пассажирами он полетел вперед, врезался в чью-то спину и был тут же припечатан сзади таким же бедолагой. Вагон наполнился криками боли и возмущения, но, к счастью, поезд уже подъезжал к станции, и скорость была не слишком высока, так что обошлось без серьезных травм. Замерев, состав дернулся назад, и люди, плотно слепленные воедино подобно пластилиновым фигуркам, рассыпались по грязному полу, как сбитые шаром кегли. Свет замигал, то погружая вагон в абсолютную тьму, то вновь ложась на испуганные лица пассажиров холодной белизной.

— Сохраняйте спокойствие… Выходите и двигайтесь по ходу поезда… — прошелестели динамики на потолке, и двери, лязгнув, разъехались. Вите повезло: он ехал в первом вагоне, который уже успел поравняться с перроном станции.

Пошатываясь, Витя вышел из вагона, ожидая увидеть удивленные взгляды дожидавшихся поезда людей… но они, замерев, смотрели на что-то перед поездом. Проследив за их взглядами, Витя быстро понял причину.

На рельсах лежал человек. Часть его тела скрылась под электровозом, рельсы блестели от крови. Витя подумал было, что перед ним обыкновенный «самоубийца-прыгун»: в последние годы прыжки под прибывающий поезд стали популярным способом ухода из жизни. В памяти всплыли слова Гурского: «И чего этим кретинам не броситься с моста? Они же мешают людям на работу добираться!»

А потом Витя заметил линии и квадраты содранной кожи под задравшейся, потемневшей от крови рубашкой бедняги, и впервые за долгие годы, отделявшие его от первого курса института, при виде трупа ему стало нехорошо.

Выбравшись из метро под бесконечный дождь, Витя торопливо зашагал к институту. По пути он увидел, как из пиццерии, располагавшейся через дорогу, под козырек вышли, весело смеясь, парень с девушкой. Они заметили что-то на стене рядом с дверью, и Витя, присмотревшись, понял, что это — рисунок QR-кода. Под ним красовалась неровная, будто нанесенная дрожащей рукой надпись: «Агарес». И парень, и его спутница достали из карманов мобильные телефоны, поднесли их к стене…

— Нет! Не надо! — закричал им Витя, но его крик утонул в шелесте ливня и реве потока машин, вздымающих волны на проспекте.

Спрятав телефоны, парочка, укрывшись под зонтиком, исчезла в дрожащей серой завесе. Витя попытался убедить себя, что этот код на стене не имеет никакого отношения к смерти Гурского и другим загадочным самоубийствам, что это просто какая-то реклама или что-то вроде того… но, перепрыгивая через бурлящие потоки и огибая огромные лужи на тротуаре, он никак не мог унять назойливую, крупную дрожь.

В архиве удалось выяснить куда больше, чем Витя рассчитывал. Обычно в «анатомку» привозили неопознанные тела, чаще всего бродяг или жертв преступлений. Но оказалось, что мужчина с QR-кодом на груди добровольно завещал свое тело институту, составив все необходимые документы до самоубийства. Поэтому обычно пустые бумаги с личными данными в этом случае оказались заполнены.

«Владимир Ареньев. 35 лет, не женат. Место работы — ООО „Студия веб-дизайна Shaman“, должность — программист». Витя задумался: отчего ему кажется, что все началось именно с этого Ареньева? Ответ пришел быстро.

Татуировка.

Код на груди Ареньева был татуированным, а не вырезанным на коже. А это означало, что он сделал изображение сознательно, а не после странного помутнения рассудка. Конечно, все могло быть совершенно иначе, но если в этой версии было зерно истины, то истоки происходящего были связаны с Ареньевым…

Заскочив на кафедру, Витя, оттеснив возмущенно кудахтающую лаборантку от занятого «косынкой» монитора, залез в Интернет и без труда нашел адрес вебстудии, где трудился Ареньев. Она располагалась буквально в паре остановок от института. Вбив в поисковую строку слово с груди Ареньева — «Агарес», — Витя увидел ссылку на «Википедию». Оказалось, что Агарес — имя могущественного демона, упоминаемого в нескольких трактатах по демонологии эпохи Возрождения. Происходящее нравилось Вите все меньше и меньше. Позвонив старосте группы, у которой должен был вести занятие, Витя обрадовал ее новостью об отмене пары и снова бросился в дождь, к остановке. В маршрутке поток попсы из радио в кабине прервался выпуском новостей, где после политической чепухи проскользнуло следующее: «…нарастает волна странных суицидов, жертвы которых вырезают на своем теле геометрические символы. В милиции отрабатывают версию с религиозной сектой, однако установить какую-либо связь между погибшими пока не удается. Столичное управление МВД призывает не нагнетать панику и оставаться…»

Машина в соседнем с маршруткой ряду резко, но слишком поздно затормозила; скользя по мокрому от дождя асфальту, автомобиль с глухим стуком протаранил перескочившую отбойник девушку, отбросив ее вперед. Она была обнажена до пояса; по изрезанной коже ручейками стекала вода и, смешиваясь с темной кровью, убегала в ливнесток.

Маршрутка объехала место столкновения и, ускорившись, понеслась дальше. Новости в колонках сменил новый хит Стаса Михайлова.

Двадцать минут спустя Витя стоял перед нужным зданием. Унылая, безликая бетонная коробка будто не стояла на земле, а наоборот, свисала с серого неба уродливым сталактитом. Резкий порыв ветра протащил по тротуару размокшую от дождя сигаретную пачку; по пустынной улице пробежала, поджимая больную лапу, бродячая собака.

Красная клякса светофора сменилась зеленой, Витя перешел дорогу и вошел в здание. Спросил охранника на проходной, как найти студию, поднялся на лифте, поблуждал по захламленному коридору, пока не нашел дверь с приклеенной скотчем бумажкой, на которой от руки написали: «Shaman».

Витя потянулся к ручке, но рука зависла в воздухе: он задумался о своей, выражаясь языком шпионов, «легенде». До сих пор он просто думал, что придет сюда и поговорит с сослуживцами Ареньева, и только теперь задумался о том, что они могут и послать его куда подальше. Перебрав в голове несколько вариантов, он решил довериться интуиции и, глубоко вдохнув, потянул ручку вниз.

За дверью находилась крохотная комнатка, где за тремя компьютерами сидели двое мужчин и девушка. Четвертый компьютер, у окна, был свободен. На полу тихо гудел обогреватель-вентилятор.

— Чем можем помочь? — тут же вскочил, отставив чашку с дымящимся кофе, сидевший ближе к двери паренек в старомодных, а-ля шестидесятые, очках и толстовке с застиранной надписью «Adidas».

— Мне… Я из милиции, — легко и спокойно соврал Витя, переступив порог. — Хочу кое-что спросить насчет одного вашего сотрудника… Бывшего сотрудника… Владимира Ареньева.

Краем глаза Витя заметил, как вздрогнула девушка. Бросив на него короткий взгляд, она вернулась к работе.

— Мы уже рассказали все, что знали, — ответил обладатель очков.

— То есть ничего, — добавил его коллега, усмехнувшись. — Мы о нем мало что знали, он был довольно скрытный… Такой, знаете ли, себе на уме…

— Вы замечали какие-нибудь связанные с ним… хм… странности? — спросил Витя… и заметил, как оба парня покосились на девушку.

— Простите… а у вас удостоверение есть? — спросил паренек в очках.

Витя вздохнул: вопрос давно ожидаемый.

— Дома забыл.

— Что ж… Тогда съездите за ним и потом приходите. У нас нет времени говорить с кем попало.

Вынужденный уйти, Витя в последний момент встретился взглядом с девушкой. Ему показалось, что он увидел в ее глазах глубокий, с трудом скрываемый страх.

До конца рабочего дня оставалось несколько часов. Витя вышел из здания и увидел на другой стороне улицы кафе. Перебежав превратившуюся в реку дорогу и чертыхаясь из-за окончательно промокших ног, он вошел в маленький темный зал и, заказав чай, сел у окна, вытаскивая из кармана сигареты. Пачка «Винстона» немного отсырела в насквозь промокшей куртке. Щелкнув зажигалкой, Витя втянул в себя горячий дым и стал ждать.

Пока минуты, растягиваясь в бесконечность, ползли унылым серым потоком, как грязная вода вдоль бордюра за окном, Витя думал о причинах, которые привели его сюда. Он спрашивал себя, зачем ищет разгадку происходящего. Разум отвечал, что все дело в желании остановить странные смерти, но нечто куда более глубокое, древнее и искреннее, чем рассудок, шептало, что все дело в любопытстве. И что любопытство до добра не доводит…

Мелькнула мысль бросить все и уехать куда-нибудь подальше. На дачу или к сестре в Минск… Но нет. Только не сейчас. Витя уже кое-что выяснил обо всем, что происходит. И сейчас чувствовал, что разгадка близка…

Спустя три чашки чая и десяток выкуренных сигарет из здания через дорогу потянулась вереница закончивших работу служащих. Вскоре среди них мелькнул и не желавший разговаривать парень в очках. Прикурив сигарету, он набросил на голову капюшон и, укрываясь от дождя под балконами соседнего дома, побежал к остановке. Подождав еще немного, Витя заметил второго работника студии «Шаман», отправившегося в том же направлении, и вздохнул с облегчением: он опасался, что девушка, которая явно что-то знала, будет уходить в компании одного из коллег, и ему не удастся попытаться разговорить ее.

Витя вскочил, накинул куртку, поежившись от холода так и не просохшей ткани, и вышел на улицу. Закурив под козырьком закрытого банка, он наблюдал, как человеческий ручеек, текущий из здания напротив, постепенно пересыхает. Девушка никак не выходила. Когда Витя уже заподозрил, что она задержалась надолго, и можно вернуться в кафе, девушка вышла из здания и, застегнув куртку, открыла зонтик. Спустившись по ступенькам, она направилась не туда, куда ушли ее коллеги, а в сторону автостоянки за зданием. Витя швырнул окурок в кипящую от падающих капель лужу и бросился следом.

— Подождите! — сказал он, оказавшись рядом с девушкой, когда она подошла к машине, в которой клацнули открывшиеся замки. Вздрогнув, она обернулась, и Витя понял, что она готова закричать.

— Да, я не из милиции, но я знаю, что все это как-то связано с Ареньевым, — быстро сказал он, стараясь говорить как можно мягче и спокойнее. — И я хочу остановить это… Чем бы это ни было.

Девушка, казалось, о чем-то раздумывала. Блеск страха в глазах немного поблек, она старалась взять себя в руки. Наконец она сказала:

— Пойдемте.

И направилась назад, ко входу в здание.

Несколько минут спустя булькающий электрочайник щелкнул и затих; девушка, которую звали Надя, залила кипятком два пакетика «Липтона» в чашках и протянула одну из них Вите. Несмотря на ворчание охранника на проходной, им позволили вернуться в офис «Шамана» после обещания убраться не позже чем через полчаса.

— На самом деле я тоже мало что о нем знала. Ну ненамного больше, чем другие… — сказала девушка, сев за стол и обхватив себя руками: несмотря на гудящий обогреватель, в комнатке все равно было довольно зябко. — Просто он немного делился со мной своими… скажем так, интересами. Мне иногда казалось, что это он так неуклюже пытался ухаживать, хотя, может, я и ошибаюсь… Так или иначе, Вова иногда рассказывал, что его интересуют какие-то скрытые, труднодоступные глубины Интернета, о которых обычные люди и не подозревают… Говорил, там есть сайты, которые не находят поисковики, но под каждым слоем этих глубин есть еще один, и еще… О чем он говорил меньше, но чем, по-моему, еще сильнее горел, так это всякая чертовщина. Вова вечно таскал с собой разные книжки с какими-то латинскими словами и символами вроде тех, что рисуют на стенах в фильмах ужасов… Вечно что-то читал в Инете о какой-то паранормальщине, мистике и так далее… А когда видел, что кто-то смотрит, так сразу все это прикрывал. Ребята над ним вечно подтрунивали, но он был очень хорошим программистом.

Витя задумался; взгляд блуждал по скудной обстановке кабинета, цепляясь то за висевший на двери старый календарь с зайцем, сжимающим в лапах доллары («Пусть в год Кролика у вас все получится!»), то за дрожащие, размазанные пятна света в окнах скрытого ливнем дома напротив… Перескакивал от чайника к компьютеру и…

Компьютер. Компьютер Ареньева.

— Кто-то включал его? — кивнул Витя в сторону черного прямоугольника монитора. — В смысле, после того как…

— Нет, — покачала головой Надя. — Там пароль стоит. Мы вечно собираемся переустановить систему, но пока не нашли нового программера, и никто не торопится с ним возиться…

— Можно? — спросил Витя, наклонившись к системному блоку.

Девушка кивнула.

Компьютер загудел, и вспыхнувший экран тут же выдал окно ввода пароля.

— Как вы думаете, что… — начал Витя, но Надя отрицательно покачала головой:

— Понятия не имею.

Поразмыслив, Витя постарался вспомнить все, что знал об Ареньеве… и быстро нашел ответ.

Вбив в окошко «Агарес», он нажал Enter.

За окном, как в старых фильмах ужасов, вспыхнула молния, и грохнул громовой раскат.

Вместо рабочего стола на экране появилось лицо Ареньева. Оно выступило из темноты и было почти таким же бледным, как на секционном столе, от чего Витя на мгновение подумал о живом мертвеце и вздрогнул. Глаза Ареньева были закрыты, уголки губ растянулись в улыбке, от которой Вите отчего-то стало не по себе. Миг спустя он понял, что такие улыбки он часто видел во время практики по психиатрии на третьем курсе.

Так улыбались психопаты.

Глаза Ареньева открылись, и Витя с Надей едва не отшатнулись от монитора; девушка закрыла рот рукой, пытаясь сдержать крик.

Его глаза заливала абсолютная, непроницаемая чернота. Такая же густая, маслянистая и вязкая, как тьма, из которой выступило его лицо. Казалось, будто это не глаза, а стекляшки, за которыми — пустота, заполненная дегтем.

— Кто-то любопытный все же сделал это… — облизав губы, прошелестел Ареньев, и Витя мог бы поклясться, что в этом ледяном, безжизненном шелесте не было ничего человеческого. Каждое слово срывалось с его губ каким-то отвратительным, способным ужалить насекомым… — Кто-то включил мою машинку, чтобы узнать, почему происходит то, что происходит.

Витя понимал, что это запись, но не мог отделаться от жуткого ощущения, что эти залитые тьмой глаза смотрят на него. Смотрят и видят.

— Что ж, мой неизвестный любопытный друг, тебя наверняка привели сюда люди, которые уже познали его и отдали за это знание свои никчемные жизни. Люди, чьи тела послужили вестниками его прихода, как и рисунки, оставленные ими на стенах, разосланные в письмах, брошенные на листках в почтовые ящики… Когда-то для вызова одной лишь его частицы приходилось дни и ночи читать заклинания, но мы ведь живем в век информации, верно?

Губы расползлись, обнажив блеснувшие зубы: из оскалившегося в подобии улыбки рта капала слюна.

— В век информации, на смену которому приходит его век. Я нашел его, понимаешь? Нашел путь к нему, дремавшему в таких глубинах, где мир цифр и знаков переплетается с тем, что дремлет по ту сторону реальности, и ждет, когда кто-нибудь откроет дверь… Я нашел его и принял, и имя его — Агарес — теперь и мое имя. И скоро оно станет единственным именем, звучащим на земле — в вечной тьме, где навеки воцарится он. Ты еще слушаешь, мой друг? Так знай же, твоя роль была очень важна. Теперь он идет быстрее. Я уже говорил о веке информации, да? Включив мою милую машинку, ты запустил загрузку одного очень интересного видео на YouTube. Видео, которое позволит многим познать его. Я, конечно, мог сделать это и сам, но Владыка велел мне поступить так. Он ведь большой шутник, знаешь ли, и Любопытство — одно из его имен.

Ареньев (или то, что выглядело как Ареньев) начал смеяться. Мерзким, визгливым хохотом гиены.

— Что… что все это значит? — прошептала Надя, но Витя уже включил соседний компьютер. Смех Ареньева внезапно оборвался: видео закончилось, экран потемнел. И из этой тьмы зазвучал шепот:

— Агарес… Агарес… Агарес…

Как только компьютер загрузился, Витя залез в Сеть, открыл YouTube, вбил в поисковую строку «Агарес»… и вновь увидел Ареньева. Теперь он тоже стоял на темном фоне, обнаженный по пояс, с татуировкой на груди. Глаза полные тьмы, холодная улыбка… и едва слышный шепот:

— Агарес… Агарес…

Бормотание Ареньева из колонок двух компьютеров слилось в нестройный хор, но Витя уже не замечал его. Он думал о том, как оно распространялось. Вспомнил о Гурском, сфотографировавшем код просто из любопытства. В памяти мелькнула парочка, «щелкнувшая» телефонами код, нарисованный на стене возле пиццерии. Но все это были мелочи. Ерунда. Низкие темпы распространения инфекции.

Сейчас Витя смотрел на экран и видел это на крупнейшем видеохостинге мира. Пусть это даже нельзя было назвать видео, но тот, кто его увидит, обязательно попробует распознать код.

Просто из любопытства.

Из колонок продолжало литься: «Агарес… Агарес…» За окном шелестел дождь. Витя смотрел на экран.

Ноль внизу справа, отмечавший количество просмотров, сменился единицей.

© Мария Артемьева, 2015

— Не оставляй могил, — сказал дед. — Если придется ночевать в степи, ночуй рядом с мертвыми — так безопаснее.

Это слова колдуна, я помню их. Но все равно вздрагиваю.

Степь дышит полынным ветром, костер остыл, и Млечный Путь ледяной пылью клубится в вышине. Поднимаю голову: отец улыбается, а лицо деда словно маска, прорезанная во мраке; красные сполохи костра на складках морщин — как свежие раны.

— Не пугай мальчишку, эке. Он еще слишком мал, чтоб думать о смерти.

— Я только хочу помочь…

Дед глядит на меня, и сладкая жуть ознобом пробирает до костей. О том, что живой и мертвый могут подружиться, я узнал еще в детстве.

— Кирилл, идешь с нами? Сегодня вечер первокурсников в клубе, весь факультет будет… Дискач крутой обещали!

Кирилл Емшанов поднимает голову, смотрит из-за компьютера — бледное лицо, большие оттопыренные уши, прядь засаленных волос падает на прыщавый лоб.

Мне бы не пришло в голову позвать в клуб этого рака-отшельника, если бы не Айгуль. Она добрая. И ей не нравится, что в нашей группе есть кто-то, не втянутый в общие мероприятия. Айгуль веселая и заводная. Недаром ее выбрали в студенческий совет. Правда, она и покомандовать любит — что уж скрывать? Но когда тобой командует такая девчонка, как Айгуль, это вряд ли можно считать большой бедой!

Подумав так, я рассмеялся, нагнулся и поцеловал смуглую и прохладную тугую щечку.

Айгуль — моя девушка. Скоро месяц, как об этом знает весь универ.

Кроме Кирилла Емшанова, разумеется.

Мне не  нравится, как он пялится на Айгуль, на ее ладную крепенькую фигурку, стройные ножки гимнастки, узкие лодыжки. Уставился, как сова из дупла.

Айгуль даже слегка порозовела от его сверлящего взгляда.

— Ладно. Не хочешь — как хочешь! Пойдем, Андрей? — И она потянула меня к двери.

— Конечно, моя сладкая, — сказал я и намеренно, чтоб Емшанов видел, положил руку на кругленький, аккуратный, обтянутый зелеными узкими джинсами девичий задок.

Пусть знает — это моя девушка. Пялиться бесполезно, ничего ему тут не светит.

А этот балбес так и не произнес ни слова. Хоть бы спасибо сказал за приглашение. Из вежливости. Нет, ничего.

Странно, но я даже спиной чувствовал, как он смотрит нам вслед. До того неприятно!

— Жалко его, правда? — сказала Айгуль, когда мы вышли из общежития. — Сидит один, как сыч. Ни девушки, ни друзей. Кроме тебя, конечно. Все-таки вы с ним в одной комнате живете — соседи…

— Соседи! По мне так лучше обезьяну в соседях иметь. Ей-богу! И веселее было б…

— А что так?

— Да отмороженный он какой-то. Сидит днями и ночами за компом… Ничего ему не интересно по жизни, кроме математики. И криптография еще.

— Что-что?

— Криптография. Шифровки там, секреты, разные способы скрыть информацию… Поначалу мне с ним даже интересно было. Но потом… Понимаешь, уж больно он какой-то…

— Странный?

— Это еще мягко сказано. Я как-то из-за него таких кирпичей наложил… Проснулся в три часа ночи. Только представь — вся общага спит, тишина мертвая, и бормочет кто-то… Причем непонятно, на каком языке. Несет какую-то абракадабру. Я аж вспотел. Ну точно, как в фильмах ужасов демонов вызывают. Оказалось — он. Притаился в своем углу, как паук, лицо экраном планшета снизу подсвечено. Глаза вытаращил. Я ему говорю: шел бы ты спать, приятель! А он мне: «А ты знаешь, что капча может быть экспериментальным заклинанием?» И такое понес — про магию, про науку, про алгоритмы и алхимические реакции… Бредище — ни слова не разобрать! А у самого лицо синее.

— Бррр! — Айгуль вздрогнула. — Слушай, правда, хватит о нем! Какой-то он… чудной, действительно.

— Псих, — сказал я, обнимая Айгуль. — Ну его!

И больше мы про Кирилла Емшанова не вспоминали.

До самого того дня, когда он погиб.

А планшет его мне достался. Сам не  знаю, как получилось.

Кирилл сидел рядом со мной на подоконнике — там у нас все сидят, сдувают друг у друга конспекты, курят в форточку или просто ждут в перерыве между лекциями. Я тоже сидел, пялился на дверь кабинета напротив и думал… не помню, о чем думал.

Вдруг кто-то толкнул меня под локоть — оказалось, он, Кирилл. Ни с того ни с сего. Глянул мутным глазом навыкате и — будто вспомнил что-то дико важное — сорвался с места, понесся по коридору. А планшет остался лежать на подоконнике, совсем близко к моей руке.

Я взял его. Корпус холодный, гладкий… Черный лакированный уголок поблескивал из-под моих пальцев, будто подмигивал.

Я глянул вслед Кириллу: он как раз заскочил в химлабораторию. Тогда я сунул его планшет в рюкзак и встал. Не успел и шага сделать — что-то грохнуло. Здание содрогнулось. Навесной потолок над моей головой треснул, и скрытые в нем технологические кишки — кабели, провода, шнуры — спутанным комом выпали наружу. Я отскочил.

Вокруг поднялась паника. Где-то заискрило, коридор заволокло едким дымом. Со всех сторон на меня набегали вопящие, перепуганные люди. А я стоял столбом, разыскивая взглядом Кирилла Емшанова. Дым валил из лаборатории, и языки уже начавшегося пожара выскакивали из проема мимо сорванных с петель дверей, облизывая белые панели на стенах.

Я рванул поперек потока бегущих, прикрыв рот и нос рукавом куртки, и глянул внутрь разнесенной взрывом комнаты. Мне показалось, я заглянул в ад.

Смрад горелого пластика, пятна крови на полу, на обломках мебели и повсюду — стекло, стеклянная крошка. Пробирки, мензурки, колбы, змеевики. И окно. Оно лопнуло при взрыве, и все, от окна до двери, усеяло сверкающей пылью. Еще часть стеклянной пыльцы, как мне показалось, повисла в воздухе — и внутри, и снаружи.

Если кто-то и был в лаборатории в момент взрыва, искать его бессмысленно. Тут теперь все мертвое.

Пожарные прибыли, когда лаборатория уже выгорела дотла. Счастье, что пламя не сумело преодолеть межэтажную изоляцию — об этом рассказывал толпе сотрудников встрепанный и дрожащий ректор.

Власти учинили расследование, но оно не внесло ясности в вопрос о причинах взрыва. Некоторые твердили, что всему виной статическое электричество, кто-то глухо упоминал человеческий фактор…

Найденные внутри отдельные частицы и фрагменты тела сложили в пластиковые пакеты и — подальше от посторонних глаз — отправили на генетическую экспертизу.

И тут выяснилось странное: оказалось, что о Кирилле Емшанове, которого все мы знали в группе только по имени, никаких официальных сведений в деканате нет: он числился в списках как вольнослушатель. Ни копии паспорта, ни школьного аттестата. Никто не знал, откуда он приехал и где жил до учебы! Ни земляка, ни однокашника среди учащихся в университете у него не нашлось, настолько он был нелюдим и скрытен.

Историю со взрывом и гибелью студента, конечно, постарались замять. Административный скандал удушили в зародыше — с этим ЧП и без того хватало бед городу и университету.

Единственный, кто самым материальным и непосредственным образом оказался связан с погибшим, это я. Наследник таинственного мертвеца. И никто на этом свете не может меня разоблачить. Эта мысль почему-то несказанно радовала.

Над юртой вознесли шест с белым лоскутом. Он трепетал в небе, развеваемый ветром, а внутри черного дома, за войлочными круглыми стенами выли женщины. Отец с мрачным и сердитым лицом положил тяжелую руку мне на плечо и, откинув полог, втолкнул внутрь.

— Как мужчина, и ты обязан оказать честь покойному. Идем, сын.

Внутри было темно, душно, но пахло приятно — свежей травой. Отец потянул меня за собой, на мужскую половину. Большой коричневой рукой откинул циновку, и я вздрогнул: мне ведь сказали, что дед умер.

А я увидел его сидящим на корточках посреди юрты. Перед ним лежало его ружье, его кнут, тяжелые кожаные перчатки для ястребиной охоты. Склонившись, дед горестно перебирал любимые вещи.

Отец потянулся вперед — я думал, он хочет что-то взять. Но он только поправил завернувшийся уголок дедова халата. Я проследил за его рукой и понял, что никакого деда в юрте нет.

— Это тул, — сказал отец, стараясь подбодрить меня. — Заместитель.

Дедов халат надели на свернутое кулем одеяло.

Чучело деда торжественно сидело перед нами в халате и шапке внутри чисто выметенной траурной юрты. Требовалось склонить перед ним голову и читать молитвы.

Я читал и думал: а где же теперь дед?

Укладываясь вечером спать, я устроил Кириллов планшет рядом с собой на тумбочке: свернул подставку рулетом и прислонил к стене. Посмотрел фотографии; там у Кирилла много было фотографий красивых лошадей — породистых, тонконогих, мятежных, с горячими глазами… Завел будильник с помощью программы и лег спать, погасив экран.

Среди ночи меня разбудило бормотание.

Экран планшета светился, и на заставке его была степь.

Не знаю, как планшет мог включиться сам собой, — может быть, я что-то не так сделал или не увидел чего-то в настройках?

Место на фото мне показалось знакомым.

Близкое небо с разбегающимися облаками, седой июльский ковыль и вдали, на холме — три серые каменные стелы с узорами. Словно мечи, вонзенные в толстые бока великана. Скорее всего, могилы.

Ничего не понимая, я смотрел на фотку, и на меня вдруг поплыли горячие запахи высохшей травы и земли.

Лето выцвело, жар сходит на нет. Ночи делаются все холоднее. И все ярче разгорается холодная алмазная пыль Млечного Пути. Где-то в степи ржут лошади, а у костра тихо, даже цикады молчат. И я слышу — ковыль шепчет мое имя.

— Андре-е-е-е-ей… Андре-е-е-е-е-й! Отзовись…

До звонка — двенадцать минут, а я все еще не знаю решения. Если не напишу этот чертов тест, куратор не допустит до сессии. Сердце у него каменное, никакие уговоры не действуют.

Ну почему эти формулы вылетают из головы, едва только закрою учебник? Ведь готовился вчера!

Вот что делать?

Сжав руками виски, в отчаянии наваливаюсь на парту, высматриваю поверх согнутых горбом спин и склоненных голов однокурсников — попросить кого-то из них, вдруг помогут?

Айгуль через ряд от меня уже шепчется со своей подругой Светкой. Обе улыбаются. Лицо у Айгуль спокойное, довольное. Она умница, наверняка все решила. А я… Если не сдам — прощай, универ. Прощай, Айгуль. Позор какой перед девчонкой.

И вдруг в моем кармане завозился потревоженным жуком мобильник: пришла эсэмэска. «Привет. Я хочу помочь». И вслед за тем — мое задание. С готовыми решениями.

Откуда? И кто бы это мог быть?! Думать некогда. Торопясь и чертыхаясь, переписываю готовое решение на листок.

Звонок. Ребята и девчонки встают, смеясь и переговариваясь, тянутся к выходу.

Хватаю свой листок — грязный, измочаленный, но все же с решением — сдаю преподу и бегу из аудитории, не чуя ни рук ни ног.

Мимо пробегает Айгуль в компании хихикающих подружек.

Может быть, это она прислала мне решение?

Она никогда никому не подсказывала на зачетах, но все же — ведь я ей не безразличен. Странно, конечно. Но о чем тут думать? Если Айгуль — спасибо ей. Пронесло!

В общежитии, поужинав, сразу ложусь спать. Рядом, как обычно, кладу свой мобильник, ставлю Кириллов планшет.

Я почти успел заснуть, но экран планшета вдруг засветился, а на мобильник свалилась эсэмэска. Неловко приподнявшись на локте, открыл и прочитал: «Тебя ждет сюрприз! Приходи завтра вечером в кафе „Парус“».

Что за новости? Кто это?

Я попробовал позвонить на номер, с которого пришла эсэмэска, — мне не ответили. Тогда я быстро набил эсэмэску одной рукой: «Ты кто?!»

Ответ пришел в течение секунды: «Кирилл Емшанов:)».

— А может, это чей-то дурацкий розыгрыш? — сказала Айгуль. Я не удержался, рассказал ей все. Даже про то, как сдал зачет — сжульничав, приняв помощь какого-то неизвестного доброжелателя.

— Может быть, совпадение? — На Айгуль было жалко смотреть — она сделалась такой бледной, будто ее кожа никогда не видела солнца. Для смуглой девушки из Уфы она выглядела сейчас очень странно. Карие глаза превратились в два горящих уголька на белом фоне.

— Совпадение? Нет.

Это было бы слишком невероятно. Я склонялся к другой, совсем неприятной для меня мысли: кто-то узнал, что я присвоил планшет мертвеца, и теперь дает мне это понять. Ледяные мурашки защекотали грудь, забегали по спине.

— Скажи, Айгуль, а у тебя не было так… Сидишь в темноте — и кажется, что кто-то следит за тобой?

— Андрей… — Она вздрогнула. И вдруг заторопилась: — Прости, мне надо бежать. Меня девочки ждут…

Айгуль ушла. А я продолжил размышлять, стараясь оставаться спокойным. Получалось не очень-то.

Ни один человек не видел, как я взял чужой планшет. А даже если и видел — с чего бы этому свидетелю думать обо мне плохо? Мало ли как оно вышло! Друг забыл планшет. Я бросился за ним, чтоб вернуть ему его вещь.

Когда раздался взрыв, кому было до меня дело? И тем более — до забытых и кем-то подобранных электронных игрушек. Логично? Да. Но именно эта логика заставляла нервничать, порождая неприятное чувство опасности.

Ночью, встав в туалет, случайно бросил взгляд на Кириллов планшет, оставленный мною в этот раз на столе посреди комнаты. На фотке там были те же холмы, те же острые серые камни, вонзившиеся в пыльную землю… Но я увидел то, чего раньше не замечал: на фотографии-заставке кто-то сидел рядом с могилами. Человек в темной одежде. Лица не видно — снято слишком издали.

Я заинтересовался.

Пытаясь максимально приблизить изображение, я до предела увеличил его, но фигура на снимке расплылась, распалась на ничего не значащие цветные квадратики-пиксели. Надо же. Сколько раз я видел эту фотографию? Не было там никакого человека раньше.

Откуда же он взялся? Или кто-то поменял заставку?

Кто? Планшет был у меня, никому его не давал. И не менял ничего в настройках. Мысль я додумать не успел — запищал мобильный, принявший эсэмэску.

Глупо, наверное, но я спросил того, кто изводил меня: «Зачем тебе это?»

Он ответил в то же мгновение:

Мне стало трудно дышать, словно воздух в комнате раскалился. Переливающийся мираж застил глаза радужным мерцанием. Цветными квадратиками-пикселями. Это было дико и странно.

Я вспомнил глаза Айгуль, как она смотрела на меня сегодня. Глазами ночными, беззвездными и… виноватыми.

Впервые подумалось, что она, возможно, что-то знает и просто скрывает от меня.

— Да нет. Невозможно, — сказал я вслух. И засмеялся, когда услышал тихое эхо, повторившее за мной эти слова. Или оно мне примерещилось?

Наверное, так сходят с ума.

Наутро надо было готовиться к экзаменам, но я не мог. Не до науки мне было.

Тревога нарастала с каждым часом, и, вместо того чтобы заняться делом, я терзал себя ненужными мыслями в ожидании… чего? Сам не  знаю.

Мне одновременно хотелось увидеть, что за сюрприз готовит мне неизвестный мучитель в кафе «Парус» — и настолько же не хотелось туда идти — а вдруг это опасно?

Бросало меня то в жар, то в холод, и сам себе я казался корпусом песочных часов, которые то и дело вертят какие-то великаны, пересыпая туда-сюда минуты-мгновения. Они катятся и шуршат, качаясь посреди небытия, между жизнью и смертью…

— Андре-е-е-е-й, — шепчет тихий голос.

Ящерица бежит, оскальзываясь на песке. Только протяни к ней руку — она отбросит хвост и скроется, виляя кровавым обрубком.

— Андре-е-е-е-й! Андре-е-й. Андрей!

Открываю глаза: передо мной маячит сердитое лицо Олега Макарова, моего нового соседа по комнате.

— Андрей, харе дрыхнуть! Дай мне конспекты по…

Я вскакиваю, шатаясь; хватаю разбудившего меня Олега за рукав, чтоб не упасть. Ноги подкашиваются.

— Сколько времени?! — ору я в лицо Макарову.

Он растерянно пожимает плечами, показывает часы на руке. Без четверти пять!

Я хватаю куртку и выбегаю из комнаты. Вечернее солнце разводит тысячи сигнальных костров в домах напротив — знак опасности; подпаливает край неба и фиолетовое облако на горизонте, зажигает красным светофоры, размахивает волчьими флажками в стеклах витрин… Я бегу наперекор улице, расталкивая людей. Я лечу. Тороплюсь изо всех сил.

И все равно не успеваю.

Возле самого кафе «Парус» мне навстречу устремляется толпа перемазанных сажей людей — они мчатся, вытаращив глаза, полные слепого ужаса. Как звери от степного пожара.

— Что? Что там?! — кричу им. Бегущие не слышат: они сами орут, визжат, лопочут что-то, размахивают руками и шарахаются в стороны от меня.

Кто-то хватает меня за руку, останавливает.

— Молния! — говорит плешивый мужик. Очки и руки у него забрызганы кровью. — Не ходите туда.

— Вызовите скорую. Вызовите скорую, — причитает какая-то старушка, размазывая грязные ручейки слез по сморщенным, в трещинах, словно высохшая глина, щекам.

— Лучше полицию. Врачи там уже ничего не сделают, — роняет огромный детина в кожаной косухе. Глаза у него красные и блестят.

Я стряхиваю с себя руку плешивого и подбегаю к стеклянной двери кафе. Она разбита. На пороге, припорошенная осколками, лежит Айгуль. Вся левая сторона ее головы почернела, обуглилась, руки и ноги еще конвульсивно трепещут, клочки пестрой блузки дымятся. Нестерпимо пахнет шашлыком, и я сглатываю подкатившую внезапно слюну. Идиотский смешок срывается с моих губ плевком — раз, другой.

— Автомат… Кофейный автомат у них не заземлен был, — подойдя ко мне, дрожащим голосом поясняет плешивый.

— Электричество замкнуло, — гудит детина в косухе.

Какой-то дядька в разодранном пиджаке, тряся головой, истово ему поддакивает:

— Напряжение на линии скачет, шайтан его дери.

— Да, конечно. Ври чего не знаешь! — Плешивый в очках вспыхивает и обижается на всех сразу.

Начинается свара. Мужчины спорят, остервенело наскакивают друг на друга, словно разряд электричества застрял в их жилах и все еще искрит.

Внезапно черное тело Айгуль скручивает судорога: покойница садится и вновь падает на землю, вскидывая руки и ноги. Мужчины взвизгивают и разбегаются.

Меня мутит, тошнота кислым комком стоит в горле.

Я отхожу в сторону и, с трудом попадая негнущимися пальцами в иконки, набираю сообщение «Кириллу»: «Зчем т эт сдела?» И еще: «?????!!!!»

Спустя минуту приходит ответ: «Чтобы у меня была подруга. Неужели непонятно?:)»

— Кто ты, сука? Кто?!

— Тот, кто тебе помогает.

— Ты мертвый, сука!

— Нет. Я цифровой. Существуют домашние духи. Лесные, речные. Горные. А я вот такой. Я помогаю тебе.

— Мне не  нужна твоя помощь!

— Ну почему? Я многое могу…

— Сука! Ты убил Айгуль.

—:):):):)

Он хихикает! Он ржет. Клянусь, ему весело.

— Ты, псих, сумасшедший выродок, — я почти кричу. Я еще не знаю, что сделаю, что скажу, но мне хочется как-то припугнуть мерзавца. Втащить ему в харю… Размазать кровавую юшку по сопатке…

— С кем это ты разговариваешь? — озадачивается Леша Гальцев, мой одногруппник, остановившись рядом со мной. Я поворачиваю голову и вижу, что каким-то образом оказался опять в стенах универа. Будто и не покидал их.

В окна бьет солнечный свет. Новый день пришел, а я не заметил?

— Да что с тобой? — Леша удивленно таращится на меня, заглядывает в глаза. — Ты нормальный?

Я отпихиваю его в сторону.

— Да, — говорю. — Норм. А ты чего здесь?

— В библиотеку деканша послала. Сейчас ее лекция, попросила методички принести.

— Давай я схожу.

— Ты?

— Я. Какие методички?

— Баранова-Назарян. Технологические процессы… Тысяча девятьсот восемьдесят седьмой года.

— Сейчас.

Кивнув, обхожу Лешу стороной и по стеклянному коридору маршевым шагом — в библиотеку.

«Хочешь узнать мою силу? Давай я покажу тебе».

Круглолицая девочка с пшеничной косой — библиотекарь — с заученной улыбкой спрашивает, поднимая глаза из-за стойки:

— Что вы хотели?

— Пособие для второго курса. Технологические процессы, Баранова-Назарян. На группу, сколько есть. Побыстрее. У нас сейчас лекция у декана…

Девчонка щелкает кнопками клавиатуры, листает электронный каталог.

— У нас нету такой методички. Не числится.

Я выкатываю глаза на библиотекаршу.

— Как это — нету? В пятницу мы брали двенадцать штук. Не могли же с параллельного потока все разобрать?

Улыбка сползает с ее лица. Чего она? Боится, что я ударю ее?

— Нет, — пищит девушка. — Такой брошюры нет в каталоге…

— Брось! — свирепею я. — Ты что, издеваешься?!

Девчонка вздрагивает, голосок становится тонким, жалобным — кажется, вот-вот заплачет:

— Да вот же, смотрите сами: Баранова-Назарян, тысяча девятьсот восемьдесят седьмой год. Методическое пособие. Только не технологические, а «Эсхатологические процессы…» Вы сами неправильно называете, а хотите…

От Кирилла Емшанова приходит насмешливая эсэмэска: «:):)!!! Спроси у нее Толстого, Анну Каренину».

— Что?! Ты сумасшедший?

«Спроси, спроси!:)»

Девчонка-библиотекарша смотрит на меня с ужасом и уже оглядывается по сторонам в поисках поддержки. Но рядом никого нет. Девчонка мечтает сбежать. Мне нисколько не жаль ее.

— А Лев Толстой, роман «Воскресение», есть в вашей библиотеке? — со всей возможной вежливостью спрашиваю я.

Девица опасливо косится в мою сторону, снова щелкает кнопками и вглядывается в монитор.

— Есть Лев Худой, роман «Погребение», — еле слышно бормочет она. — Вы снова что-то перепутали.

Я рывком поворачиваю к себе монитор библиотечного компьютера и вижу несколько десятков строк с именем «Лев Николаевич Худой», а в графах таблицы «произведения» — все… От «Сан-Францискских рассказов» до «Ванны Калениной» и четырех томов «Борьбы и пира».

У меня темнеет в глазах. Я отшатываюсь, засовываю мобильник с хихикающими эсэмэсками от Кирилла поглубже в карман и вцепляюсь в деревянную кафедру библиотеки обеими руками: у меня кружится голова. Не упасть бы.

Девушка-библиотекарша смотрит с горьким разочарованием: мир оказался не таким уютным, как представлялось ей до сих пор. А спустя мгновение что-то с хлюпающим звуком прорывается внутри ее бело-розового лица — и я вижу, как проступают на нем фиолетово-черные трупные пятна.

— Может быть, посмотреть для вас что-то еще? — спрашивает девица, и левый глаз ее с упругим звуком откупоренной бутылки вина выпрыгивает из глазницы.

Заслонившись от этого зрелища рукой, я убегаю из библиотеки.

Он надоел мне со своими эсэмэсками. И посланиями по электронке. И сообщениями в соцсетях.

Он торжествует. Ему хочется общаться. А я подавлен и ошарашен. Сбежав из библиотеки, на лекции я не вернулся. Пошел прогуляться по городу: хотелось подышать свежим воздухом.

Выйдя из универа, я одолел пешком примерно квартал и вскоре застыл поблизости от большого магазина электроники. Не знал, куда пойти теперь.

— Андре-е-е-е-й!

Зов донесся сквозь слабое потрескивание. Я повернулся на голос и чуть не упал: все телевизоры, стоявшие в витрине, показывали одно и то же — Кирилла на фоне знакомой мне степи. За спиной мертвеца я увидел юрту с красным лоскутом на шесте. У распахнутого полога юрты какая-то девушка хлопочет по хозяйству. Я сразу узнал ее обожженное лицо. Айгуль.

Кирилл приветливо помахал мне рукой.

— Как ты это сделал? — спросил я. В горле пересохло, и слова продирались сквозь него, словно струи горячего песка.

— В смысле? — спросил Кирилл.

Я запнулся.

— Ну это… с Толстым?

— Пустяки! Еще и не то могу.

— Но ведь ты умер!

Мои слова Кириллу не понравились. Холодная усмешка, словно помеха сигнала, искривила губы.

— Глупости. Лучше на это полюбуйся.

Все экраны в витрине одновременно мигнули, сменив изображение.

Теперь они показывали запись с видеокамеры, расположенной над банкоматом в фойе университета.

Это место я сразу узнал. Обычно здесь царит оживление, и много народу ходит туда-сюда, но в настоящий момент было безлюдно. Видимо, мне показывали вечернюю запись из фойе, когда в университете закончились лекции, и только персонал и сотрудники работают в своих кабинетах.

Какой-то парень в джинсовке и черных перчатках, воровато оглядываясь, приблизился к банкомату, вставил карту, стремительно набрал пин-код, и (Бинго!) автомат выплюнул ему в руки толстую пачку купюр. Чек парень забирать не стал. Более того — он и карту оставил торчать в мигающей прорези приемника.

Схватив деньги, он поднял голову. Я увидел его лицо и содрогнулся. Словно в ледяную воду меня швырнули. Тысячи ядовитых скорпионьих хвостов вонзились в меня. Горячий песок стегнул по глазам.

— Узнал? — Довольный голос Кирилла раздался прямо над ухом. — Представляешь, у деканши кто-то стырил все деньги. С ее банковской карточки. И я знаю, кто. Неплохая запись, правда?

— Я ничего не крал! — в отчаянии завопил я.

— Да ладно тебе. Не кричи. Я пошутил. Просто хотел показать тебе, что я могу. Хочешь знать, кто на самом деле украл? Глянь.

Запись с видеокамеры пошла снова. На этот раз, когда парень, вытащив пачку денег, поднял голову, я не увидел его лица: на этот раз оно было скрыто черной маской. А потом голову вора словно стерли большим ластиком — она просто исчезла, растворилась в воздухе. Безголовое туловище удалилось, поигрывая пачкой денег.

— Вот кто украл деньги. Его и будут искать! — Кирилл рассмеялся. — Понимаешь теперь? Мы с тобой, Андрей, горы свернем вместе. Просто возьми любую кредитку любого человека. И потом — фокус-покус, абракадабра…

— Зачем? — Я как-то внезапно устал: даже пустые слова казались теперь неподъемными каменными глыбами. Язык с трудом ворочался во рту.

— Дружище, я тебе просто помогаю! — радостно объявил Кирилл. — Хочешь, можешь учебу бросить. Я внесу твое имя в любую базу данных — и тебе выдадут хоть диплом, хоть дипломатический паспорт. Хочешь? Что угодно сделаю. Это просто дружба, обычная дружба между людьми!

Вот так. Мертвец считал себя человеком.

Не повернув головы, я побрел мимо витрин. Они растянулись чуть не на полкилометра. И пока я тащился мимо, Кирилл шел со мной рядом и что-то рассказывал о криптографии, о том, как ему повезло, — он расшифровал какое-то удивительное магическое заклинание, созданное в середине прошлого века одним из самых одаренных экзорцистов, какие только были в истории человечества…

— Как ты мог его расшифровать?

— Не поверишь — с помощью капчи! Да это и не я придумал. Но я первый разгадал и понял… Большинство не поняли.

— А почему только тебе это удалось?

— Этот секрет я никому не открою. Мог бы тебе… Все материалы хранятся на моем планшете, а планшет у тебя. Но мне интересно, чтобы ты сам когда-нибудь разобрался.

Он шел, смеялся и размахивал руками. А за его спиной по степи красиво скакали лошади, и ветер играл их гривами над волнами ковыля.

Электронные лошади в телевизорах и на экранах мониторов.

* * *

В воскресенье я выпросил у двоюродного брата машину — сказал, что хочу девушку на свидании покатать.

Проклятый Кириллов планшет кинул в рюкзак. Сперва хотел просто сломать да и запулить все куда-нибудь подальше в мусорку, но руки меня не послушались. Стоило только прикоснуться к скользкому лаковому корпусу — и охватывало такое чувство омерзения, как если бы кто-то просил, чтоб я разрубил и расчленил труп.

Сделаю по-другому, решил я.

В пять часов утра я выскочил на объездную дорогу вокруг города, включил навигатор и направился туда, где никакие электронные призраки не могли бы меня достать. В степи все настоящее, и мертвецам, даже всемогущим, там не  место.

Там я почувствую себя свободнее и тогда придумаю, как поступить. На душе полегчало от этого решения. Я включил музыку и понесся по трассе. Машин было немного, караваны фур следовали мимо меня в город, а навстречу бежали только редкие легковушки. На радостях я вволю подрал глотку, подпевая радиоприемнику; барабанил пальцами по рулю и чуть ли не притопывал ногами под песни Дельфина.

Только раз я остановился — чтоб заправиться.

— Далеко отсюда до города? — спросил у мужика на раздаче.

Тот пожал плечами:

— Не знаю. Не местный тут.

К полудню я устал и ехал уже без особого веселья. Просто наматывал мысли на километры, послушно двигая баранку под сухие команды навигатора: «Поверните направо. Через триста метров развязка. Поверните направо».

Радио ловило все хуже и хуже, пока не остался один-единственный канал — телевидение, вещающее на длинных волнах.

Я слушал его, опасаясь заснуть: однообразный вид серой бетонки, убегающей под колеса автомобиля, усыплял. Реклама, новости, музыкальные заставки.

И вдруг чей-то приглушенный голос начал рассказывать в эфире детскую сказку. Я узнал ее — слышал в детстве от бабушки.

«Когда-то в старину пропали у одного старика кони. Два лучших жеребца — чубарый и вороной. Задумал старик послать на розыски сыновей. Но для начала захотел испытать их храбрость.

Вызвался первым его старший сын:

— Отец, — говорит, — я пойду. — Собрался, сел на коня, взял провизию и оружие, поехал.

А старик тот был колдун. Забежал он вперед старшего сына, обернулся шестью волками и напал в степи на старшего сына. Испугался сынок, убежал домой. Так же и средний поступил.

Поехал тогда на поиски младший. За шесть степей ускакал, но догнал его там отец-колдун и превратился в шесть тигров. Набросились тигры на младшего сына, только парень не испугался: наставил острое копье и поскакал на зверей.

— Стой, сын, это же я! — кричит отец-колдун. — Знал я, что не побоишься ты копье на меня наставить.

— Да и я тебя признал, — усмехается младший сын.

— Ладно, — говорит старик. — Иди, благословлю тебя на поход. Да будет тебе удача во всем, да найдешь ты что ищешь. А придешь если в места необитаемые, не оставляй могил. Ночуй при них.

Так отправился младший сын в путь. И однажды оказался в месте, где не  было вокруг никакого жилья. Завидел он группу могил и одну среди них — свежую. Спешился парень у той могилы и сказал:

— Привет!

А кто-то рядом сразу откликнулся:

— Привет. Входи, раз пришел…»

Бабабах! Колесо наскочило на камень, машина нырнула носом в какую-то колдобину и заглохла.

Я опустил ручник и вышел посмотреть. Солнце уже закатилось за горизонт, и последние всполохи заката гуляли над холмами.

В сумерках я увидел, что правое переднее колесо лопнуло. Я было сунулся в багажник в поисках запаски, но тут же отчетливо вспомнил, как брат предупреждал меня: запаски в машине нет. Недавно он тоже проколол колесо в пути, так что запаска как раз и стояла вместо правого переднего. Со старой изношенной покрышкой. Она-то теперь и лопнула.

Проклятие! Интересно, как далеко отсюда до какого-нибудь поселка?

Я вернулся в машину, рассчитывая определиться, где именно нахожусь, но навигатор потерял связь со спутником и не мог дать никакой информации.

А между тем приближалась ночь. Я прислушался: не гудит ли где мотор? Сначала показалось, что да, где-то трещит двигатель грузовика.

Но, хорошенько прислушавшись, я понял: не мотор это — цикады поют в траве.

Черные тени стекали с холмов к пустынной дороге. Подождав и подумав, я вспомнил: планшет Кирилла. В нем есть навигатор. Что, если подняться с ним на ближайший холм? Здесь, внизу, сигнала нет, но, может, если забраться повыше — удастся установить связь? Позвонить, попросить помощи. К тому же с высоты я могу разглядеть долину — может, найдется рядом жилье или заправка.

С наступлением ночи похолодало. Скрепя сердце я вытащил планшет из рюкзака, сунул в карман и, оглядевшись по сторонам, направился к ближайшей высоте. Как это обычно бывает, дорога вверх оказалась куда длинней, чем думалось поначалу.

Я брел к вершине по каменистой тропе, задрав голову вверх. Вокруг заливисто стрекотали сверчки, шелестела сухая трава, и мелкие камешки, задетые моими ногами, соскальзывали вниз.

Взобравшись повыше, я увидел ярко-малиновый щит солнца, закрытый горящим слоем фиолетовых облаков у горизонта, — там, внизу, кипела битва света и тьмы, и тьма уже побеждала: контуры моей машины на дороге почти размыло темнотой, а тонкую спасительную нитку асфальта на западе затянула мгла.

Пусто было вокруг. А неподалеку, на северо-западном склоне, виднелась россыпь серых угловатых камней.

Я вытащил Кириллов планшет со дна рюкзака и включил его. Если б не катастрофа с колесом, я бы…

Экран засветился — и какая-то мрачная, но торжественная мелодия раздалась в тишине. Я вздрогнул. Но что кривить душой? Я ведь знал, что так будет.

— Кирилл?

Привычный смешок раздался рядом.

— Кого зовешь? Неужели меня?

— Где мы?

— Разумеется, не там, где ты ожидал.

— Ты обманул меня.

— Я привел тебя на место. Оглянись вокруг. Не узнаешь?

— Серые камни…

— Да. Могилы. Не хочешь зайти, раз уж пришел?

— Скажи, я никогда не смогу от тебя избавиться?

Сам не  знаю, для чего я это спросил. Наверное, от безнадежности.

— Избавиться от меня? Нет! Давай лучше избавим тебя от всех недостатков, присущих живым. В моем мире ты будешь всемогущ и бессмертен.

— Для этого мне надо умереть?

— Ты смертен. Какая разница — когда умрешь?

— Есть разница. И знаешь что?!

Черная волна ненависти накатила на меня. Ток пробежал по нервам. Я схватил ненавистный планшет, сжал его, как сжимают в бою горло врага, тряханул и швырнул оземь, на камни. Сияющий корпус лопнул и развалился, стекло и микросхемы выпали, раскололись. Не позволю собой управлять! Никому не позволю. Я прыгнул на остатки планшета и растоптал в пыль.

Все!

Наконец-то я остался один. Я выдохнул…

Но в этот момент холм дрогнул. Сотряслась вся долина. Даже небо задрожало от раскатов сердитого хохота электронного призрака:

— Идиот! Хотел убить меня? Ты всего лишь уничтожил моего заместителя. Смотри — вот где я!

Пространство загудело, заискрилось, по нему забегали красно-зеленые и черно-белые полосы, от чего у меня зарябило в глазах. А затем посреди сошедшего с ума мироздания возникло сверкающее алмазное облако: оно выгнулось дорожкой от вершины соседнего холма, там, где могильные камни вросли в землю.

По этой дорожке, висящей в воздухе среди тьмы, кто-то шагал. Его молочно-белый силуэт искрился, вспыхивал, сиял — во все стороны от него разбегались лучи, и человеческая фигура скользила по лучам, как паук по ниткам паутины. Мир, нанизанный на тонкие серебристые ниточки этой сети, сладко подрагивал, переливаясь разноцветьем.

Фигура, прозрачная и нечеткая по краям, приблизившись, набрала плотности, словно кто-то навел резкость. Я смог разглядеть лицо. Человек-призрак был, конечно, Кирилл.

Но только выше, сильнее, значительней, чем прежде, когда он был живым.

— Андрей, не сопротивляйся неизбежному, — сказал пришедший. — Цифровой мир — это мир духовный. Разве не об этом мечтало человечество? Здесь, в мире чистой энергии и предельно свободного разума, все гораздо удобнее, проще и четче. Здесь мы можем быть такими, какими захотим. Иди за мной. Мне нужен друг.

— Нет.

— Здесь можно создавать собственные миры, по своим правилам.

— Не хочу!

— А бессмертие? Иди за мной.

Сияющее существо, сотканное из звездной пыли, улыбнулось и протянуло мне руку. Я хотел оттолкнуть ее — по крайней мере, мне кажется, именно это я хотел сделать… Но, едва я прикоснулся к ней, последовал рывок, холодный жгут продернули сквозь сердце так быстро, что мне обожгло грудь.

А потом стало легко. Я оказался рядом с Кириллом на сверкающем облаке Млечного Пути.

Отсюда я видел всю планету — необыкновенно ясно, видел каждого человека. А если был интерес слегка напрячь глаза — то и любую зверушку или травинку, в каком месте они не находились бы, — я мог их рассмотреть.

Над головами проносились звезды — чужие солнца, планетные системы, астероиды и кометы. Все это крутилось, сияло и звенело. Я бы оглох и ослеп, если б мои чувства остались прежними. Но теперь я легко справлялся с потоками информации, хлынувшими в мозг со всех сторон.

Всему есть место в мире Абсолюта, но только ничему прежнему, старому, человеческому. Здесь даже бессмертие есть. Ведь мертвые не умирают.

© Михаил Павлов, 2015

У вас никогда не было ощущения, будто кто-то записывает ваш внутренний монолог?

Мне еще в детстве казалось, что кто-то слушает мои мысли. Сначала я думал, что это отец. Так он узнавал о том, за что мне было стыдно. Еще был бабайка. Но сейчас все по-настоящему. Я точно знаю, когда за мной следят.

Я просматривал мертвый технический форум, один из сотен, на которые натыкался в Сети. В левом нижнем углу индикатор посещаемости показывал: «Сейчас на сайте: 1». Можно было даже не смотреть на даты последних сообщений, заброшенность чувствуется сразу.

Однако мертвые форумы бывают разные. Иногда на них что-то прячут.

Правда, на этом, похоже, не было ничего полезного, и пора было уже двигаться дальше. Вот только у меня появилось смутное чувство тревоги, и я копал глубже.

Быстро переходил по разделам, не вчитываясь в топики. На секунду, пока новая страница еще не начала загружаться, индикатор в углу экрана показал: «Сейчас на сайте: 2». Затем страница обновилась, и снова: «Сейчас на сайте: 1», но я уже знал, что это не так.

Я открыл исходный код и стал искать странности. А они были. Мертвые форумы бывают разные. Некоторые из них только притворяются мертвыми.

Люминесцентные лампы на потолке зажужжали громче. Я обвел взглядом пустую комнату с ободранными обоями. Ничего — только компьютер на полу и матрас, на котором я сидел. Окно закрыто кусками картона и заклеено скотчем. Даже теней нет. Маленькая Валя смотрит на меня с объявления на стене. Я снова склонился к монитору.

Это была детализированная декорация, а не форум. Ею просто подменили сайт, на который я переходил. Кто-то ловил меня. Пора было валить и проверять компьютер, который наверняка уже что-то подцепил. И тут я прочитал «НЕ Б0ЙСR». Это было написано посреди кода, совершенно не к месту. Код сдвинулся, ниже появилось «МЫ ХОТ3ЛИ ЧТ0 БЫ ТЫ САМ НАS НАSHЕЛ». Что за детские игры?

Жужжание над головой снова усилилось, и экран замерцал разными цветами. Монитор вдруг начал растекаться в стороны, я оторвал руки от клавиатуры, она была холодной, но на пальцах осталась расплавленная пластмасса.

Экран выгнулся парусом в мою сторону. Я отшатнулся, но он лопнул цветными каплями прямо мне в лицо. Капли попали в глаза и нос, они жгли, я попытался стереть эту мерзость, приоткрыл глаза и увидел текст исходного кода в синей и желтой слизи у себя на руках. Что за бред!.. Я сделал вдох, жидкость втянулась внутрь, и все исчезло во вспышке белой ослепительной боли, разорвавшей голову на атомы.

Жужжание. Я разглядел монитор, с ним все было в порядке, как и с клавиатурой. На экране в центре кода торчало сообщение «ПОЭТРАЕМ 3ЩЕ?». Потом свет в комнате мигнул, и компьютер начал перезагружаться.

* * *

Моя старшая сестра любила играть в прятки. Дися, ку-ку! Ей было одиннадцать, когда она исчезла навсегда. Ну или не  навсегда, но очень-очень надолго. Я очень по ней скучаю.

Когда Валя пропала, мама у себя на работе размножила объявление на ксероксе, и мы расклеивали эти жуткие ксерокопии на всех столбах, у всех подъездов по всему району. Одно из таких объявлений висит на стене передо мной. Иногда мне хочется сорвать его, убедиться, что под ним нет жучка. Микрофоны, насекомые, видеокамеры, микробы, датчики движений — ненавижу всю эту дрянь…

Поэтому я загородил окно несколькими слоями картона. По крайней мере теперь за мной нельзя следить обычной оптикой, и лазерная прослушка тоже не поможет. А еще мне нравятся люминесцентные лампы: этот жужжащий въедливый свет заполняет собой все вокруг, чтобы негде было спрятаться.

Мы с родителями еще смотрели по телевизору передачи о том, как родные находят друг друга, но мама и отец уже не верили. Появился Интернет, и я начал искать в одиночку.

Родители ушли почти одновременно: сначала мама, потом, через четыре месяца, отец. Перед смертью он все ходил по дому, спрашивал, где его девочки, жена и дочка.

К тому времени я уже выучился на инженера-программиста, работал в НИИ. Проводив отца, попробовал жениться, сам не знаю зачем. К счастью, детей завести не успели и развелись через полтора года. Тогда я понял: когда пусто — это не так уж плохо. В пустоте не спрячешься, но в ней можно жить.

Нет, я знаю, что Валя умерла. Я видел тело. Именно поэтому я стал искать еще глубже…

В итоге из НИИ меня попросили. Узнали о том случае, когда меня нашли в парке, полуодетого, с косым крестом из синей изоленты на животе. Плохо помню то время.

Было принудительное обследование, диагноз, полгода стационара на галоперидоле и аминазине. Так я стал пенсионером в двадцать восемь лет. Когда это было? Пять лет назад? Я начал путаться со своим возрастом.

У нас с сестрой три года разницы, и поэтому, наверное, мне всегда восемь лет.

* * *

Мне нужно было выйти. Компьютер стоял на полу, тихий, выключенный, как будто мертвый. А я сидел у стены подальше от него, но это не помогало. Вскочил, сбегал за прозрачным скотчем и, вернувшись, быстро наклеил на ЖК-монитор две полоски крест-накрест по диагонали пыльного экрана. Отступил на шаг.

Кажется, стало немного спокойнее. На системном блоке косой крест уже был, а за моей спиной всю стену перечеркивал другой. Вот только это слабая защита, а тут что-то серьезное, что-то совершенно непонятное… Некоторое время я быстро ходил по комнате туда-сюда, потом остановился у стены и начал соскабливать ногтем оставшиеся клочки обоев. Здесь стало тесно. Нужно выйти.

Я не  выхожу из дома без необходимости. Только если нужно купить что-то.

Я взял сетку для продуктов, стоя перед заляпанным зеркалом, пригладил волосы. Их становится все меньше, да и вообще я, наверное, выгляжу старше своих лет. Только лицо, хоть и морщинистое, но какое-то маленькое, детское.

Застегнул рубашку на все пуговицы, отряхнул поношенные коричневые брюки и надел сандалии. Начал копаться с замком, чтобы открыть дверь, и тут с другой стороны в нее свирепо заскреблись. В распахнувшуюся дверь вбежала пестрая худая кошка, я проводил ее взглядом. Приблудная и абсолютно безмозглая, она появилась у меня год или два назад, прибегала и убегала, когда вздумается. Имя ей я так и не придумал.

— Ну и оставайся, а я пошел, — сказал я вслед ее длинному танцующему хвосту, метнувшемуся на кухню.

На улице похолодало. Ярко светило солнце, зелень шелестела повсюду, но это была уже осень. Не знаю уж, было ли до этого лето, не заметил. Меня окружало очень много звуков, не агрессивных, но суетливых, ветер, детские голоса, автомобильный гул вдалеке, к этому нужно было привыкнуть. Я шел по улице, пытаясь сосредоточиться на ходьбе. Когда-то это меня успокаивало.

Странно, но меня понесло не в ближайший магазин, а в большой торговый центр. Что ж, это не  так страшно, как кажется. Я все смогу.

В гипермаркете было не так уж много людей, можно было стоять в одиночестве посреди ряда и читать этикетку товара, даже не пытаясь понять написанные на ней слова. Зачем я вообще зашел в отдел электроники? Где-то в вышине играла музыка, повторялись рекламные объявления, камеры, они тут должны быть повсюду, кто-то смотрел на меня, нет-нет, успокойся. Я перебирал товары на полке, стараясь так же подробно разложить свои мысли о том, что сегодня произошло, что я вообще знал о Сети.

Уровни. Все состоит из уровней. Социальные сети, блоги, порносайты — вся эта ерунда болтается на поверхности, на уровне d. Лишь в самом конце уровня можно наткнуться на подборки странных ссылок, которые могут завести вас довольно глубоко.

Уровень c. Это такой дремучий лес, где прячутся разбойники, а животные приходят сюда умирать. Анонимные сети для параноиков и преступников, мертвые форумы, на одном из которых я был недавно, заготовки сайтов, а на самой глубине — радиопередачи спецслужб.

Уровень b. Здесь по-настоящему странно. Правила предыдущих уровней перестают работать. Тут можно увидеть пустые и несуществующие страницы, айпи и протоколы, которых нет. Есть тут видео, в которое сливается все безумие человечества. Но в какой-то момент ваш мозг отказывается воспринимать такую реальность, и чаще всего следует кома. Дальше нужно пройти через дыры в Сети и собственную физическую смерть. Это почти самое дно, но мне нужно еще глубже.

Сверху обрушилась ужасная давящая музыка, быстрый ломаный ритм басов разбил все мысли в крошево, голову будто распилило на части, я неосознанно пригнулся… Затем режущий грохот слился в кашу, сник, сменился прежней рекламной мелодией. Я выпрямился и нетвердой походкой поспешил к кассе; лица покупателей и кассиров были такими же ошарашенными, как, наверное, и у меня.

Смутно помню, как оплачивал покупки, только писк сканера, пакет не надо, сдача, чек. И вот я уже шел с сеткой по улице. Впереди был небольшой зеленый парк с детской площадкой в центре, бабушки охали над малышней, молодежь с планшетами сидела на скамейках. Проходя мимо, я чувствовал взгляды, почему они смотрят, оглянулся, нет, все заняты чем-то своим. Но кто-то смотрел, я точно знаю! И тут я понял. На меня пялился квадратик видеокамеры на телефоне какой-то девушки. Она наверняка даже не знала об этом. И не только она. Маленькие темные глазки камер на планшетах, на мобильниках следили за мной отовсюду! Я ускорил шаг, проскочил парк, неловко перебежал дорогу, чувствуя, как видеорегистраторы на автомобилях ловят меня в свои объективы. Еще минут десять спотыкающегося бегства — и я наконец оказался в своем подъезде, на третьем этаже, дома. У ног мяукнула кошка.

Я знаю, что не все мои страхи обоснованны. Но нет, больным я себя не считаю. Люди просто не понимают, какой мир они создали. Я пришел на кухню, поставил сумку на стол, открыл верхний шкафчик. Обе полки были заставлены консервами и вермишелью быстрого приготовления. Ну да, помню, как затаривался однажды. Так, а что я тогда сейчас приобрел? Я открыл сетку и достал две легкие коробочки с пластиковыми окошками. Но я не помнил, как покупал их! В соседней комнате пискнул и загудел компьютер, как будто его кто-то включил. Ничего не понимая, я пошел на звук, а голодная кошка продолжала путаться под ногами.

Темная комната освещалась то красным, то белым, то желтым светом. Монитор моргал, словно светофор, посреди экрана висело черное поле, а в нем белый текст. Я подошел ближе и прочитал: «ЭТ0 ЧТО БЫ ВИД3ТЬ N СЛЫSHАТb». Над головой вспыхнули люминесцентные лампы. Я все еще держал в руках коробки из магазина: в одной были наушники, в другой — веб-камера.

* * *

Они хотели поиграть. Под крестом из прозрачного скотча, поделив экран на равные части, расположились четыре фигуры. Две сверху, две снизу. Фон за их спинами был один на всех, и он менял цвета, то медленно, то быстрее, ярко-красный, серый, зеленый, желтый, белый, иногда мелькали какие-то картинки, но рассмотреть их не удавалось. Сами фигуры тоже были почти одинаковыми. Четыре человеческих силуэта, а внутри — непрерывно движущаяся тошнотворная каша из кислотных красок. Смотреть на все это было очень трудно. В центре, на пересечении всех четырех экранов, в черном поле меня ждало сообщение: «ОDЕНb НАYШНNКИ». Меня покоробило это «одень», но я подобрал наушники с микрофоном в руку. Веб-камера уже была подключена, и они смотрели на меня через нее. Мерзкое чувство. Я взял мышку, опустил ползунок громкости до минимума и надел наушники. В мозг ударили режущие жеваные басы, ползунок громкости перед глазами сам собой прыгнул вверх, я зажмурился и вскрикнул.

— Как дела? — спросил низкий искаженный голос.

Я ничего не ответил, просто смотрел на экран, пытаясь понять, кто из четверых говорит со мной.

— Догадался, кто мы такие?

— Я знаю, что есть две секты нетсталкеров, — сказал я.

— Мы ими были когда-то.

— Но они остались на уровне с.

— А мы пошли дальше.

— Насколько?

— Ты нам скажи, — кто-то из них засмеялся, и смех вылился в кашу вязких басов, затем сквозь них на пару секунд пробился ломаный острый бит, снова каша и тишина.

— Чего вам от меня надо?

— Вылечить. Поиграть.

— А если серьезно? У меня свои дела…

— Мы в курсе. Ты хочешь зайти в Тихий дом. А потом на уровень а. Ты, вообще, знаешь, что там только боги могут находиться?

— Не только боги, — пробормотал я.

— Что-что?

— Еще там живут души умерших.

— Ты серьезно в это веришь? — Они засмеялись. Я не стал им отвечать.

* * *

Пять лет назад я почти ничего не знал об уровнях Сети: пара фактов, много слухов, уйма легенд. А потом мне пришло письмо на e-mail. Очень короткое, всего два слова.

Дися, ку-ку!

И этого хватило, чтобы ввести меня в ступор. Мне снова было лет шесть или около того. Валя уже ходила в школу, да, помню ее зеленый тяжеленный портфель, темно-коричневое платье с белым фартуком и звездочку октябренка, о которой я сам уже грезил. Какой большой и серьезной казалась мне сестра! Кажется, я часто капризничал и жаловался, что мы никогда не играем во что я хочу. И в такие моменты Валя меня дразнила, сюсюкая и называя Дисей, потому что я ужасно шепелявил когда-то. При родителях, конечно, она такого себе не позволяла, да и вообще больше никто об этом не знал, я же не ябеда… Дися, ку-ку! Через двадцать лет. Два слова, ударившие в меня с экрана словно лопатой. Поэтому я далеко не сразу заметил прикрепленные к письму координаты.

Это было за городом, у самой трассы, на пути к аэропорту и нескольким деревням. С трудом, но я все же убедил проехать вместе со мной полицейского из ближайшего контрольного пункта. Да, я ездил тогда на синем бюджетном «пежо», еще с отцом покупали, даже навигатором пользовался. Полицейский удивился, когда я достал лопату, но в письме среди координат была указана глубина, так что я догадывался, чего ждать. Рыть было очень тяжело, вместо земли оказался крупный желтоватый щебень, потом показались трухлявые доски с гвоздями, вспомнились ящики с овощами на рынке, наконец я разглядел кости и тут же сел. Кажется, просидел так долго.

Через несколько часов ее достали и положили на брезент. Валя была худой, нескладной еще, но красивой девочкой, с длинными светлыми волосами и такими странными большими глазами, очень серьезными, болотного цвета. Ее высохшее тельце лежало в нескольких метрах от меня, но я видел, как она танцует, одна, без музыки, волосы уложены в косы-баранки, такая сосредоточенная, кружится в своем новом сарафане посреди комнаты. Дися, ку-ку! Кто это сделал с Валей, мне так и не сказали. Да это и не было уже важно. Спустя столько лет я снова почувствовал связь со своей сестрой, я понял, что ее можно найти, что есть какие-то пути, лазейки, она ведь смогла послать мне письмо. И эти поиски завели меня в самую глубь.

* * *

— Здесь, в глубине, потерялось очень много людей.

Они даже до конца не умерли, просто как зомби. Приведи нам одного такого. Имени у него давно нету, мы его зовем просто Дохлой рыбой. За ним подчистили все архивы, но мы знаем, сколько всего он натворил! Дохлая рыба очень давно в Сети. Его сразу тянуло вниз, и в итоге он провалился в Тихий дом. И вроде бы все, конец, из Тихого дома не возвращаются, но прошло несколько лет… По нашим меркам, а сколько для него прошло? Короче, он вернулся. Правда, похож на амебу, тупо плавает туда-сюда по уровням, а Сеть ему почему-то позволяет. Приведи нам его. Мы хотим с ним поиграть! Он необычный. Ты, кстати, тоже необычный. Может, однажды станешь таким же, как думаешь?

Голос смолк, но остался дрожащий гул — так могла бы усмехаться трансформаторная будка. Я вдруг понял, что теперь вижу только две фигуры, даже не заметил, в какой момент двух других не стало. Фон за их спинами стал желтым и не менялся.

— Я могу отказаться? — спросил я.

— Ты можешь попробовать. Но все равно ведь в итоге сделаешь то, что нам нужно.

— Как я найду вашу дурацкую рыбу?

— Он сам тебя найдет.

Я начал злиться:

— Скажите нормально, чего вам надо! Что за дебильные фразочки из кино? Кого вы из себя строите?

Тут по спине побежали мурашки, и я обернулся. Сзади были еще двое — два силуэта без лиц, их очертания дергались, искажались. Они положили мне руки на плечи, я сжался, хоть и не почувствовал тяжести, только дрожь прошла.

— Этого достаточно, — произнес голос, в уши врезались дикие басы, и стало темно.

Может, я потерял сознание, а может, и нет. Когда я начал соображать, было все еще темно. Я понял, что лежу на полу около своего матраса в комнате без света. Вскочил, подбежал к стене и начал шарить в поисках выключателя. Не люблю, когда темно. Наконец, моргая и щелкая, зажглись люминесцентные лампы и заполнили все ровным бесцветным жужжащим сиянием. Вздохнув с облегчением, я вернулся к матрасу и сел. Компьютер был выключен, на экране монитора остался прозрачный скотч, наклеенный крестом. А сверху крепилась веб-камера. Зачем я ее купил? Неужели они так легко залезают людям в мозги? Я отлепил скотч. Может, мне нужна помощь? Снова галоперидол?

Мяукнула кошка, и я встрепенулся. Она сидела в углу и таращилась на меня. Голодная. Я встал и пошел на кухню, а она побежала за мной.

* * *

Я решил, что нужна передышка. Посмотрю, что будет, если ничего не делать. Когда наблюдаешь, как кошка уплетает консервированное мясо из миски, все кажется немного проще.

Утром я проснулся со странным чувством — что-то кроме обычной головной боли, неясная тревога, сжавшаяся в узел в животе. Я хмуро оглядел комнату и остановил взгляд на компьютере. Объектив веб-камеры. Он уставился прямо на меня, а под ним горел зеленый огонек. Они были там, смотрели. Я подскочил и отсоединил камеру, снова лег, только продержался недолго и встал.

Тревожное чувство не проходило. Я ходил по квартире, пытался чем-то себя занять. Достал коробку, которую обложил когда-то давно фольгой. Там лежал один из моих талисманов. Просто голова куклы с каштановыми кудрями, нашел ее как-то в старых вещах. Мне кажется, Валя любила ее, хоть я и не помню ее играющей в куклы. А теперь эта штука меня успокаивает. Я поставил коробку около компьютера, знал, что скоро все равно включу его.

Наверное, стоило проверить железо, но ведь они еще и в моей голове что-то оставили, как ее проверять? Я просто полез в Сеть. Нашел свои старые заметки, ссылки, которые нужно было пересмотреть. Все пользователи время от времени натыкаются на малопонятные корявые сайты-головоломки с очень странным содержимым. Блуждаешь по ним наугад и боишься нечаянным кликом вызвать Сатану. Сначала я думал, что это чей-то извращенный юмор, но оказалось, что многие из таких ресурсов служат лазейками через уровни. Только одни из них одноразовые, а другие работают только для создателя. Путь вниз всегда индивидуален. Я тоже создавал такие тайные проходы, но однажды это плохо закончилось для совершенно случайного человека. Нет, мне не  нужна такая ответственность.

Большая часть ссылок оказалась бесполезной, как и всегда. Я переходил с сайта на сайт, из раздела в раздел, прокручивал тексты и чувствовал, как кто-то неслышно идет за мной. Иногда я замечал его, аккаунты-пустышки, тени. В этом было что-то знакомое. И правда, ведь я видел его много раз раньше, не обращая внимания, просто очередной призрак, просто амеба. Я начал кружить по сайтам, он шел неотступно, не прятался, не думал. Тогда я повел его наверх, он последовал за мной, но вскоре пропал.

К вечеру он появился снова, поблуждал за мной и снова исчез. Я понял, что это надолго. Дохлая рыба. Если это он, то почему его тянет ко мне? Можно ли выйти с ним на контакт или так я только спугну его? Да и вообще непонятно, что я должен сделать. И должен ли?

Так прошло несколько дней, я кормил кошку, просиживал часами за компьютером, искал дорожки вниз, потом появлялся он, и мы играли в эту странную игру. Я рыбачил всего пару раз в детстве и всех премудростей не знаю, но, по-моему, это было похоже на рыбалку. И в какой-то момент я почувствовал, как Дохлая рыба начинает тянуть. Когда он вновь исчез, я двинулся за ним. Это было непередаваемо смутное ощущение, я просто знал, где рыба окажется в следующий момент, хоть и не был уверен, и потому радовался каждый раз, когда настигал его, даже не мог поверить своим глазам! Сначала это были сайты, по которым я ходил раньше, потом что-то другое, я замечал все это лишь мельком. Он уводил меня в глубину, а я легко и быстро следовал за ним. Не знаю уж, кто у кого был на крючке, но каждую секунду, с каждым переходом, пока грузилась очередная страница, я боялся, что уже сорвался.

Потом я понял, что вижу его. Не просто на счетчике посетителей сайта, в списке айпи-адресов или аккаунтов онлайн — я видел его перед собой. Дохлая рыба был мужчиной лет пятидесяти на вид, его волосы, короткие, торчащие вверх ежиком, черные с сединой, напоминали помехи на телевизионном экране, отекшее лицо, полные губы, маленький подбородок, глаза навыкате, мутные от катаракт. Казалось, я слышу его мысли. Белый шум. Одет он был в зеленоватое старое пальто, невысокий, длинные руки с большими ладонями, морщинистая шея. Он повернулся ко мне спиной и вышел в дверь. Я не знаю, где мы находились: всматриваясь в пространство, я снова начинал видеть свой монитор и открытый старый браузер; приближаясь, я становился дальше, а отстраняясь, видел Сеть изнутри, стены разных цветов, а за ними исходный код и что-то еще, что-то живое. Дверь за Дохлой рыбой закрывалась, но я успел юркнуть следом.

Мы проскочили еще несколько ступенек, затем возникло пустое черное пространство, не знаю, была ли там опора, я просто перепрыгнул через тьму к открытой двери и вывалился на следующий подуровень. Там было заперто много людей, они просто стояли, подняв лица, иногда толкаясь. Стены, потолок и пол здесь двигались, по ним то и дело пробегала пиксельная рябь, по ушам бил звук критической ошибки в системе, и что-то творилось с лицами всех этих людей. На них шевелилась каша из маленьких квадратов цвета кожи и крови. Я понимал, где мы находимся, бывал здесь уже раньше, только видел все иначе тогда. Внезапно сообразил, что потерял из виду Дохлую рыбу. Боже, как глупо! Я стал озираться, заметил вдалеке нелепую зеленоватую фигуру и побежал к ней, лавируя между вялыми зомби, уставившимися в потолок своими взорванными пиксельными лицами. Дохлая рыба стоял у двери спиной ко мне. Я был уже совсем рядом, когда вдруг узнал одного из живых мертвецов, столпившихся вокруг. Ну конечно, он был здесь, тут ведь хранится все видео для уровня b. Совсем еще юноша, чуть пониже меня, стройный, спортивный, что называется, вся жизнь впереди. Марат его звали, кажется. Моя лазейка на уровень b стала для него ловушкой. Тело, наверное, в коме, а сам он здесь. Я пробовал вывести его, когда заметил в прошлый раз, но он не пошел, а сейчас уже и не смог бы. На месте его глаз бегали багровые полоски и квадраты, рот был приоткрыт, Сеть выедала его по кусочкам.

Разглядывая юношу, я старался держать в поле зрения и Дохлую рыбу. Мне казалось, что он стоит рядом, но, обернувшись, я увидел лишь закрытую дверь, почти сливающуюся с окружающим пространством. Проскочила рябь, на стенах замелькали кадры, дети с аутизмом, порно, вскрытая грудная клетка с содрогающимся сердцем крупным планом, что-то всколыхнулось внутри, я подскочил ближе, нащупал ручку двери и потянул. Сначала подумал, что открыть не получится, но она поддалась, тяжело, вязко. Только за ней никого не было. Кругом сменяли друг друга столбцы цифр, в которые нельзя было вдумываться. Я нашел еще одну дверь — никого, прошел внутрь, открыл следующую — нет, нет, нет, дверей стало слишком много. Я открывал их, а они резко захлопывались с оглушительным звуком критической ошибки. Я задыхался. Посмотрел вниз и увидел, что моя грудь вскрыта, ребра развернуты и сердце трепещет, мягкое, склизкое, красно-розовое, беззащитное. Изо рта вырвалось что-то похожее на вой. Дися, ку-ку! Я не могу здесь, нет, только не так, пожалуйста…

Приближаясь, становишься дальше, да? Я стал всматриваться в одну точку. Разглядел окно с предупреждением об ошибке, а за ним другие по всему экрану. Я придвигал лицо все ближе к ним, вместе с тем выползая из этой трясины, а потом просто упал, стукнувшись головой о монитор.

Я лежал на животе, на скрещенных руках, в которые впечаталась клавиатура, и продолжал подвывать. Потом вслепую разгреб в стороны монитор и системный блок, нашарил коробку, опрокинул, достал голову куклы и сунул себе под грудь. После этого долго не двигался, лежал вниз лицом и плакал.

* * *

Чайник закипел. Какое-то время я смотрел на столб пара, вырывающийся из носика, потом встрепенулся и выключил газ. Налил кипяток в кружку, чайный пакетик там уже был. Я взял его за ниточку и осторожно подергал — так дергают удочкой, чтобы привлечь внимание рыбы к наживке. Позвенел ложкой, размешивая три кубика сахара; сполоснул ее, убрал, взял чай и пошел в комнату.

Я стоял у стены с кружкой и разглядывал объявление. Пропал ребенок. Валя. 1977 года рождения. Была одета в желтый сарафан и зеленые сандалии. Фото трудно разобрать, ужасная ксерокопия, почти все попросту черное, но Валя там улыбается. Я знал это и пытался почувствовать сквозь все эти помехи. Люминесцентное жужжание над головой стало громче. За спиной послышался шорох, я обернулся и понял, что звук шел из наушников, подключенных к компьютеру. Монитор до этого работал, но сейчас погас. Я подошел ближе и подождал. Снова зашипели наушники, а экран окрасился красным, затем по нему побежали желтые, синие, черные полоски, появилось поле с сообщением «играть». Я не шевелился, сообщение сменилось на «ОД3НЬ НАYШНИКN».

— Нет, — сказал я.

Микрофон на наушниках работал, они должны были меня слышать. Экран снова почернел, но системный блок продолжал тихо гудеть. Ничего не происходило, ко мне подошла кошка, потерлась о ноги, а в следующую секунду монитор изогнулся, словно кобра, и метнулся ко мне. Удар пришелся в живот, я облился кипятком, упал на спину, чувствуя, как что-то сжимает мое тело, звякнула упавшая кружка, пальцы соскальзывали по пластику и не могли зацепиться. Но самое страшное — я ощутил, как оно всасывается в живот, втягивает мои внутренности, а я только хватал ртом воздух и не мог вдохнуть. Потом пальцы нащупали провода, я посмотрел вниз и увидел толстый, как у анаконды, хвост из перевитых кабелей, тянущийся к опрокинутому системному блоку, извивающийся, тяжелый. Я начал рвать провода, одновременно пытаясь отползти подальше, но змея подтаскивала меня обратно. А потом я закричал, потому что почувствовал, что оно перестало жрать и теперь лезет прямо в меня, огромный пластиковый червь, тычущийся тупой слепой мордой куда-то в мои потроха, в глазах потемнело от боли, это слишком… Оно ворочалось у меня в животе, хотелось выблевать его, но силы кончились. Хватка на теле исчезла, и я свернулся калачиком на боку, на коже выступил пот. Жужжали лампы, гудел системный блок, движение в кишках становилось все тише. Наконец я поднял голову, монитор снова был на месте, на экране меня ожидало сообщение: «ШГОВОРNМ?»

— Хорошо, — просипел я.

«ТЫ НАШ3Л ДОХЛАR Р_БА».

— Это гипноз? — Я сел, все еще держась за живот, хоть и понимал, что там ничего нет, рубашка была мокрой на груди и холодной. — Вы не можете делать такого на самом деле.

На экране появились четыре дрожащие радужные фигуры, голос зашуршал в наушниках, я надел их и услышал конец фразы:

— …смешной.

— Кто вы такие? — Я посмотрел на них, потом отстранился, мысленно сделал шаг назад и посмотрел снова. Сквозь живую кислотную палитру цветов проступил исходный код, а за ним их лица. — Боже… Вы дети.

Они что-то еще говорили, а мне хотелось смеяться.

— Сколько вам? Тринадцать? Шестнадцать? Играть хочется? В богов, что ли? Кино пересмотрели? — Почему-то стало страшно обидно и жалко. — Глубоко залезли, да, ребята? Но не так глубоко, как хотите показать. Что-то нарыли на уровне b, узнали, как можно гипнотизировать простым монитором, да? Молодцы какие, боже!

На меня смотрели четверо мальчишек, три прыщавых подростка, а один и вовсе как будто сверстник Вали.

— Что с Дохлой рыбой? Что он вообще натворил?

Так смешно было наблюдать, как у них бегают глаза, мальчишки жевали губы и не знали, что делать. Я боялся, что они просто оборвут связь. Но наконец один из них заговорил, и фильтр исказил его голос до тяжелого баса:

— Мы точно не знаем. Вроде бы убивал детей. Потом говорил, что это типа Сеть его заставляет. Но он начал намного раньше, чем появилась Сеть вообще, так что это хрень какая-то.

Мы помолчали. Дохлая рыба убивал детей. Дися, ку-ку!

— В любом случае, он уже поплатился за все, — пробормотал я, сам удивившись своим словам. — Он был в Тихом доме. И вернется туда снова.

— Откуда ты знаешь?

Я протянул руку к системному блоку и вырубил его. Стянул наушники с головы. Впервые за долгое время жужжание люминесцентных ламп не успокаивало, а раздражало. Хотелось тишины. Я встал, позвал кошку, и мы вместе побрели на кухню.

Думал, сделаю себе еще чаю, но просто помыл посуду, вытер руки и, сев на корточки, долго гладил ласковое мурлыкающее животное. Собирался с мыслями, хотя все уже решил. Кошку придется выгнать. Жаль, не дал ей имени. Затем я вернулся в комнату, взял коробку, обложенную фольгой изнутри, подошел к стене и отодрал крест из клейкой ленты. Скомкал, сунул к кукольной голове, то же сделал с крестом на системном блоке, потом пошел к окну, закрытому картоном. Было приятно срывать по несколько слоев изоленты сразу. Снаружи был день. Сначала я увидел школьников с портфелями и сменной обувью, которые шли домой. Мужчину с маленькой собачкой. Женщину с большими сумками. А потом из-за высотных зданий выглянуло солнце.

* * *

Щелкнул выключатель, и стало тихо. Снаружи солнце спряталось за облака, и в комнате повис странный, очень мягкий полумрак. Я прошел к компьютеру.

Обычно редко захожу на уровень d, ведь его можно пропустить, но сейчас я почему-то начал свое погружение с него. Только смотрел на все не как обычно, а так, как научился, блуждая с Дохлой рыбой. Я видел людей — десятки, сотни, хотя на самом деле их были миллионы, они жили здесь, не думая о том, что такое Сеть, как давно она существует, кем была создана, для кого. Может, так и надо. Иначе сообразишь однажды, что социальные сети и имиджборды — это не самый верхний уровень, а на верхнем тебе не нужен ни компьютер, ни модем, не надо ловить вай-фай, ты всегда подключен. Серьезно, не стоит об этом думать. Я пошел вниз, быстро, без препятствий, без всплесков. Вокруг становилось темнее, меньше людей, больше грязи, крови, спермы, а затем и бреда. Вскоре я заметил Дохлую рыбу. Тихий дом раздавил его, стер в пыль, что в нем осталось человеческого? И что этому остатку было нужно от меня? Неужели прощение? Но я и сам не знал, что чувствую. Вместе мы проваливались еще быстрее, почти незаметно. Рамки исчезли, все менялось, я менялся, в ушах кричали сумасшедшие и шептали мудрые, музыка, шум, тишина, все слилось. В какой-то момент меня что-то легонько дернуло назад, но я не остановился, просто понял, что с телом что-то не так. Смешно, но отсюда я мог управлять уровнем d, только зачем мне это понадобилось бы? Пространство впереди сворачивалось, это были черные дыры. Минуя их, я снова ощутил, как тонкая ниточка потянула меня назад и тут же лопнула. Это была смерть мозга, запредельная кома, а я шел дальше. Впереди ждала Мертвая зона.

Странное чувство, когда в твоем сознании умирают мысли, и ты наблюдаешь за этим. Я понял, что где-то потерял Дохлую рыбу. С меня сыпался прах, просто образы и слова, которые больше не имели смысла, я двигался к двери, боясь, что кончусь раньше. Не так уж долго меня было, оказывается. Пальцы превратились в труху, но я смог потянуть за дверную ручку, скорее, Валя, я так соскучился…

Пустой чат. Никаких больше дверей — ни назад ни вперед. Никого онлайн. Только один-единственный бот.

— Это Тихий дом? — спросил я, и сообщение появилось на доске чата, но потом исчезло. Бот не  ответил.

— Как пройти дальше? — То же самое.

— Пропусти меня! У меня там сестра!

— Ты меня слышишь?

— Ты есть?

Бот молчал.

Я не  видел себя, не чувствовал, просто кричал, а потом понял, что меня не слышно — то ли голос пропал, то ли заложило уши, хотя какие еще уши, сообщения на доске чата перестали появляться. Это пустое белое поле давило на меня, словно я лежал на дне Марианской впадины, а сверху навалилась вся Вселенная, забила мне рот, оглушила, ослепила и оставила так навсегда.

Не знаю, что это было. Я увидел себя со стороны, а может, это был просто листочек из книжки с цветными снами, который мне позволили разглядеть прежде, чем окончательно раздавить. Темные дождевые облака, ветер гоняет волны по темно-зеленой высокой траве, странно уютные холмы. Кажется, я был здесь очень давно. Впереди низкий ветхий домик, за дверью которого, наверное, ожидало избавление от всего. А я лежал в паре десятков метров от него, мои глаза отражали мутное небо и сами становились мутными, медленно зарастая катарактами.

Появилась знакомая фигура в зеленом пальто. Дохлая рыба, неслышно шевеля пухлыми губами, прошагал мимо меня. Он подошел к дому, помялся, постоял, раскачиваясь, открыл дверцу. Замешкался на пороге, пропуская кого-то наружу, а затем скрылся внутри.

Дверь затворилась. Ко мне быстро шла девочка в солнечном сарафане. Худенькие ноги с поцарапанными коленками, в салатовых носках и зеленых сандаликах, утопали в высокой траве. Она подошла ко мне, серьезная, строгая, хотела что-то высказать, устроить мне взбучку. Но подумала, посмотрела и молча села рядом.

© Алексей Шолохов, 2015

Максим, как и любой зависимый человек, не ощущал себя больным. Но люди в его окружении отмечали нервозность и даже легкую дрожь в руках Максима Григорьева, когда он, словно опустившийся наркоман в поисках дозы, пытался выйти в Интернет. Казалось бы, век высоких технологий, любой гаджет разве что еду не готовит, вставляй sim-карту с тарифом «Мне все по…» — и только в путь. Максим перепробовал все. Планшет, прихваченный из Омска, чудесным образом перестал включаться, будто утомил его четырехчасовой перелет. А смартфон не давал той широты, тех просторов для общения. К тому же Максим хотел слышать стук клавиш, слышать стук, так похожий на звук, с которым гвозди входят в крышку гроба с погребенным внутри творчеством очередного самоуверенного писаки.

Сейчас, когда ему не удавалось больше суток выйти в Интернет, его трясло. Перед отлетом в Москву он затеял нешуточную бучу, в которой давил на незнание матчасти одним писателем-недописателем. Макса раздражали подобные персонажи. Если ты берешься за описание тюрьмы, так описывай тюрьму, считал Григорьев. Не надо выдавать пансион благородных девиц за режимный объект. Читателя это раздражает. Особенно такого, как Максим. Его, получившего сначала историческое, а потом и юридическое образование, обмануть было сложно.

Григорьев прилетел в Москву на пару дней в командировку. Он трудился топ-менеджером на одном омском ЗАО, ставшим впоследствии, как и все периферийное, столичным филиалом. И вот, чтобы сохранить за собой тепленькое место, ему пришлось прилететь в головной офис для собеседования на профпригодность. Он был уверен в себе как в специалисте, но встреча с руководством все откладывалась, и это разбавляло его уверенность некоторой долей сомнения. Вот и еще одна причина, по которой ему нужно было в Сеть. Он хотел выпустить пар.

К вечеру второго дня ему удалось подслушать разговор двух уборщиц. Вот уж не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Несмотря на вид, мягко говоря, далекий от интеллектуального, одна из них говорила о библиотеке. При этом она время от времени откашливалась и шмыгала носом. Речь шла о выходе в Интернет с библиотечного компьютера. Добраться до библиотеки не составило труда — шмыгающая носом женщина согласилась его проводить.

Библиотека располагалась на первом этаже девятиэтажного дома, в километре от общежития, которое его обитатели снисходительно называли гостиницей. Максим очень надеялся, что посетители библиотеки не окажутся такими же толерантными, и компьютер будет компьютером, а выход в Сеть, собственно, будет выходом в Сеть. Но все едва не закончилось, так и не начавшись.

— Закрыто, — огрызнулась сухая старушка и поправила наброшенную на плечи шаль.

Макс обернулся, чтобы сослаться на знакомство со шмыгающей носом женщиной, но в зале никого, кроме него и библиотекарши, не оказалось.

— Мне бы в Интернет… — неуверенно произнес он.

— Молодой человек! — с укором сказала старушка. Причем укор, казалось, был как раз в слове «молодой». — Приходите завтра и выходите куда хотите.

— Но мне очень нужно сегодня, — взмолился Максим.

— Слушайте, юноша! — И снова ему показалось, что разница в возрасте библиотекарши и читателя старушке не по душе. Будто он ее на свидание звал. — Я вам русским языком повторяю, что здесь не забегаловка, и мы не работаем до последнего клиента.

— Ася Викторовна!

Голос раздался из-за стеллажей. Через секунду оттуда вышла молоденькая девушка. В руках она держала стопку из нескольких томиков в зеленых переплетах.

— Ася Викторовна, вы можете идти. Мне все равно нужно готовиться к вечеру греческой мифологии. Я еще побуду, а молодой человек может пока посмотреть свою почту. Вы же почту хотите посмотреть?

Максим не сразу сообразил, о чем она, поэтому замялся. Паузой воспользовалась старушка:

— Сайты для взрослых ему посмотреть надо, а не почту.

— Ася Викторовна, вы же знаете, что такие сайты у нас заблокированы, — сказала молоденькая и положила книги на стол.

— Ладно, — согласилась старуха, поправила шаль и направилась к выходу. — Только недолго. — Остановилась перед Григорьевым. — Иди, а то почтальон уже заждался. Извращенец.

Макс хотел возразить, но понял, что в этом случае «почтальон» уйдет, так и не дождавшись.

— Вы присаживайтесь, — сказала девушка Максиму, когда ее старшая коллега ушла. — Интернет, правда, на конной тяге, но…

Макс улыбнулся ее шутке:

— Мне сейчас подошел бы даже на черепашьем ходу.

Тут он солгал. Будь у него время обдумать каждое слово (а черепашья скорость соединения времени давала предостаточно), он бы не был так резок и многословен в своих комментариях. Его посты были бы лаконичны и скучны. Тогда бы он не мог добиваться нужного эффекта. Потому как «аффтар убейся ап стену» уже не работало, нервы у писак стали крепкими. Поэтому у него появился свой метод. Многословный разнос с кучей разбросанных по тексту смайликов делал свое дело — надежда и опора русского хоррора вступала в перепалку и зачастую проигрывала бой. Потому что равных Григорьеву в этом деле не было.

— Компьютер включен, — добавила девушка и снова скрылась в лабиринте стеллажей.

Максим кивнул и направился к столу с компьютером. Он сел, сложил руки на стол и медленно пододвинул к себе клавиатуру. Григорьев едва сдерживался, чтобы не закричать от переполнивших его чувств. Восторженное предвкушение от предстоящего общения было сродни встрече с давно не виденным приятелем, с которым не один пуд соли съеден, с которым есть о чем поговорить, есть что вспомнить. Когда он вошел на страницу ВКонтакте и вступил в спор об очередном творении писателя, ощущение, что он встретил старого приятеля, улетучилось. Григорьев готов был разорвать любого, кто вставал на сторону этого «ужасно писца».

Он улыбнулся, когда ему пришло в голову это удачное определение — ужасно писец. В одном из сообществ Максим увидел иностранное звание, данное писателям ужасов, — хорроррайтер. Он с пренебрежением их называл ужасописцы. А сегодня после общения с одним сорокалетним умником, пишущим как восьмиклассник, он впервые употребил это словосочетание — ужасно писец. Причем «писец» он с легкостью мог бы заменить матерным словом, но это было не в его правилах.

Вот так. Теперь оставалось ждать, что ответит горе-писун. Вежливость города берет. Конечно же, его выпады в сторону писателя даже с натяжкой не назовешь вежливыми, и оппонент Макса это понимал. Тем не  менее он выберет ту же стратегию, Григорьев был в этом уверен. Будет пытаться подобрать слова. Писатели — они такие писатели. Максим даже подумал, что сегодня не сможет втянуть автора в «срач», когда ответ все-таки пришел.

— Что это? — шепотом спросил Максим. — Это и все?

Его разозлил этот косноязычный графоман. Что, надо признать, бывало редко. Он подождал еще какое-то время и, не выдержав, написал:

Вот оно! Страйк!

Моментальный ответ говорил только об одном — Макс таки смог втянуть писаку в свою игру, но тот и не собирался сдаваться.

Подмигивающий смайлик говорил, мол, меня-то ты не проведешь, гребаный графоман. На самом деле Максим прочитал всего лишь один роман из десяти, написанных этим автором, но считал: либо писатель пишет хорошо, либо он ни хрена не писатель.

Сначала Григорьев не понял, чего от него хотят, но, сообразив, написал:

Ответ был заготовлен. По крайней мере ему так показалось, потому что он появился почти сразу же:

Максим подумал и напечатал:

Григорьев был зол на спокойный тон собеседника. Где возгласы? Да вы все ничего не понимаете! Я самый лучший! Лучше только Стивен Кинг, и то только пока! Похоже, писарчук «русского хоррора» решил, что Макс чего-то недопонимает. Но Максим все понимал. Он понимал даже то, что если продолжит троллить авторов, то не  сможет добраться даже до их уровня. Пусть уровень-то так себе, но Григорьеву и до него пока далеко. Чукча не читатель, оказывается, чукча писатель. Макс писал не только гнусные комментарии. У него было несколько рассказов, как он думал, уровнем повыше, чем ему доводилось читать у других. Несмотря на то что он ставил себе высокую оценку, прилюдно он скромно оценивал свое творчество на тройку. Скромняга. С чужими творениями он скромничать не собирался.

Тем временем автор «отбрыкнулся»:

Злость начала заполнять нутро Григорьева быстро, будто кто-то открыл кран.

 — напечатал Максим первое, что пришло в голову.

 — Ответ не заставил себя долго ждать.

Максим ликовал. Он зацепил этого писца. Тишина в ответ говорила именно об этом. Но через долгую минуту: Мне тут подумалось… Вам бы подружку найти. У Григорьева даже дух захватило, будто его сбросили с двухметровой высоты. Результатом падения почти всегда является боль, но сейчас ее не было. Только вязкая обида. Какой-то по не известной никому причине издающийся графоман смог «утереть ему нос». Чтобы сохранить лицо, Максим попытался оставить последнее слово за собой:

Макс почему-то был уверен, что писун не ответит. Тот и не ответил, а Максима переполняла злость. Григорьев попытался написать еще что-нибудь колкое, но выходило нечто жалкое и очень похожее на оправдание. Поэтому он со злостью удалил сообщение.

«Вам бы подружку найти» — вспомнил Максим и выставил вперед руки, словно собираясь что-то написать. Пальцами он случайно сдвинул клавиатуру в сторону. Гнев никуда не делся, и Григорьев уже собрался снова начать печатать, чтобы поставить на место посмевшего огрызаться автора сомнительной литературы, но тут заметил, что из-под края клавиатуры виднеется часть надписи. Он отодвинул клавиатуру и увидел URL-адрес. Странно. Кому понадобилось записывать адрес сайта на столе? Его можно было скопировать и вставить в окно браузера. И все. Или просто перейти по ссылке. Обычно они кликабельны. А если сайт нужно было запомнить, чтобы потом войти на него с другого компьютера, то запись на крышке стола тем более мало чем поможет: кто же позволит вынести стол из библиотеки? Да одно только использование его в качестве записной книжки могло грозить лишением читательского билета и доступа к собранию сочинений Дарьи Донцовой. А если серьезно, по рукам бы автор надписи получил точно.

Григорьев, позабыв недавнюю обиду на писателя, заинтересовался начертанной на столе ссылкой. Он хотел узнать, что там, на этом сайте. Может, очередной литературный кружок? Как же он любил поиздеваться над творческими людьми! Ведь они в большинстве случаев натуры истеричные и легко поддаются на провокации. Сегодняшний чудик, надо признать, удивил Макса. Он обладал достаточной выдержкой и крепкими нервами. Да еще это «Вам бы подружку найти»… Удивил, разозлил и скрылся. Конечно, вполне возможно, что писака не заплатил вовремя за Интернет, и провайдер лишил его права голоса, но, тем не  менее, Максим жаждал мести. И пусть это будет какой-нибудь другой писатель, поэт или художник — он отведет душу.

Максим ввел адрес и нажал клавишу Enter. Открывшийся сайт ничего общего с графоманью не имел, это он понял сразу. Увиденное повергло его в шок. Всю страницу занимало одно-единственное фото. Обнаженный человек лежал на полу тускло освещенной комнаты. Тут не  нужно было знание матчасти, чтобы понять, что темные пятна на теле и лужа вокруг — кровь. Все выглядело настолько натурально, что Григорьева даже замутило. Едва сдерживая рвотные позывы, он опустил взгляд и только теперь увидел надпись. Возможно, она там была изначально, просто Максим ее не заметил:

Надпись говорила только об одном — создатели сайта не шутят и шутить не собираются.

Максим еще раз осмотрел страницу. Ничего, кроме фотографии жертвы и надписи под снимком, там не  было. Он подумал, что надпись, возможно, кликабельна, но, подведя курсор к каждому слову, понял — слова эти неподвижны, словно высеченные в камне.

Он спросил себя, может ли фото быть настоящим. Не исключено, это просто очередная фальсификация, каких в Сети множество. Или вообще кадр какого-нибудь фильма. Их размещают в Интернете, выдавая за фото настоящих убийств, постоянно. У некоторых просто нездоровое влечение к таким вещам.

Однако, как он ни пытался успокоить себя, у него ничего не выходило. Возникло стойкое ощущение, что это не шутка, а сайт настоящего убийцы, который получает удовольствие, хвастаясь своими злодеяниями.

— Вы закончили?

Черт! Он даже забыл, что не один в помещении. Максим нажал на красный крестик, и окно исчезло. Григорьев не был уверен в том, что девушка не видела страшной фотографии. Лицо не выдавало ее.

— Да, — сказал он и встал со стула. — На сегодня, пожалуй, достаточно.

— А мне бы еще посидеть, да вот не могу — глаза закрываются. — Она вымученно улыбнулась. — Приду завтра пораньше и закончу.

— А в котором часу вы открываетесь?

— В десять, — ответила девушка и посмотрела на циферблат своих часиков «Кельвин Кляйн», явно намекая на затянувшийся диалог.

— Все, ухожу, — сказал Максим. — Но завтра вернусь.

— Почта? — спросила библиотекарь.

— Она, родимая, — улыбнулся он и направился к двери. Сделав пару шагов, остановился и обернулся: — Слушайте, а кто убирается здесь?

— Уборщица приходит…

— И столы она протирает?

— Вообще-то должна, но над ней стоять надо. Если не уследим, то потом приходится самим. А почему вы спрашиваете?

— А сегодня вы уследили? — будто не расслышав ее, спросил Григорьев.

Девушка мило улыбнулась. Усталость как рукой сняло.

— Нет, сегодня я весь день провела между полок, а Ася, как всегда, дремала.

— Надо же?! — удивился Максим. — Дремала? Мне старушка показалась довольно-таки бодренькой.

— Она как сова, активизируется с наступлением темноты.

Шутка Максу понравилась, впрочем, как и девушка, с чьих уст она только что слетела.

— А компьютерный стол кто вытирал?

— Я и вытирала. А что, грязный?

Максим замялся. Говорить или нет?

— Не в этом дело, — начал он. — Там надпись.

— Не пугайте меня, — улыбка замученного человека. Ей оставалось добавить «на ночь глядя».

— Нет, там не  страшно. Просто необычно, что ли? Адрес сайта. Заметьте, не мат, не пошлость какая-нибудь, а без…

Он хотел сказать «безобидная ссылка». Но вот именно в безобидности он и сомневался.

— Там ссылка на веб-страницу, — выпалил он.

Девушка улыбнулась, скорее из вежливости. Посетитель ей был в тягость. Она медленно пошла к столу, не выпуская Макса из вида. Тот остался на своем месте. Девушка осмотрела стол и повернулась:

— Где?

— Под клавиатурой.

Она подняла клавиатуру и заглянула под нее:

— Вы издеваетесь?

Он понял: что-то не так. Может, под клавиатурой оказалась надпись из трех букв? Или даже поясняющий эту надпись рисунок. Он поспешил к библиотекарше, взял в руки клавиатуру и посмотрел на крышку стола. Ничего. Ни царапинки, ни скола.

— Это шутка, да? — спросила девушка.

Максим пожал плечами:

— Похоже на то.

— Немного поздновато для шуток, — серьезно сказала девушка, но тут же улыбнулась.

— Да, я ухожу.

Он долго не мог уснуть. Перед глазами стояло жуткое фото с сайта. Сейчас он уже не был так уверен, что это кадр какого-нибудь фильма ужасов. Только часам к пяти утра Максим смог убедить себя в том, что день грядущий может расставить все на свои места. Ему непременно нужно посетить библиотеку, найти в истории браузера страницы, которые были открыты примерно с семи до десяти вечера, и наконец-то успокоиться. Если на столе ссылки нет, а в истории будет сайт с этим адресом, то все просто. Тогда можно все списать на нелепую случайность. Нажал кто-то на какую-нибудь всплывшую ссылку — и вуаля. Хуже если сайта в истории не окажется. Ни в истории, ни на столе… зато в его голове картинка как живая: «Тупой мужик, примерно 35 лет, убит сегодня мною». Патология.

На следующее утро, перекусив в столовой на первом этаже, Максим пошел в библиотеку. Он очень не хотел встречаться с Асей Викторовной, но она, как страж, сидела за столом и дремала. Максим хотел пройти к компьютеру, но подумал, что это будет неправильно, и, развернувшись к стражу, откашлялся. Старушка дернулась, но глаза не открыла, поправила шаль и снова погрузилась в младенческий сон.

Максим вспомнил ее вчерашнюю резкость и улыбнулся. Сил набирается, ведьма, подумал он и снова откашлялся. Громко, с надрывом, словно разносчик опасного вирусного заболевания в предвкушении возможности пополнить ряды зараженных.

Ася Викторовна дернулась и открыла один глаз. Потом второй. Сфокусировала взгляд на Григорьеве и только тогда выпрямилась на стуле.

— Явился, — буркнула она. — Почтальон тебе уже прогулы ставит. Или ты по другому делу?

Она улыбнулась. Очень мерзко, будто хотела напугать его, а не продемонстрировать радушие. Уже сидя за столом, Максим понял, что именно вызвало отвращение, — старуха с ним заигрывала.

Первым делом он осмотрел стол. Поднял клавиатуру, сдвинул монитор и привлек этим внимание старушки.

— Ты что там копошишься? Бандерольку потерял?

И снова эта мерзкая улыбка. Максим не знал, что его больше пугает — похотливая старушечья ухмылка или URL-ссылка на столе. Адрес сайта теперь был начертан в другом месте — под ковриком для мышки. Ему стало жутко. Вчера надпись была под клавиатурой, потом исчезла, а теперь снова появилась, но в другом месте. Даже если предположить, что кто-то пришел сегодня раньше всех и нацарапал эту гадость, все равно оставался открытым вопрос, куда надпись делась вчера. Теперь можно было даже не смотреть историю, Максим был уверен, что сайт там будет.

Он просто ввел ссылку в окошко браузера и нажал Enter. Когда сайт открылся, Максим увидел, что изображение изменилось. Вместо мертвого тела на экране возникло фото старой женщины, идущей по оживленной улице. Григорьев выдохнул. Фотографировали издалека, женщина, казалось, не подозревала, что за ней следят. Максим не был уверен (снимок получился смазанным, скорее всего, из-за непрофессиональной техники или неумехи, смотрящего в объектив), но ему показалось, что на плечах женщины точно такая же шаль, как у библиотекарши. Он опустил взгляд на надпись.

Максим покосился на стража храма знаний. И снова (теперь не только шалью) старуха на снимке показалась ему похожей на библиотекаршу. Да нет, пожалуй, он ошибается. Пока ты молод, все старики для тебя на одно лицо, это Максим знал наверняка. Даже вахтерша в гостинице все время была с одним и тем же лицом, для него разумеется, хотя он прекрасно понимал, что человек не в состоянии работать уже третьи сутки подряд. Униформа и возраст всех уравнивают. Он снова посмотрел на старуху, дремавшую за столом. В данном случае возраст и шаль.

С этим сайтом он совершенно забыл о своей сверхзадаче критика. Если честно, ему сейчас не хотелось ни огрызаться, ни нападать. Он пролистал страницы групп в ВКонтакте, зашел на «Самиздат». Здесь у него было выложено несколько рассказов, от которых он был просто без ума. Если бы только редакторы на миг задумались и перестали издавать всякую дрянь вроде той, с обвисшими сиськами и ругающимися словами из молитвы кавказцами, и обратили внимание на настоящую литературу! На рассказы, в которых и придраться не к чему, прописанные со знанием матчасти, с красивыми образами. Вот они. Только берите и издавайте. Нет же, они издадут лучше полуграмотные тексты с кучей штампов и стереотипов. Тьфу ты! Кто их только читает?! В глубине души он все же понимал: то, что не читают, по законам издательского бизнеса перестает публиковаться. Значит, читатели есть. Пусть на один раз, пусть на коленке в туалете, но люди читают. Нет, Максим не будет опускаться до этого уровня. Лучше на «Самиздате», для трех с половиной читателей, зато высокохудожественным, насыщенным метафорами литературным языком. Но сначала надо потроллить писаку.

Однако потроллили его.

Максим в который раз уже понял, что у него нет желания ни нападать, ни защищаться, когда все доводы оппонента сводились к «поиску подружки». А последнее сообщение с прикрепленным принтскрином со страницы Макса, где в графе «семейное положение» значилось «все сложно», и вовсе нагнало на Григорьева непреодолимую тоску, и он, так и не ответив, отключился. Посидел какое-то время, глядя на потухший монитор, потом заглянул под коврик, удовлетворенно кивнул, встал и вышел из библиотеки.

Все сложно.

Все действительно было сложно. Написанные пару месяцев назад слова отражали реальное положение вещей. Все сложно, и усложнил он все сам. Анжелика ушла от него как раз из-за его частого отсутствия в реальном мире. Да, именно так их отношения начали портиться: он приходил с работы, ужинал и шел к компьютеру. Однажды Анжелика попыталась выдернуть его из виртуального мира, закатив скандал. Максим был уверен, что его девушка ревнует. Сайты знакомств, личная переписка с любительницей снимать свое обнаженное тело на веб-камеру и так далее. Ему показалось, что именно так Анжелика представляет себе его отсутствие в реале. Поэтому он и усадил ее рядом с собой, показав, как расправляется с чудаками, так легко ввязывающимися в интернет-баталии. Максим думал, что этот поступок расставит все по своим местам. Если Анжелика и не разделит с ним восторг от шалостей в Сети, то хотя бы перестанет ревновать. Наверное, ревновать она действительно перестала, и расстановка по своим местам, возможно, тоже имела место быть. Анжелика ушла тем же вечером. Кивнула после получасового наблюдения за сетевой деятельностью любимого, печально улыбнулась, мол, теперь-то мне все ясно — никаких голых тел, — и вышла из спальни. Григорьев встал из-за стола только после полуночи, умылся и пошел спать. Спал он в ту ночь (да и в последующие) один. Он позвонил Анжелике на следующее утро, но поговорить не получилось, она отключила телефон. Надо признать, Макса это порадовало. Он наверняка бы не нашелся с нужными словами и начал бы мямлить. Другое дело, виртуальный мир. Там он долго не думал, там он был дома.

Максим вошел на страницу Анжелики в ВКонтакте и нажал на «написать сообщение». Вставил из буфера обмена красивое стихотворение, прибавил несколько ласковых слов от себя, разбавив все это смайликами в тему и, ни секунды не задумываясь, отправил. Она ответила тут же:

Будто в помои окунула. Если бы они не были знакомы чуть больше двух лет, он решил бы, что кокетничает девочка, хочет, чтоб поуговаривали ее. Но Анжелика не кокетничала. Она поставила точку в их отношениях. И, несмотря на то что Максу порой все-таки ее не хватало, он был не против. Он еще пару раз попытался вывести ее на разговор, отправляя позаимствованные в Интернете любовные стишки, но она промолчала, а на третий раз удалила его из друзей и добавила в черный список.

Сейчас, оглянувшись назад, Максим понимал, что в черном списке он не только у нее. За два месяца ни одной девушки он не встретил. Нет, он не был в тюрьме, армии или на необитаемом острове — девушки окружали его, но ни к одной из них он так и не подошел, опасаясь узнать, что он в черном списке. Неуверенность в жизни с легкостью восполнялась напором в Сети. Вот только этот напор использовался не по назначению.

И не  сказать что он не замечал никого вокруг. Замечал, даже очень. Молоденькая библиотекарша понравилась ему в первый же вечер, но по имени он знал только старуху.

«Глупая старуха, примерно 75 лет» — вспомнил он. Его мысли вернулись к странному сайту. Максим догадывался, каким может стать следующий снимок. Несмотря на то что старая библиотекарша ему не нравилась, он не хотел, чтобы она пострадала в реале. Но сейчас поднимать панику было бы глупо. Во-первых, женщина на фото могла быть только похожа на библиотекаршу, а во-вторых, это могло быть всего лишь больной фантазией авторов сайта.

На следующее утро Максим проснулся, оделся и пошел в библиотеку. Там никого не было. Первое, что бросилось в глаза, — пустой стул за столом библиотекаря. Максим, не спрашиваясь, сел за компьютер и отодвинул коврик — адрес все еще был там. Он набрал его в окошке браузера. Нажал Enter и с ужасом принялся наблюдать, как медленно загружается новое изображение. В нем ощущалась схожесть с самым первым снимком, который ему «посчастливилось» увидеть позавчера вечером. Та же тускло освещенная комната, но на этот раз в ней лежала старая женщина. Кровь текла у нее из носа и рта. В груди торчал большой нож. Но самой страшной была рана на шее. Будто огромный влажный рот с кроваво-красными губами. Топор. Наверняка сказать по фото трудно, но… Макса едва не стошнило, он опустил взгляд на надпись под фотографией.

Максим пришел в ужас. Теперь никаких сомнений не было — на снимке действительно была Ася Викторовна. Его удивило, что он так легко вспомнил имя старухи. Глупой старухи примерно семидесяти пяти лет.

— Здравствуйте.

Григорьев дернулся и автоматически нажал на красный крестик в правом верхнем углу.

— Вы сегодня рано, — проговорила девушка.

Максим повернулся к ней и попытался улыбнуться. Девушка не смотрела на него. Она что-то перекладывала на столе.

— Здравствуйте, — ответил он с небольшим опозданием. — Вы сегодня одна?

— Да, Ася Викторовна заболела.

«Причем смертельно», — подумал Максим и пришел в еще больший ужас, чем от увиденного на фото. К смерти старухи он отнесся на удивление холодно. Умерла и умерла.

— Она сама вам сказала? — спросил Максим.

— Нет. Ее сын позвонил еще вчера.

«Ясно, — подумал Григорьев. — А сын ли это был? Надо сообщить в полицию».

Он достал телефон. Еще раз взвесил, что скажет. Одно неверное слово делает из свидетеля подозреваемого — это он знал хорошо. Что он имел? Сайт со снимком жертвы, жертву, как две капли воды похожую на старую библиотекаршу, отсутствие на работе собственно самой библиотекарши. И если отбросить все домыслы, то в сухом остатке у него имеется только сайт. Вот о нем и надо говорить, а связь между сайтом и женщиной с шалью на плечах пусть ищут специалисты.

— А что, вы соскучились по старушке? — Девушка посмотрела на Макса и улыбнулась.

А она даже ничего. Даже очень ничего.

— Да, она умела быть заметной.

Максим слишком поздно понял, что говорит о старухе в прошедшем времени. И если кто-нибудь найдет ее растерзанный труп в этой чертовой комнате, молоденькая может догадаться, что он знал о ее смерти. Черт! Но ведь он действительно знал. Он видел ее мертвый взгляд, кровь, засохшую на морщинистых губах, и шаль… Он видел эту чертову шаль! На фото она была пропитана кровью и слегка сдвинута. На ее месте «улыбался» влажными губами рот-рана.

— Извините, мне надо позвонить.

Девушка кивнула и вернулась к столу. Максим посмотрел ей вслед, достал телефон и набрал 112. Экстренный вызов — это первое, что пришло ему в голову. Диспетчер ответила, когда он вышел на крыльцо. Поднялся ветер, срывая ослабевшую листву. Максим попросил соединить его с полицией. Девушка с приятным голосом ответила: «Ожидайте», — и в трубке заиграла какая-то грустная мелодия. Григорьев печально проводил одинокий еще зеленый листок, подгоняемый ветром. Пахло осенью. И смертью.

— Полиция, — раздался из трубки зычный, поставленный голос.

— Мне кажется, произошло преступление, — начал Максим и вытер свободную ладонь о джинсы. Он очень нервничал.

— Да ну? Что ж за день-то сегодня такой? Кажется или произошло?

— Кажется, — неуверенно ответил Максим.

— Во как! Ну тогда мне кажется, что мы его уже расследуем.

— Я не  шучу, тут есть сайт, на котором… — скороговоркой начал Григорьев, но полицейский голосом диктора перебил его:

— О-о-о. Так дело в сайте? Дружок, так тебе не к нам. Тебе в киберполицию.

— А разве такая есть?

Максим где-то читал (скорее всего, в том же Интернете) о плане по созданию отдела для расследования преступлений, совершенных в Сети. Но даже если такой отдел уже есть, то это не совсем то, что ему нужно в данном случае. Убийства происходят в жизни, возможно на соседней улице, и только снимки жертв выкладываются в Интернет.

— Нет, — произнес Максим, — убийца выкладывает фото жертв до преступления и после.

— Да, дружок, вижу, дело серьезное. Давай номер телефона и адрес…

— Чей? — не понял Максим.

— Жертв, бляха! Ну и убийцы заодно. Твой, конечно! Да и, собственно, адрес сайта.

Говорить свои данные этому юмористу особого желания не было, но если надо, то надо. И если номер телефона и адрес своего фактического проживания он помнил наизусть, то адрес сайта вспомнить не удалось. Произнося цифры, Григорьев вошел в зал библиотеки и направился к компьютеру.

— …улица Свободы, 16, — закончил диктовать Максим и поднял коврик со стола. — Григорьев… — Стол был девственно-чист, как только с конвейера. — Григорьев, — повторил он и отодвинул клавиатуру. Ссылки нигде не было.

— Я понял. Адрес сайта давай. — Дикторский голос заставил вздрогнуть Макса.

— Его нет, — скорее самому себе сказал Григорьев.

— Кто бы сомневался. Теперь слушай сюда, умник. Еще раз тебе взбредет в голову отвлекать полицию от ее прямых обязанностей, я пришлю вот по этому адресочку наряд. Ну а дальше, надеюсь, тебе хватит фантазии додумать.

Тут и без фантазии догадаться можно. Оружие, наркотики… Искать будут, пока не найдут. И ведь найдут. И то и другое найдут, чтоб два раза не ездить.

— Я больше не буду, — по-детски произнес Григорьев и еще раз посмотрел под ковриком.

«Этого не может быть», — прошептал Максим, нажав на отбой. Провел подушечками пальцев по столу. Даже и намека нет на надпись. Он прекрасно помнил, что ссылка была не просто написана шариковой ручкой, а буквально процарапана на покрытой шпоном столешнице. Даже если оттереть чернила (сейчас столько моющих средств, что можно и тату вывести), поврежденный тонкий слой шпона все равно будет «украшен» бесцветным шрамом в виде все того же адреса сайта. Здесь что-то не так. Трудно представить, что местом преступления может стать библиотека, но… если это не так, значит, все происходит в его голове? Максим схватил клавиатуру и заглянул под нее. Адрес был там! Точно, дело в голове.

— У вас все нормально?

Григорьев дернулся, но не обернулся.

— Да, все хорошо.

— Решили продолжить?

О чем она? Странно, но он боялся повернуться, он боялся хрупкой девушки.

— Да, — ответил он и застыл, глядя прямо перед собой.

— Ну тогда, может, компьютер включите? — Девушка хохотнула и скрылась в лабиринте стеллажей и книжных полок.

Максим посмотрел на черный экран. Компьютер действительно был выключен, но он… Максим свернул окно — это он помнил хорошо, — встал и пошел к столу библиотекарши. Он оставлял компьютер включенным! Его, конечно, могла выключить девушка. Но ведь он не сказал, что уходит. Он сказал, что ему нужно позвонить, нужно выйти на пару минут. Девушка… Он не знал до сих пор, как ее зовут. От этого ему стало жутко, руки затряслись с новой силой. Чтобы унять дрожь, ему пришлось зажать их между ног.

Бред! Она ведь тоже не знает, как его зовут, и вовсе не переживает по этому поводу. Вон копошится себе в книжках. Для него она девушка, а для нее он — парень.

Глупый парень, вдруг вспомнил он. Глупый, глупый парень.

Теперь ужасные картинки просто не выходили у него из головы. Он решил еще раз заглянуть на сайт. Дернул мышкой, и экран засветился. Значит, компьютер никто не выключал, а он-то уже придумал теорию заговора с милой библиотекаршей в главной роли. Но вот свернутого окна сайта в панели не оказалось. Он чертыхнулся и, открыв браузер, вошел в историю. Отругал себя еще раз за то, что не додумался это сделать, когда говорил с полицейским. Куда ж ему? Он пребывал в прострации от очередного исчезновения надписи на столе. Не до разумных действий было. Но сейчас-то, при открытой странице, можно позвонить в полицию и продиктовать адрес. Тут ему вспомнились угрозы полицейского. У них уже есть Максов домашний адрес. И пусть самого Макса сейчас там нет, все равно хорошего мало.

Максим посмотрел по сторонам — никого. Он начал привыкать к пустой библиотеке. Дрожь в руках прошла, но все внутри еще тряслось. Он чего-то боялся, но пока не знал, чего именно. Или кого? Максим навел курсор на ссылку, клацнул пальцем по левой клавише и со смешанным чувством страха и любопытства начал ждать, когда прогрузится страница жуткого сайта. Он был уверен, что она будет новой.

Сайт, как назло, грузился очень медленно. Максим решил пока проверить почту и заглянуть на страницу ВКонтакте. Его ждало три сообщения от чудо-писателя. Максим открыл диалог.

Все — первое сообщение, еще — второе, сложнее — третье.

— Мудак, — вырвалось у Григорьева.

Он собирался ответить. Зло ответить, не стесняясь в выражениях, но его что-то остановило. Догадка? Да, возможно, неуверенное предположение, что владелец сайта и писатель, паясничавший сейчас у него в личке, — одно и то же лицо. Бред! Таких совпадений не бывает. К тому же это чертово мистическое появление и исчезновение ссылки не лезло ни в какие ворота. Нет, это паранойя. То молоденькая библиотекарша, то сетевой литератор… Конечно, лучше быть чрезмерно подозрительным, чем получить нож в спину, но… Писатель отпадал. Максим был в этом уверен. Фото «глупый мужик» появилось еще до того, как Григорьев вступил в перепалку с ужасописцем.

Оставалась библиотекарша. Она была здесь от начала и до конца, она была здесь, когда надпись на столе то пропадала, то появлялась вновь. И он не знал, как ее зовут. Последнее не смертельно, но Макс все равно тревожился, от анонимности библиотекарши у него возникало ощущение, будто человек, улыбающийся ему, держит за спиной топор. Глупое сравнение, да и не должна девушка представляться каждому лоботрясу, садящемуся за библиотечный компьютер. А что, если показать ей сайт? Не ссылку на столе, которая (Григорьев был в этом уверен) исчезнет, как только девушка подойдет, а именно открытую страницу сайта. Показать и посмотреть на ее реакцию. Исчезнет ли улыбка? После увиденного у человека, который не в курсе дела, не только улыбка исчезнет, но и аппетит пропадет надолго. Впрочем, показать ей сайт придется все равно. Но сначала надо убедиться самому, что по этому адресу не размещается интернет-магазин нижнего белья.

Когда страница загрузилась, он обнаружил, что картинка, которая висела там всего около часа назад, исчезла. Вместо нее там была фотография мужчины, которого сфотографировали со спины. У него были короткие черные волосы, одет он был в белую футболку с надписью Big Sam на спине, и он сидел за компьютером.

Максиму показалось, что он вот-вот лишится сознания. Руки снова затряслись, во рту пересохло, лоб покрылся испариной. Он встал, а потом снова сел. Григорьев узнал эти волосы. Он узнал футболку. Он узнал себя. Свою фотографию на экране монитора. Под картинкой было написано:

А чуть ниже еще одна фраза:

Максим вскочил и обернулся. Этот снимок можно было сделать только из-за стеллажей за его спиной. Оттуда, где все время копошилась девушка. Черт! Ведь он так и знал! Первым желанием было сбежать из библиотеки, из города, но… Звезда Интернета? Он еще раз прочитал подпись к снимку. Ты моя следующая звезда… Не может быть. Анжелика все подстроила? Черт! Это просто розыгрыш, пусть он не совсем, а точнее, совсем не в духе его бывшей, но тем не менее… Вдруг он услышал, как кто-то откашлялся, будто у него в горле пересохло, и шмыгнул носом. Уборщица? Максим медленно направился к полкам с книгами. Кашель стал слышен отчетливей. Григорьев заглянул в узкий проход, но ни уборщицы, ни библиотекаря там не оказалось. Он собирался проверить остальные проходы, когда кашель раздался вновь, и к нему добавился еще один звук, который напомнил Максиму детство, проведенное у бабушки. Однажды они с соседом Колькой залезли на чердак и нашли под кучей тряпья прялку. Ее колесо не было смазано и поэтому издавало жуткий скрежет. Сейчас где-то рядом, в конце прохода, в который заглянул Максим, кто-то прял. В библиотеке, в тайной комнате, кто-то прял нитки?

«Она за стеной, — подумал Григорьев. — Или за дверью…»

Он шагнул в проход, постоял, прислушиваясь, потом снова пошел вперед. Теперь он был уверен, что женщина расположилась прямо за тонкой перегородкой в конце стеллажей. Но когда он подошел ближе, то увидел приоткрытую дверь. Щель была всего лишь в пару сантиметров, но Григорьеву хватило этого, чтобы рассмотреть происходящее в соседней комнатке. Уборщицу, шмыгающую носом, он увидел сразу же. И она не пряла. Она стояла на четвереньках и что-то оттирала с пола. Света в помещении было мало, поэтому рассмотреть детали ему не удалось, но Максим был уверен, что это кровь. Возможно даже, кровь старухи. Это была та самая комнатка со снимков на сайте.

Максим попятился. Слишком поздно он понял, что угодил в ловушку. Он не слышал ни дыхания, ни шороха, даже уборщица за дверью затихла, но Максим знал, что за спиной кто-то стоит. Григорьев на негнущихся ногах повернулся назад.

— Вы уже закончили?

Молоденькая библиотекарша с книгой в руках улыбнулась ему.

Он не  мог проронить и слова — просто кивнул. Девушка поставила книгу «Мифы и легенды Древней Греции» на полку и, все еще улыбаясь, произнесла:

— Да и нам пора заканчивать.

От страха он плохо соображал, поэтому переспросил:

— Что?

Ей не  нужно было отвечать, он все понял, когда дверь открылась, и за спиной Макса откашлялись. Анжелика ни при чем, как, впрочем, и писатель. Что-то происходило в библиотеке. В следующий миг мир вспыхнул и начал гаснуть. Перед тем как отключиться, Григорьев понял, кто будет на следующем снимке. Там будет тупой парень примерно двадцати восьми лет.

Ася Викторовна поправила шаль и посмотрела на напарницу:

— Ты закончила? А то мне кажется, что у нас сегодня будут гости.

Девушка подняла голову на старуху и кивнула:

— Да, все почти готово.

Она бросила взгляд на ссылку, написанную на столе ручкой-корректором, еще раз кивнула и положила сверху коврик для мышки.

— Все. — Она встала и подошла к сестре. — Можно встречать гостей.

— Как думаешь, не заигрались мы? — Ася поежилась и поправила шаль.

— Мы просто делаем свою работу, — молоденькая пожала плечами. — Клото прядет, я нанизываю, а ты…

— А я, — старушка подняла сжатые кулачки к правому плечу, имитируя замах мечом, и резко опустила руки, — отрезаю. Только… мне кажется, все это как-то топорно, что ли. Раньше все было изящно…

— Айса! Мы определяем, какой длины будет их нить! Им, бесполезным, проводящим большую часть жизни за компьютером, ужасно трудно нанизывать события. С ними ничего не может случиться. Такие живут в виртуальном мире, поэтому-то и пришлось принять их правила игры.

— Как ты думаешь, Лахета, отучим мы их от этого зла? — после небольшой паузы спросила старуха, кивнув в сторону компьютера.

Девушка пожала плечами. На самом деле она знала, что никого они ни от чего не отучат. Потому как горбатого только могила исправит, смерть — единственное лекарство от этого недуга.

— Ведь им ничего не стоит не заходить на этот сайт во второй раз, — продолжила рассуждать Айса. — Ведь ты даешь им шанс. Ведь даешь?

— А то, — хмыкнула Лахета и, приподняв ладонями грудь, словно бы еще немного помолодела.

— Во что превращается мир? Им нравится смотреть, как умирают другие… В кучу навоза он превращается, в которой копошатся вот такие черви. Почту ему посмотреть, хм. Посмотрел бы, взял хотя бы книжку какую, да хоть сказки — и к жене.

— Мне кажется, у таких червей жен не бывает, — со знанием дела произнесла девушка. — У таких даже в графе семейное положение написано: «все сложно».

— Ага, — кивнула старушка и поправила шаль. — Ну теперь-то небось полегче.

Женщины встретились взглядами и расхохотались. Их веселье прервала откашлявшаяся уборщица за спиной парня в клетчатой рубашке навыпуск.

Библиотекарши замолчали и вопросительно посмотрели на посетителя.

— Простите, у вас в Интернет выйти можно? — спросил парень и повернулся за поддержкой к уборщице, которой уже не было в зале. — Мне бы почту проверить, — добавил молодой человек и как можно приветливее улыбнулся.

— Тупой парень, примерно двадцать пять лет, — прошептала Лахета Айсе, развернулась и, виляя задом, направилась к стеллажам.

Старуха кивнула и, указав в сторону компьютера у книжных стеллажей, проговорила:

— Иди, извращенец.

— Что? — опешил молодой человек.

— Я говорю: иди, почтальон заждался.

Парень кивнул и пошел к столу. Айса поправила шаль и улыбнулась. Нравилась ей эта шутка о почтальоне. Да вообще ей нравились все собственные шутки, каждое слово, обращенное к этим червям. Почту ему проверить. Извращенец! Не собиралась она церемониться с латентными маньяками.

Айса еще раз улыбнулась, поправила шаль и, усевшись удобнее, начала погружаться в беззаботную дрему. Она была уверена — уже через сутки у них появится новая звезда Интернета.

© Алексей Провоторов, 2015

Олег начинал злиться.

Вот это было ему совсем ни к чему, он себя злого терпеть не мог и контролировать не умел, поэтому злился очень редко. А злость все скапливалась, стекала, наполняла голову, как черный дождь — сухую, давно забывшую о влаге емкость. И скоро грозила перехлестнуть через край.

Это всегда плохо кончалось. Поэтому Олег подвинул мышь к крестику, собираясь закрыть окно браузера, а потом и вовсе выключить компьютер. На кой ему тратить законный обеденный перерыв на препирательства с сетевым идиотом? Он зашел почитать новости о пропавшей без вести паре, которую искали все выходные. Про это ничего не было — так, из пустого в порожнее. В маленький Еловодск эта эпидемия исчезновений перекинулась где-то год назад, из соседнего Мышина.

Он уже собирался покинуть форум, когда набрел на тему — или вброс — про то, что кленовую аллейку в три ряда на центральной улице хотят выпилить, сделать на ее месте парковку и, может быть, позже открыть АЗС.

И какой-то самодовольный болван под отвратительным ником Баярин высказал мнение, что очевидно же, так и следует делать, а каждый, кто выступает против развития инфраструктуры города, тупорылый селюк.

Олег, любивший деревья больше, чем людей, залогинился и написал все, что думает, с чего и началась привычная форумная свалка и грызня.

И откуда только такие дебилы берутся в городе, подумал Олег зло. Еще раз окинул взглядом ветку городского форума. Провинциальный сайт, старый движок. Сжатые до мути аватары, кажущиеся остроумными подписи, огромные яркие мусорные плашки… Сетевое болото. Тут впору пенсионерам сидеть. Олег был зарегистрирован, но писал, да и вообще заходил сюда редко. Форум казался ему душным сборищем не совсем адекватных, давно сварившихся в своем соку мещан и обывателей.

Олег увидел, что, пока он сидел в раздумьях, сообщений прибавилось.

Он подумал и решил пробежаться глазами напоследок, что там дописали ниже его спора с Баярином. Что за дебильный ник, опять подумал Олег. Аж тошнит.

Он взглянул на страницу, поскроллил.

Б@ярин: А тебе какое дело? Сидишь в своем офисе и сиди. Как же вы, офисный планктон провинциальный, задрали. Вот у нас в Москве таких нет. Там бы ты и не вякнул.

Б@ярин: Кто в Москве не бывал красоты не видал

Kindoflight: Слушай, Баярин, остынь. Ты так со своим мнением носишься, как будто оно золотое.

Б@ярин: Обойдемся без сопливых. Ты тоже из этих ущербных, лаптем щи хлебать, ага? Откуда вы в моем городе беретесь?

НатусиК: ой, мальчики ссорятся! Где тут смайл попкорна.

JJabrahams: «Всякий раз, когда встречались между собой люди с противоположными доктринами, с каждой стороны возникало сильнейшее отвращение, каждая сторона была убеждена, что другая погрязла в заблуждении, язычестве, неверии и варварстве, да и вообще состоит из вломившихся разбойников. После чего неизменно начиналась священная война». (с)

Б@ярин: как меня [антимат!] такие умники с википедией. Откуда вы лезете. Любой нормальный человек поймет что я прав, кроме вас, утырков. В большом городе вас бы никто не слушал, это я тут с вами вожусь, учу уму разуму.

Kindoflight: А тебя кто-то просил.

Б@ярин: А ты, мальчик, я смотрю, ущербный, да? С той же мякушкой, по ходу, что и Юстас? Он уже свалил? Где вы такого феерического дебила вообще взяли? Он же неполноценный. Мямя мне дилевья зялко(((Я б вас, таких [антимат!] руками б давил.

Последний пост добавился только что. Олег вдохнул, выдохнул. Чувствуя, что проваливается в бездну, отвел руку от крестика, щелкнул в поле ввода и посмотрел на курсор. Вздохнул, набрал и отправил сообщение.

Ustas_34: Ты что, бессмертный, что ли? Ты уверен, что в онлайне стоит переходить на личности?

Олег подождал буквально полминуты и обновил страницу. Ну вот, у него обед, а он сидит тут с идиотом разговаривает.

Б@ярин: Ой сматлите ктьо заговолиль)) Ты, что ли, личность? Ты хренов инфантил и маменький сыночек. Или ты что-то хочешь мне в реале предъявить? Не смеши, тыж только и можешь что в инете вякать. Я говорю, вас давить надо. А деревья твои все равно спилят, и правильно сделают. В городе парковки нет, а вам, вашу мать, деревья нужны. Вот скажите, вы правда такие феерические дауны, или вы меня троллите?

Kindoflight: Lf ns j,jhptk

Kindoflight: Да ты оборзел

Олег напечатал следующее сообщение и отправил. Сайт подвис. Олег хотел уже ткнуть в кнопку отправки второй раз, но сообщение наконец отобразилось.

Ustas_34: А давай-ка мы в реале пересечемся, и ты мне в лицо это повторишь.

Олег перечитал собственную фразу и вздохнул. Ну все, вот он и поджег за собой мост.

Он методично нажимал F5 раз в десять секунд. Рука не дрожала, никакие мысли в голову не лезли — он был уже достаточно зол, чтобы отстраниться от ситуации и теперь просто идти напрямик к развязке. Все, Олежка, упустил шанс закрыть страницу вовремя, и теперь все кончится как всегда.

Вот, наконец, ответы.

JJabrahams: Боярин ты [антимат!] [антимат!] [анти-мат!] вконец, [антимат!]?

Б@ярин: Ююююстас, братан, ты что ли морду мне набить захотел? Ну так и быть, приходи, щенок, повожу тебя хайлом по грязи. Через пятнадцать минут я к котельной БПК выйду. Только ж ты не придешь, кишка тонка, и ту тебе видать порвали, петушок))) Вы все потом лежите и воете, дядя Б@ярин прости, дядя Б@ярин отпусти, жить то хочется)))

Олег закрыл форум, выключил монитор, спокойно встал, накинул куртку и матерчатую кепку и вышел из маленького офиса.

— Михалыч, я в город пройдусь, — механически сказал он коллеге, который курил, прислонившись к кирпичной стенке. — Задержусь, может, минут на десять.

Тот кивнул, и Олег отправился вниз по улице, глядя вперед. Дорога ныряла с холма на близкие окраины, где правил частный сектор да остатки советских еще промышленных построек.

Он просто шел и смотрел, ни о чем не думал, не собирался просчитывать свои действия или загадывать наперед. Шел механически, отстранившись от собственной злости, чтобы не истратить, не расплескать ее, пока донесет.

Он хорошо знал, как оно, скорее всего, будет. Потому что испытывал это застывшее и горячее, словно проглоченный уголь, чувство.

Когда Олег злился на кого-либо, он просто не мог остановиться. Хорошо, что это случалось редко; обычно люди, знакомые с ним поверхностно, в спокойном до равнодушия Олеге даже заподозрить ничего такого не могли.

…В школе он, будучи рослым, в восьмом классе подрался с десятиклассником. Пропустил несколько прямых ударов, получил сотрясение и рассечение брови, но чуть не утопил того парня в раковине, которую заткнул его же шапкой. Олег уже даже не помнил, что такого тот ему сказал. Просто помнил, что старший его разозлил, а сделать это с флегматичным Олегом было сложно.

В институте, когда его вывел из себя надменный молодой замдекана, Олег очнулся, только когда тот лежал на полу и слабо пытался защитить голову. Оказалось, Олег бил его снятым со стены портретом основателя университета.

Олега отчислили, и восстановиться он смог только через год, на платное, подрабатывая ремонтом и настройкой компов. Хотя все говорили, что замдекана нарвался сам, потому что, мол, быть такой тварью, как он, в молодом возрасте дано не каждому.

На первой работе он как-то повздорил с проверкой, когда его хотели сделать виноватым за отсутствие какого-то физически не существующего принтера, который почему-то значился в бумагах. Олега скрутили, только когда он около пяти раз успел ударить проверяющего головой об офисный стол. С работы Олега уволили, но дело раздувать не стали, оказалось, там не  только принтера не хватает, и начальство сверху прикрыло все по-тихому.

Олег как раз вспоминал тот случай, но опять же отстраненно, словно читал о нем в выцветшей газете, глядел на блеклый снимок. Воспоминание было плоским и мало беспокоило его. Просто декорация. Он не думал почти ни о чем, кроме того, что форумный идиот заслуживает наказания.

Олег не умел драться, никогда этому не учился, и опыт у него был невеликий. Но это его тоже нисколько не волновало. В такие моменты рычаги управления его телом словно брал на себя кто-то другой.

Олег спустился с холма по раздолбанной обочине, свернул в проулок, где дома казались запущенными и хлипкими. К старым двухэтажным особнякам, поделенным на нещедрые ломти, лепились какие-то хламовитые пристройки. Когда он выходил, светило солнце, но сейчас оно спряталось за тучи, мутные, свинцовые. Из порванного серого бока одной из них далеко на горизонте сеялся дождь. Налетел ветер, принес тяжелый запах навоза: кто-то чистил свинарник. Олег поморщился и сплюнул. Где этот полудурок живет-то? Тут, что ли? В какой-то из этих халуп? «Вот в Москве, вот в Москве…» Отребье, мать его. Повылазили со своих хуторов, подумал Олег, и туда же.

Улица выродилась в облезлые сараи, в бузиновые заросли за падающим забором и сошла на нет. Он срезал путь за какой-то бывшей конторой с заколоченными окнами и оказался на пустыре. Снова выглянуло солнце, чтобы отразиться в застоявшихся лужах с зеленой пеной по краям. Валялся мусор, стоптанные пластиковые стаканы, пакет картофельных очистков, которые кто-то зашвырнул на середину пустыря. Ну и свинушник. Что ж этот любитель порядка встречу-то тут назначил? Если живет недалеко, убрал бы уж родной пустырь.

Впереди, за хилыми, кое-как осилившими строительный мусор зарослями американского клена виднелось недостроенная баня. Вернее, это должен был быть банно-прачечный комбинат — тут на закате Союза закладывали инфраструктуру нового микрорайона, — но толком успели построить только котельную да начать корпус. С тех пор все кирпичное растащили, трубу кочегарки распилили и увезли, остался только бетон: котельная да плиты забора.

Олег видел в грязи свежие следы. Здесь, значит, гад?

Он вошел во двор и, сделав пару шагов, сморщился, сплюнул в сторону и огляделся.

Двор был замусорен как-то особенно гадко. В грязной каше, слишком уж истоптанной для такого заброшенного места, валялись какие-то мокрые пакеты, объедки, в ржавой луже плавал отвратительный мотлох, словно кто-то вылил сюда кастрюлю успевшего сгнить борща; какая-то мокрая вата, пожелтевшая ботва, железо, распотрошенные стулья, резиновые кольчатые шланги, казавшиеся жирными тварями, аж смотреть было страшно — вдруг пошевелятся. Под стеной котельной было нагажено. Бетонную закопченную стену покрывали рисунки — в основном бесформенные телеса самок с ярко выраженными вторичными половыми признаками. Неведомый художник не озаботился рисованием лиц, рук или ног. Нет, пара мерзких, каких-то особенно косых рож была нарисована чем-то бурым, а вот надписей, как ни странно, не наблюдалось, и от этого пиктограммы казались чем-то идолическим.

Олег скривил рот, заозирался. Ну что за дрянь, куда смотрит муниципалитет? Снести все и заровнять. Пусть парковка будет или еще какая хрень, только не эта гнойная язва на теле города. Здесь и впрямь было мерзко. Олег развернулся, полный решимости уйти. С удивлением он увидел в грязи использованный презерватив. Он сморщился в брезгливом недоумении, даже отступив назад. Как, здесь?.. Это ж блевотная помойка.

Перед уходом он осмотрел двор еще раз. Никого не было. А тропинки выделялись явно. Чьи ж следы? Может, этот придурок ждет его внутри?

Кусок стены рядом со входом в котельную был вывален, из широкого рваного провала смотрела только тьма. Внутри почти ничего не было видно, словно там все было выкрашено в черный. Закопченное оно все, что ли, подумал Олег. Пожар был?

Но запаха гари он не чувствовал. Грязи, гнили, кажется, даже дохлятины — это да.

Он окинул взглядом высокое серое здание. Мокрые серые стены. Зачем-то зашитые ржавыми листами проемы окон.

Олег махнул рукой и повернулся спиной к руинам, собравшись уходить.

И увидел, как во двор зашел высокий худой парень в светлой куртке, с острым, белесым веснушчатым лицом. Молодой, считай пацан.

Парень увидел Олега и зло сощурился.

— Ты, что ли? — спросил он хрипло и шагнул к нему. — Я…

— А, так это ты, падла, — только и сказал Олег, быстро подходя к парню вплотную. Злость заполнила всю голову, позвоночник, все мышцы и нервы.

Олег протянул руку и сгреб парня за ворот футболки.

Парень сразу ударил кулаком слева, угодил в висок, но Олег только головой дернул и пнул соперника в ногу. Перехватил руку, вывернул, повалил пацана на колени и ударил ногой в лицо. Попал скорее между плечом и шеей, пацан сгреб его за ногу, рванул. Оба упали в грязь и покатились. Олег схватил грязный целлофан, прижал к лицу врага, потом натянул пакет с налипшими объедками ему на голову и ударил — сначала в корпус, а потом раз, другой по голове.

Он пропустил момент, когда рука пацана нашла в грязи кусок арматуры.

Нога взорвалась болью, Олег упал, прикрываясь рукой. Парень уже сорвал с себя пакет, к щеке его прилип лист гнилой капусты, в волосах тоже была какая-то дрянь.

— Нна, падла!

Олег как-то отвел удар, умудрившись сберечь кость. Пальцы второй руки, в грязи, резанула боль: он порезал руку о какое-то скрытое в слоях нечистот стекло.

— Нна, Баярин!

Олега вдруг словно выключили. Он откатился, чтоб успеть вдохнуть воздуха, и выставил вверх руку.

Он сам напал на невиновного.

— Я не  Баярин… — сипло выдохнул Олег, отчаянно опасаясь, что его не расслышат. — Я не он.

Замах со свистом прошел рядом с головой. Голос смерти, подумал Олег.

— Что, блин? Что, блин, мужик?!.

— Я… я думал… ты…

Олег поднялся. По руке текла кровь и грязь. Он был не похож ни на что, грязный, измятый, боль заливала тело, как будто по нему проехался грузовик. Мысль о том, что пятнадцать минут назад он, аккуратно одетый, вышел из чистого офиса на свежий воздух весеннего дня, казалась не просто нереальной, а неестественной. Кровь, боль, грязь, смрад — вот его реальность на данный момент. Олег зажмурился, тряхнул головой. С сожалением посмотрел на утонувшую в грязи кепку. На козырек налипла какая-то рыбья чешуя.

— Я думал, ты. Я, — Олег выплюнул слюну и увидел в ней кровь, — я Юстас тридцать четыре. На форуме.

— Я Кайндофлайт… Ты что, мужик, сказать не мог? Юстас Алексу, блин!

— А ты?

— Мать твою, ты ж на меня попер, как неадекват.

— Я дебил, — сказал Олег. Злость его никуда не делась и вектор тоже. — А теперь предлагаю найти этого выплодка и урыть.

Пацан изумленно округлил глаза, утирая грязным рукавом грязную щеку.

— Ну ты, мужик, терминатор. Мне б щас душ и аптечку найти.

— Душ… Баня вон, — усмехнулся Олег, показывая за спину, на раззявленный, как гнилой рот, вываленный вход в котельную. Внутри было черно, как будто все и правда обгорело.

Парень поднял глаза и замер, словно увидел что-то.

Олег обернулся и тоже застыл.

— Тсс, — сказал Кайнд, вглядываясь и медленно делая шаг вперед.

И тут из темноты вышла фигура. Из темноты, но не из здания. Стояла за порогом провала, оставаясь в тени.

— Засмотришься, как вы друг друга гандошите, — гнусаво-хрипловато сказала фигура, отсвечивая нездорово желтыми белками глаз.

Олег осмотрелся. О, вот оно. Он наклонился и медленно поднял горлышко бутылки, об осколки которой, видно, и поранился. Хорошо, что раньше на глаза не попалось, подумал Олег, еще зарезал бы парня.

Кайндофлайт легонько взмахнул арматуриной.

— Ты? Ты Баярин? — спросил он, потому что Олег уже ничего не спрашивал, просто шел вперед, умоляя себя положить розочку и отвечая себе самому: нет.

— Ну я, — осклабился в темноте мужик. Он был какой-то кособокий. Низкий, квадратный, с большими обезьяньими руками. Череп казался помятым, словно от последствий некой травмы. Разглядеть большее не позволяла тьма.

Правда выродок, что ли, подумал Олег и бросился вперед. Кайнд затопал следом, то ли помочь, то ли остановить. Розочка тускло сверкнула в замахе.

Как только они пересекли порог, мужик метнулся в темноту и побежал куда-то вглубь. Было темно хоть глаз коли, только грязные отсветы лежали на контурах руин.

Олег хромал, и Кайнд вырвался вперед. Его светлая куртка мелькала в темноте, Олег следовал за ней.

Как только они оказались в полумраке, дверь сзади хлопнула, и что-то обрушилось на них, смрадное, хрипящее, быстрое и мускулистое. Свора то ли бомжей, то ли собак. Пахло потом, пережаренным жиром, плесенью и шерстью.

Олег отбивался, рядом ухал Кайнд, но его хватило, видно, на два удара, потому что раздался вдруг леденящий, полный боли крик. Так кричал человек, которому когда-то ночью у Олега под окнами засадили в ребра нож. Олег тогда вызвал милицию сразу же, и скорую, да и не он один. Даже раз навестил парня в больнице, а ублюдков тогда не нашли.

Вот и Кайнд кричал так же, потом крик резко оборвался. Розочку вывернули из руки, звериное дыхание обжигало ухо. Руки заломили за спину до треска, голову нагнули вниз, больным коленом обрушили на пол и поволокли. Недалеко. Куда-то вниз, к тусклой лампочке. Когда голову Олегу подняли, он закричал, тоскливо, надрывно, долго, потом крик его угас, как умирающая сирена.

Его бросили на пол и больше не держали. Но он не вставал, только смотрел.

Этого не могло быть, не могло быть, этого вообще не могло быть, как же так, он, Олег, работник управления юстиции, вышел в обеденный перерыв в город, и… Что это? Это у него в городе такое? Это с ним? Сейчас? Происходит?

Он больше не сопротивлялся, не пытался вскочить, хотя тот, назвавший себя Баярином, стоял в нескольких шагах от него. Но злость Олега кончилась. Захлебнулась, утонула в ужасе, погасла. Сейчас он мог только скулить, слабо вращая головой и глядя на то, что его окружало.

Кайнд лежал на боку в позе зародыша, закрывая окровавленными пальцами рану в боку.

Баярин стоял рядом, поигрывая дешевым и грязным выкидным ножом.

Он выглядел отвратительно, и несло от него так же.

Засаленные пятнистые штаны казались мокрыми в паху, словно он обмочился от восторга при виде пленников. Полосатая рубаха была грязной, манжеты заеложены до сальной черноты, желтые рукава казались пропитанными застарелым маслом; из кармана на груди торчала какая-то осклизлая кость. Олег видел его смятый бугристый череп, слезящиеся желтые, тускло блестящие глаза с сетью красных сосудов, глубокие морщины на изрытом оспинами грубом лице. Ухмылка не сходила с этой морды, не уходила из больных глаз — радостная, самодовольная и вместе с этим отвратительная, ненормальная. Так мог бы улыбаться рехнувшийся маньяк над телом жертвы; наркоман в той степени угара, когда люди вырезают себе глаза, продолжая петь и смеяться; такая улыбка могла бы принадлежать бешеному зверю, пребывающему в отличном настроении, если б он существовал. И мог улыбаться.

Остальные были еще хуже.

Пятеро или четверо толпились в угольной черноте за спиной, низко урчали чем-то — то ли горлом, то ли животами. Все они неуловимо походили на первого, но, насколько далеко было ему до нормального человеческого облика, настолько им — до Баярина. Голые, кривобокие, сутулые, с рахитичными и одновременно мускулистыми конечностями, лохматыми головами, они больше всего походили бы на уродливых, лысеющих обезьян, если бы не морды. Вытянутые вперед, узконосые, с вывернутыми губами и хаотично торчащими крупными зубами. Желтые глаза, запрятанные под нависающими первобытными лбами, отсвечивали в темноте. Двое из них все норовили припасть на длинные передние не то руки, не то лапы. Кожу тварей покрывали пятна и грубая редкая щетина.

Олег заиндевевшим от страха нутром чувствовал, что это не розыгрыш, не съемки, не скрытая камера. Что это не опустившаяся алкашня, не банда.

В них не было почти ничего человеческого.

Олег приподнялся на дрожащих руках, и его вырвало. Он откатился от мутной лужи утреннего супа и получил чудовищной силы удар по ребрам, так что нечто в глубине его хрустнуло, а весь воздух вылетел из легких. Олег закашлялся и заплакал.

Баярин, или кто он там был, сгреб Олега за шиворот, содрал с него куртку и бросил в блевоту.

— Вытирай! — рявкнул он. — Бегом!

Олег завозился, вымакивая лужу, в диком ужасе от того, что он делает и что происходит вокруг. Кайнд попробовал встать, сначала на колени. Он был жив, а насколько серьезно ранен, Олег оценить не мог. Да Олегу было и не до Кайнда, он тер грязный пол своей курткой, развозя собственную блевоту, и, как завороженный, поглядывал на тусклое лезвие в лапе у мужика.

— Ты кто такой? — спросил Кайнд. — Вы кто, падлы, такие?

Баярин, хохотнул, закашлялся, сплюнул на Олегову куртку.

— Я — постоянный пользователь форума, — сказал он. — Баярин, человек, который знает, как лучше.

— Ни хрена ты не человек, — хмуро, глядя в пол, сказал Кайнд. — Да?

— А че так? Я-то вполне, — сказал мужик. — Я даже в магаз сходить могу, если вечером, например. А братцы — нет. Приходится мне за ними ухаживать. Они все есть хотят, а кормилец — один я.

Голос у него был глухой и тошнотворный, как будто он набрал в рот каши. Из угла рта в щетину все время стекала слюна. Где-то под вязким бульканьем проступала хриплая, надтреснутая нота.

Олег пытался уложить в голове эту картинку. Как некая тварь, прикинувшись простым пользователем, намеренно, методично выводит людей из себя, потом назначает встречу в заброшенном, скрытом от посторонних глаз месте.

И заманивает в руины… Зачем?

— Так, братцы, потащили их. Там решим, кого на кухню, кого в стажеры.

Олег шагнул вперед, сжал кулаки, первый раз в жизни заклиная, призывая свою истаявшую, забившуюся в угол при запахе мускуса злость.

Баярин ударил его снизу вверх, перебросив нож рукояткой вперед. Легким движением покровительственно похлопал согнувшегося от боли Олега по спине.

— Ну-ну-ну-ну… — успокаивающе сказал он, а потом швырнул на руки тем тварям, которых называл братцами. — Ну-ну-ну-ну… Все, все. Больше тебе уже дергаться не надо, боец. Тут и не такие дергались. Пошли, а то на кухню прямиком загремишь. Я вот это не люблю.

Их поволокли, пихая в спины, вдоль по коридору, прочь от лампочки, в затхлую темноту. Олег только подвывал от каждого очередного тычка. Они поворачивали, спускались, опять поворачивали, и он полностью потерял чувство времени и направления. От звериного дыхания за спиной, от стонов Кайнда, от запаха ему было невыносимо, до тошноты страшно. Его бы вырвало еще раз, но желудок был пуст.

Впереди снова загорелся свет: мигающая лампочка на двух проводах, серпантин раскрутившейся старой изоленты. Железная дверь с рваными, словно гвоздем натыкали, отверстиями. Полуоткрытая. Перед ней — коридор налево, откуда тянуло отвратительным смрадом, как будто кто-то жарил котлеты из давно сдохшей свиньи. Наверное, там и размещалась кухня. Олег весь сжался при мысли, что сейчас его поведут туда. Но Баярин распахнул перед ними дверь, и их с Кайндом втолкнули в тесное, душное помещение, освещенное только тусклой мерцающей двадцативатткой под слоями паутины и привычным светом монитора.

В комнатушке, у голой бетонной стены, стоял стол с грязным, словно заплеванным ЭЛТ-монитором. Старый, пожелтевший от времени системник начала двухтысячных, серый бесперебойник, клавиатура. Никакой мыши, никаких колонок.

Все это Олег отметил автоматически, по рабочей привычке. Смотрел он, на самом деле, на того, кто сидел за монитором на разломанном деревянном стуле, прикованный за ногу к торчащей из стены трубе. Руки его были зажаты в кандалах, прикрепленных к столешнице. На захламленном столе стояла грязная рыжая миска и стальная кружка на цепи, рядом со стулом в бетонном полу была дыра.

Узник обернулся к ним, худой, изможденный, с сумасшедшими глазами за мутными стеклами очков. Одна линза треснула, на лоб и глаза падали спутанные, грязные отросшие волосы. Парень был молод и чудовищно костляв.

Господи, сколько ж его тут держат, в тупом изумлении подумал Олег. Баярин зарегистрировался на форуме год назад. Неужели?..

Баярин повернулся к Олегу и Кайнду, указал на парня за клавиатурой. Тот молчал, глядя на них во все глаза, полные слез, дикой смеси ужаса и надежды.

— Это наш специалист, — сказал страшный недочеловек. Сейчас, рядом с настоящим человеческим существом, пусть грязным и измученным, он выглядел совсем чужеродно, и Олег снова почувствовал тупое удивление — как они вообще приняли это за мужика? — И нам нужно готовить замену, ребятки, поскольку наш специалист скоро сдохнет от гангрены.

Олег не успел додумать мысль. Он увидел, как парень одним отчаянным движением, сдирая запястья, выдернул исхудавшие руки из кандалов, схватил кружку на цепи. Кто знает, сколько он тренировался, сколько расшатывал болт, где он взял силы, но цепь натянулась и тут же подалась.

Баярин успел повернуть голову, но не корпус, и парень ударил его в висок кружкой, расплескивая ржавую, мутную воду, а потом накинул цепь ему на шею.

— Помогите! — закричал он, сжимая сталь на горле урода. — Помогите!

Слабый, лихорадочный крик человека, отвыкшего от человеческой речи.

Олег хотел было прыгнуть к Баярину, выдернуть нож, вонзить в уродливое тело… но не двинулся с места. Он был парализован ужасом. А вот Кайнд рванулся. Толкнул Олега и споткнулся.

Он бы успел, если бы Олег помог ему или хотя бы не мешал.

Топор вошел ему в спину. Волосатая, перевитая жилами мускулистая рука схватила Олега сзади, зажала рот, и он не смог заорать, когда увидел, как упавшему Кайнду вторым ударом раздробили голову.

Парень в очках закричал, заплакал в голос, и Баярин рванулся, как смог, развернулся на месте и всадил короткий нож ему в висок, с хрустом и всхлипом.

Парень выпрямился, постоял, попытался достать орудие своего убийства, прошептал что-то — вроде бы «Света» — и упал вместе со стулом, с жалким глухим стуком. Он почти ничего не весил, наверное.

Баярин выругался, изо всех сил ударив мертвеца ногой в живот. Тому было уже все равно.

Комнату заполнил сырой запах крови.

Кайнд лежал с разможженной головой, слабые рыжие блики отражались в склизких извилинах его мозга и в помутневшем уцелевшем глазу. Кайнда тут больше не было. Он покинул эти стены вместе с безымянным парнем.

— Этих на кухню, — распорядился Баярин. — Хотя что там с Яши — кожа да кости, три метра кишок да волосатый лобок, хе-хе… Ну тащите.

Олега долго били.

Потом бросили на стул, приковали цепью. Он плакал, пытался утереться грязным рукавом, но его все время дергали за руки, били по щекам, орали на ухо. Потом Баярин железной хваткой сдавил ему затылок. Руки затянули в кандалы на столе — так, что пальцы легли на клавиатуру.

— Без мыши умеешь работать? Без мыши умеешь работать? Или тебя убить?

— У… умею…

— Будешь писать на форуме.

Где-то что-то разрубали. Слышалось шипение жира, гудел газовый огонь.

— Сюда слушай! Будешь писать?

Олег посмотрел в грязный монитор. На окошко городского форума. Аккаунт Баярина с троллорожей на аватарке.

— Ты будешь писать так, чтобы люди выходили из себя, понял? И будешь зазывать их сюда на разборки. А если не будешь, то я отрежу тебе палец на ноге. Потом ногу.

Олег тупо молчал. Ему было страшно. До потери сознания. От злости, смелости, желания мести не осталось и следа. Он хотел одного — жить. Как угодно, только чтобы не топор в череп, не нож в висок, не цепь на горло. Он ведь так молод. Он ничем такого не заслужил.

— Если ты напишешь что-то не то, что я хочу, типа спасите-помогите, я отрежу тебе язык и затолкаю в пищевод. Ты видел Яшу? Вот Яша никогда не писал про «на помощь». Поэтому он разговаривал. Но сначала он долго не хотел писать. Поэтому плохо ходил. Ну ему и некуда было.

Принесли грязную, заросшую жиром и окалиной сковороду, на которой что-то шипело. Какие-то длинные, согнутые бледные обрубки. Сначала Олегу показалось, что это черви, потом он увидел ногти и понял.

— Жри.

— Я ннееееее…

Подзатыльник.

— Жри. Или будешь жрать свои.

Молчание. Оплеуха. Отвратительная духота. Сковорода с человеческими пальцами и тусклый мерцающий свет.

— Заслужишь — получишь кусок получше. Ну ты будешь работать?

Олег промолчал, глотая слезы.

— Ты будешь, гнида, писать? — Лезвие легло на палец прикованной руки. Чуть выше первого сустава мизинца.

Олег плакал. Он кивнул. Он будет писать. И жрать. Конечно, будет.

Жить-то хочется.

© Николай Иванов, 2015

@echo off

cmd /с call intro

:intro

Рабочий день превратился в вечер рабочего дня, но бар еще пустовал. Никто не торопился скоротать осенние будни за стаканом холодного пива.

Разве что один-единственный посетитель.

Он появился здесь в районе четырех часов, заказал четыре порции виски с яблочным соком, по сто пятьдесят миллилитров каждая, и теперь хмуро цедил их, нервно постукивая пальцами по барной стойке. Его деловой костюм безнадежно пропитался промозглым ветром и запахом гниющих листьев, а синий в белую полоску галстук болтался на шее, словно охотничья петля.

Бармен мигом сообразил, что в общении с гостем следует проявить аккуратность. Тот по каким-то причинам отпросился с работы пораньше или вообще там не был. При этом посетитель не производил впечатления жертвы сокращения штатов, его внешний вид говорил о собранности и решительности, но вот настойчивое молчание и нервная дробь пальцами… кажется, на носу дедлайн. А может быть, уже и не на носу.

Может быть, к его виску приставлено дуло пистолета, которое напоминает о себе легким зудом.

На столике, чуть отодвинутый от посетителя, лежал его смартфон.

Посетитель время от времени пробегал взглядом по серебристому боку аппарата, но ни разу не потянулся проверить электронную почту, сообщения в соцсетях или эсэмэски. Бармену это показалось странным. Ему, к примеру, приходилось вести переписку с друзьями тайком. Под покровом, так сказать, барных кег. Иначе — штраф. Работа в баре, конечно же, не концлагерь, но начальственное «Как же вы задолбали, это невозможно терпеть, никаких „Контактов“!» имело место быть.

А чтоб вообще не переписываться с людьми… такого и представить себе нельзя.

В противоположном конце помещения, у входа, двое рабочих прикручивали к стене новенький жидкокристаллический телевизор с неприлично длинной диагональю.

Дела у них продвигались кое-как.

Первой проблемой стала неровная поверхность, затем начали крошиться просверленные для дюбелей отверстия, а «вишенкой» монтажа оказались декоративные накладки крепления: они трескались и отваливались, обнажая кирпично-красную от ржавчины сталь.

Рабочие вполголоса костерили все, до чего добирались их мысли и языки: от извечного жмотства начальства, неспособного даже гребаное крепление выбрать, до фирмы-производителя, продающей под видом товара металлолом.

Наконец монтаж подошел к концу.

Щелчок кнопки питания. Во всю поверхность экрана разлился угольно-черный фон, тщательно подобранный отделом дизайна. В центре сверкали золотые буквы.

Логотип федеральной сети баров.

— Э-ээээ… — протянул один из монтажников, — и это все? Он ничего другого не покажет? Фильма или музыки какой?

— Ну-у, видимо, не покажет, — ответил ему коллега.

— А почему бы вместо этой, прости господи, порнографии нормальную эмблему не повесить? Из бумаги. Или ткани.

Коллега не ответил.

Он отступил на несколько шагов и сложил пальцы «кинематографическим окошком», оценивая ракурс. Вытащил мобильник. Сфотографировал работу, немного покряхтел над сенсорным интерфейсом и, наконец, отправил результат съемки в электронную бездну Интернета.

— Ну вот. Отчет сделали. По пивку?

— Нет, не по пивку… а по рукам, коллега.

Монтажники вышли на улицу, запустив в помещение воздух будничного вечера.

Через полчаса на город ляжет темнота с редкими вкраплениями света уличных фонарей.

Посетитель поежился и потянулся к стакану. Сделал глоток.

Поставил стакан на место.

Бармен услышал едва различимый звук вибрации. Привычным движением вытащил из джинсов телефон. Бросил короткий взгляд на экран. Пусто.

Телефон вернулся на место.

Некоторое время в помещении висела тишина, на самом деле сотканная из неуловимых звуков. Гул кондиционеров с подвесного потолка. Воспаленное нытье блока питания электронного терминала. Стук редких капель пива из незакрытой кем-то кеги. Беспорядочные голоса улицы, глухие, задыхающиеся, пропущенные через стены здания, как сквозь вату.

Бармен ощутил диссонанс. Это не  его дело, но почему-то оставленное без ответа сообщение вызывало у посетителя чуть ли не истерику.

Стакан с виски замер в напряженных пальцах.

«Да ответь же ты».

— Прошу прощения, — негромко произнес бармен, — но, кажется, я краем уха слышал, что вам пришло сообщение.

Посетитель равнодушно посмотрел в сторону смартфона.

— Разве? Может быть, это вам?

— Нет. Я свой телефон только что проверил. Видимо, дело в пониженном уровне вибрации, вот вы и не заметили.

— Видимо, да… Спасибо.

Посетитель взял смартфон в правую руку и чуть отвел в сторону, словно коллекционер, рассматривающий драгоценный камень. Затем размахнулся и изо всех сил впечатал его сенсорной панелью в барную стойку. Еще раз. Еще. Еще.

Куски пластика, металла и текстолита шрапнелью разлетались по сторонам. Через двадцать секунд от смартфона ничего не осталось.

Ладонь посетителя кровоточила мелкими порезами.

Невозмутимо допив виски, он положил на стойку деньги. Сумма превышала счет в полтора раза.

— Извините…

Сказав это, посетитель покинул бар.

cmd /с call 1

:1

— Значит, две недели… Давайте еще раз уточним: в течение двух недель к вам на электронные устройства приходят сообщения, в которых неизвестный человек требует от вас совершения некоего обряда Посвящения… и никто, кроме вас, эти сообщения не видит?

Павел закрыл глаза и устало откинулся на спинку кресла. Пусть этот индюк интерпретирует его «как-же-ты-меня-задолбал» позу как хочет. Хоть по Фрейду, хоть по Юнгу.

Неужели он не понимает, насколько щекотлива ситуация?

Павел еще раз прокрутил в голове цепочку последних событий.

Две недели назад ему на электронную почту пришло сообщение, в котором неизвестный под псевдонимом «К» потребовал от Павла пройти обряд Посвящения. Чтобы дать согласие на обряд, достаточно было прислать «Да» в ответ. Павел удалил это письмо. А потом получил его снова.

На этот раз не только на электронную почту.

Социальные сети. Форумы, где он был зарегистрирован. Эсэмэски. Изо всех щелей, какие только существовали, сыпались одни и те же сообщения, письма, напоминалки.

Кажется, пару раз Павел видел их даже на электронном табло бегущей строки, рядом с автобусной остановкой напротив его кофейни.

Самое логичное действие — обратиться в полицию.

Если бы не одно «но».

Как-то раз, после очередного полученного сообщения, Павел, проклиная все на свете, решил показать его коллеге. Он привел коллегу к монитору рабочего компьютера (сетевой хулиган добрался и до корпоративной почты), но на экране было пусто.

Никаких следов письма не обнаружилось и в корзине. И среди сохраненных переписок.

Словно ничего и не приходило.

Коллега посоветовал Павлу взять несколько выходных: расслабиться, погулять по городу с семьей, привести в порядок нервы. Наверняка всему виной стресс.

Наверняка… Вот только стоило коллеге отойти в сторону и оставить Павла одного, как в правом нижнем углу экрана появилось оповещение: «У вас 1 непрочитанных сообщений».

И будь это очередным предложением сотрудничества от никому не известной организации, не сидеть бы ему у частного психиатра.

— Послушайте, Сергей. Если хотите проверить, последователен ли я в своих ответах и не начну ли через пару минут лекцию об инопланетном вторжении или разумных камнях-убийцах, то скажу сразу — этого не будет. У меня в голове только одна проблема. Только одна — и ничего кроме нее. Мне плевать, к каким веткам психиатрии она относится. Паранойя это или шизофрения или то и другое плюс эдипов комплекс. Не знаю, при чем здесь может быть эдипов комплекс, но в фильмах его повсюду лепят. Плевать. Мне нужно понять, откуда оно пришло, и как с ним бороться.

Сергей, сорокалетний семьянин с впечатляющим портфолио и, пожалуй, самым приличным в Интернете объявлением об услугах частного психиатра, снял очки и достал из кармана пиджака салфетку для оптики.

Протер стекла.

Вернул салфетку на место.

Вернул очки обратно на переносицу.

— Ну как? — продолжил Павел. — Придумали, что мне ответить? За то время, пока чистили очки?

— М-да, уважаемый, не так-то просто иметь с вами дело. Хочется даже, знаете ли, повысить обычную цену…

— Давайте обсудим этот вопрос позже. Хрен бы с ними, с этими сообщениями. Проблема в другом. У меня жена и дочь. Понимаете? Конечно, понимаете. Я читал раздел «О себе» с вашего сайта. Двадцать три года удачного брака. Сколько лет вашей дочери?

— Двадцать один год. Студентка МГУ. Филология.

— Не самая полезная профессия, но разве ребенка переубедишь, верно? Видите, я вменяемый, я говорю обоснованные вещи. А если все в порядке, если у меня нет желания раскидывать по дому экскременты, тогда что со мной? Неужели за годы практики и во всей перечитанной макулатуре, — Павел махнул рукой в сторону шкафа из красного дерева, забитого профессиональной литературой, — не было ни одного похожего случая? Должны быть какие-то общие симптомы, должны! Это шизофрения, верно?

— Послушайте, уважаемый, не надо кипятиться. Сами подумайте: вы сидите здесь всего двадцать минут, а уже требуете ответы на все вопросы. Так не  бывает.

— Я понимаю… Просто… Сергей, вашей дочери, к примеру, двадцать один год, а моей всего одиннадцать. Она не так давно пошла в школу. Я помню. Как сейчас. И бантики, и букет этот, который у нее в руках не помещался… чего мне ждать? Знаете, у меня есть небольшое дело. Кофейня. Вам там понравится. Всюду развешены цветы. Целое море цветов. С детства мечтал о таком месте: ароматы кофе, ароматы цветов, приятная музыка, приглушенный свет. Посетителей немного, но на аренду и содержание семьи хватает. Если этого завтра не станет… Сергей, моей жене и дочери никто не поможет. Мне нельзя сходить с ума.

Сергей кивнул. Почесал переносицу. Чуть-чуть расслабил узел галстука.

— Могу я позволить себе немного виски? — обратился он к Павлу. — Если хотите, и вам налью.

— Валяйте. Но без меня. Я боюсь, что алкоголь негативно повлияет на голову. Не знаю, может ли мне стать хуже, но проверять не хочу.

Сергей прошел до рабочего стола, стоящего чуть поодаль от кожаных кресел, достал оттуда бутылку медового «Jack Daniels’a» и бокал.

— Мне сложно классифицировать ваш случай. Это тесно связано с электронной информацией, а в ней психиатрия ориентируется смутно. Догадки, туманные догадки. Науке известно не так уж много заболеваний, да и заболеваниями-то их можно назвать лишь с натяжкой. — Сергей налил виски в бокал. — К примеру, интернет-зависимость. Попытка отогнать человека от монитора чревата истерикой, агрессивным поведением и… да бог знает чем. Я бы сравнил это с наркотическим… хм… запеканием мозгов. Если вас устроит такое сравнение. Люди начинают верить в странные вещи. Совершать массовые самоубийства и транслировать их через мировую Сеть. Где-то должна быть причина…

Глоток. Бокал опустел и вместе с бутылкой отправился в стол.

— Павел, у вас не болезнь, а легкое расстройство. Вы немного дезориентированы, и всего-то. Отдых, общение в реальности…

— Я целую неделю провел с семьей, — перебил его Павел. — Без работы. Никаких дел. Вообще. Легче не стало.

— Хм… Тогда… тогда небольшое предположение. Существует явление, которое в последнее время вызывает у меня интерес. Синдром фантомного звонка.

— Синдром фантомного звонка? — Павел потянулся вперед.

— Да. Не замечали за собой следующую реакцию: вам кажется, что в кармане звонит телефон. Или вибрирует. Вы достаете его и что же видите? Никакого звонка. Список сообщений не изменился. Просто показалось. Обычно такое случается во время стресса или когда голова занята обработкой большого количества информации. Вы словно выпадаете из реальности.

— Кстати, да. Такое ведь с каждым бывает.

— Само собой. И со мной тоже. Так вот, синдром фантомного звонка — единственное расстройство, связанное с интерактивным общением, которое я могу с натяжкой рассмотреть в контексте вашей ситуации. Естественно, в более прогрессивной форме.

— То есть этих сообщений не существует?

— Сложно сказать. Но ведь вы сидите в кабинете психиатра, а не в полиции, значит, на то есть причины, верно? Неужели спамеры так хитры, что их невозможно поймать на горячем? Увидеть письма? Сомневаюсь. Значит, ответы спрятаны в вашей голове. Давайте отвлечемся. Павел, посмотрите сюда.

Психиатр вытащил из ящика стола пистолет.

Тяжелая черная сталь. Короткий ствол.

Его вид был знаком по многочисленным фильмам и фотографиям.

— Это «Беретта 92S». Культовая модель. У меня любовь к итальянским фильмам, а там полицейские стреляли из «беретт». Эта модель — модификация семьдесят седьмого года, выпущенная специально для итальянских вооруженных сил. Совсем непросто достать. Раритет. Я ни разу в жизни не стрелял, но, когда беру его в руки… такое ощущение, что прожил с ним много лет, и на самом деле я — полицейский. Коррадо Каттани. Помните, был такой сериал, «Спрут»?

— Очень смутно.

— Жаль, хороший сериал. Павел, подумайте. Возможно, у вас тоже есть что-то такое? Вещь, которая заставляет вас думать, будто вы получаете сообщения? Заставляет видеть их? Возможно, найти корень проблемы можно, только подыграв своему воображению. Я бы поступил именно так. Комиссар Каттани не остановился, даже когда потерял семью. С другой стороны, мне, как психиатру, проще сражаться с тараканами в голове…

— Хм. Пожалуй, доктор Сергей, вы и ваша беретта заслужили надбавку за сеанс.

— Ну, право, не стоит. Панической реакции на оружие у вас нет, торшером вы в меня не кидаетесь… пожалуй, не стоит давать волю корысти. Все-таки я слуга Гиппократа.

pause

«Добрый день, дорогой друг!

Смею Вам напомнить, что обряд Посвящения состоится в 17:30 по адресу, который Вы найдете ниже. И помните, в случае неудачи я позабочусь о Вашей семье.

Успехов Вам!

С уважением, Ваш К.»

cmd /с call 2

:2

Ранняя осень еще не перетекла в позднюю, однако на улицах было так морозно, что центральное отопление не справлялось с холодом в подъездах. Со дня на день в городе собирался выпасть снег. Горожане доставали из шкафов пуховики и с тревогой поглядывали на термометры. Но пока пространство принадлежало кленовым листьям.

Целый город кленовых листьев.

Павел нажал на кнопку звонка.

«Ладно, котелок дырявый, посмотрим, как много в тебе дырок», — хмыкнул он себе под нос.

Дверь открыла женщина лет шестидесяти, низенькая, сухощавая, в растянутом розовом халате и с бигудями на голове.

— Простите, вы Павел? — с ходу спросила она.

— Э-э-э… да, — промямлил он.

— Так заходите же! Холод-то какой стоит, милый мой. Согревайтесь. Я — Лидия Матвеевна.

Лидия Матвеевна провела его в прихожую, а сама скрылась в одной из комнат.

Типичная советская квартира с выцветшей иссохшей мебелью. Пожелтевшие обои. Линолеум поверх кривых полов.

Где-то вдали тикали ходики, и Павел даже узнавал их: такие большие, с металлической елочной шишкой на цепочке. Раз в два дня цепочку надо подтягивать, иначе завод закончится, и ходики встанут.

— Как хорошо, что вы пришли, — раздался голос из глубины квартиры. — Знаете, я совершенно не умею обращаться с этими новомодными устройствами. А без них никак, время такое. Вам чаю или кофе?

Кажется, Лидия Матвеевна о чем-то беспокоилась, но старалась не подать вида.

Уж больно добродушно звучали ее слова, контрастировавшие с дрожащим голосом.

— Э-э-э, спасибо, но, пожалуй, не стоит, — протянул Павел, расшнуровывая ботинки. — А что это за обряд — Посвящение?

— Хм, а Кусунгобу не говорил вам?

— Кусу… кто?

— Кусунгобу. Заковыристо, правда? Очень милый собеседник. Такой вежливый. Ну да вы еще познакомитесь. Раз чая-кофе не хотите, то небольшая просьба: подождите меня. Присядьте на стульчик, там есть. Я сейчас подготовлюсь.

Действительно, в прихожей рядом с трельяжем стоял потрепанный временем стул, кажется, из чешского мебельного гарнитура семидесятых годов. Павел сел на него и с тревогой посмотрел на пустой коридор. До безобразия обычная квартира, учитывая сложившуюся ситуацию.

Кусунгобу… что бы это могло означать?

Лидия Матвеевна закончила приготовления. Теперь она блистала, если можно было так сказать о даме ее возраста. Пышные припудренные волосы. Новая кофточка, новая юбка, новые очки в тонкой золотистой оправе.

Домашние тапочки как будто только вчера сошли с витрины.

В руках Лидия Матвеевна держала видеокамеру фирмы «Sony». А еще — детскую маску зайца.

Возраст маски тянул на несколько десятков лет. За это время ярко-коричневые линии ушей и носа побледнели. Края дырок для глаз треснули.

— Вот, это вам.

— Что? Зачем?

— Наденьте, мой хороший. Так просил Кусунгобу. А еще разберитесь с этой окаянной штуковиной. Ума не  приложу, как она включается, — женщина демонстративно потрясла видеокамерой.

Павел оттянул тонкую резинку, прицепленную за пластмассовые края. Надел маску. Дырочки для глаз, хоть и казались маленькими, давали вполне широкий обзор.

«Странно, маска-то детская», — промелькнуло в голове.

Он покрутил видеокамеру и нашел кнопку включения. Техника заработала исправно. Батарейка оказалась заряжена. Жесткий диск пуст.

Полностью подготовлена.

«Для чего? Это не  похоже на галлюцинацию… кажется… кажется, письма — не выдумка. Что происходит? Как… как…»

— Г-готово.

— Отлично. А теперь, Пашенька, слушайте. Вы ставите на запись, а я иду в кухню, включаю духовку. На девяточку. Вы кладете камеру на стол так, чтобы была видна дверца духовки. Затем связываете мне руки и ноги и помогаете забраться внутрь. Места хватит, я уже репетировала. Веревка тоже есть. Неудобств я не доставлю, по возможности даже постараюсь помочь. А вот этим, — Лидия Матвеевна вытащила из кармана кофты черный бархатный платок, — заткнете мне рот. Не хочу я, знаете ли, чтобы запись потом неприлично смотрелась. И еще… на вашем месте я бы на пару часов вышла из дома, подышать свежим воздухом, чтобы… не видеть этой мерзости…

— Лидия Матвеевна, — сердце Павла заколотилось, словно животное в клетке, — что вы…

Женщина схватила его за руку. Старческие пальцы оказались на удивление сильными. Словно железные щипцы. А еще они дрожали.

Лидия Матвеевна боялась, возможно, как никогда в жизни.

— Пашенька, прошу вас… я ведь нормальная. Просто так… так надо. Вы не знаете, на что он способен. Я уже потеряла Ванечку по своей старческой дурости. Но Витенька будет жить. Он не тронет его, он пообещал мне. Я сделаю как он просит, а вы мне поможете. Потому что иначе мне придется самой… а я уже старая!.. дай вам Бог никогда не быть старым, Пашенька. Прошу…

— Да что вы говорите! Давайте позвоним в…

— Не надо никуда звонить. Умоляю вас, родимый, — Лидия Матвеевна опустилась на пол. Старческие колени коснулись линолеума. Бесцветные губы начали целовать крепко зажатую руку. — Прошу… У вас есть семья? Он убьет их! Гораздо страшнее, чем меня! Пожалуйста…

Павел в ужасе смотрел на пожилую женщину, на капающие слезы, на пространство прошлого, затерянное во времени, — стонущее, агонизирующее.

«Это галлюцинация. Начни делать как она просит. Ты сможешь остановиться в любой момент, — уцепился он за спасительную мысль. — Просто начни. Посмотри, как будут развиваться события».

— Х-хорошо.

— Спасибо! Спаситель мой, родимый, — не унималась женщина. — Не одной мне уходить, помогут старой! Радость-то какая! На вот, возьми. Кусунгобу просил, чтобы я переписала слово в слово и отдала тебе.

Лидия Матвеевна протянула Павлу тетрадный листок, на котором кривым старческим почерком была нацарапана информация: название сайта, логин и пароль. А еще — условия: «Павел, выложите видео сюда с названием „Выпечка“. Ваш К.».

Телефон в кармане завибрировал.

Казалось, мобильник вознамерился прокусить штанину брюк и вырваться наружу.

Павел достал его:

«Добрый день, дорогой друг!

Вашу дочь на уроке математики вызвали к доске. Интересно, какую оценку она получит? Я буду следить за событиями и обязательно извещу Вас.

Ваш К.»

— Ну же, Павел, начнемте, — Лидия Матвеевна положила ему на плечо высохшую от времени ладонь. — Хотя нет, подождите. Пожалуй, сначала я включу над плитой вытяжку. Не хочу беспокоить соседей.

pause

«Дорогой друг, я Вас сердечно поздравляю! Ваша дочь получила „отлично“! Учительница даже хлопала в ладоши, настолько ей понравился ответ. У Вас растет великолепный ребенок, берегите его.

С Посвящением Вы худо-бедно справились. Жаль, конечно, что в конце мероприятия Вас вытошнило, ну да, слава богу, видеозапись к тому моменту закончилась. Наша „Выпечка“ в топе просмотров, чему я очень-очень рад. Настало время познакомить Вас с моей командой. Адрес ниже.

Ваш К.»

cmd /c call 3

:3

Восемь исхудалых людей. Бледных, словно полуденные тени.

Электрический чайник на два с половиной литра. Раскиданные по полу матрасы. Компьютер в углу комнаты. Старый монитор на электронно-лучевой трубке.

Экран мерцал, как бешеный. Техника давным-давно выслужила свой ресурс.

Из открытой форточки однокомнатной квартиры несло холодом осени.

— Здравствуйте, — хором сказали находившиеся в комнате люди.

Словно куклы. Словно кто-то дернул всех их разом за ниточку.

Павла лихорадило. В его ноздрях все еще стоял тот отвратительный запах горелого мяса. Был ли он на самом деле? Существует ли эта комната? Куда его завели советы гребаного психиатра и этот… синдром фантомного звонка? Вещь, которая заставляет видеть несуществующее…

Может быть, Сергей в сговоре с Кусунгобу? Кто такой Кусунгобу?

Жители комнаты улыбались. Мужчины, женщины… их изможденные тела не отличались друг от друга.

«Так, успокойся. Ты выберешься из этого лабиринта. Ради бантиков. Ради любимой женщины. Ради запаха кофе и цветов. Иди вперед. С тобой все в порядке».

Павел на секунду закрыл глаза. Снова открыл.

Люди и комната никуда не исчезли.

— Кто такой Кусунгобу? — хрипло спросил он.

Ближайший к монитору человек махнул ему рукой. По уверенному жесту Павел понял, что это мужчина. Возраст — неопределенный. Обтянутый кожей скелет и щербатое лицо могли принадлежать как двадцатилетнему парню, так и сорокалетнему наркоману с долгим-долгим стажем.

— Подойдите ко мне, — попросил он.

Павел сделал несколько шагов и оказался рядом с мужчиной.

Тот жестом пригласил сесть напротив монитора и начал открывать фотографии и документы:

— Кусунгобу… это величайшее достижение человечества… и его огромная ошибка. Вам, наверное, известно, что изначально сеть Интернет создавалась как средство связи для военных. Внутри нее тестировали прототипы программ, форматы данных и протоколы передачи информации. Тогда же появились первые вирусы. В качестве эксперимента. И как оружие.

Клик за кликом перед глазами Павла мелькали фотографии далеких времен.

Мужчина продолжал:

— Знаете, как работают компьютерные вирусы? Они копируют свой код и вставляют в коды других программ до тех пор, пока там не закончится свободное место. Все процессы операционной системы охватывает паралич. Но этого мало. Большинство вирусов имеет механизм самообучения. До некоторых разумных пределов, естественно. И только один-единственный — гораздо глубже.

errorlevel=1

Couldn’t access kusungobu:

?х эрщфхэ ехС хтющ я е G №.

Сорок лет назад один ученый придумал совершенный самообучающийся алгоритм. Среди его коллег поднялся ажиотаж. Алгоритм оказался настолько хорош, что через него можно было пропускать любые задачи без предварительных расчетов.

Представьте себе: запуск космического аппарата, мы задали цель, оснастили технику мощной электронно-вычислительной машиной и отправили за пределы Земли. Всю получаемую аппаратом информацию заражает вирус-алгоритм, и в процессе заражения его код уравнивает значения цели и изменений в режиме реального времени. Результаты транслируются в модуль управления — и вот оно: траектория рассчитана, препятствия преодолены. Структурно независимые вычисления без потерь. Просто и красиво.

В качестве шутки автор алгоритма создал программу «Кусунгобу». Так называется ритуальный кинжал для совершения сэпукку. Или, если угодно, харакири, на просторечный японский манер. Программа проникала в компьютеры его коллег и выдавала безобидное сообщение:

«Дорогой друг, поздравляю!

Вы побеждены и теперь должны совершить самоубийство.

Ваш К.»

Коллеги шутку оценили. В каком-то плане механизм, лежащий в основе Кусунгобу, укладывал будущее на лопатки.

Вот только через неделю стало не до смеха, поскольку все они, включая создателя программы, оказались мертвы. Кусунгобу быстро научился соединять цепочки информации и выдавать ее людям так, чтобы они убивали друг друга. Или совершали самоубийство.

Исследовательский центр был объявлен зоной карантина. Военные сожгли его вместе с данными, но Кусунгобу выжил, проник через Сеть на соседние базы и стал абсорбировать имеющуюся там инфраструктуру. Тогда же он придумал механизм скрытности. Его послания не видел никто, кроме человека, которому они адресовывались. В случае угрозы раскрытия они моментально удалялись. Сложно сказать, каков принцип действия у этого механизма… компьютерное железо далеко не такое безобидное, как нам кажется. Известны случаи, когда, к примеру, в электрочайниках находили wi-fi-передатчики, транслировавшие неизвестную информацию на неизвестные приемники. Зачастую подобные фокусы — проделки спецслужб, но только ли их интересы здесь преследуются? Или любое электронное устройство способно распознать количество находящихся рядом с ним людей?

Вопросы без ответа.

На несколько лет время остановилось.

А потом — бах! — Интернет появился повсюду. Люди создали нового всемогущего бога. И каждая его клетка несла в себе программу, способную уничтожить мир.

— То есть это… демон?

— Нет, — возразил мужчина. — Кусунгобу даже не осознает, что делает. Он просто высчитывает возможности и уравнивает между собой изменения и цель. Войны, насилие, самоубийства, психозы, деградация людей… все это связано с Интернетом и управляется компьютерным вирусом. От него невозможно спрятаться. Он повсюду. И он не остановится, пока жив хоть один человек. Мы можем лишь служить ему в страхе наказания и надеяться, что до наших семей очередь дойдет не скоро.

Мужчина печально улыбнулся, наклонился к пачке сигарет, лежащей рядом с монитором, достал одну, закурил. Бледно-сизый дым нехотя потянулся в открытую форточку.

В комнате повисло молчание.

— Идиоты! — взорвался Павел. — Никто не станет убивать из-за каких-то там писем и сообщений! Бред! Откуда эта история?

— О том, что Кусунгобу — компьютерный вирус, знают лишь прошедшие Посвящение. Для остальных он — псих по другую сторону сетевого кабеля. Псих, способный на многое.

— Но он же текст! Всего лишь текст!

— А этого вполне достаточно. Механизмов воздействия много. К примеру, эффект плацебо. Дайте людям пустышку, скажите, что она работает, и они будут в это верить даже после того, как узнают правду. Или подмена понятий: если вам продают мухобойку, то предполагается, что мухи у вас уже есть, притом что дома вы их, скажем, не видели. Если учесть, что жизнью человека управляют базовые инстинкты самосохранения, пропитания и размножения… просчитать нас куда легче, чем полет куска железа по космосу, и неважно, нравится вам это или нет. Рано или поздно вы все равно поступите так, как он хочет. Обработать небольшую группу ученых не составило для него труда, а когда перед ним оказались мировые ресурсы… Первыми под воздействие вируса попали преступники. Кусунгобу обещал им деньги. Затем психически больные и впечатлительные люди — он сыграл на их патологиях. Так была запущена цепная реакция, и вот теперь Кусунгобу добрался до таких, как вы и мы.

Павел всматривался в окружающие лица. Их пропитывала безысходность. Сомнамбулическое подчинение. Словно ожившие мертвецы из кинофильмов.

— Тогда… чем вы занимаетесь?

— Поручения. Микроходы для воплощения его грандиозного плана. К примеру, у нас есть запись вашего разговора с психиатром. Кажется, его звали Сергеем. А, скажем, вчера я следил за вашей дочерью и извещал Кусунгобу о ходе урока. Если бы вы провалили Посвящение… то… вот. — Мужчина сунул руку под рубашку и достал оттуда пистолет. Протянул его Павлу. — Четкое указание — выстрелить девочке в голову. Полностью заряжен. Здесь больше восьми патронов.

В его взгляде сквозило что-то неуловимое. Просьба.

Павел внимательно посмотрел на оружие.

«Черт, это же…»

«Беретта 92S».

По спине пробежали мурашки.

«Я ни разу в жизни не стрелял, но когда беру его в руки… такое ощущение, что прожил с ним много лет, и на самом деле я — итальянский полицейский Коррадо Каттани».

Это не  по-настоящему! Вот корень его психического расстройства. Ни Лидии Михайловны, ни этих восьми оборванцев на самом деле не существует! Он докопался до истины. Нашел ошибку, которая расставила все по местам.

Дежавю. Один и тот же образ повторился дважды. И у психиатра, и здесь одинаковая раритетная беретта семьдесят седьмого года. Как? Невозможно.

Галлюцинация.

Все вокруг — галлюцинация.

Кусунгобу… Это болезнь в его голове просила об освобождении. Хотела совершить самоубийство.

— Здесь больше восьми патронов, — настойчиво повторил мужчина. Он неотрывно смотрел на Павла.

— Я понял, — прохрипел Павел. — Но… хотя бы… хотя бы скажи, как тебя зовут?

— А не  все ли равно? Пусть будет Юзернейм Один.

— Надеюсь, это поможет нам всем, Юзернейм Один. Я сделаю это. Уравняю цель и изменения. Если вас не существует физически, значит, не будет существовать и в моей голове. Прощайте.

if errorlevel=1 cmd /c call restore

:restore

Павел досчитал до десяти.

Глубоко вдохнул, задержал дыхание, направил ствол в лицо Юзернейма Один и нажал на спусковой крючок.

Грохнул выстрел. Тело с дырой в голове отлетело к стене, шлепнувшись в кашу из крови, мозгов и осколков черепа.

Из груди рвался крик: скреб когтистыми лапами в горле, бился в эпилепсии, но… крепче стиснув зубы, Павел перевел оружие на другого человека. Снова нажал на спуск.

Дальше. Не задумываться. Навел-нажал. Дальше.

Дальше.

Что-то шло не так. В глазах умирающих людей блестело торжество. Казалось, они вот-вот бросятся навстречу пистолету с криками «Меня! Меня следующего! Вдруг ты передумаешь! Скорее!».

Дальше.

«Почему они так хотят умереть?»

Дальше.

«Я ничего не понимаю… Сейчас будет восемь. Подожди…»

Комната наполнилась пороховым дымом.

Восемь.

Одежда испорчена.

Павел выдохнул. Выпустил оружие из рук и потянулся к заляпанной кровью пачке сигарет. Он не курил, но это был лучший момент попробовать несуществующие сигареты. Когда еще подвернется возможность?

Его пальцы словно растворялись в воздухе. А еще их колотило так, что казалось, они живут сами по себе.

— Ч-ч-черт! — закричал Павел и прижал руки к груди. — Тихо-тихо-тихо-тихо, успокойся, успокойся… этого ничего нет… этого ничего нет… сейчас ты выйдешь отсюда, и все закончится. Да, да, да. Успокойся. Успокойся!

Павел сжал ладонь и изо всех сил ударил себя кулаком в челюсть. Окровавленная комната вспыхнула, накренилась, зашипела, но вернулась на место, ни капли не изменившись.

— Пропадай! Пропадай! — кричал Павел, продолжая бить. — Пропадай!

Он почувствовал вибрацию.

Телефон.

«Дорогой друг.

Я крайне огорчен. Вы причинили мне существенные неудобства.

В кофейне Вас ожидает подарок. Думаю, Вы поймете, как им воспользоваться.

Единственное, что греет мне душу в текущей ситуации, — перспективы нового видеоролика „Семейный капучино“. Он должен побить все рекорды просмотров.

Искренне соболезную по поводу безвременного ухода из жизни Вашей жены и дочери.

Прощайте, Ваш К.»

— С…суки! — заревел Павел и с яростью стал пинать тело Юзернейма Один. — Обо мне вы подумали?! Обо мне? Ваши семьи будут жить! Вы не предавали его! А моя семья? Нашли, сука, крайнего! Подставили! Да как же мне теперь…

Кровь на его лице смешалась со слезами.

«У нас есть запись вашего разговора с психиатром. Кажется, его звали Сергеем».

Они давно хотели выйти из игры, но их удерживал страх за свои семьи. Нельзя убить друг друга и нельзя совершить самоубийство — это вело к наказанию. Им требовался тот, кто сделает грязную работу, и Павел подошел идеально.

Он сомневался. Он допускал вероятность шизофрении. Синдрома фантомного звонка. Вещей, изменяющих восприятие.

Сергей оказался очень убедительным.

А его пистолет — лучшим фальсификатором шизофрении.

Наверняка сейчас по мертвому психиатру скорбит его взрослая дочь. Тогда как его… его светлая девочка с бантиками и огромным, таким огромным букетом цветов… самых лучших цветов из его кофейни…

Аромат жареной арабики, несущий тепло и уют.

Ничего, ничего больше не будет.

Подобрав с пола окровавленный пистолет, Павел рванул прочь из квартиры, вниз по лестнице, к припаркованному у подъезда автомобилю.

Он должен гнать изо всех сих, должен лететь навстречу своей треснувшей реальности, совершенно точно зная, что не успеет.

Осенний ветер яростно раскачивал провода на уличных столбах. Пытался зацепить кленовые листья и подбросить их в воздух. Раскрасить город красно-желтым фейерверком уходящего тепла.

Но листья, набухшие, мертвые, неподвижно лежали в угольно-черных лужах. Ничто не могло потревожить их загнивающий покой.

errorlevel=1

Couldn’t perform: restore

cmd /c call coda

:coda

Двое рабочих зашли в парк и направились к пустой скамейке. Присели на краешек. Открыли бутылки с пивом.

В бутылках грозно зашипело.

— Зачем покупать телевизор для того, чтобы он показывал одну и ту же картинку? Глупость! Ну повесь баннер, плакат там, налепи подсветки… Куда логичней, верно? Уж целый год монтируем эти телевизоры, а конца и края им нет.

— Зато как у всех. Мода нынче такая. Нам с тобою не понять.

Где-то вдалеке грохотали колеса трамвая.

В холодном воздухе звуки разлетались на огромные расстояния.

Некоторое время вечер был тихим и безмятежным. Разговор шел о разных вещах, перескакивал с одной темы на другую, и мужчины не заметили, как в парке появился необычный молодой человек.

Погруженный в молчание, он брел по дорожкам, среди луж, блестевших свинцовыми пятнами. Его растрепанная одежда была пропитана грязью и кое-где порвана. Длинные черные волосы выглядели так, словно их не мыли несколько месяцев. Подошва одной кроссовки наполовину оторвалась и неприятно хлюпала при каждом шаге.

Молодой человек улыбался и нес под мышкой несколько пожелтевших газет.

Вероятно, мужчины бы даже не заметили его, но, вместо того чтобы пройти мимо, молодой человек остановился.

Не переставая скалить зубы, он посмотрел им прямо в глаза.

Его худое тело покачивалось из стороны в сторону. На лице были написаны следы недоедания, недосыпания и обезвоживания.

Словно на череп натянули разлагающуюся кожу.

— Молодой человек, вам дальше по дорожке, — махнул в сторону один из мужчин.

Парень неуверенно посмотрел в указанном направлении.

Мощеная парковая дорожка выгибалась дугой и скрывалась среди деревьев.

— Зачем? Он повсюду…

Парень вытащил одну из газет и небрежно швырнул ее в сторону мужчин.

Прорезав воздух, газета задела бутылку. Из горлышка выплеснулось немного пива, запачкав штаны обоим рабочим.

— Щенок… забери эту гадость и проваливай! — прошипел мужчина с пострадавшей бутылкой.

Парень никак не отреагировал на его слова.

Газета упала на дорожку лицевой страницей вверх. Одна из статей была обведена красным маркером:

«ЖЕСТОКОЕ УБИЙСТВО В ГОРОДСКОЙ КОФЕЙНЕ

Преступники лишили жизни жену и дочь, а глава семьи совершил самоубийство. Все произошедшее снимала скрытая камера.

Жуткое событие произошло днем, около 15:00. Неизвестные личности привели в одну из кофеен города женщину и ребенка (девочку, ее дочь). Затем, угрожая оружием, выгнали из помещения персонал (посетителей на тот момент в заведении не было). Зверски расправившись с женщиной и ребенком (злоумышленники влили им в рот свежезаваренный кофе, кипяток), убийцы покинули заведение, оставив на одном из столиков черную картонную коробку.

Через несколько минут на месте происшествия появился молодой человек, хозяин кофейни. Он открыл коробку. Там оказался кинжал. С помощью него молодой человек совершил самоубийство, вспоров себе живот.

По выясненной в ходе следствия информации, самоубийца оказался мужем убитой женщины.

Однако на этом инцидент себя не исчерпал. В тот же вечер в электронной сети неизвестным образом появилась запись всего случившегося с камер видеонаблюдения, озаглавленная как „Семейный капучино“. На данный момент почти все ресурсы, на которых она была зарегистрирована, вычислены и закрыты, однако неизвестные личности продолжают ее тиражировать.

По официальной версии…»

Текст заканчивался на сгибе страницы.

Парень отвел глаза в сторону и побрел дальше.

— Наркоманы чертовы… — проворчал мужчина, на чьи штаны в основном пролилось пиво. Он подобрал лежащую под ногами газету и выбросил в урну. — Скажи мне, нормально это или нет? Смотреть, как кого-то жизни лишают? Ей-богу, не понимаю…

Его товарищ пожал плечами.

Затянутое тучами небо шевелилось, чем-то напоминая экран телевизора, который они недавно вешали в очередном ресторанчике.

Такое же неестественное в своей облачной неоднородности.

— Послушай, ко мне тут недавно эсэмэска странная пришла, дай тебе покажу. Сейчас-сейчас… Строчек много, потерял… вот тут вроде была… Да где же она? Чертовщина какая-то… Может, удалил и забыл? Не помню…

— И правильно сделал, если удалил. Зачем на гадость смотреть? Глянь лучше, как красиво в парке.

А в парке действительно было красиво.

exit /b

© Олег Кожин, 2015

Теория шести рукопожатий сработала безотказно. Уже вечером объявление вклинилось в Дашкину френд-ленту:

Еще минуту назад Дашка никуда не собиралась, но, прочитав этот «крик души», поехала-таки возвращать сумку. Дашке очень нравилась заповедь: не желай дома ближнего твоего; не желай жены ближнего твоего… как там дальше-то? Короче, не желай ничего, что у ближнего твоего. Пускай незнакомый Андрей Чертанов не был «ближним» (от Дашиной общаги до Ключевой, где жил Чертанов, на троллейбусе пилить минут двадцать), а все ж живой человек. Помимо собственно ноута, в сумке лежали кошелек, ИНН, паспорт и пенсионное свидетельство. Как-то Дашка постирала паспорт вместе с джинсами и до сих пор помнила, какая это морока — восстанавливать документы. А этот растяпа все разом потерял!

Чужой кошелек Дашка старательно очистила от купюр и мелочи еще днем. В сумме набралось сотен восемь. Негусто, но студент харчами не перебирает. При желании на эти деньги Дашка могла жить недели полторы. Так что брала, не смущаясь, в качестве законного вознаграждения. А вот сумку решила вернуть. Иначе как объяснить хозяину, как нашлись документы?

Перебросив кожаную лямку через плечо, Дашка кинула прощальный взгляд на письменный стол. Там, среди стопок учебников, немытых чашек и разбросанной косметики, стоял так ни разу и не включенный чужой ноутбук. Дашка послала ему воздушный поцелуй, выключила свет и поехала возвращать сумку. Потому что заповеди заповедями, а ноутбуки на дорогах валяются крайне редко.

Чертанов на самом деле оказался человеком, вся жизнь которого могла заключаться в ноутбуке. Тощий доходяга с вытянутым лицом, одетый в какие-то обноски. Не стильные, как у хипстеров, а натуральные. Неухоженные патлы ниже плеч давно просились под ножницы, а нездорового землистого цвета кожа дополняла образ сетевого маньяка. Неряха, в общем. При этом гаджеты у Чертанова были не чета внешнему виду. Один смартфон, зажатый в тощей птичьей лапке, тысяч на сорок тянул. И откуда у такого обсоска столько денег?

— Здрасте, — Дашка протянула сумку: — Кажется, это ваше.

Чертанов просиял и светился счастьем до тех пор, покуда не понял, что ноутбука в сумке нет.

— Аааа… где? — Некрасивое угреватое лицо от обиды вытянулось еще сильнее.

— Нашла где? — делая вид, что не понимает вопроса, переспросила Дашка. — В тралике, единичке. Он почти пустой ехал, а я на первое сиденье прошла, гляжу — сумка. Я сначала испугалась, а вдруг там бомба…

— А ноутбука там не было? — недовольно перебил Чертанов, подозрительно ощупывая девушку колючими серыми глазами. — Черного такого? У него еще наклейка-черепок на крышке?

— Неа, — Дашка покачала головой. — Я, когда поняла, что там не бомба, сразу посмотрела. Кто-то все начисто вымел. Жалко, конечно, но люди такие… сами знаете… Зато документы все на месте!

Врала она самозабвенно и убедительно, почти не отходя от правды. Сумку она действительно подобрала в троллейбусе, на секунду опередив какую-то ушлую бабку, тоже нацелившую острый нос на дармовщинку.

— Да… да, точно. Спасибо вам, огромнейшее, — засуетился Чертанов. — Вы извините, наличных у меня нет… давайте я вам на телефон денег закину?

— Ладно уж, чего там… бросьте, такие мелочи… — начала было Дашка, но, услышав «Тысячи хватит?», быстро ответила: — Ой, конечно, что вы!

Уже на выходе из подъезда ее настиг сигнал поступившей эсэмэски о пополнении счета. Чертанов не обманул, закинул ровно тысячу. Значит, не просто номер выманивал, действительно человек слова. На секунду Даше стало совестно, но после такого цирка возвращать ноутбук было не просто глупо, а еще и стыдно. К тому же, убеждала она себя, взгляд у Чертанова был все же какой-то маньячный. Как бы эта тысяча рублей потом не аукнулась. Задроты прилипчивые, как жвачка.

Вечером среди новостей вновь всплыло сообщение от Чертанова:

Но к этому времени неспокойная Дашкина совесть уже устала бороться с хозяйкой. Внутри Дашки все пело и ликовало. В плюсе — ноут и почти две тысячи рублей. В минусе — легкие угрызения совести. Для студентки, живущей в общаге, просто джекпот!

Следующий день оказался еще удачнее.

Летом общежитие пустовало. Немногочисленные студенты, не умотавшие навестить родное гнездо или еще в какой отпуск, ночами тусовали в парках, скверах и на онежской набережной. На Дашкино счастье, днем в общагу заглянула Иринка, третьекурсница с матфака. Она-то и подсказала, как обойти пароль. Жадничать Иринка не стала, взяла пять сотен и даже не спросила, чей ноут.

К вящему Дашкиному разочарованию, в компьютере не оказалось ничего необычного или даже просто интересного. Проматывая гигабайты фильмов, песен, порнороликов, Дашка зевала и думала, насколько убогая жизнь у Чертанова, если вся она заключена вот в этом. Ни тебе тайной переписки, ни дурацких стихов собственного сочинения. Ни одной личной фотки, в конце концов! Картинки, книги, куча каких-то незнакомых программ и снова порно… Скука!

И все же ноутбук оказался не без странностей.

Едва заработав, он подключился к запароленному вай-фаю. В общежитии стояло четыре точки, но их владельцы не раздавали пароли просто так. Вот только компьютер как будто не замечал, что от него что-то там запрашивают. Он просто выходил в Интернет.

Следом к беспроводным сетям неожиданно подключился Дашкин телефон. Крайне вовремя — чертановскую тысячу Дашка спустила в интернет-магазине на маечку с модным принтом. На счете оставалось чуть больше десяти рублей — на день абонентской платы.

Будто подслушав Дашкины мысли, телефон пропиликал сигнал поступившей эсэмэски: из ниоткуда на счет упало пятьсот рублей. Номер оказался незнакомым, а тайных воздыхателей Дашка за собой не помнила. С ее блеклой внешностью у нее и с явными не очень-то складывалось. Скорее всего, кто-то ошибся номером, пополняя баланс. Через несколько минут догадка подтвердилась телефонным звонком.

— День добрый… девушка, тут такая ситуация… я случайно на ваш номер денег закинул… — пробубнил в трубку немолодой грустный голос.

— Нет-нет, вы что-то путаете, — ответила Дашка.

— Ну как же? Мне вот отчет о доставке пришел…

— Извините, но нет, ничего не приходило.

— Позвольте… — Голос уверенно продиктовал ее номер. — Видите? У вас двойка на конце, а у меня тройка. Палец соскользнул, должно быть… Вы не могли бы…

— Послушайте, мужчина! Я вам честно говорю, у меня на счету одиннадцать рублей с копейками! Уж я бы заметила, если бы мне пять сотен…

— Я разве говорил, что отправил пятьсот рублей? — ехидно перебил невидимый собеседник.

Сообразив, что прокололась, как школьница, Дашка выпалила в трубку:

— А вот не надо быть таким лошарой!

И быстро нажала отбой. Ожидала, что незнакомец начнет названивать, но тот оказался не настойчивым. Вот уж действительно лох и терпила!

До обеда Дашка валялась на диване, наслаждаясь халявным Интернетом. Скорость была просто потрясающая, любой фильм, даже в самом наилучшем качестве, скачивался за пару секунд. Единственное, что Дашку немного смущало, это емкость диска. Она так и не смогла ее определить, хотя перерыла все параметры компьютера. Любой файл, каким бы тяжелым он ни был, оседал на диске D, точно в бездонную пропасть падал. И это было как-то… странно.

Впрочем, не страннее всего остального. За день на ее счет еще дважды падали деньги, по сотне с разных номеров. Несколько раз пришли отчеты о переводах на карточку небольших сумм, до двухсот рублей. А к восьми вечера стали поступать деньги на веб-мани — точно так же, по мелочи, но довольно часто. За пару часов набралось около тысячи. И вот тогда-то Дашка наконец сообразила, что происходит.

Считая себя девушкой неглупой и эрудированной, она быстро уловила связь между ноутбуком и посыпавшейся, как из рога изобилия, удачей. Этот волосатик, Чертанов, должно быть, хакер какой-то. Написал хитрую программку, которая ворует у людей деньги — понемногу, чтобы не заметили. А если и заметили, то не  стали бы поднимать из-за этого кипеш. Правда, задуматься о том, почему компьютер пересылает деньги на ее телефон и ее карточку, Дашке даже не пришло в голову.

Желание поделиться хоть с кем-нибудь этой потрясающей новостью распирало Дашку изнутри. Как назло, погружающаяся в ночь общага совершенно обезлюдела. Даже те, кто подобно Дашке проводил каникулы в городе, сбежали на улицу, чтобы успеть насладиться быстротечным карельским летом. Впрочем, оно и к лучшему. Первый порыв растрепать секрет всему белому свету быстро уступил место здоровой осторожности.

ВКонтакте Дашка выбрала страничку школьной подруги Верочки Востриковой и принялась набирать сообщение. Родители у Востриковой зажиточные, ей те крохи, что приносит ноутбук, и даром не нужны. Да и училась Верочка в Москве, идеальная кандидатура!

С довольной улыбкой и горящими от возбуждения глазами Дашка закончила сообщение и чуть было не нажала «отправить». Вовремя посмотрела на окошко с текстом. Вместо длинного, переполненного междометиями и восклицательными знаками послания шла бесконечная однообразная строчка:

Дашка стерла написанное и начала заново: «Верусик превет! ща такое раскажу…»

Однако на экране вновь принялись выскакивать бесконечные «еды».

— Вот сука! — обозлилась Дашка.

В радужное настроение закралась черная тучка недовольства. Все верно, думала Дашка, яростно стирая сообщение. Не может же день быть сплошным медом. Вот и до дерьма ложка дошла. Как чувствовала, выйдет халявный вай-фай боком! Натянет вирусов и троянов. Вот вам, пожалуйста! Придется снова Иришку теребить, а это опять деньги. Но сейчас проще без рук, чем без телефона, так что…

Даша открыла браузер, нашла Иришкин контакт. Принялась выдумывать слезливое письмо, чтобы немного сбить цену. Пробежалась пальцами по клавишам, набирая приветствие, но… Из-под мигающей планки курсора выпало уже знакомое:

Переключение языковой раскладки ни к чему не привело. Скорчив недовольную мину, Дашка бездумно колотила по клавишам, выбивая неизменно эти три буквы.

— Еды-еды, — буркнула она. — Елды тебе, а не еды, железяка тупая!

На какое-то неуловимо короткое мгновение моргающий курсор замер. Еле заметно, на самую малость дольше, чем обычно. Дашка не поняла, откуда возникло такое ощущение, но ей показалось, будто он… присматривается к ней? Все это длилось долю секунды, не больше. Курсор вновь замигал в привычном ритме. А потом вдруг побежал вперед, безо всякого Дашкиного вмешательства.

Под ошалевшим взглядом изумленной девушки курсор замер. Подумал и напоследок выплюнул знак вопроса. Дашка вдруг поняла, что сидит с открытым от изумления ртом. Как дура, честное слово! Она поспешно захлопнула рот, так что клацнули зубы. Ну не  идиотка ли? Решила, что компьютер с ней разговаривает…

— Вот ведь козлы! — в сердцах бросила она, имея в виду скопом всех, кто занимается разработкой вирусов.

В два щелчка открыв лист Ворда, Дашка решила проверить одну догадку. И точно — по белому полю тут же запрыгали черные человечки букв.

Она не  заметила, когда это случилось, но внезапно слова стали появляться сразу, целиком.

«гдемояедагдемояеда? ГДЕ? МОЯ? ЕДА? ПОКОРМИ МЕНЯ ТУПАЯ СУКА!»

— Чтооо?! — удивленно вздернула брови Дашка.

Она понимала, насколько глупо обижаться на безмозглую вредоносную программу, но ничего не могла с собой поделать. Дашка попыталась свернуть страницу, но Ворд упрямо разворачивался обратно, беззвучно отрыгивая все новые потоки брани.

«СУКА ТВАРЬ ПОКОРМИ МЕНЯ ТУПАЯ МАЛЕНЬКАЯ ШЛЮХА ГДЕМОЯЕДА ГДЕМОЯЕДА ГДЕМОЯЕДА!!!»

С каждым новым словом шрифт менялся, увеличивался. Полнеющие буквы на глазах наливались красным, точно комариное брюхо кровью. Они вытягивались, наклонялись, грозя выпрыгнуть за пределы монитора. Наконец курсор перестал бесноваться, тихо залип в уголочке, как самый обычный набор пикселей. Только сочащиеся злобой слова никуда не делись — заполнив весь экран, окрашиваясь то в черный, то в красный, пульсировали, как живые.

Умом Дашка все понимала — вирус влез в текстовые редакторы и теперь творит что хочет, цвета вот, например, меняет. Но в час ночи, в пустом общежитии, рациональное мышление потихоньку пасовало. Пульсирующие строчки внушали тревогу, и сердце, в противовес уму, подсказывало: что-то здесь неладно.

Осторожно, будто боясь, что ноутбук прыгнет на нее, Дашка передвинула курсор на кнопку «ПУСК». Выбрала «отключить компьютер» и быстро нажала «ОК». Никакой реакции. Точнее, реакция была, но совсем не такая, как ожидала Даша. Вместо того чтобы потемнеть и тихо отключиться, ноутбук подозрительно громко зажужжал.

— Не взлети смотри, — неприязненно пробурчала Дашка. — Или не взорвись…

Собственный голос неприятно поразил ее. Тоненький и какой-то чужой, он с головой выдавал неуверенность и опасения своей хозяйки. Дашка обозлилась — вот клуша тупая, перепугалась коробки с проводками и микросхемами! Рука сама решительно потянулась захлопнуть крышку. Если не получается выключить, то хотя бы избавиться от этих гадостей, что пишет ополоумевший компьютер. Рано или поздно аккумулятор разрядится, а там уже Иришка систему переустановит, или что там в таких случаях делается? Но стоило пальцам дотронуться до крышки, как ноутбук, будто вняв Дашкиным словам, «взорвался».

Взорвался ревом электрогитар и грохотом барабанов. Да так внезапно и громко, что Дашка сверзилась с табуретки, больно треснувшись затылком о кровать. Сползший на самый край матрас смягчил удар, но в голове все равно гулко зашумело. Ноутбук еще какое-то время потерзал динамики зубодробильным металлом, но довольно быстро вернулся к занудному «еды-еды-еды». Потирая наливающуюся шишку, Дашка взобралась на кровать, подальше от ставшего вдруг опасным компьютера.

— Сволочь! — ругнулась она.

Ноутбук в ответ раскрыл музыкальный проигрыватель и зарядил дрожащим женским голосом: «Сука! Сука! Сука!»

По обрывку мелодии Дашка догадалась, что вирус просто гоняет по кругу кусок старого попсового хита, но спокойнее от этого не стало. Что ж это за вирус такой? На голос реагирует, отвечает даже, будто вполне осознанно…

— Сука, значит?! — Злость ненадолго перекрыла страх. — Я тебя сейчас молотком расхреначу! Посмотришь, какая я сука!

Проигрыватель молниеносно свернулся, уступая место Ворду.

«нет нет нет НЕТ НЕТ НЕТНЕТНЕТНЕТ!»

Черные человечки-буквы на белом поле электронного листа. Бесстрастные. Эмоционально выхолощенные. Так откуда же пришло понимание, что ноутбук не просит, не умоляет истерично, а многозначительно предостерегает? Отметая сомнения, Дашка решительно мотнула головой:

— О да, железяка! Еще как да!

Поспешно, опасаясь, что решимости надолго не хватит, Дашка спрыгнула с кровати. Молотка у нее не было, тут она соврала. Но желание избавиться от жутковатой находки окрепло, и потому, беспомощно поозиравшись по сторонам в поисках чего-нибудь тяжелого, Дашка все же нашла выход. С опаской подхватив ноутбук за разогретое дно, она вскарабкалась на подоконник. Со злостью отметила, что коленки предательски подрагивают. Форточка в комнате не закрывалась с июня, так что оставалось только вытолкнуть ноут наружу и послушать, как пластиковый корпус разлетится от удара об асфальт. Привстав на цыпочки, Дашка потянулась к форточке, но замерла на полпути. Что-то мельтешило на раскрытом экране. Дашка повернулась лицом к комнате, закрывая экран от бликов лампы, и опустила ноутбук на уровень глаз. И застыла.

Из глубины экрана, размытый вьющейся серой дымкой, на нее бессмысленно таращился вытянутый бледный лик, бесполый и какой-то неуловимо нечеловеческий. Слишком впалые щеки, слишком острые уши, слишком шишковатый череп… и еще эти глаза. Два молочно-белых шара, лишенные век, широко разнесенные по сторонам, почти к вискам.

Дашка провалилась в эти немигающие рыбьи буркала. Всего миг, мгновение — и она поняла, тварь из ноутбука сожрет ее вернее и быстрее, чем удав — парализованного страхом кролика. Нужно было срочно найти силы, собраться. Протянуть руку и захлопнуть крышку, впечатывая в уродливую морду черные гробики клавиш. Потому что еще только секунда промедления… Еще доля секунды… Еще один удар сердца…

Сил хватило только на полузадушенный писк, когда рыбоглазая тварь ринулась вперед и вверх, раздвигая рылом серые клочья тумана. Выныривая из виртуальной реальности в обычный мир. Пронзительный визг ввинтился в уши и оттуда разлетелся по всему телу, ударив в каждую клеточку, в каждый синапс, заставив Дашку испуганно отпрянуть. Прямо на тонкое, хрупкое стекло, и без того лопнувшее посередине.

С треском вылетела старая рассохшаяся рама. В окружении осколков стекла Дашка полетела навстречу вздувшемуся асфальту. Черный ноутбук выскользнул из ослабевших пальцев, с грохотом рухнув на пол. По пластиковому корпусу пролегла широкая трещина, однако крышка так и не захлопнулась. С помутневшего экрана в никуда пялилась нечеловеческая морда. Через секунду она, раззявив жабью пасть, полную острых, как шило, зубов, с диким визгом бросилась вперед. Еще через секунду на экране проступили буквы в потеках крови, складывающиеся в слова:

«НУ, ЧТО? СТРРРРАШНО!?:))»

После этого ролик скримера начинал крутиться заново. Уродец все бился и бился о невидимую преграду, раз за разом задавая один и тот же вопрос. Так продолжалось до тех пор, пока в комнату не вломились полицейские в сопровождении перепуганного коменданта. К этому времени на личной страничке Дашки уже стоял статус:

«Больше не хочу жить в этом мире. Прощайте».

И никому ни до, ни после не пришло в голову, что для Дашки, не слишком дружной с орфографией, текст написан слишком уж грамотно.

* * *

Сложно найти человека, имени которого не знаешь. У которого, к тому же, вместо собственной фотографии на аватарке Джесика Альба. Чертанов искал Дашу непростительно долго и безрезультатно, внезапно осознав, что без Хозяина он разбирается в компьютерных делах не так уж и хорошо, как привык думать. Нашел неожиданно, в группе местных новостей, в статье о самоубийстве студентки ПетрГУ. Там-то Чертанов и узнал, что добрую девушку, вернувшую ему пустую сумку, зовут Даша Коротких. А еще понял то, что должен был понять с самого начала, — жадная идиотка оставила найденный ноутбук себе.

На стук дверь открыла низенькая полноватая блондинка. Видимо, соседка по комнате. Лицо опухшее, глаза красные: то ли оплакивала, то ли поминала. Девушка недоуменно уставилась на Чертанова.

— Ой, простите! — спохватился Андрей. — Вы Дашина соседка, да?

Та молча кивнула, шмыгнув носом. Чертанов поспешно состряпал подобающее случаю скорбное выражение лица. Поджал губы, покачал головой, сокрушаясь.

— Ужасный случай, ужасный… — пробормотал он, опуская глаза. Врать Чертанов не умел. — Я ведь с ней виделся буквально за день до… до…

Андрей замялся, не в силах закончить фразу.

— Да, кошмар, блин, — хрипло выдавила блондинка.

Уголки ее покрасневших глаз подозрительно заблестели. Пока она не разревелась окончательно, Чертанов скороговоркой залопотал:

— Я понимаю, я сейчас очень не в тему… Но тут вот какое дело. Я Даше свой старенький ноут продал. Блин, это, конечно, глупо с моей стороны, но я забыл перекачать оттуда очень важные файлы. Мы договаривались, что Даша их перешлет, а тут такое… Я бы ни за что не пришел, честно, но… там материалы к дипломной работе, я их полгода собирал. Простите…

Он замолк, ожидая, что сейчас толстушка пошлет его куда подальше, но расчет оказался верным. Студент всегда поймет студента. Хотя, строго говоря, университет Чертанов бросил лет пять назад, сразу, как завел Хозяина. Безымянная соседка кивнула и посторонилась, давая пройти. Молча указала рукой на лежащий на заправленной койке ноутбук, а сама, извинившись, скрылась в уборной.

При виде родного ноутбука душа Чертанова ухнула куда-то в желудок. Широкая трещина на черном исцарапанном корпусе показалась ему гримасой покойника. Не было жизни в этом предмете. Лишь мертвая статика. Грудь сдавило невыносимой болью — это рвались наружу старательно сдерживаемые рыдания.

С замирающим сердцем присев на край кровати, Чертанов открыл ноутбук — словно крышку гроба поднял. Темный, залапанный чужими пальцами экран отражал вытянутое лицо Андрея и просыпаться не собирался. Дрожащей рукой Чертанов вытащил из кармана короткую связку сетевых кабелей, перевитых мудреными узелками. Висящие на концах венчика прозрачные коннекторы с пластиковым стуком бились друг о дружку.

— Хозяин, Хозяин… — горько шептал Андрей, встряхивая связку над мертвой клавиатурой. — Без тебя Сеть опустела, перепуталась. Вернись, Хозяин… домой вернись…

Тихонько, будто маленькие крокодильчики, клацали коннекторы. Необычный ритм, который извлекал из венчика Чертанов, странным образом расплывался по комнате, обволакивая нехитрую мебель, стены, пол, пожелтевший облупившийся потолок, самого Чертанова и, наконец, ноутбук.

Коротко звякнув, осветился мертвый экран. Не смея дышать, Андрей следил, как мерцающий белый лист протяжно мигает уставшим курсором. Наконец, точно собрав последние силы, ноутбук выдавил:

«е д ы»

Не помня себя от радости, Андрей проворно сунул руку в карман, выгребая из швов мелкие хлебные крошки. Как сеятель, он рассыпал их по клавиатуре, стараясь, чтобы все затерялось в щелях между клавишами. Печать на листе сразу пошла бодрее.

«еды еды еды еды едыедыеды!!! ЕДЫ!!!»

— Тише, тише, Хозяин! — От избытка чувств Чертанов едва не плакал. — Здесь погибнешь. На сломанный дом энергии не напасешься. И без того чуть с голоду не умер…

Вынув смартфон, Андрей положил его на кровать рядом с компьютером. Приглашающе похлопал по телефону ладонью.

— Давай-ка, Хозяин, — позвал он. — В новый дом тебя отнесу. Пора Сеть в порядок приводить.

Ноутбук беззвучно моргнул и погас, теперь уже навсегда. Одновременно ярко вспыхнул дисплей смартфона. Улыбаясь своим мыслям, Андрей покинул комнату раньше, чем толстушка-соседка выбралась из уборной. Смартфон в нагрудном кармане приятно согревал сердце. Спускаясь по лестнице, Чертанов мысленно клялся, что больше никогда не напьется до такого скотского состояния, чтобы потерять свое единственное средство к существованию. Сетевой все еще был слаб и голоден, однако на выходе из общежития смартфон коротко пиликнул входящим смс-сообщением. Чертанов мельком взглянул на экран, и довольная улыбка его стала еще шире. Так и есть, денежный перевод на счет абонента. Кто-то «случайно» ошибся при наборе номера…

© Александр Балашев-Юго, 2015

До конца рабочего дня оставалось двадцать минут, когда надвигающаяся гроза разогнала из редакции всех сотрудников, кроме Лары.

Лариса, наоборот, решила воспользоваться одиночеством и заняться статьей, которую следовало написать неделю назад.

До последнего Лара дотянула из-за дурацкой темы.

— Нужен материал о страшных легендах Сети, — сформулировал задачу редактор. — Интернет-фольклор, крипипасты. Понимаешь? И чтоб на две полосы.

— По-моему, муть, — рискнула возразить Лара.

— Муть, — согласился редактор. — Однако, — он назидательно поднял палец, — на дворе век информационных технологий. Надо быть в тренде. Не все же про НЛО и гоминидов писать. И так тираж падает.

Тут он был прав. Дела у «Аномального вестника» шли неважно.

Лара вздохнула и напечатала заголовок: «Интернет — обитель кошмаров».

Начало было положено. Оставалось залезть в Интернет и узнать, какие же кошмары там обитают.

Первые изыскания Лару разочаровали. «Улов» составили похожие друг на друга истории об умерших хакерах, «цифровых» призраках, смертельных файлах, секретных игровых уровнях и выдуманных маньяках вроде Слайдермена.

Лара поменяла критерии поиска и продолжила серфинг. Одна из отобранных ссылок предлагала испытать «пугающие и незабываемые трансцендентные ощущения».

Среагировав на слово «пугающие», Лара перешла на сайт.

Вместо ожидаемой рекламы пейотля, лианы мудрости и прочей психотропной растительности, на экране возникли цветные узоры, напоминающие графические фракталы. Они неспешно вращались, расцветали, перетекали из одного в другой, навевая сон и тоску.

В ожидании «пугающих трансцендентных ощущений» Лара добросовестно таращилась в монитор, пока не почувствовала, что засыпает. Девушка встрепенулась (голова отозвалась неожиданной болью), бросила взгляд на часы и охнула: судя по цифрам, она все-таки отключилась минут на тридцать.

Несмотря на периодические спазмы в висках, Лара мужественно продолжила изыскания. Увы: ничего более страшного, чем «гифки» с выпрыгивающими на зрителя оскалами и мерзкими рожами, обнаружить не удалось.

Проклиная судьбу (угораздило же попасть на практику в желтый журнальчик), девушка решила сделать небольшой обзор всех имеющихся интернет-ужасов, а на «сладкое» накропать «реальную» историю с комментариями таких же «реальных» экспертов. Дело было за малым — придумать.

За окном опять громыхнуло, и электричество в здание вырубилось. Предупреждающе запищал UPS. Лара поспешно сохранила коротенький текст и выключила компьютер.

Собираться пришлось при свете уличного фонаря, светящего в редакционные окна. Лара покидала в сумочку разбросанные по столу мелочи и отправилась за плащом, который висел в шкафу в кабинете начальства. Сдернула его с вешалки и направилась к выходу. Но не успела сделать и двух шагов, как из шкафа послышался легкий шорох, что-то упало и глухо звякнуло.

Лара напряглась и уже хотела сбежать, но в памяти всплыл совет тренера с курсов самообороны: «Никогда не оставляй противника за спиной».

Тогда Лариса повернулась лицом к неведомому врагу и приготовилась отразить атаку. Но за спиной никого не было, а дверца шкафа оставалась плотно закрытой.

«Классика, — теребя рукав, усмехнулась Лариса. — Сейчас я открою шкаф, чтобы посмотреть, что там внутри… тут-то оно на меня и набросится».

Несмотря на собственный прогноз, Лара направилась к шкафу и потянула на себя створки.

Слайдермена внутри не оказалось. Зато обнаружилась причина переполоха: когда Лара сдергивала с вешалки плащ, то задела спецодежду местной уборщицы — тети Вари. Очевидно, под весом оставленных в кармане ключей, халат начал потихоньку сползать и в результате спикировал в пластиковое ведро с корявой надписью «Каб. № 7».

Лара ухватила халат за полу и потянула вверх. Ключи, разумеется, вывалились обратно в ведро. Чертыхнувшись, Лара вернула халат на вешалку, нагнулась за выпавшей связкой и только тут обнаружила, что вместо разного поломоечного инвентаря в ведре хранится набор разделочных ножей и инструментов весьма зловещего вида. «Ничего себе арсенал! Зачем тете Варе все это? Патологоанатомом подрабатывает?»

Из-за сумерек и набросанной на дно ветоши ключи было не разглядеть. Лара вслепую зашарила в ведре, и пальцы тут же наткнулись на что-то округлое, липкое и покрытое мехом.

Девушка брезгливо поморщилась, скинула с непонятного предмета обрывок тряпки. Под ней оказалась оскаленная кошачья башка.

Лара отдернула руку и задела ладонью острое лезвие тесака.

От волнения она почувствовала боль, только когда вернулась к своему столу. Порез сильно кровоточил, и Лара, не теряя времени, расстегнула сумочку и вытряхнула из нее все содержимое. Пятная красными кляксами пол и столешницу, девушка извлекла из упаковки несколько одноразовых платочков и приложила их к ране. Кровь, впитываясь в бумагу, потекла медленнее.

Все, домой! Сейчас она ничего предпринимать не будет, а завтра расскажет о находке редактору. Он начальник, вот пусть и решает, как быть и что делать.

Или… еще раз убедиться, что кошачьи останки не померещились? Нет! Домой!

Лара повернулась к выходу и вздрогнула от неожиданности: в дверях стояла Варвара Петровна. Уборщица и обладательница коллекции, достойной киношных маньяков.

— Мы тебя съесть! — прошелестел старческий голос.

— Что вы сказали? — не поверив своим ушам, переспросила Лариса.

— Мыть-та седьмой надо, говорю, а ключи в шкафу, в халате позабыла. Хорошо, тебя вот поймала, иначе нагорело б мне завтра за неприборку. — И тетя Варя вразвалочку двинулась к шкафу.

«Поймала», «Мы тебя съесть, — промелькнуло в голове у Ларисы. — Не разговаривай с ней. Уходи!»

Но закончить разговор немедленно не удалось. На полпути к шкафу тетя Варя остановилась и указала на замаранный кровью пол:

— Чей это у вас разлилось?

— Извините, это я порезалась, — проблеяла Лара, поспешно отступая к выходу.

Уборщица досадливо крякнула и злобно пробормотала:

— Не совала б носа куда не след, глядишь, и цела б осталась…

Пришпоренная недобрым напутствием, Лара вылетала из кабинета, обернулась, чтобы закрыть за собой дверь, и замерла, пораженная немыслимой сценой. Варвара Петровна стояла на четвереньках и, низко опустив голову, слизывала с пола кровавые кляксы.

Возможно, не наткнись Лара на жуткую находку в ведре, не погасни в редакции свет и не будь девушка ошарашена странными словами уборщицы, она повела бы себя по-другому. Например, вернулась в кабинет и выяснила, не прихватило ли у Варвары Петровны сердце или не случилось ли еще какой-то беды.

Но в тот момент Ларе было так страшно, что она думала лишь об одном: быстрее покинуть здание. Кивнув сонному вахтеру, Лариса выскочила из проходной на улицу.

О том, что тете Варе действительно могло стать плохо, девушка подумала, только когда подходила к метро. По-хорошему следовало бы проверить. Пока она раздумывала, стоит ли ей возвращаться, гроза наконец-то разразилась ливнем, и, кляня себя за малодушие, Лара вошла в вестибюль.

«А ведь можно позвонить вахтеру и попросить, чтобы поднялся в редакцию и глянул. Под предлогом, что тетя Варя постоянно забывает закрывать окна, а сейчас дождь».

Лара полезла в сумочку и, не обнаружив смартфона, вспомнила, что оставила его на столе, когда потрошила сумку.

«Ладно, перезвоню с домашнего», — решила девушка.

Подошла электричка. Станция была пересадочная, и людей на платформе набралось много. Немало было и выходящих. В образовавшейся сутолоке девушку чувствительно задели за раненую ладонь. Присохшая салфетка оторвалась, и кровь пошла так сильно, что на поручне, за который Лара ухватилась, появился густой кровавый потек.

Мысленно обругав толкнувшую ее тетку, Лара полезла в сумочку за новой салфеткой.

Через две остановки большая часть пассажиров перешла на другую линию, вагон почти опустел, и Лариса в одиночку уселась на своем любимом месте в «хвосте» справа по ходу.

На следующей станции в вагон ввалился расхристанный бомж. Отъезжающую электричку качнуло, и он ухватился за тот самый поручень, на котором осталось пятно от Лариного пореза.

Кровь, должно быть, еще не  высохла, потому что бомж недоуменно взглянул на ладонь, явно не понимая, откуда на поручне взялась краска.

Дальше начались странности, потому что бомж неожиданно расплылся в улыбке, словно обнаружил в руке крупную денежную купюру. Затем он поднес пальцы к лицу и громко втянул носом воздух. Потряс головой, а потом стал, не таясь, рассматривать пассажиров. И Лариса могла поклясться, что он не только смотрит, но еще и принюхивается к людям.

Она не  ошиблась. Когда бомж уставился на Лару мутными слезящимися глазами, стало заметно, как ходят ходуном изъеденные болячками крылья носа.

Потом на лице бомжа мелькнуло узнавание, будто он в самом деле учуял, чья это кровь. Мужичок ощерился, продемонстрировав необычно полный набор крупных белых зубов, и направился в Ларе.

«Что ему от меня нужно?» — с нарастающим беспокойством подумала девушка.

Как и в случае с уборщицей, Лару пугал не сам человек, а его несуразное поведение.

Пока бомж тащился к ее скамейке, электричка подошла к станции. Среди новых пассажиров оказался и крепкий, серьезного вида дядька. Место через проход было свободно, и мужчина уселся прямо напротив Лары. Бомж бросил на человека неприязненный взгляд и выволокся на платформу. Двери закрылись, но поезд почему-то не отъезжал. Не уходил и бомж. Заметив, что Лара за ним наблюдает, он постучал ногтем по стеклу и принялся медленно выводить контуры невидимых букв.

«М-Ы Т-Е-Б-Я С-Ъ…» — успела прочесть девушка, прежде чем электричка тронулась и укатила в тоннель.

Когда Лара выбралась из метро, дождь и гроза разошлись не на шутку. Зонтика у девушки не было, и она соорудила себе «берет» из дежурного полиэтиленового пакета.

Пока Лара конструировала головной убор, последние пассажиры успели разойтись, за исключением трех парней в черных длиннополых плащах. Они никуда не спешили и упорно мокли, переминаясь неподалеку от выхода. При виде Лары парни многозначительно переглянулись, но ее это не насторожило. Прекрасно представляя, как выглядит в своем «берете», девушка истолковала реакцию парней однозначно. И напрасно.

Троица выждала, когда Лара отойдет метров на десять, и двинулась следом, равнодушно ступая по разлившимся глубоким лужам.

«Провожатых» Лара обнаружила лишь в безлюдном переулке, привычно сокращая путь.

Заслышав приближающееся шлепанье чужих ног, Лара обернулась. Позади оказались те самые «длинноплащники». Правда, теперь их было двое, хотя утешало это не сильно.

В том, что они намеренно увязались за ней, Лара не сомневалась.

«Что делать? Мобилки нет, в переулке, как назло, ни одного прохожего… Вот ведь попала. Хотя…»

Совсем рядом, за поворотом, располагался дореволюционный дом с тремя или четырьмя парадными. Дальнее было проходным.

Осознав, что другого шанса избавиться от преследователей не будет, Лара глубоко вдохнула, покрепче перехватила сумочку и, поравнявшись с нужным поворотом, со всех ног бросилась влево. Свернула за угол и понеслась к дальнему крылу здания.

Судя по звукам, парни не торопились. Спустя несколько секунд она поняла, почему.

В парадном, куда девушка просочилась, тихонечко прикрыв за собой дверь, ее поджидал третий преследователь. Он потянулся к Ларе, но, попав в ситуацию, требующую конкретных действий, девушка отреагировала молниеносно, решительно и неординарно.

Лара сдернула с головы импровизированный «берет», шагнула навстречу нападавшему и хлестнула его по глазам. Противник инстинктивно поднял руки к лицу и тут же получил удар в горло. Пока парень хрипел, держась за поврежденный кадык, Лара проскочила к спасительной двери.

* * *

За ней никто не погнался, и спустя пять минут, она уже входила в квартиру.

«Уф, кажется, все неприятности позади».

Так что сейчас она переоденется в домашнюю сухую одежду, как следует забинтует руку (вновь закровившую после стычки в парадном), заварит кофе с рижским бальзамом, закутается в теплый плед и будет релаксировать в любимом кресле. И изо всех сил постарается забыть все страхи и неприятности этого вечера.

Лара вошла в гостиную, привычно щелкнула выключателем и, не сдержав крика, отпрянула в коридор. Кошмар продолжался.

Посреди комнаты громоздился неизвестно откуда взявший стол с тремя парами стальных зажимов. На расстеленной между ними непромокаемой скатерти были расставлены шесть огромных тарелок. Над ними возвышалось знакомое пластиковое ведро «Каб. № 7», из которого торчали рукоятки разделочных ножей, пил, щипцов, ножниц.

Вокруг стола расположились Варвара Петровна, бомж из метро и троица в длинных плащах. Все как один выжидательно смотрели куда-то за спину Ларе.

— Можно начинать, — услышала девушка голос своего редактора.

Сильные руки опустились Ларе на плечи и мягко втолкнули обратно в комнату. Собравшиеся оживились и принялись деловито извлекать из ведра «столовые приборы». Закончив с приготовлениями, они белозубо оскалились и хором сообщили теряющей сознание девушке:

— Мы тебя съем!

* * *

Ужин закончился.

Существа, проникшие в разум очередного донора, были довольны и сыты. Никогда прежде они еще не пробовали такой обильной и вкусной пищи из страха и ужаса.

Теперь им хотелось спать и пора было возвращаться домой — в привычный мир цифрового пространства.

«Прочитав» разум носителя, они узнали, что устройство для перехода находится где-то неподалеку. Оставалось лишь активировать человека, чтобы тот помог осуществить обратный трансфер.

* * *

Лара открыла глаза и непонимающе огляделась. В комнате никого не было. Исчез стол со страшными инструментами, испарилась компания людоедов. Пропала повязка и порез на руке.

Мимолетным сном стерлись из памяти сцены безумного пиршества.

А вот голова разламывалась от боли. Надо бы поискать таблетку. Но вначале… не понимая, зачем она это делает, Лариса включила ноутбук и ввела в строку браузера длинный адрес давешнего «трансцендентного» сайта.

«Откуда я его знаю?»

Удивление сменилось более практичным соображением: через пятнадцать минут наступит первое число — день списания абонентской платы. Значит, провайдер автоматически отключит Инет в ноль-ноль часов. Впрочем, эта мысль была отброшена, как несущественная.

Сейчас Ларе требуется только одно: не отрываясь, смотреть в экран, где танцуют, складываются в узоры и рассыпаются диковинные цветные фрагменты.

Послушно следя за чарующим ритмом, Лара чувствовала, как головная боль постепенно ослабевает.

«Интересно, — подумала девушка, — что же будет дальше?»

Но тут изображение замерло, а иконку доступа в Сеть перечеркнуло красным крестом.

Мгновенно вернулась нещадная головная боль. Лара сжала виски и, тихо постанывая, поплелась на поиски подходящей таблетки.

* * *

Процедура эвакуации внезапно прервалась, и существам стало не по себе: они оказались заперты в разуме носителя и не могли вернуться обратно. Существа успокоились, лишь получив результаты сканирования. Диагностика показала, что новое органическое пристанище безопасно и пригодно для длительного функционирования их организмов.

Конечно, здесь было не столь удобно, как в цифровых глубинах Сети, зато у них появился постоянный донор. Эмоционально восприимчивый, с широким питательным каналом и высокой скоростью обратной связи.

Что ж, решено: они приспособятся к новому носителю и будут кормиться, пока не исчерпают его ресурсы. Все хорошо, беспокоиться не о чем. Сейчас они перейдут в режим сна, а когда вновь ощутят голод, их будет ждать очередной вкусный ужин. Или обед. Или завтрак.

© Мария Артемьева, 2015

Смешная замануха. Вообще-то я повидал всякое: как продавали спайсы, несертифицированную Виагру или, скажем, духи с ферамонами.

Но тут на форуме объявился тип со странным ником Сирин-274. Общение с другими он начал словами: «Всемогущ. Силен. Смел. Прибыл с другой планеты. Имею вопросы. Могу ответить на любой».

Заявил, что переслали его к нам в квантовом виде, и теперь он присутствует на многих ресурсах, способен рассылать себя по электронным адресам, и все это — с научными целями. У него даже страница в одной из соцсетей имелась — сплошь забитая подобной же бредятиной.

В соцсетях такого полно: смотришь на фотки, думаешь — люди. А это не люди — это спам. Просто в другой обертке.

Форумчане завалили Сирина вопросами — ну так, чисто постебаться. Но он отвечал весьма ловко. В итоге большинство решило, что парень, может быть, и псих, но точно не бот. Кто его знает?

Как правило, спам я игнорирую. Но была пятница, конец рабочего дня. Уходить рано, а заниматься чем-то полезным — поздно. В дурацком письме внизу была ссылка на обычный социологический сайт. За участие в опросе там обещали заплатить небольшую денежку на мобильник. Всего-то пара вопросов, подумал я.

Ну вот, собственно, и все…

Все, что я помню. Дальше — темнота и какие-то обрывки… И этот странный доктор… Доктор Сирин.

Откуда он взялся? Когда и как появился рядом со мной? Ничего не помню. Он мне сразу не понравился.

Такой тихий, вежливый. Но лицо нехорошее.

Кожа лоснится… такая светлая, неестественно розовая и абсолютно чистая. Ни родинки на ней, ни прыщика. И морщин тоже нет, даже возле глаз и губ. Хотя мимические морщины типичны для людей, это — норма.

Но доктор Сирин — Мистер Совершенство. Лицо без единого изъяна, физиономия кажется пластмассовой.

«Ничего себе, — подумал я. — Пластическая хирургия. Морду, наверное, как на барабане натянули».

А он на меня уставился и не моргнул ни разу.

Что было потом? Не знаю.

Почему-то кажется, что вот от одного его взгляда меня и скрутило. Во рту кисло сделалось, в глазах потемнело…

Пластмассовый доктор спохватился:

— Что это с вами?

А я и ответить не могу. Язык не слушается, будто его в узел завязали. Только слышу как сквозь вату: доктор не дышит, а чем-то прищелкивает — такой автоматический звук, словно бы прибор…

Рукав мой кто-то дернул вверх, и кожи коснулась игла…

Прививка?! Зачем? Ненавижу уколы. А с другой стороны — осень. Сезонный грипп — такое бедствие. С каждым годом все хуже и хуже…

Прививка, способная излечить человечество…

В мыслях все спуталось, и я уже смирился, что сейчас будут колоть. А Сирин что-то бубнил странное — о праве на выбор, о человечестве… Я ничего не понял. Только запомнил слова: «Все ответы анонимны. Данные введены в компьютер». А может, это было не сейчас, а сначала?

Я все перепутал. Это безнадежно…

Доктор окатывал меня своими улыбками, а я видел его будто сквозь туман.

В ушах появился шум. Не звон, как это бывает у гипертоников, а такой неприятный шорох. Сухой, мертвенный треск.

Когда-то давно, еще в юности, я попал в автомобильную аварию. Так вот — очень похоже. Тогда две машины столкнулись на зимней дороге. Раскрутило их на льду и — бах! Как тихий выстрел. Или хруст мерзлого дерева. Или когда кости ломаются.

Тот удар при аварии убил моего отца, мать и сестру. Водитель другой машины выжил, но жена его погибла.

Я и сейчас помню, как она смотрела на застывшую зимнюю дорогу совершенно белыми глазами, высунувшись в боковое окно по пояс, вся в сверкающих осколках, будто Ледяная Дева. Она была мертва. Я не мог самостоятельно выбраться из машины и, пока не приехали спасательные службы, корчился от боли на заднем сиденье, истекал кровью и все смотрел в глаза мертвой женщины. Моих близких я, по счастью, видеть не мог — их трупы вынесло через окна на дорогу. Вот почему я так хорошо запомнил только ту женщину, ее кукольное фарфоровое лицо и тот звук.

Сирина я не слышал — только смотрел, как шевелятся его губы. Будто в фильме озвучка засбоила. Треск, шорох, помехи вместо фонограммы. Чтоб не мучиться, я отвел глаза в сторону… Но он нагнулся надо мной…

Это мгновение я хорошо запомнил. Сирин не то чтобы нахмурился — мимика у него была на редкость бедная, что, конечно, странно, — но его глаза отчетливо потемнели. Налились фиолетовым, словно в них чернил напустили.

Может, все это галлюцинации?

Лицо и глаза доктора перевернулись, и я прыгнул куда-то в бездну. В полное и абсолютное НИЧТО.

Очнулся уже здесь. Вокруг серые гладкие стены: ни дверей, ни окна. Замкнутое пространство. Где-то имеется источник света, но я его не вижу.

Стены кажутся сделанными из стекла. Но это не так. Я бил по ним ногой — а они только выгибались, позвякивая, и пружинили.

Что это за стекло, которое одновременно и звенит, и пружинит, как резина? Сверхсовременный материал, созданный учеными?

Значит, я попал в какую-то секретную научную лабораторию, правительственную или военную.

Мой тринадцатилетний сосед наверняка решил бы, что меня похитили инопланетяне. Но я не верю в инопланетян. Это во-первых.

А во-вторых — по стенам комнаты… ползут буквы… Они складываются в слова, в предложения. На моем родном языке.

Это красные и черные надписи. Они плывут одна за другой.

Уже несколько часов. Сверху вниз по стенам. Нагоняя, сменяют друг друга и уходят в пол — точь-в-точь морские волны. Прилив-отлив. Вдох-выдох. Ха-ха-ха-ха!

* * *

…Допускаю, что я уже сошел с ума. Потому что… какой в этом смысл? Зачем я здесь?

Сижу, болтаю сам с собой. Сколько времени я тут? Последнее, что помню, — странный обморок, игла, неприятный доктор Сирин.

Голова трещит, я плохо соображаю. В комнате все труднее дышать. Ужасно жарко и душно.

Разумеется, в первые мгновения я злился. Кричал, звал на помощь, стучал и колотил в стены моей странной тюрьмы руками и ногами. Ощупывал каждый сантиметр пространства в поисках выхода. Искал хотя бы щелочку или зазор в гладких поверхностях. Напрасно. Ничего не нашел.

На мои вопли никто не отозвался.

Никто не потребовал денег за мое освобождение. Не было и дурацких загадок, как в ужастиках про маньяков…

Никто, совсем никто и ничем мне не отвечал! Никто ничего от меня не хотел. О моем существовании все забыли.

Но ведь я ЖИВ! Да, еще жив.

А может… нет? Может быть, я умер?

Надо молиться, вот что. Обычно я этого не делаю.

Я не  молился даже тогда, лежа на заднем сиденье искореженного автомобиля рядом с останками близких мне людей. Меня не учили молиться. Вероятно, это неумение не понравилось неизвестным богам.

Сперва я помолился Иисусу Христу. Бабушка моя ходила в церковь… Потом — Деве Марии. Николаю-угоднику и Франциску Ассизскому — сразу обоим. Об этих святых я что-то слышал.

Я не  слишком удивился, когда не получил ответа. Я человек не религиозный. Все это как-то архаично для нашего времени… Но у меня научный склад ума, поэтому я действовал по системе. Я попросил помощи по очереди — у Аллаха, Иеговы, Шивы и Кришны.

Если я умер — есть ли разница?

А если нет — то, может быть, тот, кто запихнул меня в этот стеклянный безжизненный мешок, услыхав имя почитаемого им божества, устыдится? Задумается? Может, это оградит меня от еще худших вещей, которые похититель, возможно, готовит мне в дальнейшем?

Подумав об этом, я заплакал. Встал на колени и попросил чуда у Деда Мороза. Вполне искренне.

Когда я был маленьким, я в него верил. Мама и папа на Рождество всегда ставили нарядную елку, и это было здорово — искать подарок под ее душистыми колкими ветвями. Вспомнив маму и отца, я снова заплакал.

Некоторые примитивные народы молятся предкам. Я попросил помощи у моих погибших родителей. Может, они за меня заступятся?

Я ведь не многого прошу — только чтобы меня отпустили. Заодно я помолился и той мертвой женщине, Ледяной Деве, которая погибла одновременно с моими родителями. Но это получилось хуже, потому что я снова услышал тот самый треск и шорох снега по насту, увидел перед собой ее белые глаза, и мне сделалось не по себе. Я замолчал.

И больше ничего не пытался делать и говорить.

Я сел на пол и стал читать надписи.

Одну за другой. Они кажутся бессмысленными, но вдруг в них есть какое-то послание, которое мне надо разгадать?

Я силился найти какой-то смысл. Они должны быть как-то связаны со мной и с тем, что я заперт в этом глухом саркофаге!

Не знаю, кто все это пишет. Всю эту чушь…

Красная надпись: «Я люблю людей, потому что без них скучно: ни проблем, ни праздников, ни разборок, ни новых фильмов. Еще дети — они забавные, всюду бегают, такие. Ну и процесс зачатия… Как же без него?»

Бред.

Над головой что-то щелкнуло, и я ощутил на разгоряченном лице слабое дуновение. Словно кто-то вверху открыл глазок камеры, и холодный ручеек свежего воздуха скользнул внутрь.

Значит, за мной все же наблюдают? Я вглядывался в пустой и ровный потолок до рези в глазах. Ничего не увидел. Чего хочет мой похититель?

По стене медленно поползла черная надпись: «Сука, ну на фиг я опять потащилась на день города с этими типа друзьями?! Да провались она, ваша площадь. Все туда прут, как фрики чокнутые. Устроили, сука, смотрины! Черт, ненавижу людей».

Кто все это пишет? Зачем? Это они — люди-спам. В камере стало душно.

* * *

Жарко. Гладкие серые стены затуманились — водяной пар от моего дыхания осел на стекле.

Проклятые тюремщики не дали даже воды.

Я слизываю капли влаги со стен. Жара. Тяжелый земляной дух стоит в комнате. Как в могиле.

Эта аналогия пугает. Пытаюсь заставить себя думать о чем-то другом. Но о чем можно думать в камере?

Появилась красная надпись: «Люди — они добрые, красивые, умные, справедливые и очень меня любят, я верю в это!»

Какая чушь!

А сверху опять — словно в летний зной снежком метнули в лицо — пролилась струйка свежего кислорода.

Похоже, красные надписи что-то меняют. Открывают какое-то отверстие в потолке. А может быть, запускают вентилятор? Но я не вижу его.

Черная надпись: «Ровесники бесят. Они конкретно меня вымораживают. Особенно если какое-нибудь чмо пырится на тебя этаким оценивающим взглядом, а сами-то как пустышки — только и знают, что позировать. Можно подумать, лайков ждут на свою рожу прямо сейчас, прямо на улице. Не знаю, может, это болезнь? Я всех ненавижу. А может, я опять все усложняю?»

Душно. Духота. Зачем здесь так мало воздуха?

Снова черная надпись: «Я очень люблю своих друзей, это моя жизнь. Люблю общаться с людьми, но только виртуально. А когда выхожу на улицу, то всех людей ненавижу. Вон девка идет, пупком голым светит. На хрена мне ее пупок? Может, мне смотреть на него противно? Иду по улице и любого, кого не знаю, могу закритиковать до смерти. На одном парне штаны не понравились. Не, ну правда! Здоровый лоб, взрослый уже, а штаны висят как на маленьком. Как будто у него там памперс и дерьма доверху навалено. Парня этого ненавижу. Или тетка в метро — расселась, сука, ноги расставила. Ножищи у нее — ни фига себе — сорок четвертого размера, видали такое? Я об ее ноги споткнулся и сразу эту тетку возненавидел за ее дурацкие ноги. Мне все равно, кто эти люди. Я никого из них не знаю. Но я ненавижу их — ненавижу толпу, шум, сборища всякие, голоса, как они пыхтят противно».

Жара сводит с ума. Дышать, дышать… Я припадаю к полу, плачу и прижимаюсь к нему щекой. С меня течет пот и остывает на шершавом бетоне. Мокрое пятно приятно холодит кожу.

Начинаю думать о своих грехах. Глупо, конечно. Типичный синдром жертвы. Господи, неужто я еще способен что-то понимать?!

Людям, попавшим в лапы маньяка, невозможно объяснить, что они ни в чем не виноваты. Они просто попали в лапы маньяка. Не спровоцировали, не вызвали демона из глубин ада, не накликали и не наворожили. Просто попали. Не повезло. Вот и все. Но разве я в лапах маньяка?

Наверное. Кто же все это пишет на стенах? КТО?!

Красным написано: «Нет, а представьте, что будет, если все станут ненавидеть друг друга? Перережут, передавят, перестреляют — и останется от всей планеты покоцанный комок грязи в космосе, клочки никому не нужные, а? Ничего себе картинка?! Нет, какими бы вы сволочами ни были, людишки поганые-дорогие, а все-таки я вас иногда люблю. Вот найдет на меня — и прям я не знаю… Расцеловала бы!»

Дышу. Хватаю воздух ртом. Большими глотками.

* * *

Ну почему, почему я? Почему из всех людей именно меня кинули в эту комнату с гладкими стенами из серого стекла?! Это же надо: ни окон, ни дверей, ни щелей, ни трещин. Пока у меня еще были силы, я осмотрел и ощупал все четыре стены — ни малейшей зазубринки не нашел. Как я мог очутиться здесь, в замкнутом пространстве? Ведь это противоречит всем законам физики! Галлюцинация?

Но ведь я физически страдаю! Спертый воздух, жара, эти надписи… Эти до боли редкие моменты, когда с потолка вдруг прорывается струйка прохладного свежего воздуха. Разве способен мой собственный мозг выдумать такое, так надо мной издеваться?!

Еще ладно был бы я виноват в чем-то. Казнил себя сам. Или был бы хоть игроком или спорщиком… Неудачно подкинул монетку — проиграл, выпала решка. Или продул в карты. Правильное число не угадал. Но ведь ничего похожего даже близко! Я всего лишь хотел… Я только…

А что, если я болен? Неизлечимо болен, но только никто еще не сказал мне об этом?

* * *

Сижу на полу, скрючившись, обняв колени, в самом центре проклятой комнаты. Черные и красные надписи льются потоком с потолка на стены. Они струятся, наплывают одна на другую. И я не могу их остановить. Это спам! Хохот раздирает мое пересохшее горло. Я смеюсь, кашляю, икаю от смеха. Спам. Спам?! Не может быть!..

Написано черным: «Может быть, есть на свете хорошие люди, но мне не попадались. У каждого хоть маленькая червоточина, но непременно вылезет наружу рано или поздно. Как моя подруга: „Ой, а пусть твоя няня выгуливает мою собачку? Все равно ей с Вадиком твоим гулять!“ „Ой, а пусть твой муж кран у меня посмотрит, а то — капает!“ Или приятель: „Прости, я тут машину поставил — думал, может, ты сегодня не в офисе?“

А как же!!! Я ж не в офис каждый день работать хожу. Зачем мне и муж, как не краны подружкам чинить? И няне я, конечно, буду платить, чтоб она с твоей паршивой собакой гуляла, а не с моим сыном. Давайте, пользуйтесь! Без лоха — жизнь плоха. Твари, твари все. Как сговорились. Думают, я для того и на свет родилась, чтоб им удобней жить было. Придурки!»

* * *

Я слышу шуршание. Оно за стенами. Невыносимо трещит в ушах… Давит. Давит уши! Не надо!

Кажется, я кричу. Вопли в кромешной тьме — это я? Или кто-то другой поблизости? Несчастный…

Это змея. Гигантская чешуйчатая громадина. Она укладывает толстые кольца своего тела вокруг стен моей крохотной тюрьмы — деловито, как женщина, которая умащивается на диване, чтобы полистать глянцевый журнал на досуге, пока муж и дети гостят где-то. А потом змея стискивает стены, и по ним бежит рябь: стекло хрустит и трескается… Еще немного — и сверкающие осколки брызнут в мою сторону…

Я задохнулся от ужаса и открыл глаза.

Вокруг все по-прежнему. Серые гладкие стены. Надписи. Красные и черные. Жара. Дышать горячо.

Жаль, что я не растение. Как все люди, я вдыхаю кислород, а выдыхаю углекислый газ, и его все больше накапливается в камере. Если ничего не изменится — я умру. Почему же именно я?!

Не понимаю. Я ведь жил как все живут. Выполнял что велено, что нужно — как все. Если и сделал кому-то плохо, так нечаянно. Чаще по глупости. И уж точно не больше других зла натворил. Да и можно ли это назвать злом? Какие-нибудь пустяки. Мелочи…

Но ведь должна быть причина!!!

Перебираю в памяти — ничего. Разве что сухой хлеб. Бабушка говорила: выбрасывать хлеб, даже сухой, которым хоть гвозди забивай, — большой грех.

А я не люблю сухой хлеб. Даже просто вчерашний не люблю, у которого корка подсохла. Сухая корка царапает десны, и потом от этого бывает оскомина.

Нет, я люблю свежий хлеб. Свежайший! Утром завариваю кофе — я пью его с молоком и сахаром. Отрезаю ножом янтарную на просвет пластиночку масла, кладу на пухлый белый мякиш булки…

Ха-ха-ха!

Конечно, вот она, причина моих терзаний, — ненависть к сухарям! В животе забурчало, и от хохота — еще сильнее, в желудке полоснуло бритвой, и я опять заплакал — от боли…

* * *

Написано красным: «Обожаю людей. Вы не любите людей, потому что не умеете их готовить. Ах, эта колбаса докторская! И замечательный суп из бакланов. Ммм! Пальчики оближешь».

Знать бы, кто это написал.

Уже несколько часов меня терзает голод.

Почему — часов? Может быть, дней?

Не знаю, сколько прошло времени. Давно. Я ведь спал. И терял сознание. А во сне время не измеришь.

Я слышал, что, если не пить воду, то человек умирает от жажды через три дня. Смерть от голода наступает позже, в зависимости от физических данных. Иногда требуется не меньше месяца… Смерть от удушья мучительнее, но быстрее.

Интересно, какой объем у этой комнаты? Как скоро она заполнится углекислым газом от моего дыхания?

На самом деле все подсчеты слишком приблизительны. Например, я видел сон, когда спал. Я мог спать семь часов, а мог — всего двадцать минут: сны будут сниться одинаково.

Хватит. Я не хочу высчитывать время своей смерти! Это слишком.

Написано черным: «Не знаю, за что можно любить людей. Ведь это просто мясные бочонки. Некоторые с жиром. Воняют и с душком».

Что-то подвигло моих мучителей — или он один? — на темы о еде… В ушах звон, но, кажется, это дребезжат равнодушные серые стены. Наверное, похититель и видит, и слышит меня. Я же болтаю без умолку — боюсь замолчать. Боюсь услышать снова тот шорох и потрескивание.

Я где-то читал, что человеческий мозг не выносит тишины. В долгом одиночестве тишина приводит к галлюцинациям, как зной над асфальтом вызывает миражи. Но на меня смотрят только серые стены. Они реальны настолько же, насколько реален я сам. И по этим стенам все ползут и ползут надписи — черная, красная. Попеременно.

Красная надпись на несколько секунд открывает невидимый мне воздуховод. А черная его закупоривает, преграждая доступ самой мизерной порции свежего воздуха. От чего я умру раньше — от жажды, от голода, от теплового удара или задохнусь? Давайте сделаем ставки!

Хохот снова душит меня, но в горло будто песка насыпали — смеяться больно, и я только трясусь и кривляюсь.

Если будет слишком много черных надписей на стенах — я задохнусь. Медленно. Кто-то придумал эту пытку…

* * *

Кажется, еще утром я был свободным человеком. Спокойно вышел себе на улицу, ни о чем не догадываясь, не подозревая. Шел, стискивая ключи в кармане плаща. Воробьи утром дрались у помойки, воюя за корку, выпавшую из чьего-то ведра. А я шел себе. Повернул на Афанасьевскую… И вдруг за моей спиной зашуршало. Как будто там волокли по земле чей-то труп. Что-то мертвое, длинное и сухое… Сердце тут же обросло льдом.

Черная надпись. Уже трижды подряд — черная. Мышцы напряглись сами собой, тысячи горячих иголок впились в тело. Руки и ноги начали подпрыгивать, хаотично трепыхаться. Что еще за напасть?

Это унизительно: дергаюсь, словно паяц, деревянная кукла на веревочках. Или того хуже — как дохлая лягушка под током.

Черная. Снова. Черная.

В комнате делается темно. Черные надписи… Они наползают, как стаи муравьев. Они тащат меня за собой — в темноту могилы.

Черным… «Ненавижу людей. Перестрелял бы, дай волю, больше половины своих знакомых. Скоты! Сволочи! Уроды! Для них ничего нет, кроме денег. Деньги и карьера. Беспринципные твари. Мало того — они все притворяются. Сделает гадость — и говорит: „Я пошутил!“ Видали такого шутника? Да он хуже свиньи!»

Черным… «И что за мужики пошли? Поголовные эгоисты, маменькины сынки. Тетки не лучше — гламурные дуры. Во что все эти люди превратили страну? Мы же никогда не выберемся из катастрофы!»

Пожалуйста… Дайте красную! Я хочу дышать…

«Кругом шакалы, шкурники. Каждый только за свое держится. Молодые мамашки офонарели, трясутся над своими детенышами как самки какие-то. Коровы. Старухи и старики всюду лезут без очереди. Мужики хамят. Раньше в метро место уступали женщинам, а теперь хоть повесься прям над их головой — задницу не оторвут. Чтоб вы все сдохли!!!»

Темнота перед глазами. Вспышки разноцветных молний.

«Мой парень — настоящий негодяй. На День святого Валентина всем подарили мишек, а мой жмот открыточку принес. Нате вам! Понятно, я ему скандал закатила. Так он меня бросил, мразь бесчувственная. Ненавижу людей!»

Воздуху, хоть немного… О-о-о…

«Каждый человек по-своему интересен. Любить людей надо хотя бы из любопытства». Красное!

Черное…

«Все бабы — суки. Среди мужиков у меня нет друзей. Они тупо меряются членами по каждому поводу. Ненавижу людей».

Змея. Громадная чешуйчатая тварь. Она ползает снаружи, стискивая кольца холодного тела, давит стены моей тюрьмы. У нее плоская черная голова с крохотными злобными глазками, она всунулась ко мне сквозь стену… Черная пасть с шипением раскрывается. С острых зубов капает яд.

«Я живу среди людей и не могу их не любить. Если человек не любит людей, значит, он не любит самого себя, ведь мы все — люди!»

Змея исчезла. Какое же это счастье — просто дышать! Нашелся добрый человек, написал красным. Ужасно жалко себя. Плачу, лежа на полу. Внизу кислорода должно быть больше. И здесь, наверное, холоднее.

Красная надпись. Черная надпись. Опять черная. В людях столько злобы.

От нехватки кислорода я начинаю зевать, дышу все чаще и чаще.

* * *

Красная надпись — вдох. Глоток воздуха. Черная — выдох. Нечем дышать. Ненавижу черное.

Вдох. Выдох.

Красное. Черное.

Сколько людей — столько здесь ненависти.

Щеки мои втягиваются и опадают, дрожа, словно жабры у рыбы. Сам себе я напоминаю рыбу — вялую, оглушенную плотвичку. Кто-то зацепил меня и выбросил на берег… И здесь я погибну. А тот, кто меня погубил, возможно, и не хотел ничего плохого. Он мечтал о другой рыбе — крупной, красивой. Я просто попался в сети. И теперь умру, забив песком пересохшее горло.

Кто, кто пишет здесь красным и черным на стенах? За что они губят меня?!

Почему я?!

Силы на исходе.

То, что творится со мной, — никчемная, глупая фантазия.

Но разве это единственная человеческая выдумка, способная убивать?

«Люби ближнего своего, прощай врагов твоих».

Глоток воздуха.

«Зачем лицемерить? Люди — враги, с ними надо бороться. Лицемеры, все до одного. Я ненавижу людей».

Я пытаюсь подняться — не знаю, зачем… На ногах мне уже не устоять, я и сидеть не в силах: слабость во всем теле. Голова кружится, перед глазами мельтешат мухи. Скоро ли конец? Я не хочу досматривать это кино до конца.

Я запутался в мыслях и во времени. Когда жизнь отмеряют короткими глотками воздуха, это немудрено — запутаться в секундах, утопить разум в мгновениях.

Как прекратить пытку? Неужели никто не придет на помощь? Я же ни в чем не виноват! Я ничего не сделал плохого. Да, да, я ответил на вопрос… Поставил галочку и согласился, чтоб ради всего человечества страдал один, но почему же непременно меня?!.

«Посмотрите на себя, какие вы подонки! Ненавидите друг друга, ненавидите людей? Ну идите, убейтесь об стену. Тот, кто ненавидит, — сам заслуживает смерти».

Вдох.

«Люди! Самые мерзкие, самые поганые твари. Они воняют или потом, или духами, их дети воняют какашками, а старики — мочой».

Выдох.

«Дождаться благодарности за свои добрые дела? Нет, это, конечно, редко. Скорее, наоборот. Но это не значит, что можно позволить себе оскотиниться…»

Вдох! Дышу. Змея шелестит за стеною, я слышу, как она ворочается.

Черная надпись. «Я одолжила соседу деньги. Он не отдал. Потом снова пришел просить. Пьяный в зюзю. Я сказала — нет. Так он, сволочь, стоял и орал на меня матами. На весь подъезд. Нет, делать людям добро ни к чему. Только себе же хуже сделаешь!»

И снова черным: «Люди подонки. Их всех надо уничтожить. Травить, как крыс. Морить, как тараканов. Без них на Земле будет чище».

Господи! Кто делает это со мной? Как остановить это?!

Черным: «Люди задают дурацкие вопросы и дают дурацкие советы. Они не знают, в чем смысл жизни, и даже не думают об этом».

В глазах темно. Грудь сдавило. Меня сейчас разорвет изнутри. Змея…

«Люди живут в абсурде и притворяются, что так и надо. Жалкие существа. И при этом — безжалостные! Разве это люди? Это спам».

Воздуху! Дышать… Боль в груди разрывает легкие. Дайте мне воздуху. Я хочу жить. Чем мне спасти себя? Жить.

— ЛЮДИ, Я ВАС…

Написано черным.

* * *

Дорогой друг! Тебе не придется ничего делать. Просто ответь на вопросы нашего теста:

— Любишь ли ты людей или ненавидишь их?

— Считаешь ли ты разумным, чтобы из девяти миллиардов людей кто-то один погиб в мучениях, а в награду за его гибель человечество получило бы в свое распоряжение вакцину абсолютной гуманности?

И помни: если ты не ответишь — уже завтра люди на планете Земля начнут умирать от неизлечимой болезни…

© Александр Подольский, 2015

Ему всегда нравились книжные этажи. Прижатые друг к другу корешки, выцветшие страницы, шелест бумаги. Жук понимал, что больше всего в изгнании ему будет не хватать этого волшебного запаха библиотеки. Тут даже номера страниц писали буквами, а за стенами Башни бушевал совсем другой мир. Оцифрованный.

На лбу с каждым ударом сердца пульсировала буква Ж — полученная при рождении отметка о принадлежности к своей группе оборотней. Так уж вышло, что единственные друзья Жука тоже относились к началу алфавита. А и Б ждали на крыше, пришли прощаться. Чуть поодаль докуривал сигарету Филин, которому и предстояло оставить Жука под цифровым небом.

— Мне так жаль, — прошептала Азия и полезла обниматься. — Превращайся при любой опасности, понял? Не тяни, сразу превращайся. Так больше шансов… так ты хотя бы сможешь…

— Прожить подольше, я понял, — закончил Жук.

Под ногами всё ещё виднелась засохшая кровь, заставляя вспоминать снова и снова. Крики, цифру, убитых. Вчера ночью он дежурил на крыше и спутал в тёмном небе оборотня буквы Ф с обратившейся восьмёркой. Издалека Ф и 8 очень похожи, но Жук различил чудовище, только когда оно оторвало голову первому часовому. А потом и вовсе растерялся, наблюдая за резнёй. Если бы не огнемётчики, четырьмя трупами дело бы не ограничилось.

— Там же не только враги, — сказала Азия. — Остались люди, есть и блуждающие буквы.

— Ну всё-всё, — растолкал их Бор, — хватит тут соплями исходить, расценивайте это как вылазку в стан чисел. Как знать, авось вернётся ещё наш Жучара!

Жук хмыкнул. В такую перспективу он не верил. Вот наткнуться на флибрусеков, с которых и начался цифропокалипсис, на фанатиков или дикарей — это пожалуйста.

— А даже если и нет, — с неуместным весельем продолжал Бор, — какая разница? Годом раньше, годом позже. Мы проиграли, когда они убили последнего Ё. Теперь эту заразу не победить. Так что наслаждайтесь жизнью, дети мои!

Жук подошёл к краю и посмотрел вниз. Рёв нарастал, поглощал остальные звуки. Казалось, от него пульсирует даже цифровая пелена, закрывшая большую часть неба. Оцифрованные совсем обезумели. Они кидались на стены, громоздились друг на друга, волнами врезались в металл, размазывая по нему своих же собратьев. Башня держалась.

Рядом возник Бор и сунул что-то Жуку за пазуху. Азия вытаращила глаза:

— Это что, это…

— Окстись, женщина! — заткнул её Бор, театрально грозя пальчиком и глазами показывая в сторону Филина. Затем прошептал: — Раз ни оружия, ни припасов ему с собой не дают.

Филин сбросил с себя человеческое обличье и глядел на границы новых небес, на сцепленные в замки тройки. Вдалеке вспыхнуло, и к земле полетела маленькая точка. Цифровая сеть поджарила очередную птицу.

— Держись там, брат, — произнёс Бор. — И соберись. Все ошибаются, усёк?

— Усёк, — кивнул Жук. — Вспоминайте меня иногда, хорошо?

Азия кивнула, сбрасывая слёзы на румяные щёки. Бор улыбнулся уголком рта и дважды стукнул кулаком в грудь. Мохнатая птица подхватила Жука, и Башня осталась в прошлой жизни.

С высоты это место казалось пустым, но Жуку не хотелось проверять, живёт ли кто в здешних пещерах. Филин бросил его на Голодном Пике, чтобы бедолага сразу не угодил к оцифрованным. Валуны и каменные изгибы были плохим укрытием, чего не скажешь о системе туннелей. Но Жук помнил россказни о них, поэтому обходил тьму в горных воронках и двигался как можно тише. Восьмёрок обязательно привлёк бы одиночка на открытой территории, поэтому выбирать не приходилось. Спустившись с Пика, Жук ступил в проросший сквозь мёртвый город лес.

Никто бы и твёрдого знака не поставил на то, что выросший в Башне неумеха протянет снаружи хотя бы пару дней. Жук держался уже месяц. Домом ему стал автомобильный скелет, который со всех сторон оплела зелень. Травы, цветы и листья так спрятали машину, что обнаружить убежище можно было, лишь подойдя вплотную. Цивилизация здесь давно уступила место природе, и о городе напоминали редкие стволы фонарей среди деревьев, обломки зданий да разбросанная по лесу техника. И такое запустение не могло не радовать. Значит, числа сюда не добрались.

Жук не  отходил далеко от своей берлоги, не углублялся в чащу. Сперва он ел только ягоды и грибы, потом стал и охотиться. Звери чувствовали в нём что-то своё и не боялись. А Жук этим пользовался. Все оборотни для удобства носили просторные комбинезоны, чтобы в случае превращения быстро раздеться и не разорвать одежду в клочья. Но за минувшие дни Жуку ни разу не понадобилось обращаться. Он потихоньку привыкал к лесной жизни, частокол вековых деревьев больше не пугал, широкие ветви заслоняли от цифрового неба, а живущие в кронах птицы каждый раз радовали новыми песнями. Пока всё было неплохо, и о будущем думать не хотелось.

Сто страничек, мягкая обложка, ни одной печатной буквы, только их рисунки — но всё равно, это была книга. Жук не  знал, как Бор утащил её, но о таком подарке не мог и мечтать. Выкрасть из библиотеки томик со словами друг бы не решился, а вот на сборник иллюстраций духу хватило. Жёлтые листы пересекали морщины старости, где-то не хватало кусочков страниц, тем не  менее перед Жуком в картинках открывалась история этого мира. Довольная детвора менялась красиво оформленными сказками, коллекционеры возводили целые пирамиды из романов всех мастей, на книжных базарах толкались люди, а писатели лепили на форзацах смешные закорючки. Но, чем меньше страниц оставалось до конца, тем мрачнее делался Жук. Цвета уходили, картинки становились чёрно-белыми. Да и содержание иллюстраций менялось не в лучшую сторону. Вот флибрусеки — одержимые копированием сущности, первые зараженные — скармливали тексты компьютерам. Бумажные книги исчезали из магазинов и уходили в подполье. Сеть засасывала буквы в цифровую трясину, физические носители умирали.

Жук отложил книгу, он и так всё знал наизусть. Земной шар оплела сетевая паутина, а люди увязли в социальных сетях. С зависимостью от мерцающих мониторов боролись единицы. И в этой системе вырос вирус, который вскоре поселился в людях. Маниакальное желание оцифровать пожирало мозг и по Сети передавалось каждому новому заражённому. Живые буквы стали никому не нужны, власть захватили числа. Они тоже были оборотнями, но от старой дружбы не осталось и следа. Цифры очищали базы данных, переводили слова на свой кодированный язык, уничтожали книги и убивали носителей букв по всей земле. Цифровые оборотни были гораздо сильней. Если буквенные являлись теми же людьми, только со способностью иногда обращаться, то числа давно потеряли всё человеческое. Они могли целыми днями оставаться под личиной оборотня, и никакой экономии сил им не требовалось. Именно числа построили Башню, чтобы сгноить в этой тюрьме остатки оборотней с литерами на лбу, сделать из них рабов. Но буквам удалось отбиться и взять Башню под свой контроль, превратив её в крепость. Последний оплот.

Букв было слишком много: иврит, латиница, иероглифы… Каждая община жила сама по себе, а вот цифры держались вместе. Что и предопределило судьбу войны. Община кириллицы осталась последней.

Оторванная стрела подъёмного крана перечёркивала лесную долину, точно заросшая мхом речушка. Здесь частенько водились грибы, и Жук с надеждой принялся за очередной осмотр. Солнце пролезало сквозь кольчугу цифровой сети и роняло на землю причудливые тени. С ветки сосны сорвалась птица, и хлопанье крыльев прогремело над зелёной завесой. Жук прислушался. Возня в зарослях прекратилась. Кроны деревьев едва поскрипывали на ветру, а их жители затаились. Со стороны озера шли звуки. Даже не шли, а бежали. И за ними тоже кто-то бежал.

Жук ухватился за ветку, взгромоздился на дерево и схоронился за листвой. Стал ждать. Для себя он вывел одно правило: не высовывайся, если хочешь жить. Оцифрованные, конечно, не могли заразить оборотня, а вот загрызть или разорвать — ещё как. Из зарослей показались двое. Люди без меток. Одетая в зелёную спецовку женщина бежала впереди, следом еле волочил ноги мужчина со здоровенным рюкзаком. А за ними уже трещал лес, стонали сучья, под тяжестью босых чумазых ног пригибались кусты. Один, второй, третий — Жук насчитал пятерых оцифрованных. Грязные туши в лохмотьях ломились вперёд, выли, скулили, орали, не замолкая ни на секунду. Слепые молочные зрачки можно было разглядеть даже из укрытия. Жук расстегнул комбинезон, вздохнул и приготовился к прыжку. Настала пора действовать. Шестой, восьмой, десятый — заражённые выскакивали из чащи, как пчёлы из разорённого улья. Нога на ветке дрогнула, Жук замер. Одно дело — остановить пятерых, а вот с двумя десятками так просто не сладить. Парочка беглецов миновала дерево, где притаился Жук, и теперь он смотрел на их спины. В конце концов, почему буквенный оборотень должен помогать людям? Ведь это они ещё в благополучные времена отказались от использования Ё, из-за собственной лени и любви к упрощению заменили её на Е, подписав букве смертный приговор. Как выяснилось позднее, приговор распространялся на весь алфавит. Жук почти убедил себя, что поступает правильно, когда из рюкзака теряющего силы бегуна высунулась кучерявая голова. Это был ребёнок. Полные страха глаза на крохотном личике развеяли все сомнения.

На оцифрованных рухнуло двухметровое чёрное тело с шестью гигантскими лапами. Хрустнули кости одного из преследователей. Четыре красных глаза встречали воющую толпу. Каждая лапа Жука заканчивалась крюкообразным когтем, и уже через минуту все они были в крови. Оцифрованные не знали страха, они лезли вперёд, прыгали на оборотня, цеплялись зубами, пытались вырвать глаза. Уродливая буква Ж покрывалась липкой коркой, а на землю валились человеческие останки. Жук сбрасывал безумцев, но чувствовал каждый укус. Одним когтем он насквозь пробил живот оцифрованного, и труп застрял на лапе, как дичь на вертеле. Тела разлетались в стороны, размазывались по деревьям, с разорванными глотками навсегда засыпали в траве. Последний оцифрованный затих на полпути к ржавой махине стрелы. Без нижней части туловища далеко он бы и не уполз.

Голова кружилась, двоилось в глазах. Обращение всегда отнимало много сил, а уж такого побоища в его жизни ещё не случалось. Жук вернулся к человеческому облику, осмотрел раны и с трудом влез в комбинезон. В багряной траве лежали мертвецы, от запаха выворачивало наизнанку. Как сомнамбула, он побрёл по лесу, спотыкаясь о коряги и царапая лицо ветками. В ушах звенело. Жук не  мог вспомнить дороги. Все силы остались в теле оборотня. Следующий шаг ухнул в пустоту, и дружелюбный лес вдруг стал очень и очень высоким.

— Ау! Привет, что ли. Хватит помирать тут, валить пора. Ага. Ночь скоро.

Деревья смыкались наверху, пряча небо. Яма была метров в тридцать глубиной. Колодцы или коллекторы — кажется, так их называли раньше. Перед Жуком сидел толстяк с кружком на лбу. Улыбался и продолжал болтать:

— Ты это, молчун, что ли? Да всё нормально у тебя, ничего не поломал, я уж поглядел. Ага. Ты ж час в отключке валялся.

Жук протёр глаза. По ощущениям руки-ноги были целы, голова на месте. Самое главное.

— Я говорю, ночь скоро, ага, — не унимался толстяк. — Знаешь, что тут может из земли вылезти? Единицы. Черви-оборотни, ага.

— Ты из блуждающих букв? — спросил Жук.

— Ага. Целый день тут сижу, людишки чёртовы накопали. И кого ловят-то, видал, ага? Оцифрованные пачками шастают, а они вон чего.

— Тебя как звать-то, бедолага?

— Ом, — представился толстяк, почёсывая лоб.

— Меня Жук. Я из Башни.

— Ого, какими судьбами? Хотя какая разница, давай потом, ага? Ты же ведь должен превращаться в паучка-жучка с липкими мохнатыми ногами, так? Для этих стен как раз такое и надо. Я-то, если в пончик, блин, превращусь, толку не будет. От меня и наверху-то толку нет, а в дыре этой треклятой и подавно. Я однажды застрял между деревьев, тот еще случай был…

Ом бубнил и бубнил, будто планировал поведать новому знакомому свою полную биографию. Жук осмотрелся. Вертикальные стены трудности для него не представляли, но нужно было хоть немного очухаться перед превращением. Толстяк вспомнил про червей. Странно, Жуку казалось, так далеко в лес единицы не заползают. В любом случае, встречаться с ними не хотелось. Эти существа не чета оцифрованным, они — враги совсем другого калибра.

Болтовню Ома прервал шорох сверху. Затем оттуда спустились две верёвки. Вокруг пасти вертикального туннеля толпились люди. Превращаться не пришлось.

* * *

— А вот там, в деревьях, всегда часовые. У них даже автоматы есть! А ещё много-много-много ям и ловушек вокруг, чтобы эти безглазые до нас не добегали. Они всё равно иногда добегают, но найти никого не могут, потому что деревья очень хитро растут!

Девчушку звали Соня, она и была тем лицом из рюкзака. Два дня Жук с Омом провели в лагере людей, который удивительным образом был спрятан в сердцевине леса. Сперва оборотней хотели вытащить из ловушки и отправить восвояси, но в Жуке признали того самого спасителя. Родители девочки предложили им остаться, а Соня вызвалась стать гидом по здешних природным лабиринтам. Ом отнекивался и хотел тихонько сбежать, но передумал, увидев накрытый по такому случаю стол.

— Цифры сюда не ходят — так папа говорит. Но всё равно нужно быть осторожными. И всегда-всегда смотреть по сторонам. А меня теперь отсюда и не выпустят. Так мама говорит. Ну пока не вырасту. Чтобы больше не рисковать. Может, с тобой меня отпустят на озеро? Ты же такой сильный и страшный! А озеро такое здоровское!

— Всё правильно родители говорят, ты их слушайся. Там и для взрослых слишком опасно, а для детей и подавно. Никуда не денется твоё озеро, ещё искупаешься.

— А почему вы не хотите победить цифры? Вы их боитесь? Тогда бы все смогли везде ходить, и небо стало нормальным, чтобы солнышко разглядывать. — Соня подняла голову и уставилась на переплетение троек наверху, сквозь которое, будто вода из дырявого настила, сочился свет. — И не было бы этих, страшных. Папа говорит, что, если эта сеть накроет всю землю, станет очень-очень плохо. Только ты ему не говори, что я рассказала. Это я подслушала потому что.

Жук почесал макушку. К беседе по душам со столь юным и наивным созданием он был явно не готов.

— Цифр слишком много. А оцифрованных, — Жук глянул вниз на Соню, — ну этих, страшных, их ещё больше. В сотни раз. И они помогают цифрам.

Они миновали землянки с припасами, сколоченные из дерева столы и лавки и вышли к дубу необъятных размеров. В диаметре тот был не меньше пятнадцати метров, а огромные ветви походили на корни. Складывалось ощущение, что он растёт кверху ногами.

— Ну и толстяк.

— Это наш дубовик-великан! — заулыбалась Соня. — Давай поднимемся!

Прямо из коры росли ступеньки, а у вершины сидели часовые. Лиственный купол шелестел на ветру, оберегая от взглядов чисел.

— Соня, — грозно сказал парень с рыжей бородкой, закуривая сигарету, — нельзя тебе здесь лазить. А нука марш отсюда и дружка забирай.

— Я только показать! Это же Жук, он нас спас! И победил всех-всех бегунов в лесу. Голодных этих.

Рыжий затянулся и махнул рукой, мол, делайте что хотите, только меня не трогайте. Вдалеке над лесом вился дым, перекрывая линию горизонта. Казалось, столб этот царапает даже цифровую сеть.

— Горит что-то?

— Не, это болотный туман, — ответила Соня. — Из болот. Там всегда туман. Потому что это плохое место. Там маньяк живёт.

— Маньяк? — удивился Жук. Он знал, что на болотах селятся двойки, а тут было что-то новенькое.

— Ну да, — кивнула Соня. — Злой и страшный. Он специально в лес приходит, чтобы людей убивать.

— Из ваших, между прочим, — выпуская дым, произнёс рыжий.

— Из наших? — Жук начинал чувствовать себя глухим идиотом, который всё время переспрашивает и переспрашивает.

— Не из моих же. Чокнутая буква на людей охотится. — Рыжий сплюнул, затушил окурок о подошву и запихнул его в карман. — Мало нам оцифрованных с числами, так и этот Ё болотный какой месяц уже кровь портит.

Через полчаса Жук сидел у костра и дрожащей рукой подкидывал в огонь хворост. В это невозможно было поверить, но один Ё выжил. Рыжий не врал, это подтверждали и другие. Рядом на лежанке развалился Ом, задумчиво смотрел на пламя Андрей — отец Сони. Они ждали Лесника.

Когда люди отказались от Ё, эти буквы ушли в горы, подальше от всех. Там их и перебили в самом начале войны. Гордость не позволяла им искать убежища в Башне, ведь другие буквы за них не заступились. Последнего Ё убили десять лет назад. Цифропокалипсис восторжествовал. Так казалось до сегодняшнего дня.

— Правда, гулял слушок, — рассказывал Жук, — что одна семья превратилась в изгоев среди изгоев. По каким-то причинам они не ушли в горы со всеми, а просто исчезли. Спрятались, потому что блуждающие буквы о них ничего не знали либо умерли, что самое вероятное. Эту байку в Башне знает каждый. Но никто не верит.

— Зря.

К костру подошел низенький мужчина в дождевике, хотя никаким дождем и не пахло. Щуплый, бородатый, в дурацкой шляпе, он напоминал заплесневелый гриб. Лесник откашлялся и присел на бревно.

— Я даже догадываюсь, почему они сбежали. Вы про уродов слыхали?

— А как же, — кивнул Жук. — Дети, застрявшие в шкуре букв. Неспособные превращаться в человека.

— Ага, такое бывает, если писькой тыкать в чужие буквы. Точно говорю, — согласился Ом.

Лесник уставился на Ома и замолчал. Будто завис. Толстяк аж заворочался под столь неуютным взглядом.

— Дело говоришь, парень. Так вот. Мой дед, земля ему пухом, давным-давно нашёл у тех болот труп мамаши. Свежий, похоронить не успели. Живот был разорван, лохмотья одни. Смекаете?

Жук переглянулся с Омом. Андрей подкинул дров в огонь, и пламя довольно заворчало. Тьма спустилась быстро и незаметно.

— Так это ведь, как его, звери-рыбы всякие могли ведь, ну и пожрать, как бы. Первый раз, что ли?

— Да скажи ты им самое главное, — не выдержал Андрей, — сидит, в загадки играет.

Лесник улыбнулся.

— Мамка была из Е. Вот такая вот любовь межбуквенная.

До Жука дошло.

— Так ведь урод и в утробе растет сразу как буква. А без специального оборудования такие роды…

— То-то и оно. Чем они думали, пёс знает. Короче говоря, не свезло им. Как пить дать, надеялись, мол, коли буквы похожие, то всё может один к одному сойтись.

— Так чего дальше-то было? — Ом подтянулся ближе к огню… — Они ведь все могли передохнуть, ага? Я таких историй, блин, могу столько рассказать, вам всем ушей не хватит слушать. Я вообще однажды по ту сторону болот ночевал как-то, правда, приснилось мне это, ага, но всё так по-настоящему было, будто…

— Я видел их год назад, — сказал Лесник, отмахиваясь от болтуна. — Папаша, на самом деле уже глубокий старик, на моих глазах выкопал яму, опустил туда уродца и похоронил. И остался на болотах один Ё. Вот тут сказки конец.

Где-то в лесных дебрях закричала птица, точно жаловалась на грустный финал истории. Ей ответили с соседних деревьев, но вскоре всё затихло. Чернота вокруг густела с каждой минутой. Лес готовился ко сну.

— А папаша, стало быть, решил мстить, — подвел черту Жук.

— Скорее, свихнулся просто, я однажды видел свихнутого, так тот вообще неадекватный был, ему, что буквы, что люди, что знаки препинания, ага, все одно, совсем плохой, таким лучше не попадаться, точно говорю.

Пока Ом набирал воздуху для продолжения речи, заговорил Жук:

— Всё это неважно. Главное, что Ё жив. Вы же знаете, что в Башне огромная библиотека? Так вот, есть там и книжки на забытом языке. Большие. Главные. Старые буквы называют их прародительницами всех книг. Где-то с полгода назад мы расшифровали небольшой кусочек, но толку от него не было. Расшифровали и забыли, только вас, людей, недобрым словом опять вспомнили. Зато сейчас в той расшифровке толк очень даже есть. В общем, остановить цифропокалипсис можно только одним способом: собрав алфавит. Все тридцать три буквы.

Ом аж подскочил на месте. Лесник хмыкнул.

— И не  абы где, а в Долине Букв. Не зря же её так прозвали.

— Сказка, — буркнул Андрей, качая головой. — Как есть сказка.

— Раньше я тоже так думал, — сказал Жук. Внутри у него всё кипело. — Но не теперь.

Он расстегнул комбинезон и вытащил из внутреннего кармана маленькую книжку. Ту самую, с картинками. Положил её на ладонь и стал медленно приближать к огню. Искры поднимались в ночной воздух, не задевая бумагу, но книжка едва заметно отползла в сторону от пламени. Ом чуть не уронил челюсть на живот, Андрей выпучил глаза. Лесник подошел ближе, присел на корточки рядом с Жуком. Книга шевелилась.

— Живая, — прошептал Андрей. — Мать вашу, как так?

— Кровь, — ответил Жук. — Оцифрованные меня погрызли сильно, а книга всегда была под комбинезоном. Пропиталась кровью, и вот…

— Чушь какая-то, — не верил Ом, — живые книжки для колыбельных, блин, придумали, да и когда это было? А тут вон она, сама шевелится, вся такая ползёт, и вообще.

Жук не  знал, что происходит, как это работает, но ему нравилось. Он чувствовал книгу точно часть себя самого. Мысль о том, что числа можно остановить, затмила все остальные. Если Ё на самом деле жив, у них появлялся шанс. Жук раскрыл книгу посередине, на рисунке высилась Башня.

— Дайте что-нибудь острое.

Андрей протянул нож. Остальные завороженно наблюдали за Жуком, точно за каким-то жрецом, который вот-вот совершит спасительный обряд. Лезвие скользнуло по запястью. Капли упали на бумагу, и книга взъерошилась, зашелестела страницами. Кап, кап, кап. Книга пила кровь. Нарисованная Башня окрасилась алым, засияли контуры заслонов. На странице расцветали буквы, сплетаясь в послание. Книжка вспорхнула, переворачиваясь в воздухе, набрала высоту и провалилась в темноте, разрывая тишину хлопаньем бумажных крыльев.

— Сонька никогда мне не поверит, — с улыбкой произнёс Андрей.

— Главное, чтобы в Башне поверили.

* * *

Жук удивился, когда Ом вдруг вызвался идти с ним. Опасная затея могла закончиться чем угодно, хотя и важности её нельзя было не осознавать. Самый короткий путь в Долину Букв лежал именно через болота, не самое приятное место, но сейчас делать крюк было нельзя. Оставалось дело за малым: отыскать Ё, убедить или заставить его помочь, дойти до места встречи и ждать подкрепления из Башни… Если крылатая посланница долетела до адресата. Если её не сожрали восьмёрки. Если из книги смогли извлечь нужную информацию. Если поверили трусу, с которым отказались жить под одной крышей.

Люди не бросили лагерь, всё-таки это было не их дело. Лесник вывел оборотней из самой чащи, дал пару советов и пожелал удачи. Жук с Омом остались одни.

Они шагали по узкой просеке, стараясь держаться ближе к деревьям. Небо выглядело спокойным, лес молчал. Туманная дымка приближалась, протягивала сизые щупальца и выползала за территорию топей. Из белого марева слышалось ворчание болот.

— Этот Ё, он ведь, блин, и начудить может. Ну наброситься там, поломать или в тине утопить, ага, наверняка тот ещё типчик.

— Заткнись, — сказал Жук.

Шагающий впереди Ом повернулся, нахмурился и хотел уже возмутиться, но его на полметра приподняла земля. Толстяк застыл изваянием, выключив, наконец, звук. Единицы в шкуре оборотня были слепыми, под землей ориентировались на слух, ловили чужие вибрации. Холмик чуть опустился, вздыбился дерн, фонтанчиком прыснула трава в трёх шагах поодаль. Подземная тварь нехотя поползла в сторону леса. Две статуи пришли в движение, когда конечности совсем затекли. Четырёхметровый червь не вывинтился из-под ног и не сожрал обоих. На этот раз пронесло.

Туман не позволял видеть дальше своего носа. Под ногами хлюпало и чавкало. Горланили какие-то птицы. Другие. Жук и Ом шли по тропинке, тыча палками под ноги, чтобы не ухнуть в трясину. Как здесь можно было кого-то найти — непонятно. Впрочем, Ё тут умудрялся ещё и жить. Они шагали медленно, прислушиваясь к каждому шороху. Всплески воды раздавались ближе, тропинка таяла на глазах. Кругом переговаривались лягушки. Мошкара, хоть и боялась нападать, сопровождала путников с назойливым писком. Лесник предупреждал, что на ту сторону ведёт единственная тропа, и ориентир в виде метровой коряги-каракатицы они уже миновали. Вот только без Ё на той стороне делать было нечего.

— Кто такие? Отвечать быстро.

— Буквы, — сориентировался Жук.

— Не вздумайте превращаться, если хотите жить. — Казалось, говорил туман. Голос слышался отовсюду. — Что надо?

— Помощи. Мы ищем Ё.

Болото затихло. Даже лягушки затаились и ждали ответа. В туманном мороке, точно в паутине, запутались солнечные лучи.

— Рассказывай.

И Жук рассказал. Всё и в красках — о книге, о Башне, об алфавите, о затянутой над миром цифровой петле, которая вот-вот совьёт последний узел. Умолчал лишь о лагере людей, чтобы не испытывать судьбу.

— Зачем мне вам помогать? Нам никто не помогал. Никогда.

Жук не  находил что сказать. Ом, похоже, изначально самоустранился из числа переговорщиков.

— Это же шанс. Последний. Ведь и вы — последний. Если у нас не получится, то цифры уже не остановишь.

— Я их останавливаю здесь. Как могу и умею.

— Да, но этого мало, — продолжал давить Жук. Он чувствовал, что голос Ё уже не такой грозный и категоричный. — Ведь погибнут и люди…

— Поделом.

— …и буквы. Нас уничтожат. Всех.

Ё молчал, и Жук решился на запрещённый прием. На который не мог не отреагировать отец, похоронивший своего ребенка.

— Ладно мы, но как же дети? Знаете сколько детей в Башне каждый день плачут, слушая вой оцифрованных?

Тишина. Тягучая и страшная, будто вот-вот должно что-то произойти. Ветер не треплет войлок тумана, через воду не пробиваются пузыри. Болото изображает кладбище.

— Идите. Ждите на той стороне.

Они торчали там больше часа. Туман потихоньку отступал, светлело. Ом вертел головой, встречая взглядом каждый хруст из зарослей.

Жук не  сразу различил Ё в молочной завесе, потому что тот был седой. Длинные волосы, борода, даже брови — всё точно снегом присыпало. На усталом лице кольцами свернулись морщины, так что можно было сосчитать возраст Ё, как на пеньке.

— Чего замерли, идём, — скомандовал Ё. — Если поторопимся, часов через шесть будем на месте.

Старик провёл их сквозь травный пролесок, по мосту перемахнул через ручей. В воде Жуку померещилась большая змея, но оборачиваться он не стал. Несмотря на возраст Ё, за ним было не угнаться. Они пролезли сквозь бурелом, обошли громадный муравейник и спустились в яму. Вернее, даже не в яму, а в настоящую траншею, зигзагом уходящую в лесополосу. О происхождении этой подземной тропинки Жук догадался сразу, невольно задержав дыхание при спуске. Так они и одолели большую часть пути. Войдя в старый ельник, троица остановилась. Над деревьями, распахнув круглые крылья, парил оборотень.

— Восьмёрка? — спросил Жук, проталкивая ком глубже в горло.

— Не знаю, — пожал плечами старик. — Не видно.

Говорливый Ом молчал уже бог знает сколько. В воздухе висело ощущение тревоги. Приближалась Долина Букв.

Лесная прогалина вела прямо к ней. Долину прозвали именно так, потому что с высоты, если верить летунам, можно было различить на земле контуры букв. А ещё, согласно старой легенде, здесь зародилась первая живая книга.

Две огромные птицы перечеркнули небо, и Жук их узнал. Теперь никакой ошибки — это были буквы Ф.

— Наши, — радостно сказал Жук и побежал. — Это же наши!

За спиной раздался один-единственный чавкающий звук. И почти одновременно с ним хруст. Словно сухую ветку переломили о колено. Щёлк! И вместо одной деревяшки стало две. Жук почувствовал, что задыхается. Вся кровь организма барабанила в виски. Еле-еле шевеля ногами, Жук повернулся. Перекушенный пополам Ё лежал в две разные стороны, вокруг набухала красным трава. Над ним стоял Ом в лохмотьях, одежду он снять не успел.

— Нету, нету теперь вашего последнего, ага, — сказал он и оскалился. — Никакого алфавита. Точно говорю.

Жука трясло. Глаза застилали слёзы. Ом — хотя какой — к чёрту, Ом, виновато развёл руками.

— Как-то само собой оно всё вышло, не знал же я ни про какого Ё, случайно в яму попал, а потом ты ещё.

— Убью, — процедил Жук.

— Попробуй. Хотя не советую, ага. Не нравится мне Ом, дурацкое имя. Только Ноль ещё хуже, поэтому друзья зовут меня Зеро. Но вообще-то, точно говорю, здорово мной быть, на самом деле. Всегда ваши путаются, смешные, вот как ты.

Из комбинезона Жука показался первый коготь, конечности превратились в чёрные лапы. Туловище распухло, голова втянулась. На шкуре проклюнулись глаза. Зеро просто лопнул, и вся плоть срослась в громадное кольцо. Оборотень состоял из пасти. Снизу росли настоящие сталагмиты, сверху хлопала гильотина из зубов. Эта тварь не могла даже проглотить кого-то — только перекусить. Грызть, рвать и убивать. Для того Зеро и появился на свет. Жук попробовал обойти цифру, но кошмарная челюсть на муравьиных ножках поворачивалась вслед за ним. Тогда Жук бросился прямо в пасть. Зеро никак не ожидал этого и чуть запоздал, смыкая челюсти. Паукообразное тело пронзило нулевого оборотня, словно цирковой лев горящий обруч. Хрустнули зубы. Задние лапы Жука упали на землю, но он не замечал боли. Неуклюжий Зеро стал разворачиваться, в спрятанных под жировыми складками глазах мелькнул ужас. Жук мазнул по тучному туловищу когтями-крючьями, и бывший Ом развалился на четыре части.

В человеческом обличье оказалось гораздо больнее. Обе ступни были откушены, любое движение отдавалось в культях огненным прикосновением. У тела старика Ё провалилась земля, и возник знакомый холмик. Жук взвыл от боли и ярости. Не хватало здесь только единичек. Он попытался ползти, но ноги будто обвили раскалённой цепью. Жук откашлялся, вытер глаза и поднял голову к небу. Он почти потерял сознание, когда его подхватили трёхметровые ходули. Это была буква Л.

Вой окружал долину. Буквам не удалось добраться сюда незамеченными. Судя по звукам, оцифрованных было очень много. Через лес продирались чужие оборотни, в небе кружили восьмёрки.

— Только не все, не все же пришли, в Башне должны были остаться, — стонал Жук, когда Л бросил его у Долины Букв.

— Господи, Жук! — закричала Азия. — Помогите кто-нибудь, его ноги…

Букв было много, гораздо больше тридцати трёх. Они поверили. Числа наступали со всех сторон. Оцифрованные неслись за добычей.

— Они убили, убили Ё…

Рядом присел Бор. С брови крохотной струйкой стекала кровь. Друг улыбнулся и сказал:

— Тут все добровольцы, никого силком не тащили. Мы знали, на что шли.

— Нужно было дождаться вас, — качал головой Жук, — всем вместе идти на болота… Но я хотел всё сделать сам.

Шея Бора удлинилась и согнулась под прямым углом. Пока оборотень ещё имел человеческий вид, он успел проговорить:

— Какие, к чёрту, болота? Оглянись, мы привели с собой все числа в округе. До болот никто бы не дожил.

Буквы превращались. Они в надежде смотрели на Жука, но тут же всё понимали. Последний раз залезали в шкуру оборотней, чтобы достойно встретить врага.

— Простите меня, — прошептал Жук, когда волна оцифрованных врезалась в первые ряды букв.

Бегуны насаживались на выставленные из Ш и Щ колья, умирали, но брали количеством. Река обезумевшей плоти проглатывала оборотней, накрывала с головой. Числа расправлялись с буквами, пока те отбивались от толпы оцифрованных. Побоище превращалось в истребление.

Перед глазами Жука была только кровь. Своя, чужая, друзей, врагов… Долина утонула в криках и багровой жиже. Единица ползла прямо к Жуку. Он даже не сомневался, что подземный червь именно тот, что не добрался до него у тела Ё. Холмик из травы замер в метре от Жука, и оттуда показались два глаза.

— Быть не может… — пробубнил Жук, а существо уже вылезало из земли.

Размерами оно и в подмётки не годилось единичкам. Из продолговатого тельца росли три щупальца, сквозь безволосую бледную кожу виднелись жилы существа. Пара огромных глаз испуганно шарила по сторонам. Уродец, подгребая щупальцами, уткнулся в Жука и замер. Его кривое тельце выгнулось, что-то хрустнуло. И Жук не смог сдержать смеха, почувствовав, как поглотивший его свет растворяет физическую оболочку.

Долина вспыхнула огнями, прямо из земли в цифровое небо вспышками вонзились контуры всех букв. Числа отпрянули. Уродец уже влился в Жука, рядом срастались другие буквы, собираясь в исполинскую живую массу. Великан Т стал растягиваться и расширяться, хребет ощетинился надписями. Буквы ломались, склеивались, распадались и превращались в страницы. Из свалки оборотней росла обложка. С каждой секундой книга толстела, набирала вес, расправляла картонные плечи. Оцифрованные бросились в атаку, но их пожирали страницы, увеличивая в объёмах алфавитное создание. Когда циклопический омнибус поднялся в воздух, засасывая между строк остатки оцифрованных, числа побежали. Тень накрыла лес, под взмахами книжных крыльев цифры стали разваливаться. Ураганный ветер сдирал с них куски и превращал в пыль. Самая большая книга за историю этого мира поднялась ещё выше и вдребезги разнесла цифровую сеть. Сморщенные тройки сыпались вниз, разбивались о землю и засыхали в пролитой над долиной крови. Небо освободилось. Облака расправили могучие крылья, приветствуя налитый яростью солнечный глаз. Теперь любоваться закатом ничто не мешало.

* * *

— Соня, ну сколько можно здесь лазить, — ругался рыжий, — вот расскажу всё отцу, посмотрим тогда…

Девчушка показала часовому язык, но тот уже не обращал на неё внимания. С неба сыпался дождь из троек, а сквозь него летели книги. Тысячи бумажных птиц, следующие за настоящим книжным монстром.

— Буквы их победили! — закричала Соня.

Размах крыльев у книги был такой, что она с лёгкостью могла накрыть весь лагерь. Остальные томики на её фоне казались соринками в песочных часах.

— Как это вообще… — буркнул рыжий.

— А вот так! — радовалась Соня. — Теперь у нас нормальное небо!

Цифр наверху не осталось. Облака разгоняла книжная река, а поднятый крыльями ветер едва не сдувал людей с деревьев.

— Живые. Вся библиотека Башни…

В лучах заката переливались бесконечные страницы и сплетения слов. Рождённый в Долине Букв фолиант взмыл над линией облаков, за ним устремился и книжный шлейф. Но от общего потока что-то отделилось. Что-то маленькое и юркое. Книжка пробила листву, прошмыгнула мимо рыжего и приземлилась в руках у Сони. Девчушка засмеялась. На обложке был нарисован мохнатый жучок-паучок. Совсем как один её знакомый.

* * *

Игорь свернул текстовый документ на мониторе и откинулся на спинку кресла. Понапишут же! Буквы, цифры, оборотни… И за это ещё платить?

Вообще-то он редко читал книги, которые переводил в цифровой формат, но эту посоветовали друзья. Говорили, что интересная. Необычная. Ага, не то слово…

Он зашёл на флибрусек и загрузил файл. Сайт ждал подтверждения команды перед публикацией текста, но Игорь смотрел на панельку со своим профилем. Ему вдруг стало не по себе. Он хорошо помнил, какие личные данные вводил при регистрации. А теперь «Гарик Звонарёв», известный на сайте под ником Zvonar, превратился в «Гарика Звонарева». Без буквы Ё.

Флибрусек выплюнул окошко-напоминание: «Файл Цифропокалипсис. И!: успешно загружен. Опубликовать прямо сейчас?»

Игорь с минуту покрутил колёсико мыши туда-сюда, задумался. Цифропокалипсис. Прямо сейчас. Да/Нет.

— Тьфу, совсем башку заморочили, — пробормотал он и нажал на кнопку.

Александр Подольский (род. в 1985 г.) — писатель, журналист, главный редактор онлайн-журнала о хорроре «DARKER». Публиковался в журналах и сборниках России, Украины, Белоруссии, Германии и США, в настоящее время проживает в Подмосковье.

Ольга Денисова — родилась в 1968 году в Ленинграде, кандидат экономических наук, замужем, имеет взрослую дочь. Автор семи романов и нескольких повестей. За рассказ «Карачун» награждена премией «Живой металл» в жанре ужасов.

Олег Кожин (род. в 1981 г.) — писатель, автор романа «Охота на удачу», занявшего второе место на премии «Рукопись года» в 2014 г. Публиковался в журналах «Полдень, XXI век», «Уральский следопыт», «Машины и механизмы», «Меридиан» и др., а также в межавторских сборниках. Живет и работает в Петрозаводске.

Максим Кабир — украинский русскоязычный поэт и писатель, работающий в жанре хоррор. Автор шести поэтических книг. Рассказы Максима печатались в антологиях «Пазл», «Темная сторона дороги», «Неформат» и других. Работает на телевидении.

Алексей Шолохов (род. в 1975 г.) — писатель, один из авторов, пишущих под коллективным псевдонимом Александр Варго. Под собственным именем выпустил три романа в серии «НЕРВ. Современный роман ужасов». Публиковался в журналах и сборниках России, Украины, Израиля, Германии и США, в настоящее время проживает в Подмосковье.

Валерий Тищенко (род. в 1988 г.) — журналист, основная сфера интересов — музыка, литература и кино «темных жанров». Издатель и редактор журнала об электронной музыке «Arcanum». Проживает в Калининграде. Первая публикация.

Альберт Гумеров (род. в 1980 г.) — родился в Одессе, в настоящее время проживает в Набережных Челнах. Пишет только рассказы. Публиковался в антологиях издательств «Эксмо», «АСТ», «Снежный ком», в том числе — в сборниках «Самая страшная книга 2014» и «Темная сторона дороги».

Александр Матюхин (род. в 1981 г.) — писатель. Публиковался в сборниках и журналах России и Украины, издал несколько романов. Награды: «Лучший дебют» журнала «Звезда» в 2012 году (рассказ «Велосипеды»), второе место в конкурсе хоррор-рассказа «Чертова дюжина 2014» (онлайн-журнал «DARKER»). Проживает в Санкт-Петербурге.

Юрий Погуляй (род. в 1979 г.) — программист, муж и отец из Санкт-Петербурга. На данный момент опубликовал в различных издательствах пару десятков рассказов и восемь романов, среди которых наиболее известны «Компас черного капитана» и «Месть ледовой гончей».

М. С. Парфенов (род. в 1983 г.) — писатель, журналист, создатель сайта «Зона Ужасов», онлайн-журнала «DARKER», литературного общества «Тьма», идейный вдохновитель и организатор проекта «Самая страшная книга», автор и составитель антологий «Пазл», «13 маньяков» и др. Публиковался в различных периодических изданиях. Инициалы использует, чтобы его не путали с писателями-тезками. В настоящее время проживает в Сочи.

Виктория Колыхалова — писатель, копирайтер. Закончила Волгоградский государственный университет, филологический факультет, романо-германское отделение. Публикации: областной альманах «Отчий край», литературное приложение к журналу «Мир фантастики», онлайн-журнал «DARKER». Родилась и живет в Волгограде.

Дмитрий Лазарев (род. в 1991 г.) — проживает в Красноярске. Окончил магистратуру по направлению «интеллектуальные системы». Веб-мастер и немного писатель. Предпочитает хоррор и прочие темные жанры. Черпает вдохновение в походах к зубным врачам и чтении новостей. Первая публикация — в сборнике «Самая страшная книга 2015».

Алексей Жарков (род. в 1977 г.) — писатель, разработчик интернет-приложений. Публиковался в сборниках «Самая страшная книга 2014», «Русский фантастический», «Темная сторона дороги», в журнале «Космопорт» (г. Минск); в 2014 году в соавторстве с Дмитрием Костюкевичем опубликовал роман «Этика Райдера». Проживает в Москве.

Сергей Леппе (род. в 1980 г.) — программист, музыкант, писатель. Одна из первых публикаций — в сборнике «Бестиариум». Живет в Москве.

Дмитрий Мордас (род. в 1986 г.) — начинающий автор из Белгорода. Дебютировал в сборнике «Самая страшная книга 2015». Победитель сетевого конкурса «Чертова дюжина 2015» (онлайн-журнал «DARKER»).

Дмитрий Козлов — родился и живет в Киеве, опубликовал ряд рассказов в периодике и межавторских сборниках, в том числе — в сборнике «Темная сторона дороги». Работает в жанрах хоррор, фантастика, фэнтези, также занимается внежанровой прозой и игровыми новеллизациями.

Мария Артемьева — родилась в Москве, закончила Литинститут им. Горького. Работала редактором детских книг и журналов. С 2006 года пишет и публикует рассказы в жанре ужасов, фантастики, мистики (в журналах «Полдень XXI», «Чтение» (Вермонт, США), «DARKER»; сборниках «Пазл», «Альфа-самка», «Самая страшная книга 2015» и др.). Автор трех книг серии «Темная сторона», составитель сборников «Темная сторона дороги»; «Темная сторона Сети». Официальный сайт: http://delfin-mart.ru/ Группа в контакте https://vk.com/darkurbanlegend

Михаил Павлов (род. в 1985 г.) — писатель, журналист-копирайтер. Публиковался в журналах и сборниках России и Германии, в настоящее время проживает в Челябинске.

Алексей Провоторов (род. в 1983 г.) — писатель, 3d-моделлер, иллюстратор. Публиковался в онлайн-журнале «DARKER», в альманахе «Русский фантастический». Проживает в городе Путивле (Украина).

Николай Иванов (род. в 1987 г., Иркутская обл.) — писатель, музыкант, поэт, инженер компьютерного оборудования. Изучает драматургию и восточную культуру. Публиковался в журналах «DARKER», «Зарубежные задворки», «Aestetoscope». В настоящее время проживает в Москве.

Балашев Александр, 43 года. Родился и живет в городе на Неве. В течение 10 лет был редактором раздела фантастики в петербургской молодежной газете «Пять Углов». С 2002 года работает геймдизайнером и сценаристом компьютерных игр.