Не спешите, не спешите: не могут же они все разом очутиться здесь. Не могут же они будто случайно прибыть на один и тот же затянутый ноябрьским туманом вокзал или внезапно, словно посылки, доставленные почтальоном, оказаться в сумрачном, запертом в клетку строительных лесов отеле. Нельзя же, избавив их от усилий, необходимых для сближения, взять и просто втолкнуть в увешанный оружием конференц-зал и затем показывать, как вершат они свое нелегкое дело — в городе, который сам вершит суд и расправу над каждым, кто в него попал. И нельзя, никак нельзя изобразить их, коль скоро они попали в гравитационное поле Гамбурга, наглухо отгороженными от всех и вся, словно бы в городе пребывают одни они со своим конкретным заданием, ибо того, кто в этот город приезжает с поручениями, планами, с намерением участвовать в том или ином совещании, невольно оценивают, сопоставляют и сравнивают — стало быть, и его тоже, и Валентина Пундта, крупного чопорного человека с гладко зачесанными волосами, который поднимается по эскалатору в зал ожидания Главного вокзала.

Признаемся сразу: тот, кто, помедлив, остановился в слабо освещенном зале и сейчас по ошибке двинется к совсем другому выходу — в одной руке кожаный чемодан, в другой — тяжелый, весь в пятнах портфель, — это и есть Валентин Пундт, некогда в юности попавший на глаза Бекману[1] и послуживший ему моделью для картины «Северогерманский учитель», — один из трех специалистов, выполняющих поручение комиссии Министерства по делам культов и просвещения и работающих над созданием солидной хрестоматии для немецких школьников: на сей раз все трое собираются в Гамбурге, в промозглом ноябре, способном все вконец испакостить.

Валентин Пундт нерешительно, не обратив на себя чьего-либо внимания — сам же он не спускает глаз с группы усталых отупевших людей, таскающих за собой картонные коробки, точно ноющих, упирающихся детей, — двигается к выходу, но в ошибочном направлении, и по дороге узнает, чего только не предлагает приезжему город Гамбург и как тут перемешиваются самые разнообразные события. Вот, например, они, три специалиста, в благотворном уединении обсудят третий раздел новой хрестоматии для немецких школьников, а гамбургский порт отметит свой более чем семисотлетний юбилей; в День открытых дверей, объявленный военно-морским флотом, на линях и мачтах, как подобает, будут полоскаться на ветру флаги расцвечивания, каждому позволено будет подняться на пункт управления огнем и дать залп по холодильникам Альтоны, повар будет разыгрывать кока и всем раздавать страшенные порции вяленой трески с картофелем.

— Нет, вы ошиблись, здесь выход на Глокенгиссерваль, а Кирхеналлее на другой стороне, — говорит полицейский.

Поэтому Валентин Пундт второй раз пересекает мрачный, со всех сторон продуваемый зал и удивляется, как неуважительно тычут, подметая пол, две уборщицы широченную щетку в башмаки стоящих вокруг людей. Щетку они толкают перед собой резкими движениями, щетина шуршит по грязному кафелю, взбудораживает пыль, и она клубами поднимается вверх, до потускневшей стеклянной крыши, под которой в длительном заточении пребывают взъерошенные голуби. Валентин Пундт твердо знает, что у выхода на Кирхеналлее, рядом с почтовым ящиком, почтовым ящиком «необъятной величины», как описала его госпожа доктор Зюссфельд, его ждут; для кого-нибудь другого этот факт послужил бы поводом изменить шаг, решительнее, сосредоточеннее, нетерпеливее двинуться к месту встречи, быть может, даже заключить с самим собой пари, что… или что… не… но Валентин Пундт, шершавокожий, неприступный и явно озабоченный тем, чтобы не подавать вида, как тяжела его ноша, пробирается по мрачному залу, чопорно и размеренно шагая, в длиннополом непромокаемом пальто, словно сохранившем в себе изрядную толику сырости, быть может сырости осеннего ельника, а потому вполне понятно, что низкорослые турки, греки и югославы при виде Валентина Пундта прерывают свои душесогревающие беседы, подталкивают друг друга локтями, многозначительно кивают друг другу и ухмыляются, глядя, как он движется к выходу, ухитрившись при этом рассечь встречную группу школьников. А кто все еще смотрит ему вслед, видит, как он, едва выйдя из зала, поворачивает голову налево, и там, по всей вероятности — ибо больше уже не смотрит направо, — обнаруживает «необъятной величины» почтовый ящик, но ничего, правда, кроме ящика, однако это не сбивает его с толку и не обескураживает, а лишь побуждает сурово обозреть из-под буйно разросшихся бровей ближайшие окрестности, медленно поворачиваясь для этого всем корпусом. Никого; ни кто его не встречает, хотя он стоит на условленном месте у того самого выхода. Поезд пришел без опоздания. В дате можно не сомневаться. Огромный почтовый ящик здесь, перепутать не с чем, и тем не менее его не встречают.

Валентин Пундт решает позвонить по телефону, для чего пересекает наискось зал, секунду-другую раздумывает, не наступить ли ему на щетку, шурша тыкающуюся в его ноги, но ограничивается лишь укоризненным взглядом, брошенным на обеих бесцеремонных уборщиц, и присоединяется, не опуская багаж на пол, к очереди перед телефонными будками.

Отчего же у него такой тяжелый багаж? Конечно, не из-за сморщенных сушеных фруктов, во время работы он угощает ими своих коллег и будет угощать на этот раз, и не из-за связки кошачьих шкурок — с их помощью он обуздывает приступы ревматизма; тяжесть багажу придают бутылки с водкой собственного изготовления, без нее он никогда не уезжает из дому, с домашней водкой, глоток которой он, сидя в постели, пропускает перед завтраком и, напрягая слух, получает, по его словам, благую весть, «надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду». И конечно же, тяжесть его багажа не в последнюю очередь обусловлена множеством папок и листов с заметками, множеством журналов и книг, безжалостно, хотя и не без разбору, сунутых в отделения и отделеньица, а также рукописью в двух частях — «Создание алфавита», он работает над ней уже четырнадцать лет и собирается просматривать в перерывах между совещаниями, что, разумеется, у него никак не получится.

Но теперь мы вполне можем сократить очередь к телефону и указать Валентину Пундту будку; правда, войти в нее сразу ему еще не удастся, ибо конца не видно представлению за стеклянной дверцей, вернее сказать, пантомиме в народном духе, разыгранной парнем с блестяще напомаженными курчавыми волосами и слишком широкими баками; Пундт, склонный каждому явлению давать наименование, называет бурное это действо «гибель надежды», начинается оно с дурашливых улыбочек и умоляющих жестов, причем голова парня едва не ложится на плечо, но очень скоро спектакль теряет свою свежесть и даже как-то неправдоподобно быстро замирает, хотя парень не ослабляет робких домогательств, боязливо упрашивает понять его, посочувствовать ему, но, видно, мольба его не вызывает отклика на другом конце провода, а потому вслед за язвительным, можно думать, предупреждением следует взрыв отчаяния и упреков, в поддержку коего носок туфли колотит в стенку будки, а рука требовательно стучит монеткой по аппарату, но и это, как тут же выясняется, не дает желаемого результата, и тогда телефонный мим, затаив дыхание, втягивает голову в плечи, точно изготовившись к тарану, изображает на лице непроницаемую маску, грохает трубкой и выскакивает из кабины, с места в карьер кинувшись к какой-то, верно, заранее намеченной цели.

Наконец-то наступила очередь Валентина Пундта. Он с трудом втискивает свой багаж в кабину, ставит чемодан к стенке, портфель на чемодан, придавив его коленом, и в такой позе ищет письмо, где указан номер телефона… Ох, ну и горячая же трубка, влажная, запотевшая.

— Говорит Пундт, директор Пундт из Люнебурга, мы условились с госпожой Зюссфельд о встрече.

— Нет… таких, — запинаясь, произносит мужской голос, и трубка повешена.

Валентин Пундт набирает еще раз, слышит тот же голос и говорит:

— Позовите, пожалуйста, госпожу Риту Зюссфельд.

— Вы же только что звонили, — отвечает голос.

Но Пундт не сдается.

— Говорит директор Пундт из Люнебурга. Госпожа Зюссфельд обещала встретить меня на вокзале и довезти до отеля, возможно, мы разминулись.

— Она поехала на вокзал, — отвечает мужской голос, — уже час назад, и если ничего не стряслось, если она не задавила пенсионера или полицейского, то приедет и за берет вас.

Валентин Пундт собрался было ответить, но до него доносится раздосадованный женский голос:

— Оставь, Хайно, никогда не подходи к телефону. С кем это ты говоришь?

— С кем-то из Люнебурга, — отвечает Хайно. — Кто-то из Люнебурга просит Риту.

— Вот как?.. Слушаю, — звучит в трубке женский голос.

И Валентин Пундт повторяет все сначала:

— Говорит Пундт, директор Пундт из Люнебурга. Госпожа Зюссфельд собиралась приехать за мной на вокзал, мы, видимо, разминулись. Будьте добры, передайте ей, что я поехал прямо в отель, где состоится наша встреча.

— Не делайте этого, — советует женский голос, — сестра уже на пути к вам, она выехала час назад, дорогу к вокзалу она знает хорошо.

— Благодарю, — говорит Валентин Пундт и вешает трубку, выволакивает багаж из кабины, выходит из зала, на этот раз через боковые двери, и направляется к почтовому ящику «необъятной величины».

Стоя у почтового ящика, он ждет и сквозь призму утомительного ожидания видит все вокруг искаженным, все двоится и троится у него в глазах, все вырастает до гнетущих размеров: внушительные фасады гамбургских отелей сдвигаются, угрожая зданию театра; универсальные магазины пытаются преградить дорогу всем проходящим; вереница машин — кажется, что это одни только фургоны химчистки и доставки канцелярской мебели, — никому не дает перейти улицу. Газетчик заманивает покупателей, выкрикивая сенсационную новость о беспримерном банкротстве. На специальном грузовике провозят традиционный подарок Норвегии городу Гамбургу — огромную ель, оплетенную веревками. Тут собирается толпа перед светофором. Там угрюмые рабочие окоченевшими руками сгружают кабельные барабаны. И везде вокруг дневной свет с трудом пробивается сквозь ноябрьскую пасмурную мглу.

Валентин Пундт ждет возле почтового ящика на Главном вокзале. На этот раз они — пока их коллеги на юге, получив такое же задание, работают над своим вариантом той же темы, — подготовят третий раздел новой хрестоматии для немецких школьников: «Примеры из жизни — жизнь как пример». Два первых раздела уже готовы, обсуждены, решение по ним принято; в хорошем темпе, почти без возражений они согласились на тексты для раздела «Труд и досуг»; со скрипом, как-то безрадостно создан был раздел «Родина и чужбина». Он вызвал множество сердитых вопросов и насмешливых ответов, и хотя текст, который они отработали, считается утвержденным, он все еще вызывает сомнения — правда, сомневается в нем не Валентин Пундт.

Пундт вспоминает, с каким трудом, скрепя сердце пришли они к согласию в конце последнего заседания. Каких же усилий стоит убедить других и как прискорбно, если им удается убедить тебя самого. В прошлый раз он был во всеоружии. Да где же она, наконец?

Ядовито-зеленая, точно вставшая на цыпочки машина приближается, лавируя, как по трассе слалома, с безрассудной лихостью между ожидающими такси, и останавливается перед ним. За грязными стеклами ему машет рука — скорей, скорей, здесь стоянка запрещена, — рука стучит в стекло, торопит Валентина Пундта; он наготове, он ни на секунду не выпустил из рук багаж, он уже обогнул машину, видит, что дверца открывается, спинка переднего сиденья приветливо и услужливо склоняется вперед, словно приглашая взгромоздить чемодан и портфель — осторожно, там бутылки! — на заднее сиденье, и тотчас отваливается обратно, в свое обычное положение, а Пундт втискивается в машину и захлопывает дверцу, не замечая, однако, что она защемила полу его длинного пальто.

— Доброе утро!

Рита Зюссфельд трогает с места. Ей нет надобности ни в зеркале заднего вида, ни в боковых зеркалах. Она трогает, вздохнув с удовлетворением, как всегда, когда ей удается доказать дорожному знаку, что он никому не нужен; пассажир, сидящий рядом, поворачивается к ней и кратко благодарит. Рита Зюссфельд поглядывает на «дворник» — единственный, хотя и усталый, но еще желающий работать.

— Двадцать минут кружу вокруг вокзала, все время в одном направлении, я давно уже знаю, что здесь не найти место для стоянки, а с кем надо в конце-то концов всегда встретишься, это неизбежно, вы хорошо сделали, что ждали у почтового ящика, раз мы договорились.

Рита Зюссфельд, как уже сказано, тронулась в путь. Она ведет свою маленькую машину мимо бензоколонки по улице с односторонним движением, зажав подрагивающую сигарету в накрашенных, но недокрашенных губах, — и это можно было заранее предсказать, равно как можно было предсказать слишком светлый тон губной помады и серые пятна на юбке и пальто, серые пятна от пепла, который она растирает, пожимая плечами, порой она смущенно улыбается, изображая огорчение, когда белесый скрюченный червь отламывается от сигареты и рассыпается по ее одежде. Как легко узнать Риту; все еще кажется, думает Валентин Пундт — он беззастенчиво выспрашивает ее своими взглядами, — да, все еще кажется, что она сию секунду откуда-то выскочила, бросилась, перепугано вскрикнув, с бутербродом в руке к гардеробу, все еще как, впрочем, во всем, беглый набросок автопортрета. Пальто нараспашку, прозрачный шарф завязан кое-как, эластичная лента, назначение которой придать ее пышным рыжеватым волосам, всей прическе строгость, сидит косо; позже, в отеле, директор Пундт, кроме того, обнаружит у Риты Зюссфельд только одну серьгу. Все у нее строго продумано, запланировано, приведено в действие, она приступает к исполнению своего замысла, но внезапно блеснет идея, или что-то отвлечет ее, или просто по зрелому раз мышлению пропадет охота, и ей не удается завершить начатое.

Дым кольцами подымается от подрагивающей сигаре ты, заволакивает гладкое веснушчатое лицо, по-детски выпуклый лоб, она щурится, одной рукой трет слезящиеся глаза, сейчас и вторая рука отпустит руль, но Валентину Пундту до этого и дела нет, и ничуть это его не тревожит, ибо почтенный педагог, только — только вышедший на пенсию директор гимназии, но собственному признанию, «водитель никакой».

Подготовился ли он и на этот раз со столь же потрясающей добросовестностью? Он подготовился подобающим образом. Привез ли он, кроме обусловленных текстов, и новые? Он — тяжелая рука педагога указывает на чемодан — запасся достаточным количеством текстов. А сушеными фруктами? Хватит ли у него сушеных фруктов, чтобы в критические минуты опять пустить по кругу кулек? У него их хватит.

Рита Зюссфельд улыбается и, улыбаясь, получает на всех перекрестках право преимущественного проезда, помогая себе иной раз усиленными и чересчур, пожалуй, темпераментными благодарными жестами, а знаки других водителей: эй, гляди, пальто защемило, эй, гляди, из дверцы торчит кусочек полы, эй, гляди, что-то там болтается, висит, подметая мостовую, — все эти знаки Рита Зюссфельд понимает совершенно превратно, усматривая в них выражение если не радости, то, во всяком случае, восхищения.

Рита Зюссфельд хочет проехать по мосту Кеннеди, но попытка не удается, она срывается просто потому, что дорогу через мост, видимо, ночью перекрыли, и все, чтобы проехать в желаемом направлении, устремились к Ломбардскому мосту, мимо Выставочного зала, охваченного в это утро — вот-вот готовое разразиться снегом или дождем, и, по всей вероятности, обычным для этих мест снегом пополам с дождем, — охваченного в это утро унынием, под стать времени года, унынием, которому так подвержены в ноябре кирпичные здания.

Не хотел бы Валентин Пундт посмотреть выставку? Она как раз открылась. Выставка достойна внимания: «Детские портреты кисти европейских художников». Да, если он выкроит время, то посетит эту выставку.

И вообще — Рита Зюссфельд отпускает руль, чтобы растереть кучку упавшего пепла по темно-синей шерстяной юбке, — в Гамбурге уйма достопримечательного, как раз в эти ноябрьские дни, и надобно тщательно рассчитать свое время, чтобы увидеть главное. Например, гамбургский порт отмечает юбилей. А в залах пароходства «Плантен ун Бломен» открыта традиционная выставка скандинавских продуктов. Интереснейшие вечера, утренники и прочее проводятся также в рамках Недели дружбы с полицией.

И Недели Баха. И Международного фестиваля кукольных театров. Время — если уж они выудят для себя что-нибудь стоящее — они найдут, их издателя, доктора Дункхазе, все равно нет в городе, он вернется только через несколько дней.

Переехав Ломбардский мост, Рита Зюссфельд сворачивает направо, что удается ей без каких-либо последствий, и едет вдоль Альстера, пустынной сейчас, апатичной, черным — черной реки; не видно белоснежных парусов, готовых дать балетное представление; стеклянные стены огромных зданий страховых обществ, где келейно управляют отечественными невзгодами, безуспешно ищут в воде свое колеблющееся отражение; на деревянных мостках не теснятся, с грозным шипением защищая свои позиции, вислозадые лебеди. Сейчас, в конце ноября, рекой безраздельно завладели дикие утки, кругловатые, точно темные стеклянные шары закрепленной якорем сети, они недвижными рядами покачиваются на воде. На фоне общеизвестной графики плакучих ив, слоняясь по так называемой пешеходной тропе, плохо различимые не столько из-за тумана, сколько из-за грязноватой дымки, молодые люди, довольствующиеся на удивление скудной одеждой, демонстрируют типичные гамбургские парочки: они играючи душат друг друга, применяют простой и двойной нельсон, пытаются совершить бросок на землю, выполнить захват шеи сверху, и ежесекундно сливают губы, скрытые длинными гривами.

Валентин Пундт, почтенный педагог, приглядывается к женщине за рулем и невольно вспоминает известную игрушку — стеклянный шар, в котором искусственная вьюга заметает крошечный домик и еловую рощицу.

Светофор на Альте-Рабенштрассе мигнул красным светом, Пундт прочел, поначалу тихонько, название улицы, а потом громко спрашивает:

— Это Альте-Рабенштрассе?

И так как Рита Зюссфельд подтверждает его предположение, он, проведя рукой по гладко зачесанным седым волосам, потирает лоб, словно пытаясь воскресить что-то в памяти, заставить свою память что-то восстановить, чего он хоть и не забывал, но все же отложил на неопределенное время.

— Так это, стало быть, Альте-Рабенштрассе?

— Да.

— Мне бы надо как-нибудь заехать сюда, забрать кое-что, вещи, которые ждут уже полтора месяца. Много времени на это не потребуется.

Рита замечает изменившееся выражение его лица, этакую жесткую собранность и внезапную отчужденность, что, должно быть, вызвано чем-то ей неизвестным, а потому спрашивает:

— Сейчас? Хотите, сейчас заедем?

— Если это возможно, — отвечает Валентин Пундт.

Но так как указатель левого поворота регулярно прекращает свою деятельность осенью, самое позднее после первого снега, Рита Зюссфельд опускает стекло, вытягивает левую руку и, легонько пощелкивая пальцами, дает понять следующему за ней водителю, что она, как только зажжется зеленый свет, повернет налево, на Альте-Рабенштрассе.

Улица короткая, крутая.

— Помедленней, нельзя ли ехать помедленней? Это старый дом, с палисадником… Небольшой, с лоскуток, палисадник… Вот, кажется, здесь. Можно здесь остановиться?

Рита Зюссфельд не обнаруживает ни впереди, ни позади никакого знака, она останавливает машину и предлагает свою помощь, но директор Пундт отрицательно качает головой: все, что там хранится, он и сам донесет, коробка и чемодан, все собрано уже давным-давно, большое спасибо. И он выбирается из тесной, по теплой машины, выдвигает вперед плечо, поворачивается на тридцать градусов и, наклонив голову, выволакивает из машины ногу и плечи, а затем, оттолкнувшись, наконец весь корпус. Пола, правая пола, вся почернела, задубела и даже сморщилась, отчего создается впечатление, что пальто с одного бока короче — позже, в отеле, Валентин Пундт разглядит ее внимательнее. А сейчас этот крупный человек с непокрытой головой пересекает крошечный палисадник, нажимает кнопку звонка, толкает дверь и входит в дом, ни разу и с обернувшись.

Рита Зюссфельд, редактор и составитель хрестоматий, немало удивлена, как быстро возвращается Пундт, во всяком случае, он, как и говорил, возвращается с небольшим чемоданом и перевязанной коробкой — видимо, обменялся с хозяевами двумя-тремя словами, а то и вовсе не поговорил, — лицо его все еще выражает жесткую собранность и решительную готовность отпора, а свое особое отношение к ноше он доказывает тем, что несет ее к машине с необычайной бережностью и размещает на заднем сиденье.

— Надеюсь, это не новые тексты? — спрашивает Рита Зюссфельд.

На что Пундт, глядя прямо перед собой, глухо отвечает:

— Наследие. Наследие, оставшееся мне от сына.

Они разворачиваются, вновь едут в сторону Альстера, и тут Рита Зюссфельд спрашивает:

— Разве, когда говорят о наследии, не имеют в виду чью-либо смерть?

— Да, — отвечает Валентин Пундт, — имеют.

Тогда Рита Зюссфельд спрашивает, так ли это и в данном случае?

— Так, — отвечает Пундт.

И она задает следующий вопрос:

— Несчастный случай?

— Самоубийство, — отвечает Пундт, — в том доме, среди дружелюбных людей, после беспечных и ничем неомраченных студенческих лет.

Она снова задает вопрос — и вопросы ее все последовательней вытекают один из другого.

— Это несчастье случилось до экзаменов?

— Нет, — отвечает Пундт, — час, когда он покончил с собой, установлен точно. Все случилось через два дня после того, как он не только легко, но с блеском сдал экзамены.

Тогда Рита Зюссфельд осторожно спрашивает:

— Что заставило его сделать это?

— Причина мне пока неизвестна, — отвечает Пундт.

Рига тихо задает еще один вопрос:

— А что изучал ваш сын?

— Мой сын изучал историю и педагогику, — отвечает Пундт.

Легко допустить, что Рита Зюссфельд с охотой задавала и задавала бы вопросы, все более уточняя печальное событие, и, возможно, до тех пор спрашивала бы, пока пусть и не вся картина, но многое бы прояснилось… однако они уже подъезжают к отелю, им здесь нужно развернуться, хотя прочерченная посреди улицы белая линия категорически воспрещает этот маневр, им нужно точно нацелиться, чтобы проскочить между ветхими стойками узких ворот — железные решетчатые створки распахнуты, — и подняться по крутой, извилистой гудронированной дорожке, что ведет к отелю-пансиону Клевер, владелица Ида Клевер, и заканчивается перед крытым входом. Отель, запертый в клетку строительных лесов — трудно определить, закончены уже ремонтные работы или только начинаются, — в ответ на первый же взгляд, словно бы признается, что в юности, во всяком случае до первой мировой войны, был не чем иным, как частной виллой, истинно гамбургской виллой, что означает: тесной, унылой и солидной. Расположена она в уединенном месте, на холме, однако со стороны, имеющей явные преимущества, этакий ящик кремового цвета, с узкими окнами и башенками на крыше, в которых пробиты бойницы. Да, расположена вилла так, что река Альстер, особенно летом, кажется отсюда бухтой или заливом, искрящимся огнями, заливом, на который смотрят из окна не столько мечтательным, сколько спокойным хозяйским взором, словно вот-вот появятся прыткие галиоты, чтобы погрузить запасы перца, кофе и прибыльного сандалового дерева. Здесь воспоминания свили себе уютное и покойное гнездо.

Но всем им уже пора прибыть. Пора войти в дом, избранный Ритой Зюссфельд местом совещания — он расположен хотя и в центре города, но в тихом квартале, говорилось в ее письме, — а главное, им пора внести свой багаж в сумрачный, отделанный ореховыми панелями холл.

В холле уже стоит Янпетер Хеллер. Это третий специалист, он стоит в ожидании у камина, которым никогда не пользуются. Так как Хеллер приехал на день раньше срока, то с Ритой Зюссфельд он уже виделся и теперь, оттолкнувшись спиной от мраморной доски, идет — лицо его скривилось, оно изображает сочувствие, — навстречу Валентину Пундту, их руки соединяются, но не сжимаются в общепринятом радостном рукопожатии, а ведут себя спокойно, едва ли не благоговейно, так, словно Пундт и Хеллер желают выразить друг другу соболезнование.

Каковы намерения Янпетера Хеллера? На что он надеется? Молодой специалист, в застиранном, но все еще ярком бордовом свитере, с бородой на скошенном кзади подбородке, которую причесывает под острым углом впереди, надеется ни мало ни много — и об этом он сообщает сразу же, здороваясь, — что на нынешнем совещании они быстро придут к соглашению, да, ему хотелось бы поставить «рекорд взаимопонимания», но вовсе не потому, что именно третий раздел хрестоматии это допускает или для этого благоприятен, скорее уж этот город, скорее уж Гамбург с его бесчисленными соблазнами настоятельно требует от них хорошего темпа в работе.

— Мы очень и очень пожалеем, — говорит он, — если не выкроим время и не побываем на дискуссии «Что происходит за кулисами наших театров?». Мы многое потеряем, — продолжает он, — если не посетим выставку «Современная фотография». И не побываем на вечере «Бит поэзия в зале ожидания». Не увидим демонстрацию образцов надувной мебели. И не послушаем концерт с участием ансамбля «Манкиз».

И вообще не воспользуются всем, что он выудил для себя из календаря — памятки «Где, что, когда в нашем городе?», всем, чего тщетно было бы ждать у себя дома, в Дипхольце. Он надеется, что его поняли. И Янпетер Хеллер оглядывает своих коллег.

— Что ж такого, «Примеры из жизни — жизнь как пример»? Да у кого из нас нет их, этих примеров, в избытке на памяти, кому с младых ногтей не прописывали их в обязательном порядке, да каждый из нас более или менее часто сталкивается с ними, нам нужно только извлечь их, так сказать, из золоченых рам.

Согласия он не услышал, лишь уловил рассеянные кивки, его коллеги все еще изучают необычный холл, не хотят или не могут еще принять окончательного решения. А когда Валентин Пундт наконец что-то говорит, то, оказывается, он всего — навсего констатирует:

— Вы потеряли одну серьгу.

Рита Зюссфельд знает об этом, она пренебрежительно отмахивается, ее покорность судьбе о многом говорит: ей, надо полагать, в жизни не удастся надеть сразу две серьги, одна всегда играет с ней в прятки; да, она знает об этом.

Янпетеру Хеллеру уже сейчас понятно, как нелегко будет ему поторопить их с началом совещания, или, что для него крайне важно, определенно договориться об ускоренном обсуждении третьего раздела, а потому он в поисках выхода выражает надежду:

— Все хорошо подготовились? Если мы все хорошо подготовились, то быстро отработаем этот раздел, быстро подберем материал: «Примеры из жизни — жизнь как пример». Мне, видите ли, нужно уладить кое-какие личные дела.

Но слишком долго оставаться незамеченными в сумеречном холле отеля-пансиона Клевер они не могут, ибо тому, кто вошел сюда, не требуется ни кричать, ни звонить, чтобы его обнаружили; чье бы то ни было, даже молчаливое, присутствие в холле неминуемо повлечет за собой следствие: на втором этаже откроется дверь, послышится угрюмое бормотанье, затем кто-то, пыхтя, начнет спускаться, отчего вошедший невольно поднимет вверх голову, а тот, кто поймет значение тяжкого вздоха, дошедшего до него с лестницы, немедля станет упрекать себя в том, что вообще зашел сюда, и по меньшей мере тотчас начнет извиняться.

Ида Клевер, владелица отеля, очевидно, привыкла к подобным извинениям, она еще на лестнице отмахивается вялой, в бесчисленных кольцах рукой — ладно, ладно, все в порядке; пожилая женщина в черном костюме, с тяжелой поступью, обвислыми щеками, явно прилагает усилия, спускаясь вниз, движимая старым, возможно, износившимся, но все еще действующим механизмом. Лицо ее выдает, как озабочена она своей собственной персоной; открытое, подвижное лицо, на котором навеки запечатлено, как ей все здесь опостылело.

Она пожимает руки своим гостям и на кратком пути к конторке, хоть никто ее и не спрашивает, сообщает о трудностях, с какими ей приходится сталкиваться: без мужа, в ее возрасте, при нехватке обслуживающего персонала все удовольствие держать отель пропадает. Она двигает к Пундту открытую регистрационную книгу, просит внести туда свою фамилию. И продолжает говорить ему в склоненную спину:

— О, у нас был отель в юго-западной Африке, двадцать восемь лет прожили мы там, мой муж и я. — Равнодушно захлопнув книгу, она кладет ее на подоконник и подает Пундту ключ со словами: — Долго я уже не протяну. Нет, долго я не протяну. — Она медлит, что-то она, видимо, еще должна сказать. — Ах да, звонили господину Хеллеру, просили передать, чтобы он сегодня вечером не приезжал к жене.

После чего она приглашает следовать за ней, одолеть несколько ступенек, пройти через раздвижную дверь.

— Это наш конференц-зал, как видите, все тут пробуждает воспоминания, здесь вам никто не помешает. Если же что-либо потребуется, позвоните. А теперь я позволю себе оставить вас одних.

Здесь, стало быть, в этом зале со светлыми обоями — на обоях изображены праздничные сцены из истории трудовой деятельности человека, главным образом празднично настроенные люди, таскающие мешки, — они будут совещаться среди застекленных, сплошь каких-то пожухлых фотографий, чуть засвеченных, на них снят один и тот же унылый великан-то он на коленях, то стоит во весь рост рядом с охотничьим трофеем, а на одной фотографии даже лежит, опершись головой на согнутую в локте руку. На стенах крест-накрест висят копья, древки, деревянные и железные, украшены медным или кожаным орнаментом. Луки висят друг против друга и точно ждут, что в них кто-то вложит стрелу и, натянув тетиву, выстрелит. Повсюду стрелы в колчанах и связанные пучками, стрелы с костяными, железными и каменными наконечниками. Деформированные, но вполне удобные в обращении топоры предлагают свои услуги, сарбакан, а проще говоря, стрелометательная трубка, словно просит, чтобы из нее постреляли.

Здесь они станут совещаться. Плетеные кресла расставлены так, будто продолжают разговор, который только что вели сидевшие в них люди. Широкий палисандровый стол точно заявляет о своей готовности стать книго-и бумаго-хранилищем, равно как и чайный столик на колесах. Здесь, стало быть, они станут раскладывать и ворошить эти «живые примеры». Здесь они станут выверять, оценивать, выбраковывать тексты, пока в сотрясаемом общими усилиями сите не останется «один-единственный пример», долгожданный, на который каждый даст свое согласие. Да, здесь они будут сидеть и совещаться.

Валентин Пундт не присаживается, как Рита Зюссфельд, пробы ради в одно из кресел, он подозрительно поглядывает на высокие окна, а подержав ладонь над подоконником, убеждается, что от окон дует; не удовлетворившись своим открытием, он вслед за этим уличает трубы отопления в том, что от них тоже дует, его подозрительность не обходит даже замочной скважины — правда, огромных размеров — и стрелометательной трубки; он тут же пытается сообразить, чем бы ему заткнуть то и другое — замочную скважину и трубку; за окна и трубы отопления он, видимо, примется во вторую очередь.

— Ничего не имею возразить, — говорит он, — да, против этого зала я ничего не имею возразить, если нам удастся одолеть сквозняки.

Сквозняки еще никогда не мешали жить Янпетеру Хеллеру и никогда не помешают. Молодой специалист из любопытства проверяет заточку оружия, легонько нажимая кончиком пальца на острие копий, острие стрел и на оба лезвия охотничьего ножа, как раз с такой силой, чтобы ощутить слабую боль.

— Они вполне пригодны, — говорит он, — да, на случай, если мы не договоримся, эти вещички нам очень даже пригодятся.

Он не ждет улыбок в ответ на свою слабоватую остроту. Все как будто уверены в успехе, во всяком случае госпожа Зюссфельд, которая еще раз, словно бы между прочим, меряя зал размашистым шагом, напоминает об опыте и уроках первых двух заседаний. Разве они довольно мирно и быстро не пришли к согласию по разделу «Труд и досуг»? И разве они не лучше узнали друг друга в результате столь полезной дискуссии по разделу «Родина и чужбина»? Так можно ли говорить о недостатке необходимых предпосылок? Кроме того, она уже поняла, что на этот раз все хорошо подготовились.

Им остается лишь собраться — под матово поблескивающими антилопьими рогами — и после краткого взаимного опроса условиться о часе первого совещания, скажем: сегодня после обеда; скажем: в три. Все согласны и дают это понять каждый на свой лад: кивнув или, как Пундт, одобрительно что-то буркнув. Каждый прикидывает, сколько им остается времени, рассчитывает свое время, распределяет его; стало быть, до трех я еще успею то-то, мне еще надо успеть то-то, хорошо бы еще успеть то-то, во всяком случае, сейчас мы расстанемся, дабы затем в обусловленный час, хорошо подготовленные, в добром расположении духа, вооруженные идеями, без всякой снисходительности, но всегда, если дело того потребует, готовые пойти на уступки, начать порученную нам работу. Прощаются все тут же в зале.

В эту минуту можно было бы убрать свет. На этом можно было бы покамест выпустить трех столь различных специалистов из поля зрения, освободить на короткое время, необходимое им, чтобы подготовиться или настроиться, и, повторяя за ними, я бы тоже сказал: стало быть, до трех; в три мы встретимся, и тут-то начнется решающая, так сказать, часть всей нашей работы. Однако нет, мы все-таки не откажемся от того, чтобы проследить за ними. Мы увидим, как машина Риты Зюссфельд отважно, к счастью без последствий, влилась в поток автомашин на Харвестехудервег; Рита проезжает на желтый свет перекресток Миттельвег, напрямик катит к Клостерштерн, не потому, что ей именно туда нужно, а потому, что попросту забыла свернуть налево, едет по Ротенбаумшоссе до Оберштрассе, сворачивает направо в Хохаллее и еще раз направо в Инноцентиаштрассе — только аборигену дано представить себе, какой она дала крюк.

Понятно само собой, что Янпетер Хеллер помогает Пундту донести его чемоданы до комнаты, — осторожно, в большом чемодане бутылки! Он ставит чемоданы посередине номера, бросает испытующий взгляд в окно и убеждается, что Пундту виден почти тот же самый отрезок Альстера, что и ему; после чего, пятясь, отступает к двери, точно опасается, как бы пожилой педагог не втянул его в разговор.

— До скорого.

А Валентин Пундт? Он запирает дверь, прежде чем поставить большой чемодан на специальную скамеечку, вешает пальто на плечики, выдаивает из разбухшей полы грязную воду, подбирая капли носовым платком, но, спохватившись, поднимает одновременно на стол портфель и коробку.

Рита Зюссфельд, едва чмокнув старшую сестру Маргарет, пролетает мимо нее, отклоняет попытки сообщить ей какие-то новости и воздевает, точно заранее капитулируя, руки.

— Только не сейчас, Марет, и о Хайно пока помолчи, пожалуйста, не приставай ко мне с ним в ближайшие два-три часа, мне нужно работать, мне нужно подготовиться. Но чаю вы можете мне принести и два гренка.

Янпетер Хеллер, крутанув ногой над спинкой стула, садится, хотя тотчас съеживается при виде разноцветных папок с бумагами; закрыв руками лицо, он являет собой пример человека, не без надежды и все-таки напряженно размышляющего, пока, неожиданно распрямившись, не поднимает телефонную трубку и не набирает номер, и, хотя на другом конце провода никто не отзывается, он говорит:

— Но это мое право… — И после паузы: — Это же мое право видеть ребенка, хоть ты этого не хочешь, так отвечай же, я ведь слышу твое дыхание, ты же была готова к встрече, как всегда, когда я бываю в Гамбурге. Так почему мне нельзя приехать к тебе?

Старый педагог раскручивает узлы веревок, открывает крышку коробки и, склонившись над ее содержимым, ни чего не трогая и не вынимая, пристально разглядывает небольшие связки писем и фотографий, тетрадей, схваченных резинками, взгляд его скользит по пустой рамке, по связке карандашей и пенковой трубке с треснувшим мундштуком, а потом он закрывает коробку, ставит ее под стол, но, чуть помедлив, вытаскивает и несет через комнату, чтобы поставить в шкаф.

Госпожа Зюссфельд, пробежав закоченевшим пальцем по ряду больших коричневых конвертов, выстроившихся на полке, словно конверты с получкой, выуживает два или три и садится к письменному столу, терпящему бедствие от завалов, среди которых ей для работы оставлено пространство размером в лист писчей бумаги, закуривает сигарету и читает надписи, собственноручно начертанные на конвертах: III. «Примеры из жизни — жизнь как пример».

Хеллер, сделав третью попытку дозвониться — каждый раз на том конце провода снимали трубку, но ни разу ему не ответили, — открывает светло — зеленую папку, вынимает листок, читает, не вникая в смысл им же самим написанных слов: сочувствуй каждому, кто нуждается в живом примере.

Пундт, глотнув водки домашнего приготовления, вытаскивает из сумки необходимые ему для работы рукописи, и взгляд его тотчас цепляется за пометку на полях, в которой он сам своим твердым, прямым почерком выразил сомнение по одному из предложенных текстов: неприемлем в качестве примера, поскольку допускает разные толкования.

Рита Зюссфельд кивает, словно повторно подтверждая и признавая правильность записи, сделанной по ее собственной стенографической системе, что живой пример, с одной стороны, разъясняет каждому его долг, с другой — побуждает к подражанию; запись эту Рита Зюссфельд подчеркивает.

Все короче разделяющее их расстояние, все ближе сходятся они в своей подготовительной работе, мысленно они уже видят друг друга, уже слышат свои голоса — их голоса защищают, убеждают, но также сомневаются и отвергают, — уже сейчас, приводя в порядок рукописи, читая и перечитывая их, никто из них не ощущает одиночества, более того, каждый чувствует, что другие со всех сторон теснят его, беспрестанно подвергают проверке: они понимают, что работа уже началась.

— Чуть сдвиньтесь, пожалуйста, не стесняйтесь, подайтесь чуть вперед, рукописи пусть так и лежат, для начала сделаем здесь, в конференц-зале пансиона Клёвер, памятное фото с помощью автоспуска, да, да, сейчас налажу.

Янпетер Хеллер поднимает взгляд от видоискателя своего фотоаппарата, еще и еще раз окидывает испытующим взглядом им же самим составленную группу, мысленно помещает себя рядом с Ритой Зюссфельд, морщит нос и, проверяя угол, снова смотрит в видоискатель — группе явно чего-то не хватает. Чего-то не хватает Валентину Пундту, чопорно сидящему в застегнутой на все пуговицы домашней куртке, он уставился в аппарат непреклонным укоризненным взглядом, точно желая припугнуть объектив. Чего-то не хватает Рите Зюссфельд, ее веснушчатые руки словно бы размножились, играя на широком палисандровом столе в салочки с последней серьгой. Но чего им не хватает? Ведь это же не какая-нибудь заурядная минута, она кое о чем свидетельствует, думает Хеллер и, внезапно шагнув к так называемой «Стене воспоминаний», с торжествующим видом оглядывается и начинает осторожно, одно за другим, снимать со стены оружие: остро отточенный охотничий нож для госпожи Зюссфельд, копье для Валентина Пундта, а для себя стрелу с акульим клиньезубым наконечником. Уже лучше, есть зримое подтверждение того, что сошлись они небезоружными; ну, если на то пошло, Рита Зюссфельд хотела бы получить сарбакан. Хеллер убирает охотничий нож и подает Рите сарбакан.

Так, а теперь продемонстрируем аппарату свое личное оружие, минуту эту следует запечатлеть со всеми ее зримыми приметами — рукописями, заметками, книгами, и, если снимок получится достаточно резкий, он навечно документально подтвердит, что на первом заседании они подвергли всестороннему разбору и исследованию пример — а это предложение Хеллера, — который можно обнаружить в новелле О. X. Петерса. Рукопись в трех экземплярах лежит поверх всех бумаг и называется «Я отказываюсь».

Они уже давно получили ее и прочли, они давно выстукали, выслушали ее и начинили закладками, записав данные осмотра: считать ли новеллу вообще пригодной? Использовать ее полностью? Использовать ее частично? Был ли вообще смысл откапывать ее?

Янпетер Хеллер спокойно может заняться своей выразительно-красноречивой, во всяком случае кое-что объясняющей памятной фотографией — ибо новеллу эту предлагает и настаивает на ее включении именно он, это его вклад в общее дело, который он после длительных поисков, испытав не одно разочарование, и не без сомнений отдает на их суд. «Я отказываюсь» О. X. Петерса. Итак:

Здесь, в Гамбурге, все полученные справки соответствуют истине: если выйти из пансиона Клёвер, если идти вдоль Альстера по направлению к городу и не глазеть на вспыхивающие, разбегающиеся огни на воде, а тщательно считать указанные тебе улицы и в конце концов, взойдя на белый мостик, круто свернуть направо, то незачем даже смотреть на табличку под фонарем, ты и сам нашел Альте-Рабенштрассе.

Пундт сам ее нашел. В отсыревшем, отяжелевшем пальто он пересекает крошечный лоскуток палисадника, звонит во входную дверь, видит, как в подъезде вспыхивает свет. У самого его лица что-то вдруг начинает потрескивать, шуршать, похрустывать, точно раки закопошились в жестяной коробке: переговорное устройство. Можно уже говорить? Нужно, быть может?

— Это Пундт. Повторяю: директор Пундт из Люнебурга.

Пундт вытаскивает пустую рамку из кармана, нажимает ручку двери, входит в подъезд, но не следует тот час заученно-приглашающему жесту человека в синем махровом халате, который приветливо встречает его, а прежде вытирает башмаки о кокосовый коврик, усердно, со вкусом. Уже тем, как Пундт держится, приближаясь к человеку в халате — склонив к плечу голову, одна рука предъявляет пустую рамку, другая протянута с просительной искренностью, — ему удается принести извинения за вторичное беспокойство.

— Мы всегда рады вас видеть, господин Пундт, заходите, заходите.

Ганс Майстер, возможно, он ровесник Пундта, помогает снять в коридоре пальто, улыбается добродушной, ободряющей улыбкой — эту улыбку господин Майстер демонстрирует на всех рекламных плакатах, которыми оклеены стены коридора: вот господин Майстер только что выписался из больницы, но благодаря страховке он улыбаясь, без боязни смотрит в будущее; а вот тут господин Майстер в очках, выписанных у окулиста, ободряет всех близоруких и дальнозорких; а вот там, на красно-белом плакате, символами домовладения красуются осененные его улыбкой садовые фартуки и ножницы; больные ноги и туристическая поездка, счет в банке и лакомства — все дает господину Майстеру повод для улыбки, на каждом плакате он подтверждает, что и у старости есть недурные шансы.

— Их развесила моя жена, — говорит господин Майстер.

Там, за дверью с матовым стеклом, в самом конце коридора, жил Харальд, и там он это сделал. Пундт, поворачиваясь, скользнул взглядом по этой двери. Он не хотел снимать пальто, но снял все-таки и, держа в руках рамку, следует за упорно улыбающимся господином Майстером в гостиную.

— Добрый день, госпожа Майстер.

Госпожа Майстер сидит за овальным столиком, перед ней груда каталогов с цветными иллюстрациями, рекламирующих луковицы голландских тюльпанов; по всей видимости, муж сидел напротив нее и выписывал номера заказов в блокнот. Пундт благодарит за предложенный стул, но больше никаких предложений не принимает; даже от рюмки водки отказывается, хотя господин Майстер утверждает: кто ее выпьет, того тотчас берет охота поведать историю своей жизни.

Как осмелится он сразу изложить причину своего визита, да еще в этот поздний час, как осмелится он начать нужный разговор и не испортить настроения Майстерам, которые получают удовольствие от чтения каталогов и выбора цветочных луковиц?

— В этих названиях захлебнуться можно, — говорит госпожа Майстер, — в названиях тюльпанов. «Королева Сирикит», ну, еще куда ни шло, да и «Леди Лестер» тоже нормально, но вот «Поцелуй солнца» или «Триумф Эрхардта», к ним нужно попривыкнуть. А еще: «Свет из Ауриха», надо же — из Ауриха, где я ходила в школу.

Пундт не увлекается цветами, он говорит: чрезмерно не увлекается. Он снова просит извинить его за беспокойство в такой час и объясняет, что привела его сюда слабая надежда. Пустая рамка подрагивает в его пальцах, он крутит ее, слегка наклоняет так, будто ищет источник света, луч которого мог бы уловить и направить дальше, к цели, но ее, эту цель, еще следует определить. Пундт ставит рамку на стол, поворачивает к госпоже Майстер матово-серой стенкой.

Эту рамку он нашел в вещах сына, пустую, но мальчик ею пользовался, о чем свидетельствуют оставшиеся следы, о чем особенно ясно свидетельствуют отогнутые скобы, он надеется, что господин или госпожа Майстер припомнят, где стояла рамка и чье лицо она обрамляла. Пундт благодарен за любые сведения.

— Любое указание поможет мне в моем деле, — говорит он.

Он снова берет рамку, протягивает сначала госпоже Майстер, потом господину Майстеру, он ничего не требует, он не донимает их, но готов оказать им помощь, он хочет помочь им вспомнить, а они уже готовы вспомнить, это он замечает по сосредоточенному молчанию, видит но их напряженным лицам, они уже ищут в памяти и сейчас найдут то, что заключено было некогда в рамке.

Господин Майстер сдается первый.

— Нет, — говорит он, — нет, не могу припомнить, — и, подняв воротник халата, прячет руки в рукава, словно отчаянно мерзнет. Ему очень жаль. И улыбается своей мягкой, ободряющей улыбкой, «улыбкой Майстера», на которую большой спрос, за которую хорошо платят.

Госпожа Майстер между тем все еще сидит неподвижно, упорно вспоминая, этакая коротышка с пупырчатой кожей; она кусает губы, поглаживает пальцами виски, не скрывая вспыхнувшей боли, а затем поднимается, выходит в коридор, приглашая за собой мужчин, идет в комнату, в которой жил Харальд.

— Здесь, — говорит она и кладет руку на угол пустого, усеянного подпалинами письменного стола, — здесь стояла рамка, и в ней фотография блондина с очень длинными волосами, да, и с гитарой. Вот здесь она стояла. Блондин с гитарой, теперь я точно вспомнила.

Валентин Пундт пристально разглядывает металлическую кровать, подоконник, приоткрытый шкаф; они отказываются давать объяснения. Он открывает ящик старомодного ночного столика — ящик пуст; перегнувшись через письменный стол, он заглядывает в корзинку для бумаг — ни клочка. Нигде никаких следов, остатков, никакого знака, и он медленно, точно эхо, повторяет:

— С гитарой.

Они выходят из комнаты, медленно, едва-едва тащутся друг за дружкой по коридору к вешалке, и тут дверной звонок впадает в буйное помешательство: не иначе разбойничье нападение, не иначе боевая тревога, но, пока Пундт, с отсыревшим пальто в руках, испуганно прислушивается, госпожа Майстер вздыхает и идет к двери, открывает ее и ждет, всем своим видом выражая покорность судьбе.

— Ну зачем ты так трезвонишь, Том, господи, почему ты не звонишь как взрослый человек?

— Улли ждет!

Ах, вот почему. Улли ждет.

И Том, худущий долговязый парень, треугольно-заячье лицо которого выражает бурную предприимчивость, добродушно улыбаясь, собирается протиснуться мимо них.

— Мне нужен мой маскхалат.

Ему нужен маскхалат. Его ничуть не смущает, что на него смотрят, пока он натягивает маскхалат поверх свитера, длинный, по щиколотку, маскхалат, в желтых от старости пятнах, кто знает, не лежал ли он некогда в снегах России, не маскировал ли солдата в сугробах Карелии; на белую грудь парень собственноручно прикрепляет Железный крест, который вытащил из школьного портфеля, видимо, в школе его и выменяв.

— Том, — говорит господин Майстер, — это отец Харальда.

Том подает Пундту руку, не выказывая ни удивления, ни особого внимания, и, даже подавая руку, не прерывает своих действий, ему нужно убегать, ему нужно к Улли, тот ждет его на улице под дождем и снегом. Но может быть, Том знает человека с гитарой? И Пундт протягивает ему пустую рамку.

— Она стояла на столе, на письменном столе Харальда, может быть, вы помните?

Том в маскхалате не задумывается ни на минуту, не напрягает память: это Майк, Майк Митчнер, кто же еще; Майк был кумиром Харальда. В голосе Тома проскальзывает удивление, в нем прослушивается настоятельный встречный вопрос: Майк — да разве вы не помните? Правда, Майк, когда он только начинал исполнять песни протеста, не нынешний Майк, великий, удачливый, к которому он, Том, сейчас и отправится, в честь которого он и натянул на себя маскхалат; этого Майка Харальд, к сожалению, не поставил бы на свой письменный стол. Сегодня Майк впервые выступает в большом концертном зале, потрясный вечер — «Свет, движение, музыка».

— Он американец? — спрашивает Пундт.

— Да нет же, — отвечает Том, — учился в нашей школе. Майк Митчнер — его сценический псевдоним, до выпускных экзаменов он звался Найдхарт Цох.

С наигранной вежливостью Том обращается к господину Майстеру:

— Я могу задержаться, дорогие родители, а потому не беспокойтесь о своем независимо мыслящем сыне.

— Возьми ключи, — напоминает госпожа Майстер.

— Пусть тебе приснится молодость, мамочка.

— Осторожней, — обрывает его господин Майстер, — думай о чем говоришь.

— Так я ж от чистого сердца, папочка, ты разве не понял?

Том в мешковатом халате, Том — белоснежный зайчонок, закладывает руку за спину, нащупывает дверную ручку и с высоты своего роста пытается изобразить преувеличенно почтительный поклон, но тут Пундт, аккуратно пряча пустую рамку в карман пальто, спрашивает:

— Вы ничего не имеете против, если я пойду с вами? Это, пожалуй, поможет мне кое в чем разобраться.

Господин и госпожа Майстер любезно кивают. Том выпрямился, поднял взгляд, он не изумлен, и, кажется, вообще его трудно чем-либо изумить.

— Ну, если вам разрешили, — говорит он, — если это поможет вам, пойдемте, я не против.

Улли тоже не против, хотя его мрачное молчание можно расценить иначе; согнувшись под бременем своей юности, угрюмый, понурый, он едва волочит ноги рядом с Валентином Пундтом сквозь дождь и снег, и кажется, что прислушивается только к позвякиванью металлической цепочки, которую носит под афганской дубленкой. Старый педагог шагает между ними с обнаженной головой, недолговечный снег тает на его волосах, лицо его поблескивает от влаги. Мысленно он уже начинает оценивать происходящее.

Они минуют Морвайде, сбегающую к реке лужайку с пожухлой травой и кирпичной башней, остатком старинных городских укреплений, за ней виден вокзал Дамтор, широкие, двустворчатые двери которого всасывают вечернее шествие молодежи; гроздьями, цепочками устремляется молодежь к вокзалу, нагруженная сумками, плюшевыми медвежатами и другим игрушечным зверьем, пледами, рюкзаками, надувными матрацами.

— Они что, на вокзале жить собираются?

— Нам тоже через него пройти придется, — отвечает Том, небрежно, с ледяной холодностью приветствуя группу ребят, несущих на плечах железную кровать, разукрашенную зелеными и розовыми гирляндами, на кровати, свесив длинную обтянутую сапогом ногу и покачивая ею, лежит девица.

Пундт замечает, что прохожие останавливаются, как и сам он остановился бы, чтобы поглазеть на сие безалаберное, но целеустремленное шествие, на своих развеселых несовершеннолетних современников, поглазеть, как уверенно шагают они, кто в дубленках, кто в пелеринах ангорской шерсти, как стряхивают снег с высоких папуасских причесок или с длинных шиллеровских локонов, разглядеть их, с ног до головы увешанных цепочками, амулетами и тяжеленными кольцами, будто они собрались защищаться от злобных чар. Пестрое шествие несет Пундта через здание вокзала, в этом потоке он ощущает себя инородным телом, всплывшим на поверхность обломком, увлекаемым течением, а несет его к территории выставки, к огромному залу, в огороженные кущи из «света, движения, музыки».

— Я представлял вас себе совсем другим, — внезапно произносит Том.

— Другим?

— Харальд называл вас иной раз «дорожный указатель», знак, показывающий одно-единственное направление и знающий одно-единственное направление, вам известны такие? Думается, сейчас мы движемся не в вашем направлении, но вы все-таки идете с нами…

— Харальд? — переспрашивает Пундт.

Том продолжает:

— Если я не ошибаюсь, Харальд должен был каждый день записывать на календаре, когда он вышел из школы и когда пришел домой. А вы проверяли его записи.

— Ничего себе шуточки, — мрачно буркает Улли.

— Что-то вы имеете против кружных путей, — продолжает Том, — и он не смел ходить кружными путями. О каждой бесцельно потраченной минуте он обязан был дать отчет, если я его правильно понял. Поэтому просто здорово, что вы хотите глянуть на Майка.

В толпе то возникает затор, то сталкиваются течения. Посетители выставки скандинавских продуктов со всех сторон теснят молодежное шествие, пробивают в нем бреши, перемешивают; накупив проспектов, нагрузившись образцами, они просачиваются с выставки, где не упустили случая попробовать север на зуб, домовитый, лакомый север, который не делает тайны из своего пристрастия к майонезу и все экспонаты искусно заляпывает этой приправой. Разноголосица, подхлестывающие воспоминания, вопросы:

— Как называется эта клейкая масса?

— Ködboller — это же фрикадельки?

— Оленья ветчина — вкуснотища!..

— …О пиве плохо не скажешь…

— А такие аппетитные бутерброды надо непременно…

— …О паштетах можно лишь…

Они объясняют друг другу виденное. Смакуют отведанное. Делают выводы.

Шествие молодежи вновь движется без помех по направлению к концертному залу, бесчинств никаких, хотя кипение энергии угадывается, присутствие полицейских здесь вовсе неоправданно, просто из-за явного миролюбия колонны, — оно выражено предметами, которые несут молодые люди: в открытых сумках Пундт видит коробки настольных игр, он обнаруживает кипу книжонок о Микки-Маусе, даже вязанье. Пундт пытается оценить все происходящее. В какой такой поход он впутался? Они что — выражают свое несогласие или намереваются от всего отречься? А может, собрались основать здесь царство несовершеннолетних? Царство воздушных замков и грез, незнающее скорби, не признающее взрослых? Не преградят ли они ему доступ туда, ему, такому глубокому старцу, уже седовласому, их заклятому врагу? У входа возникает толчея, но вовсе не потому, что шествие нарушило дисциплину, а потому, что владельцы кроватей, матрацев, стеганых одеял недостаточно быстро вытаскивают из сумок входные билеты. Взметнув свою ношу вверх, они теперь несут ее на головах, на плечах…

— Здесь я буду за главного, — говорит Том, — держитесь ближе ко мне, так не потеряетесь.

Пундт получает билет, и его впускают, ни недоверия, ни испытаний — ему позволено в пальто войти в зал, где уже два дня и две ночи свет обращается в музыку, а музыка перевоплощается в движение. Фиолетовые лучи двух прожекторов скачут, пляшут, проносятся по залу и внезапно скрещиваются на Пундте, пучком собираются на нем и ухватывают крепко, словно обнаружив в нем противника, чужака, затесавшегося в этот зал, и Пундт вынужден прикрыть глаза — тогда огни выпускают его и снова скачут, чертят по залу зигзаги, извилистые линии, круги и возвращаются назад, на сцену, образуя там свод над двумя инструментальными ансамблями.

Директор Пундт открывает глаза и оказывается перед необозримым террариумом: в одной стороне виден грот под грудой стульев, в другой — тропы и туннели, там беспечность воздвигла себе постамент, а тут осторожность нашла укрытие за одеялами. На резиновом матраце, сплетя лапы, растянулись две сони мужского пола, пятнистый хомячок в солнечных очках, время от времени набивая рот рисовыми хлопьями, словно сторожит их покой. Стайка тушканчиков в коротеньких юбочках прошмыгнула в туалет мимо броненосцев, которые до одури дотанцевались, присосавшись друг к другу длиннющими губами. Пундт стоит как вкопанный. Пундт держится за что-то обеими руками. Все, что он видит, он оценивает со своей точки зрения. Под эстрадой две морские свинки, одна сидя, другая лежа, играют, дымя сигаретами, в шахматы, а неподалеку негритянка в белых обтягивающих брючках, ритмично хлопая в ладоши, равномерно качает головой из стороны в сторону. Тритоны, стуча ластами, покидают в эту минуту танцевальную площадку и группируются по стойке «вольно» у окна, одного из них Пундт, кажется, знает, встречал его в совсем ином мире. Это его ученик Эккелькамп. И над всей этой спящей, танцующей, играющей живностью скользят, схлестываясь со сладковатыми клубами дыма, что поднимаются от пола террариума к потолку, фиолетовые и желтые огни.

Пундт находит свободный раскладной стульчик и с интересом приглядывается к изнемогающим музыкантам двух ансамблей, ансамбли эти, кажется, уже не слышат друг друга и средствами музыки доказывают что-то весьма и весьма различное: вполне правомерную тоску сборщиков хлопка и не менее правомерную грусть латиноамериканского партизана. Исполнение отличается сдержанностью, исполнители углублены в себя, они не трубят сбор, а тем более не бросают вызова обществу; скорее отрешенность в манере их исполнения воссоздает картины плача и стенаний — бесполезного плача, бесполезных стенаний, как можно предположить. Пундту хочется курить, но, хоть многие здесь курят, он не осмеливается. Он снимает пальто и кладет его себе на колени. На самой нижней ступеньке лестницы появляется Том, теперь он не один в маскхалате, он делит свой балахон с девчонкой, которая как раз в эту минуту высовывает голову из широкого ворота, встряхивает волосами, поднимает сияющую мордашку и ждет аплодисментов за удачное воссоединение в двуединое существо. Спотыкнутся ли они? Упадут ли друг на дружку? Нет, они стоят, прислонясь к стене. Маскхалат оживает и выдает, что руки их вступили в оживленный разговор.

Улли, очень точно рассчитав, двинулся по диагонали к группе важно восседающих на корточках парней. Они образовали круг, и по кругу ходит, передаваемая с нарочитым величием, дымящаяся трубка, трубка мира, трубка упоения, трубка забвения, которую получает и Улли; он тоже безмолвно присел на корточки и дождался своей очереди. Взгляды парней с надеждой устремлены вдаль, они вот — вот увидят свою комету или хвост своей кометы, которая утешит их за все несправедливости, пережитые из-за физики, математики и латыни. Ленивые аплодисменты тому и другому ансамблю, вернее говоря, решению музыкантов кончить и удалиться; но ретируются они, все-таки кланяясь, освобождают сцену для некоего ярко-пестрого павлина, который появляется в ослепительной шелковой рубашке, со всезнающей улыбкой на устах, ловко выхватывает микрофон, секунду-другую отводит дрессировке шнура, после чего на мгновение застывает, сосредоточиваясь, словно собирается поведать миру не малость какую, а нечто грандиозное, по меньшей мере наступление новой эры. Так оно и есть: объявляется «его» выход, подтверждается «его» доподлинное здесь присутствие. «Он» выйдет на эстраду, «он» будет среди нас, даст нашим страстным устремлениям новое выражение, «он» — Майк Митчнер. Павлин повертывается, заправляет сзади шелковую рубашку в брюки, обращает недвижный взгляд к кулисам и, глянь-ка: вот выходит «он» с гитарой, раскидывает широко руки — подает сигнал к пронзительно оглушающему всеобщему пробуждению.

Пундт вздрагивает. Кругом все ходуном ходит, они что-то выкрикивают, они вскакивают, как из-под земли вырастают, стремительно кидаются вперед, топочут, сбрасывают с себя сон и апатию, символизирующую их неприхотливость, пронзительными возгласами приветствуют белокурого впалощекого парня. Пундт ясно слышит жужжание циркульных пил, пронзительный свист, грохот дрели, визг вращающихся точильных камней, лязг ножниц для резки металла и, хоть он «водитель никакой», тонкий писк спускающей шипы. Растопыренные пальцы тянутся к эстраде. Юнцы и девицы воют, хлопают в ладоши, рвут на себе волосы и, стекаясь к подножию эстрады, вот-вот возьмут ее штурмом, а длинногривого парня, рыжеватая бородка которого поблескивает, точно смазанная репейным маслом, в фанатичном безумии раздерут на куски, дабы тут же, не сходя с места и ничем не приправив, сожрать без остатка или проделать еще что-нибудь подобное. Но вот он шевельнулся, сменил позу, которую можно было понять и как выражение преданности, и как благословение, и, улыбаясь, ставит ногу на стул. Тотчас бросается в глаза длина обтянутой замшевыми брюками ноги. Павлин вешает микрофон на стойку, пятится задом и, щелкнув пальцами, вызывает вспышку многоцветных лучей, что, танцуя, скачут по залу, пока не находят его и не скрещиваются на нем, на МАЙКЕ МИТЧНЕРЕ. Для начала Майк берет аккорд и опускает голову, требуя тишины, но не достигает желаемого, он к этому привык, он ко всему готов и потому, внезапно выпрямившись, застывает. Он что-то обнаружил, нет, он наткнулся взглядом на какую-то точку в зале, на которой фиксирует свое внимание — на Пундта, быть может? — и начинает концерт с «Midnight letter»[2]. Майк Митчнер стонет. Всхлипывает. Сдавленные звуки, точно застывшие, подтверждают те муки, какие испытывал он, строча свое midnight letter,испытывал, испытывает и будет испытывать, ибо письмо это, писанное в полночь, должно все, все-все сказать Кэти, и прежде всего оно должно положить конец его одиночеству и холоду вокруг него, но слова, что в полночь удаются и кажутся убедительными, поутру уже не годятся, оказываются пресными, неуклюжими, неуместными, а настоящие слова встречаются нечасто, и это каждый раз удерживает пишущего — в полночь он обладает монополией на вдохновение, а утром — на всеразрушающую критику — от отправки маловразумительного письма. Слушатели захвачены ритмичными волнами страдания, они понимают Митча, их одолевают, очевидно, те же лексические трудности, и они стонут вместе с ним, всхлипывают вместе с ним, а совсем молоденькая девчонка, коротконогая, с бесформенными икрами, бросается на пол и, ползая на животе, начинает описывать круги. Голова ее мотается во все стороны, волосы метут пол, кажется, будто кто-то бешено размахался метелкой; может, она ищет заветное слово, слово, которым удовольствовался бы Майк Митчнер.

Директор Пундт понимает это именно так; все, что совершается в зале, он оценивает со своей точки зрения, открывает для себя, осмысляет, и, когда Майк Митчнер, изобразив всем телом вопросительный знак, тихо-тихо под перебор гитары вопрошает: «Who can take my heat away?»[3] — старый педагог встает и, довольный, что не приходится пробираться по тесному ряду, устремляется к выходу.

Он единственный, кто в эту минуту покидает зал, он знает, что его уход можно понять как отрицание, как демонстрацию, а потому опускает голову, сгибается чуть ли не пополам и проходит к лестнице, где натыкается на распорядителя, вконец завороженного Майком Митчнером, кажется, тут хоть что случись у него на глазах, а вот на Пундта он напустился да еще, преграждая ему дорогу, угрожающе выставил локоть.

— Эй, вы, вам вон куда, — командует он, — жратву вон там хапают, на выставке, а сюда какого черта лезете.

Пундт извиняется, останавливается, находит в себе мужество спросить:

— Как пройти к артистическим уборным, к уборной господина Митчнера?

— Послушайте, — рявкает распорядитель, — хотите получить автограф, напишите письмо, советую вам, напишите, у его дверей сейчас начнется столпотворение, если вы способны понять, что я имею в виду. Ладно, уборные наверху, но лучше вам не ходить туда.

Пундт оставляет его предостережения без внимания. От распорядителя к распорядителю он выспрашивает дорогу, и вот он уже нашел артистические уборные, вернее говоря, помещения, временно превращенные в уборные, а в коридоре, в стене на уровне глаз, обнаруживает открытое оконце, из которого можно оглядеть зал или хоть часть зала: далеко внизу, выхваченный из темноты скользящими и кружащими лучами, почти прижав ко рту гидру сплетенных микрофонов, Митчнер все еще сдавленно-стенающим голосом поет о жестоком жаре, опаляющем его жизнь, о роковом жаре, от которого избавить его способен лишь некий пришелец, долгожданный, тайный избранник, и, когда взор его устремляется вдаль до воображаемой черты горизонта, многие слушатели не выдерживают, они не в силах видеть его страданий. Раздаются громогласные предложения. Ему подают призывные знаки. Тела скрючиваются, точно листья от огня. Грохочут взрывы сочувствия.

— Я, — вопит какая-то девчонка, — я, я, я, Майк!

Десятки рук машут ему. Парнишка в белом шлеме взбирается на эстраду, хочет обнять Майка, унести, умчать в блаженное, а главное, хорошо темперированное пивное сообщество. Два распорядителя стаскивают парня вниз. Майк не прерывает пения, нет, видимо, не этого предложения он страстно ждет; он все еще продолжает петь, когда совсем маленькая девчушка — пятый класс, определяет Пундт, пожалуй, пятый, — вылупившись из блузки в шашечку, сулит охладить Майка своим, правда обнаженным, но плоским тельцем.

Пундт озирается, не следят ли за ним, за стариком, за подглядчиком. Он отходит от окошечка, идет дальше к уборным, теперь спрашивать и нужды нет: куча народу, толкучка, что сама себя, точно дюна, движет взад-вперед из-за напора одних и отпора других, подтверждает — он достиг цели. Пундт обманывался, никаких намеков в его адрес, никаких насмешливых возгласов — как, дед, и тебе нужен автограф? Сейчас все внимание юнцов, отказавших себе в удовольствии присутствовать на концерте Майка Митчнера, сосредоточено на том, чтобы сохранить отвоеванное место. Пундт втискивается в подвижную стену тел, держа руки, готовые к обороне, на высоте груди, тем самым он оставляет себе свободу действий, зазор для дыхания; легко покачиваясь, волнообразным движением, умело используя вес своего тела, он ввинчивается в сборище и, подобно амебе, проскальзывает к двери.

Только теперь, удачливо протиснувшись вперед, он слышит брань, она явно относится к нему, он слышит угрозы и насмешливые возгласы:

— Эй, дед, давай проваливай! Заблудился, что ли, дедушка?

Они его обнаружили, они предостерегают от него друг друга и все-таки не выталкивают из своей гущи, — просто страх, что водоворотом их вынесет в задние ряды, сильнее, чем желание отделаться от Пундта. Так неужто он отступит, откажется от своего плана?

Пундт, неотрывно следящий за дверью, замечает, что она приоткрывается; толпа делает рывок раз-другой, под ее напором щель увеличивается, а из щели является, встреченный приветственным воем, не Майк Митчнер, нет, а человек, весьма похожий на Янпетера Хеллера. Да это и есть Янпетер Хеллер в своем бордовом свитере; он приподнимается на цыпочки и, миролюбивыми жестами успокаивая толпу, пытается добиться тишины, чтобы сделать объявление.

— Так вот, сейчас мы начнем. Вы все получите автографы. Но, будьте добры, сделайте шаг назад, выстройтесь в очередь и проходите по одному, от этого все только выиграют, и вы и мы.

Ему не верят, а может быть, и не понимают смысла его слов, во всяком случае бесформенная орава не преобразуется в вытянутый хвост, Хеллер в ответ только пожимает плечами: ну нет так нет.

Но в эту минуту Хеллер среди множества лиц обнаруживает Пундта, видит его зачесанные назад волосы; он колеблется, он несколько смущен, узнав Пундта, однако ему приходится поверить, что это Пундт, действительно Пундт, кто иной стал бы с таким радостным удивлением кивать ему, явно ища его помощи? И поскольку сомнений не остается, Хеллер увеличивает щель, приоткрыв дверь еще примерно градусов на пятнадцать; врубаясь рукой в плотную массу ожидающих, он требует освободить проход — посторонитесь же! — толпа громко ворчит и галдит перед лицом столь несправедливого предпочтения, но хоть и неохотно, а все-таки расступается, так что Пундту удается схватить протянутую руку Хеллера и, протиснувшись к дверной щели, войти в уборную.

Вздох облегчения, и они озадаченно уставились друг на друга.

— Вы здесь?

— Вы здесь?

— Как видите. Найдхарт был моим учеником, — говорит Хеллер, — еще раньше, когда я жил в Гамбурге. Могу предоставить вам пригласительный билет.

— Благодарю, — отвечает Пундт, — мне надо только кое о чем спросить его, по личному делу.

— И вы не слушали концерт?

— Слушал, — говорит Пундт, — я был в зале и слушал господина Митчнера, и видел его общину, его юную общину, да, господин Митчнер как раз пробудил ее ото сна, и она торжественно свершала нечто вроде акта мистического единения.

На него, Пундта, должен он признать, это действо произвело впечатление.

Хеллер предлагает ему присесть на деревянный табурет и знакомит с юным, чем-то напоминающим Христа атлетом, в длинном светло-зеленом пуловере поверх брюк, перехваченном широким лакированным ремнем со сверх-широкой пряжкой.

— Юрген Клепач, телохранитель Найдхарта.

Клепач, обернувший шею длиннющим полотенцем, отрывает глаза от кроссворда и в знак приветствия поднимает указательный палец, с секунду палец торчит, застыв в воздухе, после чего Клепач продолжает размышлять: какая же это может быть порода попугаев из трех букв.

— А я думаю: гляди-ка, господин Пундт тоже поклонник Найдхарта, чего доброго, даже хорошо разбирается в его музыке, — говорит Хеллер.

— Нет, нет, мне он нужен по личному делу.

— И тем не менее, господин Пундт, я очень рад, что мы тут встретились, в этом зале, на этом концерте. Взгляните, видите вон там, на подоконнике?

Пундт поворачивает голову и смотрит на подоконник, там лежат стопки писем, открыток, блокнотов для автографов и отдельно — стопка фотографий.

— Восемнадцать тысяч в месяц, — сообщает Хеллер и повторяет рокочущим шепотом, — восемнадцать тысяч писем каждый месяц, больше, должно быть, чем у президента.

Пундт мог бы ответить на это пространной тирадой, но он ограничивается одним-единственным словом, он говорит:

— Колоссально.

Скандируют? Они скандируют под дверью? Хеллер прикладывает ухо к двери, хочет разведать, что там такое, прижав щеку к дереву, он поднимает плечи, слегка склоняется вперед, расставляет ноги, вот-вот готовый удрать, спастись бегством, да, в этот миг он подлинный разведчик.

— Они теряют терпение, слышите?

— Майк, мы здесь стоим под дверью, выйди же к нам поскорее! — доносится из коридора.

Пундт подходит ближе, теперь он отчетливо слышит, как в коридоре скандируют, он даже различает голос человека, который визгливо пытается навязать толпе новый текст.

— Вы знакомы с Найдхартом? — спрашивает Хеллер.

— Нет, он был дружен с моим сыном, надеюсь, он что-нибудь мне расскажет и поможет кое в чем разобраться.

Тут Юрген Клепач таким жестом швыряет карандаш на жирно отпечатанный кроссворд, что тотчас приходит в голову, — конечно же, породы попугаев из трех букв нет, а наверняка есть только из пяти, и даже, пожалуй, из шести букв. Телохранитель Майка подходит к раковине. Он открывает кран. Из кожаного футляра достает махровую рукавичку, с трудом просовывает в нее свою лапищу. Рукавичка темнеет, когда он подставляет ее под сильную струю воды. Мокрую рукавичку он кладет на край раковины. Что еще? Флакон одеколона. Он ставит флакон на подоконник, в изголовье тахты, затем, сдвинув пальцы, растирает их, особенно подушечки, разминает, готовит руки к привычной работе. Открывает узкую дверь в коридорчик, ведущий на сцену. Не идет ли он наконец? Он идет.

Оттуда, из глубины, словно влекомый на буксире павлином, идет, устало передвигая длинные ноги, склонясь к круто взмывающему вверх полу, Майк Митчнер, от окружающего мира он отгорожен полным изнеможением, во всяком случае, он будто не слышит комплиментов, которыми осыпает его павлин.

— Божественно, Майк, неподражаемо. Майк, таким можешь быть только ты.

У Майка от пота почернела рубашка, вся до пояса, Пундт замечает это, так как Майк, словно устанавливая на ходу ширину коридора, растопырил руки, его пошатывает, он идет, закрыв глаза, не от разочарования или растерянности, нет, он хоть и устал, но доволен собой, он и на этот раз не отступил от своего правила, он не щадил себя, был к себе предельно требовательным и работал с полной отдачей.

Его вводят в уборную, поворачивают к свету, поднимают ему руки и закатывают рубашку до плеч, он стоит покорно, закрыв глаза, его подводят к тахте, где уже Юрген Клепач, стащив с него рубашку, ловким движением укладывает его на тахту, на прохладный поблескивающий шелк. Майк Митчнер лежит на животе, лицо повернул к стене, тяжело дышит. На вопросительный взгляд Хеллера Пундт хотел бы кое-что сказать, он хотел бы сказать, что понятия не имел, какой, оказывается, это изнурительный труд, по тут все взоры устремляются на Клепача, тот сует руку в рукавичку и начинает прохаживаться по спине Майка, сухощавой, но прыщеватой, то тут тронет, то там тронет, чертит линии, дуги, размашисто набрасывает какие-то инициалы, оставляя сырой след, и тотчас стирает всё своим длиннющим полотенцем. Молча наблюдает Пундт, как телохранитель поворачивает своего бородатого подопечного на спину, рукавичку заново смачивает и легонько проводит ею по лицу Майка, после чего пошлепывает и растирает его безволосую грудь и с едва ли не исступленной тщательностью трет запястья и подмышки: who can take my heat away? Одеколон Клепач льет в не слыханном количестве — Пундт в жизни не видел, чтобы одеколон лили с такой щедростью, — для чего Клепачу приходится весьма энергично трясти флакон. Струи летят на спину Майка, на обтягивающие замшевые штаны, на тахту; под таким-то дождем и мертвый очнется, думает Пундт, и уже не удивляется, с каким усердием Клепач расчесывает волосы Майка, который теперь, конечно, уже не лежит, а, широко раскинув ноги, давая себе полный отдых, сидит, точно крестьянка, уперев руки в колени.

— Он вымотался, — шепчет Хеллер, — каждое выступление выматывает его до предела.

Пундт так же тихо отвечает:

— Да, представляю себе, ему нужны сверхчеловеческие силы.

Но вот Клепач взвивает над Майком свежую розовую рубашку, медленно опускает ее, следя, чтобы руки попали в рукава, а голова вынырнула наружу, и в эту минуту Майк протягивает, как того требует церемониал, руку за сигаретой, которой положено уже парить в воздухе, но которой, правда, там не оказалось — но нет, телохранитель уже давно прикурил сигарету и вставляет ее в ножницами растопыренные пальцы, щелк — и Майк подносит тлеющий «гвоздик» ко рту.

— Ну как я? — вдруг спрашивает Майк. — Давайте выкладывайте, как я?

— Ты — это ты, — откликается павлин, — и этим все сказано.

— Ну, если этого достаточно, — говорит Майк, поднимаясь с тахты, и тут впервые замечает в отдалении, у двери, Пундта, замечает, но отнюдь не ждет объяснения от него самого, а ждет объяснения или сообщения от Янпетера Хеллера, и Хеллер, кивком подозвав старого педагога, разрешает себе представить:

— Господин Пундт — господин Цох.

Этим Майк, видимо, удовлетворен, он уже собирается отвернуться, но Хеллер продолжает:

— По личному делу, господин Пундт хочет поговорить с тобой по личному делу, поэтому я впустил его.

Теперь Майк, выпрямившись во весь рост, еще раз поворачивается к Пундту, заложив большие пальцы в накладные карманы.

— По личному?

— Харальд, мой сын Харальд, — говорит Пундт, — вы его знали? Харальд Пундт? Студент.

— С ним что-нибудь стряслось? — спрашивает Майк.

— Он скончался, — отвечает Пундт.

Майк Митчнер отворачивается, сдвигает в сторону стопки писем, блокнотов, фотографий и, прижав подбородок к груди, медленно говорит, словно обращаясь к ним:

— Да, я припоминаю Харальда, хотя знал его давно, очень давно, в те времена, когда я исполнял песни протеста, но я припоминаю его, и ресторан-погребок, где подают венгерский суп-гуляш, ресторан назывался «Четвертое августа», сам не знаю почему, может, это день свадьбы хозяина. Так вот, мы все, бывало, там сидели, вся наша компания, суп в ресторане был острый и дешевый, и, поедая эту отличную еду, мы обсуждали тот или иной наболевший вопрос, компания наша, все более или менее друзья, видела свою задачу в том, чтобы жестокая несправедливость или, скажем прямо, беспримерная гнусность не оставались безнаказанными, не исчезли бесследно из памяти общественности. А потому мы писали читательские письма, груды читательских писем; мы обсуждали эти вопросы, устанавливали очередность и затем засыпали редакции градом читательских писем. Харальд? Что еще можно о нем сказать? Он ел гуляш, как и другие, писал письма, как и другие. Что-нибудь особенное? Быть может, его энтузиазм, да, я припоминаю взрывы его энтузиазма, нам приходилось привыкать к ним, а возникали они автоматически почти после каждого предложения, да, я помню энтузиазм, подчас необоснованный, с каким он встречал все наши планы. Больше мне рассказать нечего. Больше нечего.

Майк Митчнер, вновь обернувшись к Пундту, с сожалением пожимает плечами.

— Этого мало, я понимаю.

— Нет, — говорит Пундт, — вы очень мне помогли, я вам признателен и еще раз прошу извинить за беспокойство.

Певец стоит недвижно и смотрит теперь только на Янпетера Хеллера, который подает Пундту знак: скоро, мы скоро увидимся.

Этот полицейский Рите Зюссфельд не знаком. Он, правда, утверждает, что несет службу в ближайшем отделении на Оберштрассе и будто бы уже в течение полутора лет ежедневно во время дежурства проходит по Инноцентиа-штрассе, и все-таки Рита никогда прежде его не видела, ни одного, ни в сопровождении тех полицейских, кто не только с ней знаком, но каждый по-своему расположен к ней. При первом же взгляде на его смущенное безрадостное лицо она понимает, что человек этот ни разу не получал от нее бутылки коньяку; она понимает, кроме того, что ей ни разу не приходилось вступать с ним в спор по поводу своего специфического участия в движении городского транспорта. А потому он, конечно же, пришел не из-за нее, о чем и объявляет еще в прихожей:

— Скажите, здесь проживает господин Меркель, господин Хайно Меркель?

Рита Зюссфельд решается на косвенный ответ, она молча указывает на полуоткрытую раздвижную дверь, за которой видна гостиная или, что на первый взгляд даже куда вероятнее, грандиозный мебельный склад, где стоят унаследованные кушетки, шкафы, сундуки, комоды, напольные часы и множество столов. Здесь вам предложат свои услуги ореховое дерево и вишневое; здесь теснят друг друга итальянский буфет, готический чудище — шкаф, стол в стиле ренессанс на резных ножках в виде единорогов, стол в стиле бидермейер, кресло, обитое старинным французским гобеленом.

Незнакомый полицейский в нерешительности, той самой нерешительности, которая не позволяет нам сесть в этнографическом музее на стул-экспонат, но Рита Зюссфельд, протянув руку в сторону унаследованного склада, ободряет его:

— Присаживайтесь, если найдете что-нибудь подходящее.

Полицейский садится и водружает фуражку на щетку, отделанную серебром, в нее впился зубьями гребень с серебряной ручкой. На столах стоят серебряные вазочки, аптечные весы и маленькие ступки, лежат зеркала.

— Вы курите?

Полицейский не курит, не пьет, во всяком случае на работе; он застыл на кончике кресла и только взгляд поднимает на картины, семейные портреты в овальных рамах. На всех без исключения изображены бледные знатные зайцеголовые мужчины, вырядившиеся ганзейскими сенаторами; глядя на них, догадываешься, что хоть у них и отрешенные взоры, но наличные при расплате они требовали неукоснительно. Рита Зюссфельд замечает взгляд полицейского, но от нее незнакомый полицейский не узнает, что в их роду было шесть сенаторов и один бургомистр; нет, от нее не узнает.

— Наберитесь терпения, — говорит она, — мой двоюродный брат очень занят.

Полицейский тотчас кивает и, положив руки на резные подлокотники, настраивается на долгое ожидание, к чему он, как кажется, привык.

— Нам нужно лишь задать ему два-три вопроса, — говорит он.

— Вопроса?

— Да, ночью в зоопарке опять кто-то пооткрывал клетки и выпустил зверей.

— Ах, вот что!

Рита Зюссфельд удаляется. Нет, она уходит лишь на минуту в свой кабинет, достает с высокой полки книгу, возвращается и с любезной улыбкой кладет книгу рядом с фуражкой полицейского.

— Если хотите, полистайте, книгу написал мой брат, давно, очень давно, он археолог.

Полицейский благодарит, не успев прочесть названия, еще раз дает понять, что готов ждать, встает и стоит до тех пор, пока Рита поднимается по лестнице, покрытой кокосовой дорожкой, на второй этаж, открывает дверь и закрывает ее за собой.

Книга называется «…А ковчег все-таки поплыл», это история кораблестроения до всемирного потопа. Теперь полицейский садится. Шаги над его головой — высота потолка здесь три метра восемьдесят, — видимо, принадлежат этой женщине, решительные, торопливые шаги, каблуки постукивают — по кафелю ванной, надо думать, — и внезапно замирают. Ни голосов, ни звуков. В кабинете звонит телефон, четыре раза, никто не поднимает трубки. Полицейский, не так чтоб очень заинтересованный, прислушиваясь к бою многочисленных часов, неспешно берет книгу, начинает читать и, читая, ничем не отличается от других людей, читающих книгу.

А наверху Рита Зюссфельд открывает тусклую белую дверь. Занавеси задернуты. Горят: плафон на потолке, ночник и настольная лампа на черной изогнутой ножке. На полу повсюду книги, подушки, вырезки из газет и одежда, не аккуратно разложенные, а раскиданные и разметанные, точно после бурной ссоры, о чем особенно наглядно свидетельствуют книги: одни валяются кругом с выдранными страницами, другие растянули обложки, словно выполняют шпагат. Высокое, привинченное и к полу, и к стене кресло, резко отличая эту комнату от других комнат, сразу бросается в глаза, этот мрачный, хоть и выдержанный в строгом стиле колосс стоит обособленно, он словно бы не знает жалости, готовый ко всему. Это бесчувственное в высоту человеческого роста чудовище наводит на мысль, что поставлено оно здесь не для мирного отдыха, скорее уж можно предположить, что в него садится тот, кого собираются допрашивать, или в чем-то обвинять, или оперировать.

Сейчас в кресле сидит Хайно Меркель, бывший археолог. Он связан. Руки прикручены кожаными ремнями к подлокотникам, ремни крест-накрест охватывают его грудь, жесткие, поскрипывающие, прибитые к креслу скобами. Тощее, хилое тело, словно подчиняясь какой-то силе, сползло набок, голова свесилась на грудь и видна пластина — маленькая заплата на черепе; красные полосы на руках говорят о тщетных попытках освободиться от пут. Но вот он шевельнулся, голова легонько качнулась, пальцы, испытывая подвижность, сжимаются, словно хватают что-то, изгибаются. Хайно Меркель поднимает голову, на лице написано удивление и постоянная готовность извиняться, он беспомощно улыбается, а Маргарет Зюссфельд терпеливо массирует ему шею и затылок, при этом тщательно выбирая упреки, которые он слышит уже не в первый раз.

Не успевает Хайно Меркель ожить под благотворным действием массажа, как лицо его вновь отражает полное осознание вины; он пытается взять руку женщины, он пытается кивнуть ей, огорченный повторившимся припадком, хочет, чтобы она нагнулась к нему, пытается шепнуть ей что-то, но ремни, которые он сам же прибил к креслу, оттягивают его назад. Он тихо стонет, не столько от боли, сколько от бессилия, — он не сумел коснуться ее, хотя надеялся, что это принесет ему облегчение.

— Марет, — говорит он, — Марет, я все, все сделал, но припадок начался слишком внезапно.

Марет, склонившись над ним:

— Ты опять причинил нам огорчение. Ты не сел вовремя в кресло. Ты слишком поздно позвал нас.

Хайно:

— Но я же вел себя спокойно, я же не доставил вам никаких неприятностей.

Марет, с монотонной строгостью в голосе:

— Ты поранил Риту, ты учинил разгром в комнате. Если так будет продолжаться, Хайно, мы не сможем оставить тебя дома.

Хайно в испуге:

— Только не в клинику, Марет, пожалуйста, только не в клинику, я исправлюсь. Я буду вас звать.

Марет:

— Сколько раз, да, сколько раз ты обещал нам это.

Хайно:

— Но я же долго держался. Последний приступ был очень давно. Ты знаешь, сколько я держался?

Марет, кончив массировать:

— Нам самим пришлось посадить тебя в кресло и привязать. Ты поранил Рите плечо.

Хайно, выпрямившись в кресле, горячо заверяет ее:

— Есть же автоматические замки с защелкой, Марет. Я куплю себе такой замок и приделаю к ремням.

Сестры стоят у кресла, обмениваются взглядами, Рита, приговаривая что-то ободряющее, отстегивает ремни, но Хайно встает не сразу, он все еще сидит, спокойно растирая руки, делает два-три шумных вдоха и выдоха, словно проверяя себя, после чего застегивает рубашку, аккуратно разглаживает кончики воротничка: он знает, чего они от него ждут. И знает, следы чего он должен убрать.

Подтягивая носки, стряхивая пыль с брюк, приводя в порядок узел галстука, он повторяет свои обещания; но обе женщины наперед все знают, они больше не хотят их слышать и уже начали, по безмолвной договоренности, убирать комнату, наводить порядок, который позволит им все скорее забыть. Рита, успокаивая брата, кивает ему, рассеянно, правда, и скуповато, что выдает ее спешку.

— А который, собственно говоря, час?

Ей надо уже бежать. Рите Зюссфельд нужно в отель-пансион Клевер на совещание, они сегодня будут обсуждать предложение Пундта.

— Извини, Марет, но прежде мне необходимо еще раз прочесть эту штуку, если, конечно, я разыщу рукопись.

— А что собой представляет Пундт? — спрашивает Марет, покусывая кончик носового платка.

Сестра, застигнутая врасплох, вспоминает Валентина Пундта и признает, что без труда в состоянии припомнить две, а то и три его особенности.

— Пундт? Кто такой Пундт? Прежде всего он седовласый и приехал из Люнебурга. Порой он кажется мне этакой наблюдательной вышкой, торчащей среди Люнебургской пустоши, вышка эта над всеми высится и все видит, но другим затрудняет проверку того, что сама видит. Почему? Да потому, что нет у нее ни парапета, ни лестницы, ни удобного подъема. Школьный директор, пенсионер, помешанный на сушеных фруктах, понимаешь, он считает их успокаивающим средством на все случаи жизни. Когда-то, когда он был еще совсем молодым, Бекман написал его портрет. Пожалуй, вот тебе пример: спроси у Пундта, который час, он взглянет сперва на свои карманные часы, затем, будто само собой разумеется, на ручные, высчитает в уме среднюю величину поправки и скажет тебе, но с оговоркой — который час. Сын его… да, сын его как будто покончил с собой. Но мне надо найти рукопись Пундта, ту, что он предложил. Мы сейчас работаем над разделом «Примеры из жизни», а точнее говоря: «Примеры из жизни — жизнь как пример».

— Так прочти нам, — предлагает Марет.

— Всю рукопись?

— Прочти, пожалуйста, Хайно тоже послушает, это поможет ему прийти в себя, не правда ли, Хайно?

— Да, Марет, я люблю слушать, когда Рита читает, а рукопись… не в коричневом ли она конверте, он был у Риты в руках, а теперь лежит на моем письменном столе. Посмотри-ка там… Вот видишь!

Итак, Рита будет читать; все рассаживаются поудобней, являя полное внимание: тела, как и быть должно, цепенеют, выражают готовность слушать, руки, спокойно лежащие на коленях, подтверждают, что все ждут и что все сосредоточились.

— Я уже сказала, это предложение Пундта, текст, который он выбрал для нашей хрестоматии, — говорит Рита Зюссфельд.

Смочив слюной палец, она подсчитывает страницы и, считая, высказывает свои соображения.

— Пожалуй, будет даже полезно, если именно вы прослушаете эту новеллу, для меня очень важна непосредственность вашего восприятия. Нам ведь нужно согласиться на одном примере. Вот слушайте! Имя автора Кай Кестер — по всей вероятности, это псевдоним, — а новелла называется «Ловушка». Вы готовы? Итак:

Магда, мрачная горничная отеля-пансиона Клевер, несет в конференц-зал напитки; перед дверью она на мгновение останавливается и, держа поднос в одной руке, прислушивается, прежде чем постучать; порой ей кажется, что там, за палисандровым столом под скрещенным оружием и собранными в пучки стрелами, люди собрались не на конференцию, не на заседание, какое, к примеру, собирают здесь руководители рыбообрабатывающей промышленности, гамбургские цветоводы или специалисты по сжиганию отбросов, а что сидящие сейчас там люди, чередуясь, произносят похоронные или надгробные речи и время от времени раздраженно жалуются на кого-то или на что-то. Ни аплодисментов, ни раскатов хохота, ни восторженных одобрительных возгласов, проникающих в холл и коридоры. И всегда они умолкают, стоит ей, Магде, войти в комнату, и, пока она подает напитки, с каким-то ожесточением читают свои бумаги или прохаживаются для разминки по комнате, только женщина постоянно просит у нее чистую пепельницу.

Господин в домашней куртке как-то раз неожиданно спросил у Магды, есть ли у нее кумир, и когда она, после мучительного раздумья, назвала Катарину Валенте, оказалось, что он этого имени никогда не слышал. Магда подает им торопливо, она подает им без всякой охоты, ибо они не уделяют ей ни малейшего внимания, вообще словно бы не замечают ни ее, ни надвинутую на лоб белоснежную в складках наколку, правда, широкие, обкусанные ногти на ее руках вызывают интерес рыжеволосой женщины.

— Так, значит: один кофе, один чай, один яблочный сок.

Магда просит подписать счет и, покидая зал, слышит уже из-за двери, как господин в домашней куртке начинает что-то обстоятельно доказывать, при этом не столько чего-то добивается, сколько предлагает хорошенько все обдумать — а именно ожидания их заказчиков и пожелания их заказчиков. Эти пожелания точно сформулированы, они высказаны и записаны на многочисленных конференциях, и поскольку оба министерства особенное внимание уделяют разделу «Примеры из жизни — жизнь как пример», то раздел этот невозможно попросту опустить, оттого только, что господин Хеллер сию минуту сделал открытие — поиски живого примера есть не что иное, как сомнительная апология идеи слепого подражания. К этой мысли ему, Хеллеру, следовало бы прийти раньше и отказаться от заказа! Теперь же они договорились со всеми заказчиками и с издательством; содержание хрестоматии утверждено, и этого утвержденного содержания им следует придерживаться, если, конечно, они не отдадут предпочтение какому-то разумному варианту.

Теперь даже из любопытства Магда не останется у дверей, она уходит, а Пундт говорит взволнованно, по все тише и тише и, потирая кулак о кулак, монотонно бубнит все более и более длинные фразы, словно не желает никому дать высказаться, словно непрерывно говорить стало для него необходимостью, отдушиной, приносящей ему облегчение после их горячей полемики, после его предложения. Он ничуть не в обиде, что его предложение отклонили, он понимает, что в их работе не обойтись без стычек, но он удивлен, что Хеллер после всей проделанной ими подготовительной работы, после голосований и даже принятых единогласно решений внезапно ставит под сомнение вопрос в целом и считает третий раздел судорожными педагогическими кувырками, да, этим он неприятно удивлен. Он полагает это и несправедливым, и неумным. Хеллеру, дабы понять, сколь глубоко он неправ, следовало бы побывать на любом молодежном диспуте; на каком-то определенном этапе спора молодежь все еще обращается к взрослым, просит ответа на вопрос: а что, собственно, можете предложить нам вы? И для обеих сторон будет весьма полезно, если в открытую тем самым дверь войдут к молодым людям два-три вдохновляющих примера, достоинства которых говорили бы сами за себя и которые помогли бы положить конец всеобщей нерешительности. Придерживаться, очутившись в неведомых местах, дорожных указателей — вот в чем врожденное, исконное желание молодежи; он, Пундт, нуждался в них в годы своей юности, и нынешняя молодежь, мятущаяся меж столькими возможностями, точно так же нуждается в них и не скрывает насущной потребности в подобных указателях. В этом смысле, что он и подчеркивает настоятельно и со всей подобающей случаю резкостью, их работа далека от попытки сварганить, как назвал это господин Хеллер, героическую похлебку с помощью лавров и истории. Поступок, к тому же примерный поступок, никак не попахивает тухлятиной; он все еще заслуживает внимания, он все еще достоин подражания, и, основываясь на собственном педагогическом опыте, Пундт может смело сказать: поступок такой вполне приемлем для молодежи.

Да слушает ли его вообще Янпетер Хеллер? Удовлетворен ли он? Рассеял ли директор Пундт его сомнения, выраженные столь агрессивно, добился ли, что тот по крайней мере станет снисходительнее в своих суждениях? Хеллер, их молодой коллега, безресничный взгляд которого редко-редко отрывается от экзотического оружия, который постоянно держит перед собой на столе стрелу или охотничий нож, проверяя их отточенность на собственной коже, едва не преступая границ возможного, Хеллер точно просыпается, когда Пундт обращается к нему, он точно стряхивает с себя благодушную отрешенность и, вяло качнув рукой, дает понять, что он, Хеллер, все усвоил. А теперь он хотел бы знать, кончил ли Пундт? Кончил?

Прекрасно, тогда и он выскажется и кое-что «особо подчеркнет». Так вот, от имени безымянных школьников он заявляет протест, ибо сейчас тут создатели хрестоматии в типичной для их педагогической системы манере пытаются внушить молодежи, понуждая ее жить под сенью душеугнетающих памятников, комплекс неполноценности. Почему они не хотят отказаться от запугивания авторитетами? Почему не желают сохранить неисписанными эти «чистые листы», почему не боятся, что в душах молодых возникнет чувство собственного убожества, а оно обязательно возникнет перед лицом тягостных идолов? И почему они настаивают на том, чтобы удушающей обязательностью примера обесценить радость свободных отношений? Его прямо-таки тошнит, когда он думает о подобном педагогическом изнасиловании. А ведь можно поступить совсем иначе. Можно, кстати говоря, дать заранее небольшое предисловие к хрестоматии, объясняющее, что каждый, кто читает ее, сам себе послужит примером или хотя бы может послужить примером, если получит шанс проявить заложенные в нем способности. Ведь хрестоматия и предназначена именно для этой цели: показать, каким образом можно развить дремлющие в человеке или угнетенные какими-либо обстоятельствами способности. Все остальное — чепуха на постном масле. Если же Пундт в этом сомневается, так пусть сейчас, судя непредвзято, справедливо и достаточно критично, поставит себя на место школьника, которому предлагают часового из «Ловушки» в качестве вдохновляющего примера: чем поможет ему этот образ в его повседневной, заеденной мелочами быта жизни? Какой опыт он извлечет из подобного рассказа? Он, Хеллер, прочел бы, возможно, с интересом такую вот стародавнюю диковинную историю, хотя и не очень понимая, зачем она ему, но тотчас позабыл бы ее.

Валентин Пундт щурится, его сухие губы дрожат, он снисходительно и в то же время покровительственно склоняет голову, что-то у него есть в запасе, и он даже начал было говорить, но умолк; так умолкают обычно перед тем, как выложить последний аргумент, однако он не хочет, да и не может более молчать.

— Прекрасно, — говорит Пундт, — если мое предложение представляется вам такой стародавней, такой диковинной историей, тогда я, видимо, вправе объяснить вам, что рассказ этот услышан и записан по горячим следам. Были и эти казематы, был и беглец из концлагеря, и часовой, который его прятал.

— Вы? — спрашивает Рита Зюссфельд.

— Нет, — отвечает Валентин Пундт, — я был тогда начальником караула, я отвечал за сохранность снарядов на складе и чувствовал, что тут происходит нечто без моего ведома, нечто нелегальное, запрещенное, но не мог дознаться, что именно, хотя я пытался докопаться до сути и совершал обходы чаще, чем обычно. О том, что происходило там в действительности, я узнал, когда мне прислали этот рассказ. «Ловушка» — это не обработанная легенда, это не литературный вымысел, а часть моего личного жизненного опыта, стало быть — правда.

Во всеоружии собственного признания и угрозы, всегда возникающей при упоминании так называемой «правды», Пундт действительно считает, что отмел все сомнения и возражения, и, откидываясь на спинку стула, он едва ли не готов просить извинения за то, что прибег к крайнему доводу.

Хеллер не удивлен и не напуган.

— Будем откровенны, — невозмутимо говорит он, — существует правда годная и никуда не годная. Существует правда, до которой нам и дела нет, и правда, непосредственно вносящая ясность в некоторые обстоятельства. Что ж, правда из жизни одного человека вовсе не обязательно станет живым примером для всех и достойна опубликования.

Он, Хеллер, не хотел бы затрагивать лично Пундта, он далек от мысли переходить на личности, но в общих интересах он вынужден заявить, что личный опыт многих людей зачастую есть не что иное, как груда старья или бред сивой кобылы. Личный опыт тогда лишь обретает ценность, когда каждый может его использовать.

— Мой жизненный опыт ничего не стоит без подобного же жизненного опыта других людей. Получив порцию правды, я хотел бы больше знать прежде всего о себе самом. Стародавняя правда часового представляется мне этаким даром Румпельштильцхена[4]: никто не знает, как его, а в данном случае ее, называют.

Пундт молча поднимается. Пундт, насупившись, собирает свои бумаги, выпрямляется и с подчеркнутой резкостью откидывает голову: в такой позе не смотрят сквозь пальцы на чужие промахи, не идут на уступки, не говорят примирительных слов. Но, быть может, Пундт хочет еще что-то сказать? Нет, он делает шаг — другой к двери, оборачивается, пытается поклониться в сторону стола, чопорно, коротко, он действительно кланяется, но тут же, ощутив какое-то внутреннее сопротивление, быстро распрямляется и голосом, в котором явно слышится ледяной холод, дает понять, что не привык, чтобы разногласия высказывались подобным тоном. Обращаясь к Хеллеру, Пундт говорит:

— Рекомендации, уважаемый коллега, если они мне требуются, я даю себе сам.

Сказав это и зажав под мышкой пачку бумаг, Пундт покидает конференц-зал, лицо его непроницаемо и уж ни как не выдает его решения — окончательно ли прекратить работу над хрестоматией или только прервать ее.

Рита Зюссфельд и Хеллер прислушиваются, но ничего не слышат. Ожидание ничего не меняет.

— Ступайте, — говорит Рита Зюссфельд, — ступайте за ним и извинитесь. Мне все-таки кажется, что вы чересчур резко высказались.

Янпетер Хеллер придерживается иного мнения, и, вонзив острие стрелы в свой ластик, он рывком поднимает его вверх.

— Хрестоматия, правда, составляется тремя специалистами, — говорит он. — Но ответственность за нее нельзя расчленить на три части. Не желая нести бремя ответственности за то, чего сам не хотел, я не могу допустить ни каких неясностей. К чему ведут взаимные уступки из уважения друг к другу, я сужу по другим хрестоматиям, а их я вдоволь начитался.

Он еще говорит, а Рита Зюссфельд уже бросилась вслед за Пундтом, она мчится на всех парусах, отставив горящую сигарету на вытянутой руке, сперва устремляется вниз по лестнице и энергичным шагом пересекает холл, затем вверх по лестнице, ведущей к жилым комнатам; дверь она, конечно же, оставила открытой. Хеллер, вздыхая, прикрывает дверь, сует палец в пачку сигарет госпожи Зюссфельд, обнаруживает, что пачка пуста, и, весьма довольный собой, подходит к окну, там он минуту-другую приглядывается к гамбургскому ноябрю, все вокруг обмазавшему серой краской, и внезапно видит наискось от себя, на лесах, двух совсем разных людей, кровельщиков, орудующих кусками жести.

Пожилой кровельщик с обветренным темным лицом обучает юного кровельщика в еще даже не стиранной, болтающейся на нем спецовке, как следует резать жесть, предназначенную, надо думать, для разжелобка, но парень, что совершенно очевидно, с трудом сосредоточивается, взгляд его блуждает и то следует за низко летящим самолетом, то за потоком движущихся внизу машин, то застревает на каком-то пенсионере, подцепляющем палкой с заостренным концом разметанные ветром по тротуару бумажки; да, юный кровельщик, что совершенно ясно, находит большее удовольствие в посторонних наблюдениях; тогда старый делает вид, что сейчас отхватит ему большой палец ножницами для резки жести, вернее говоря, он раздвигает ножницы, и они вот-вот отщелкнут палец парнишки, но когда ножницами остается только отхватить палец, старый кровельщик останавливается и обращает внимание ученика — а это, конечно же, ученик — на опасность, какой подвергается его палец, и, дабы использовать этот момент в назидательных целях, высоко поднимает собственный указательный палец левой руки, одна фаланга которого отсутствует: вот что получится, ежели будешь зевать по сторонам. А теперь тащи обед.

Хеллер наблюдает за учеником, следит, как тот ползет вниз, цепляясь окоченевшими пальцами за леса; Хеллеру хотелось бы сейчас вознестись на леса, туда, к окну Пундта, и, незаметно примостившись там, послушать, что так раздражило директора из Люнебурга и заставило его покинуть конференц-зал. Но еще Хеллеру хотелось бы знать, что скажет Рита Зюссфельд, как расценивает она его, Хеллера, чистосердечные признания, из-за Риты Зюссфельд ему так трудно придерживаться надлежащей линии поведения: стоит ему понять, что он должен проявить снисхождение, как она вынуждает его выказать восхищение, только он приготовится изобразить деланное безразличие, и она заставляет его против собственной воли выразить сочувствие.

Хеллер приветственно кивает молодому кровельщику, тот пугается, хватает с подоконника кожаную сумку, зажимает ручку зубами и, оробев, быстро карабкается по лесам назад, наверх — куда быстрее, чем необходимо, как устанавливает Хеллер, — словно за ним кто-то гонится.

Хеллер идет к двери. Смотрит на свои часы: как раз удобное время, чтобы позвонить; но не успевает он выйти в холл, как слышит шаги Риты Зюссфельд, она приближается с молниеносной, по своему обыкновению, быстротой, измученная, подгоняемая всевозможными соглашениями, опасениями, действительными и воображаемыми сроками.

— Идите, — говорит она, — вам следует извиниться, и он готов принять ваши извинения. Поднимитесь к нему, я все устроила.

— Позже, — отвечает Хеллер.

— Но от этого многое, очень многое зависит. От вашего извинения зависит, справимся ли мы со своей задачей. Мы же не сможем работать дальше, если господин Пундт откажется сотрудничать с нами. А если он уедет? Никогда нельзя знать, кого нам подсунут третьим. Мы обязаны договориться.

— Ладно, — соглашается Хеллер, — я, правда, не знаю, за что должен извиняться, но, как только вернусь из города, пойду и сделаю это, я подам руку этому люнебургскому безумцу, мечущему громы и молнии, дабы мы вместе могли допеть до конца наш трехголосый канон о живом примере. А пока я рискую потерять кое-что совсем другое.

Рита Зюссфельд растерянно смотрит на него, она рассчитывала на другое решение, ей придется еще раз поговорить с Пундтом, минутку, она его предупредит, после чего, если Хеллеру это удобно, она может захватить его в город, поскольку ей все равно куда ехать. Хеллер согласен, он уже заранее выходит к машине, машина не заперта, она остается незапертой на всю ночь — открытые машины никого не интересуют, утверждает Рита Зюссфельд, и она готова доказать, что ее психологический опыт имеет успех.

Сеет слабый, но частый дождик. Видимость скверная. Ноябрьский воздух какой-то липкий, в нем не взлетает даже пылинка, даже невесомая пушинка — все липнет к земле. Копоть и сажа облепили стекла машины, по ним можно чертить пальцем.

К Штефансплац? Пожалуйста, едем к Штефансплац.

Ветровое стекло покрылось грязью, Хеллер вытаскивает из ящичка для перчаток тряпку и начинает протирать стекло, все больше свою сторону, но в азарте залезает и на сторону Риты Зюссфельд, в губах у которой зажата подрагивающая сигарета.

— А все-таки у вас преимущество, — говорит Хеллер, — «дворник» на вашей стороне работает.

Рита Зюссфельд пожимает плечами.

— Ну, если и он откажет, — отвечает она, — придется вам опустить стекло и указывать мне путь, вот мы и выйдем из положения.

За пеленой дождя и копоти, за клубами выхлопных газов Хеллер видит гамбургский Дом радио и, рядом с привратницкой, бронзовую скульптуру — распростертый на грязном газоне человек, воздевший к небу руки.

— Он воздел руки к небу, возмущенный их передачами, — говорит Рита Зюссфельд.

Хеллеру эта шутка знакома, он помнит ее еще по тем временам, когда сам был постоянным участником дискуссий на политико-педагогические темы, не очень покладистым участником, поэтому его побаивались; по договоренности с редактором передачи именно он разжигал в споре страсти, подхлестывал спор. А Дом радио всегда представал перед ним как громадная стройка, окруженная клеткой лесов, оккупированная каменщиками, бетонщиками и малярами; вот и сегодня они трудятся не покладая рук, возводят крытые переходы, закладывают сады на крыше и заливают бетоном углубление для пруда, в котором даже те золотые рыбки, что более восьмидесяти сантиметров в длину, будут чувствовать себя превосходно.

Рита Зюссфельд и Хеллер едут по Ротенбаумшоссе, там, в конце, без хлопот можно свернуть вправо, обогнув вокзал Дамтор. А где же знакомые развалины, думает Янпетер Хеллер, где закусочная; ничего этого он не видит, так как в нужную минуту ему все загораживает огромный автофургон, который Рита Зюссфельд пытается объехать то слева, то справа. Автофургон нагружен матрацами, борта его рекламируют матрацы доктора Гротаппеля: И в солнышко и в гром — мы обещаем сон.

О этот язык рекламы, думает Хеллер и говорит, указывая большим пальцем на рекламу матрацев:

— Надо бы заняться языком рекламы.

— И ее действенностью, — роняет Рита Зюссфельд.

— Вместо бородатых примеров надо бы включить в хрестоматию главу: язык и действенность рекламы. Но тогда господин Пундт наверняка тотчас воспользуется своим обратным билетом.

— Я знаю его более десяти лет, — говорит Рита Зюссфельд, — он талантливый педагог, и не говорите о нем ни чего дурного.

— Зато в политическом смысле, — твердит свое Хеллер, — в политическом смысле он, мне кажется, впитывает в себя все подряд, точно промокашка.

Тут ему приходится обеими руками схватиться за крышку ящичка для перчаток, машина буксует, скользит, ее заносит на сырых трамвайных рельсах, а ее пассажиры вот-вот испытают, каковы матрацы доктора Гротаппеля, однако перед самым светофором Рите Зюссфельд удается вывернуть машину, сойти с рельсов и затормозить. Не заметив ни напряженного оцепенения Хеллера, ни его испуга, она с удовлетворением замечает:

— При гололеде и в дождь следует запретить двустороннее движение.

Хеллер машинально соглашается с ней, думая при этом, насколько же действительно спокойней было бы, если бы по противоположной стороне им навстречу не мчались, угрожающе рыча, такси, грузовики, а главное — два цементовоза с вращающимися барабанами, точно готовые сглотнуть маленькую ядовито-зеленую машину.

Но впереди, видимо, что-то случилось; полицейские, стоя на мостовой, движениями рук приказывают водителям ехать медленней, чуть дальше Хеллер и Рита Зюссфельд видят редкую цепь полицейских, принимающую на себя поток медленно движущихся машин и меняющую направление их движения; все машины, следуя указанию вытянутых вправо рук, сворачивают в соседнюю улицу, все, но не Рита Зюссфельд; слегка вздохнув, она рывком берет несложное препятствие, прорывается сквозь редкую цепь полицейских, и, так как вообще не придает ни малейшего значения зеркалам заднего вида, то никогда и не узнает, что два полицейских, тренированным прыжком отскочив в сторону, бегут затем метр-другой за ней, машут, грозят и в конце концов довольствуются тем, что записывают номер ее машины. Но Рита уже мчится дальше, едет одна по пустой улице, без встречного потока машин; правда, Хеллер, глянув назад, предупреждает:

— А ведь у вас будут неприятности.

На что Рита Зюссфельд отвечает, что только-только началась Неделя дружбы с полицией.

Вот как просто удается им проехать мимо вокзала Дамтор; оказывается, когда улица принадлежит тебе одной, вполне можно без дурных последствий подчиняться установленным правилам, а вообще-то в таком хорошем темпе до Штефансплац в другое время не добраться. Дорогу на Штефансплац не преграждает никто, но Штефансплац запружена народом. Им навстречу движется стена, неудержимо перемещающаяся дюна, над которой, точно самодельные дорожные знаки, возвышаются лозунги и плакаты. Веселый гнев движет толпой, а по лицам демонстрантов видно, что они сами себе не верят — слишком легко добились они своего, овладели улицами, прервали движение, смели все преграды. Взявшись под руки, самоуверенные юноши и девушки медленно шагают сквозь дождь и, скандируя, повторяют то, чего требуют их лозунги и плакаты: отмены повышения цен на школьные проездные билеты. Они требуют справедливости, они просят войти в их положение. Вместо того чтобы содействовать научной работе и образованию, городские власти поднимают стоимость проезда к местам обучения, повышая цены за проезд в трамваях, метро и городской электричке. Серия карикатур изображает Гамбург на пути к запустению.

Возглавляет колышущуюся колонну парень с мегафоном и прической под маори; пятясь задом перед демонстрантами, он взмахами руки заклинает, призывает всю массу скандировать:

— Гос-по-да — се-на-то-ры — мы — про-сим — вас — пфен-ни-ги — не — от-ни-май-те — у — нас!

Вот так, пятясь задом, парень проводит рукой по маленькой машине, в которой сидят Хеллер и Рита Зюссфельд; тому, кто сейчас наблюдает демонстрацию с высоты птичьего полета, с крыши центрального почтамта, к примеру, и видит, как ряд за рядом, обтекая маленькую машину, затягивает ее, тому не может не прийти на ум сравнение с судорожно сокращающимся желудком, куда что-то вталкивают, а он с трудом засасывает это что-то внутрь и переваривает, да, верно, машина точно чем-то обволакивается, ее, кажется, уже раскачивают волны демонстрантов, этакий проглоченный, но непереваренный посторонний предмет, который желудок позже все равно выбросит.

Но хоть машину качает, хоть ее болтает и трясет, она не опрокидывается, стекла не бьются, языки пламени не освещают праведного, все объединяющего и движущего вперед гнева; внезапно дверца машины приоткрывается, медленно, правда, преодолевая сопротивление текущего мимо потока, и наружу протискивается человек в расстегнутом плаще, под которым виднеется бордовый свитер. Он едва нащупывает под ногами почву, стоит мгновение с перекошенным лицом, но тут же катящаяся масса впитывает его в себя, увлекает за собой, его подхватывают под руки, и вот он уже новое звено в общей цепи, вернее сказать, старая скоба, которую, раз уж она годится, так и быть, снова пустили в ход. Сравнение это вполне справедливо, ибо тех, кто подхватил Хеллера под руки и тащит дальше, даже бороды и косматые бакенбарды не приближают хоть сколько-нибудь к возрасту Хеллера, — все они куда моложе, им бы по праву следовало относиться к нему как к представителю противной стороны, но какое-то внутреннее чутье подсказывает им, что, несмотря на разницу в возрасте, он один из них, их единомышленник, ибо возмущение его вспыхивает именно в тот миг, когда в нем оказывается надобность.

Хеллер меняется местами с застенчивой пухленькой школьницей и теперь идет с краю, фланговым, всего в двух-трех шагах от молодых полицейских, а те изо всех сил стараются, словно избегая заразы, не контактировать с демонстрантами; они тут на практике учатся пропускать мимо ушей выкрики, уклоняться от разговоров и изображать невозмутимость, когда их подымают на смех.

Янпетер Хеллер полностью отдает себе отчет, зачем он присоединился к процессии. Лозунг, приколоченный к палкам от метел, который несут наискось от него, сообщает, что стоимость билета в городском транспорте за одну поездку повысилась на пятнадцать пфеннигов, а стоимость месячного школьного проездного билета — на три марки пятьдесят пфеннигов. От школьницы, с готовностью отдающей тепло своего пышного тела его руке, он узнает, что демонстранты хотят вынудить члена сената принять участие в дискуссии, а кроме того, подадут в сенат соответствующую петицию. Петиция подготовлена, участники дискуссии определены. Но неужели никто из них так и не вспомнил, что скоро они достигнут района, в котором запрещены демонстрации?

Впереди, там, где электрические часы, скапливаются люди, процессия притормаживает, образуется запруда, люди наскакивают друг на друга, толкаются, нажимают, но от головы колонны на них жмут назад, и в конце концов движение застопоривается. Что случилось? Почему все застопорилось? Долго они там? Иди-ка да сам спроси!

Хеллер не удовлетворяется ответами долговязых школьников, он поднимает руки к груди, складывает их лодочкой и протискивается, прорезывается сквозь ряды, продирается сквозь намокшую шерсть, сквозь мокрые космы, сквозь блестящие от влаги плащи. Никому он незнаком, и тем не менее его без возражений пропускают вперед, а все потому, что ему доверяют. Впереди два ряда полицейских, они болтают, ждут, пока их начальники — а в тех с первого взгляда узнаешь начальников — ведут переговоры с головной частью колонны, они незлобиво, о чем свидетельствуют жесты, хотя и настоятельно, уговаривают демонстрантов с помощью одного-единственного аргумента, который они снова и снова повторяют.

Хеллер стоит рядом с парнем, тем, у кого мегафон и прическа а-ля маори, утыканная поблескивающими перламутровыми гребенками. Спокойно выслушивает Хеллер аргумент полицейских — демонстранты достигли границы пресловутого района. Хеллер, готовый поговорить на эту тему, выслушивает — хотя знает заранее, что можно ответить, — все о последствиях, вытекающих из нарушения границ этого района. Хеллер быстро соображает, при каких условиях делегация демонстрантов может передать в ратушу подготовленную петицию. Он предоставляет комитету демонстрантов решать, посылать ли в ратушу дозволенную делегацию из трех представителей. Сам же — а теперь говорит он один — считает своим долгом изложить начальнику полицейской боевой группы права демонстрантов, поскольку обнаружил, что понимают они их различно. В конце концов Хеллер решительно произносит:

— Пора уже покончить с распространенным заблуждением, будто тот, кто нечестными путями добился власти или получает информацию, автоматически годится в правители.

Именно Хеллер, когда делегация ушла, подает всем знак усесться на асфальт, занять тем самым Штефансплац и ждать возвращения делегатов.

Демонстранты усаживаются на асфальт. У кого есть плащ, тот, создав поднятыми вверх руками нечто вроде палатки, натягивает его над головой и предлагает укрытие соседу. Тут и там меж скрюченных пальцев торчат сигареты. Транзисторы, настроенные на различные станции, соревнуются в громкости. Полицейские стоят теперь группами, прислушиваются к тому, что говорит один из них, не в силах оторвать глаз от колоссального горбоспинного чудовища, расположившегося против них и издающего глухие звуки, то более, то менее громкие, точно гул прилива и отлива.

Со стороны Ломбардского моста под визг колес и металлическое пение проводов приближается трамвай. Хеллер смело глядит на надвигающийся вагон, на его округлый, вздутый металлический нос, который только для того, кажется, и создан, чтобы сметать препятствия с рельсов; трамвай приближается к Хеллеру, но движется уже медленней и останавливается, чуть-чуть не доехав до него — так близко, что Хеллер, захоти он, дотронулся бы рукой до раздуто-черного носа. Из трамвая выходит кондуктор, окидывает ошеломленным взглядом рассевшихся юнцов и направляется к группе полицейских офицеров, он спрашивает их о чем-то, громко выражает свое недовольство и, похоже, чего-то добивается, потому что начальник боевой группы идет с ним к трамваю и, обращаясь к Хеллеру, говорит:

— Рельсы надо освободить, пропустите трамвай.

Хеллер оглядывается вокруг, ему отовсюду подмигивают, ухмыляются в безмолвном согласии, и он, повернувшись к начальнику, говорит:

— Что до нас, так пусть себе едет.

Кондуктор многократно дергает за ремень звонка, подавая сигнал к отправке, но трамвай с места не двигается.

— Сию же минуту освободите путь, — спокойно говорит начальник группы.

— Но мы — зарегистрированная демонстрация, — отвечает Хеллер.

— Мне это известно, — говорит начальник, — но вы обещали не препятствовать движению транспорта.

— А разве здесь кто-нибудь препятствует движению транспорта? — бросает Хеллер через плечо.

И тогда по знаку начальника — заранее условленному знаку, который полицейские принимают и передают по своей цепи, — из боковой улочки выезжают два темно-зеленых грузовика, задом подвигаясь к трамваю. Плечом к плечу, коротким шагом приближается сюда же первая шеренга полицейских, они медлят, словно бессознательно подчиняясь какой-то препятствующей силе, — вероятнее всего, это неуверенность, ибо невозможно предсказать, чем закончится их продвижение вперед. Полицейских встречают единичными свистками; со всех сторон слышны насмешки, нарастающий гомон мальчишеских голосов. Но в шагающем строе есть некая неотвратимость, а может, так только кажется? Усидеть ли тут? И вот то там, то здесь поодиночке, рывками, как растения при замедленной съемке, поднимаются школьники, готовые что-то предпринять и все-таки растерянные перед лицом надвигающейся на них полиции. Парень с мегафоном призывает всех оставаться на своих местах:

— Мы будем здесь ждать ответа!

Полицейские двигаются к трамваю, шаг их все короче и короче, они едва ли не топчутся на месте. Начальник группы, придерживаясь предписаний, в последний раз предлагает Хеллеру, именно Хеллеру, освободить трамвайные пути, иначе, говорит он, он вынужден будет применить силу, и так далее. Хеллер и школьники скалят зубы.

— Раз вы не подчинились нашему неоднократному требованию, — не повышая голоса, говорит офицер, — мы вынуждены отдать необходимые распоряжения.

От имени общественности, думает Хеллер, от имени «Дойче банк» и всех охранительных сил. Начальник группы, он в серо-зеленых кожаных перчатках, вновь подает знак — тотчас понятый подчиненными и усвоенный ими вместе с азами, — по которому полицейские для начала рассредоточиваются, договариваются, перекликаясь друг с другом, а затем со знанием дела, и только по двое, атакуют сидящих. Один энергично подхватывает их под мышки, другой железными тисками сжимает ноги, и вот сопротивляющиеся, правда, но тут же провисающие тела уже подняты в воздух, полицейские тащат их к грузовикам и точно рассчитанным движением забрасывают в кузов.

Полицейские действуют не без разбора, они пытаются лишь освободить коридор для трамвая, но у них это не получается и никогда не получится: стоит им поднять с рельсов одного, как пробел тотчас заполняется другими юнцами. Хеллер, сам давно уже оказавшийся в кузове, с улыбкой наблюдает за безнадежными уборочными работами; он хотел именно это посоветовать оставшимся, но те и без его совета догадались, как поступить, и потому Хеллер, когда грузовик тронулся, протискивается к поднятому и запертому борту и пальцами показывает сидящим букву V. Два полицейских, не одобрив сего знака, прерывают его мимическую сцену, натягивая брезент.

Хеллер опускается на пол кузова посреди других арестованных. В грузовике курить воспрещается. Слабый свет пробивается сквозь гнущееся целлофановое окошечко.

— Куда мы едем?

— Кто знает, куда мы едем?

— Классический вопрос устной викторины, — замечает Хеллер, — вы же помните: можно ли, сидя в закрытом грузовике, прикинув на глаз скорость, а также время и зная еще, скажем, длину собственных волос, определить местоположение грузовика.

Парень с мегафоном спрашивает сопровождающего полицейского:

— Не будете ли вы добры сказать, куда вы нас везете?

Отвечает не тот полицейский, которому задан вопрос, а его напарник; отвечает очень кратко:

— Заткнись!

Скоро Хеллер чувствует, как все его внутренности начинают сотрясаться, значит, они едут по булыжнику, видимо, мимо вокзала Дамтор; быть может, и мимо университета; вот если бы студенты их поддержали и, сбежав с лекции, осадили бы оба грузовика… А может, они едут на восток, по мосту Кеннеди? Внезапно среди арестованных обнаруживаются битлы, и битлы запевают популярную «Let it Ье»[5], но полицейский, не захотевший ответить на вопрос, куда они едут, резко их обрывает:

— Отставить вой, — приказывает он. — Это вам не экскурсия.

Нарочно они, что ли, растягивают поездку? Попытаться разве описать Гамбург, угадывая, где они проезжают, словно бы видя улицы сквозь брезент? Не используется ли тут удобный случай, чтобы показать им образчик относительности восприятия? Воняет рыбьей мукой — значит, я в Эйдельштадте. Может, принять такой метод? Не воссоздает ли сила воображения, скрытая под брезентом, город Гамбург, равноценный истинному городу, а быть может, даже лучше истинного?

Грузовики сворачивают, подскакивая на бугре, затем словно переваливают через порог каких-то ворот, словом, выбиваются из общего потока уличного движения и едут, как кажется, по бетонированной, продуваемой со всех сторон площади. Теперь встречные порывы ветра от проскакивающих мимо трамваев уже не натягивают брезент, зато крутящиеся вихри полощут его, вздымают куполом крышу. И тут они останавливаются.

Борта кузова падают.

— Эй, выходи! А ну, слезай! Стройся в шеренгу, пентюхи, если понимаете, что такое шеренга.

Какая-то школьница, этакая русалка, распустившая длинные белокурые волосы, мягко, но настойчиво запрещает разговаривать с собой в таком тоне, полицейский, на секунду обалдев, кисло-сладко отдает ей честь и вежливо говорит:

— Глубокоуважаемая барышня, вас также просят взять ноги в руки. А теперь внимание! На-пра-во, черт побери! В полицию — шагом марш!

Гуськом потянулись они к зданию полиции, вползают по двум, не то трем обшарпанным каменным ступенькам, снова строятся в коридоре, пол которого до блеска протерт тряпкой, в коридоре, где так и разит строгой экономией и лизолом.

— Приготовить удостоверения личности, — объявляет полицейский, — будем заносить в протокол ваши данные. Не толкайтесь, все попадут.

Пятым в кабинет входит Хеллер. Зеленоватый свет лампы. У окна, выходящего на двор казармы, приткнулся видавший виды письменный стол. За старомодным, но надежным «ремингтоном» сидит не менее старый полицейский, печатающий двумя пальцами; рядом с ним стоит, склонившись над машинкой, другой полицейский. Стульев нет. На побеленной стене висят календарь — реклама завода сгущенного молока и фотография бывшего командира стройчасти, который с вестфальской одеревенелостью неподвижным взглядом уставился в комнату. Слева от стола — канцелярский шкаф, его дверцы-жалюзи без конца заедает.

Хеллер входит, останавливается у двери. Полицейский, тот, что стоит, коротко:

— Подойдите ближе. Ваше удостоверение.

Хеллер:

— Я не ношу с собой удостоверения. Никогда.

Пожилой полицейский:

— Другой документ? Может, водительские права?

Хеллер, высокомерно улыбаясь:

— Весьма сожалею. Я решительно не ношу никаких официальных собачьих жетонов.

Пожилой полицейский, внимательно взглянув на Хеллера поверх сползающих очков:

— Но вам же известно, что имеется постановление об обязательном ношении документов.

Хеллер:

— Оно не согласуется с достоинством отдельной личности.

Стоящий полицейский:

— Тогда вы, быть может в порядке исключения, будете столь любезны и назовете нам свое имя и свою фамилию.

Хеллер, ползав плечами:

— Янпетер Хеллер, Янпетер в одно слово, а дальше, видимо, требуется дата рождения: родился пятнадцатого января тридцатого года в Гамбурге, на углу Бундесштрассе и Ренцельштрассе в такси, номер такси я позабыл.

Стоящий полицейский обменивается с коллегой взглядами:

— Год рождения — тридцатый, так вы, стало быть, приближаетесь к сорока?

Хеллер с удовлетворением:

— Не хотите ли вы этим сказать, что я выгляжу моложе?

Стоящий полицейский:

— В тридцать восемь школу, как правило, уже кончают.

Хеллер:

— Вот мы и видим, что из этого получается. Если б зависело от меня, я ввел бы вторичное обязательное обучение для всех пятидесятилетних.

Пожилой полицейский:

— Профессия?

Хеллер:

— Учитель средней школы.

Пожилой полицейский:

— В какой же именно школе?

Хеллер:

— В дипхольцской гимназии.

Стоящий полицейский с удивлением:

— Не в Гамбурге? Вы преподаете не в Гамбурге?

Хеллер, равнодушно:

— Гимназии есть еще кое-где, кроме Гамбурга.

Стоящий полицейский, воспользовавшись оплошностью Хеллера:

— А что заставило вас принять участие в гамбургской демонстрации? Да знаете ли вы вообще, из-за чего они демонстрируют?

Хеллер:

— Раз вы о том спрашиваете, скажу — они выступают против стремления из всего извлекать барыши.

Стоящий полицейский не дает сбить себя с толку:

— Они протестуют против повышения цен на школьные проездные билеты. И мне хотелось бы знать, почему вы протестуете вместе с ними, раз сами не пользуетесь гамбургским городским транспортом. Вы же здесь не живете.

Хеллер со вздохом:

— Об этом я совсем позабыл. В случае, если я когда-нибудь еще приму участие в демонстрации, я загодя обзаведусь справкой с места жительства.

Пожилой полицейский, заинтересовавшись:

— А в Гамбург вы приехали, только чтобы принять участие в демонстрации?

Хеллер:

— Нет.

Пожилой полицейский:

— По служебным делам или по личным?

Хеллер:

— Я не думаю, что обязан отвечать вам на эти вопросы. Но если уж вам так хочется знать: я приехал на совещание.

Пожилой полицейский:

— Что за совещание?

Хеллер, не без удовлетворения:

— Педагогическое совещание. Мы составляем новую хрестоматию, мы — трое педагогов, в том числе и я. По официальному заказу.

Пожилой полицейский, с удивлением:

— Хрестоматию?

Хеллер:

— Да, хрестоматию, книгу для чтения. Надеюсь, вам понятно, что я имею в виду.

Пожилой полицейский, улыбаясь:

— Что ж, вы, надо думать, сослужите молодому поколению хорошенькую службу.

Хеллер:

— Мы многого достигнем, если полиция оставит свои честолюбивые мечты и не будет тщиться конкурировать с нами. В педагогическом смысле.

Пожилой полицейский впивается в Хеллера испытующим взглядом:

— Быть может, господин Хеллер, вам еще этого никто не говорил, ну так я скажу. За всю мою долгую трудовую жизнь я не видел человека более жалкого, чем революционер не первой молодости, человека, не обладающего мужеством жить согласно своему возрасту и опыту. Верить в невероятное можно себе позволить лишь в раннем возрасте, в начале пути. Молодые люди, те могут себе многое позволить, могут требовать: все или ничего. Но в вашем возрасте следует знать границы.

Хеллер резко:

— Если дополнительное занятие с отстающим закончено, то я, видимо, могу идти.

Пожилой полицейский:

— По мне, пожалуйста. Можете идти.

Хеллер уходит, не прощаясь.

В коридоре его встречают вопросами, все весело проявляют любознательность.

— Ну как там?

— Больно?

— Чего хотят эти ищейки?

Но Хеллер отмахивается и, проходя мимо строя любопытных, всем своим видом показывает, что спешит. Прыгая через ступеньку, он спускается по каменной лестнице и решительным шагом пересекает двор полицейской казармы: часовые у ворот пропускают его, словно не замечая. Хеллер ни секунды не колеблется. Он тотчас устремляется к трамвайной остановке, где взбешенная мамаша — целлофановая шапочка на косматой голове, две сумки с продуктами, букет цветов в раскисшей бумаге — утверждает свою власть над крошечным мальчонкой, который ничего иного не хочет, как перерыть желтую урну и по возможности опустошить ее. Мать то и дело отдергивает его от урны, шлепает по вислому, мягкому задику и, так как это не помогает, влепляет ему пощечину. Мальчишка топочет, ревет, протягивает толстые ручонки к урне. Мать опускает на землю вторую сумку, встряхивает мальчишку, дергает его за руку, э, да она сейчас выдернет ему руку, но тут Хеллер выуживает из урны два старых трамвайных билета, протягивает их ревущему мальчугану и принимает на себя грозный взгляд матери. Мальчишка, хохоча, тотчас заталкивает билеты в рот.

А вот и трамвай. Хеллер входит, его пропихивают до середины, и тут он, подняв руку, виснет на ремне. Кажется, что вагон предоставлен только простуженным людям, одни кашляют лающим, другие сухим кашлем, одни сопят, другие шмыгают носом, а третьи дышат с присвистом. Даже вагоновожатый болен, на каждой остановке он что есть мочи сморкается и разглядывает в зеркало заднего вида покрасневшие, слезящиеся глаза.

Хеллер прижимается ртом к рукаву плаща. Когда его спрашивают об остановках, он отрицательно мотает головой. Чтобы избежать прикосновений, он забился в узенький закуток рядом с площадкой, прижался лбом к стеклу, смотрит на улицу: черные деревья, стены, витрины. Светильники отбрасывают болезненно-голубой свет.

Этим путем Хеллер уже однажды ехал, в похожий вечер, но тогда его не отягощали воспоминания. А вот Изебекский канал; Хеллеру выходить. Он возвращается чуть назад, потом шагает по песчаной дорожке вдоль канала, зеркало которого разбивают струи дождя. На том берегу видит пустующие лодочные сараи.

Хеллер с тем же успехом мог бы подойти к облицованному клинкерным кирпичом многоквартирному кубу с фасада, минуя табачную лавку, парикмахерскую и местное отделение сберкассы, он таким путем дошел бы до подворотни, а оттуда попал бы в квадратный двор, но он решил подойти к дому с обратной стороны, возможно, опасность, что его узнают, здесь меньше. Хеллер идет по узкой пешеходной дорожке, проходит с задней стороны дома в подворотню, в которую не проехать ни машине, ни даже обычной телеге, в нее могут пройти только пешеходы да провезти с собой детские коляски. В штукатурке стен процарапаны новые похабные рисунки и надписи. Во дворе Хеллер останавливается. Вот знакомые стойки для выбивания ковров и дорожек, а там, за чахлым кустарником, песочница для детей — и на сей раз здесь перезимуют формочки, жестяные крабы, утконосы и с ними неизменная лопатка.

Хеллер озирается, обдумывает: если он взберется на мусорные ящики рядом со стойкой, то сможет заглянуть в кухню и даже разглядеть детскую; и он, забравшись на мусорный ящик, прижимается к стене: да, они дома. Обе сидят за столом, его жена и дочь, Шарлотта и Штефания. Причесана Шарлотта как прежде, волосы собраны на затылке заколкой, украшенной — Хеллер помнит это — либо бабочкой, либо гусеницей. На столе стоят чашка и стакан с молоком. Штефания сует пальцы в рот, что-то вытаскивает и подает матери, та, правда, не сует предмет в рот, но — подняв верхнюю губу — прикладывает его к зубам и, поднявшись, показывает девочке: ну, разве так уж плохо? Чтобы удостовериться, она подносит к лицу ручное зеркало и под скептическим взглядом Штефании приходит к заключению: право, не так уж она безобразна, эта зубная пластинка.

Пластинка; стало быть, Штефании надели пластинку. Мать возвращает девочке пластинку, просит надеть ее и, склонившись к самому лицу девочки, поднимает зеркало и обнажает теперь ее зубы: погляди же сама, Штефания, разве так уж велика разница? С пластинкой или без нее — едва ли кто заметит. Шарлотта обнимает Штефанию, целует в губы: видишь, я и не замечаю ее вовсе. И они подают друг другу руки, вернее сказать, Шарлотта берет руку Штефании, они, видимо, о чем-то договорились, что-то друг другу торжественно обещают; надо думать, она опять предложила ребенку какое-нибудь поощрение, она же придумала все поощрять: чистку зубов, уборку, а теперь ношение пластинки. Шарлотта весь мир заставила бы работать с помощью системы поощрений.

Внезапно Шарлотта поднимает голову, выпрямляется, прислушивается: услышала, верно, звонок; вот она вскочила, глянула еще раз в зеркало, прелюде чем знаком напомнить о чем-то девочке, и, разгладив юбку, одернув джемпер, идет в прихожую. К ней кто-то пришел. Выходя, она поворачивается лицом к окну, Хеллер видит сомнение на ее застывшем лице, которое, как он долго считал, ни в жизнь не изменится просто потому, что Шарлотта всегда принимала в расчет и взвешивала вторую, худшую сторону дела, даже говоря о самой себе, комментировала с сомнением в голосе собственные слова.

Штефания, оставшись одна, снова вынимает пластинку изо рта, отставляет далеко от себя на вытянутую руку, корчит ей гримасу и поспешно вновь надевает на зубы, как только входит мать. Шарлотта вводит в кухню — столовую мужчину, курчавого атлета в плаще, тот здоровается со Штефанией дружелюбно, — хотя нет, так, пожалуй, хотелось бы Хеллеру, но все же он здоровается с какой-то дружеской фамильярностью, как бы подтверждая давнее их знакомство. Вошедший не снимает плаща. Он садится к девочке, нагибается к ней, что-то говорит, быть может, отпускает комплименты, подтверждает, что пластинка сидит хорошо. Он даже позволяет себе мимолетную ласку: широкой ладонью ерошит ей волосы. Шарлотта извиняется, она, очевидно, хочет переодеться, и они уйдут.

Шум, бряканье сумок с инструментами о рамы велосипедов заставляют Хеллера прервать свои наблюдения. Он спрыгивает с мусорного ящика; из подворотни задней стороны дома появляются два человека с велосипедами, Хеллер быстро ныряет в подворотню фасада, сворачивает и останавливается у витрины сберегательной кассы, выложенной серым бархатом — посредине равномерные складки, — в витрине ничего не выставлено, кроме машинописного листка с ежедневным курсом валюты. Сбоку еще висит плакат «Коль имеешь вклад — каждый тебе рад». Хеллер стоит перед пустой витриной — да и что им выставлять? — читает курс валюты, но внезапно отступает на шаг и бежит к будке телефона-автомата на другой стороне улицы. Номер он знает на память и всегда будет знать на память. Он мысленно видит, как она прислушивается к звонку, медлит, но все-таки выходит из ванной в прихожую и снимает трубку.

— Шарлотта? Не клади трубку, я же знаю, что ты дома, я знаю также, что у тебя гость. Не хочешь, так не отвечай, но выслушай меня… Нет, позже нельзя, Штефания сейчас занята, а вы успеете… Да будь он сто раз твой начальник, пожалуйста, выслушай меня, или мне придется прийти к тебе на работу, я уж сегодня совсем было собрался, но на Штефансплац… мне кое-что помешало. Ты же знаешь, я вправе видеть ребенка, ты же сама согласилась с этим. Ты меня слушаешь? Ну, тогда хорошо. Я еще день-другой пробуду в Гамбурге, я остановился в пансионе Клёвер, в отеле-пансионе на берегу Альстера. Ты ведь знаешь, ты же туда звонила… Скажи, когда я могу видеть ребенка и когда мы сможем с тобой поговорить… Где я сейчас? Да, именно здесь. Нет, нам есть смысл увидеться, я докажу тебе… Финансовый отчет? Что ты имеешь в виду? Ваш квартальный отчет? По мне, так составляйте его хоть сейчас. Ты позвонишь?.. Ладно, если хочешь, я сделаю это, сегодня же. Поздно… Завтра? Значит, завтра. Шарлотта? Шарлотта?

Хеллер вешает трубку, выходит из будки телефона-автомата, бежит к книжному магазину, что на углу улицы. Узнают ли его там? Но служащие давно сменились. Молодая неловкая продавщица предлагает ему свою помощь, он отрицательно машет рукой, он, мол, сам разберется, он их старый покупатель, случайно заскочил в магазин, вот он уже у крутящихся стоек с карманными изданиями, быстрым взглядом, склонив голову к правому плечу, окидывает он названия, глядит мимо книг на улицу, на входную дверь дома, откуда они сейчас появятся или уже появились, чего Хеллер не видит, так как приседает на корточки, ища укрытия за стойкой. Курчавый атлет ведет Шарлотту к машине, открывает ей дверцу.

Но почему Шарлотта медлит? Она внимательно всматривается в телефонную будку, обшаривает взглядом всю улицу по одну и по другую сторону от будки. Она чувствует его присутствие, она чувствует главное, что за ней в этот миг наблюдают, и стоит, будто что-то отыскивая; но тут вспыхивают фары, и она наконец садится в машину. Продавщица понимает, что Хеллер использует стойку как укрытие, что он в такой неудобной позе, едва не теряя равновесия, наблюдает за отъезжающей машиной. Продавщица сейчас одна в магазине, ей надо задать посетителю хоть какой-нибудь вопрос, и она спрашивает:

— Вы что-нибудь выбрали?

— Разумеется, — отвечает Хеллер, — вот это карманное издание, «Радиопьесы», и еще, если у вас есть, последний номер «Шпигеля».

Как следует принимать официальное извинение? Валентин Пундт, сжимая руками подлокотники кресла у письменного стола, затаил дыхание, склонил голову и с такой сосредоточенностью уставился на коврик у кровати, словно хочет прожечь в нем дырку; ноги его, однако, для равновесия слегка раздвинуты. Внимательно слушая, Пундт задумчиво принимает извинения, возможно, оценивает их по форме и содержанию.

— Я, право же, не хотел сказать ничего дурного и вовсе не собирался характеризовать ваш, господин Пундт, личный опыт как «груду старья» или «бред сивой кобылы», подобная мысль мне и в голову не приходила. И если хотите знать, я ошеломлен, я в полной растерянности, что именно вы меня так неправильно поняли, ибо именно вы с самого начала заявили, что на наших заседаниях и обсуждениях мы ничего не принимаем на свой счет. Но если я тем не менее сказал что-то, оскорбившее ваши чувства, то виной тому моя особая заинтересованность в этом разделе хрестоматии, в конечном итоге каждый из нас отвечает за книгу в целом. В этом смысле я и прошу вас извинить меня.

Ну вот, собственно, и все, словно говорит следующий за речью жест, которого Пундт не замечает, он все еще занят оценкой самого извинения; в конце концов он кивает, это кивок согласия, и рука, протянутая Хеллеру, не только готова все простить, но хочет поздравить его в связи с выдержанным испытанием. Они пожимают друг другу руки, а единственный свидетель события, благодаря которому совещание не будет прервано до срока, — непромокаемое пальто Пундта, висящее на двери.

— Присаживайтесь же, — говорит Пундт, — присаживайтесь просто на кровать, если вас это не стеснит, а я кое-что налью нам.

Он открывает чемодан, достает оттуда ком полотенец, разматывает их, по очереди отбрасывает, улыбаясь, назад в чемодан, пока взору не открывается белое горлышко бутылки.

— Хлебная водка собственного изготовления, должен вам сказать, я назвал ее «Истошное кукареку», употребляю до завтрака, взбадривает, как петушиный крик.

Он наполовину наливает два стакана, которые берет с умывальника, и прячет бутылку обратно в чемодан. После чего поднимает стакан, чокаясь с Хеллером.

— Очень рад, дорогой коллега, что вы все-таки пришли ко мне.

— Ваше здоровье, господин Пундт.

Они выпили раз и еще раз, взглянули друг на друга.

— И верно, — говорит Хеллер, — штука эта точно будильник!

— Видите, я не хвастал: утренний призыв, и даже сейчас, вечером, его явственно ощущаешь.

Теперь им уже легко разговаривать, им уже можно говорить на безобидные темы, они могут называть свои чувства своими именами и приятное разливающееся тепло сравнивать со знакомыми ощущениями, но Хеллер не в силах молчать слишком долго и делать вид, что не замечает коричневого конверта, лежащего на письменном столе Пундта, зная тем более, что в нем хранится. В его комнате лежит точно такой же конверт, и отправитель один и тот же, и содержимое конверта одно и то же.

— После всего происшедшего, господин Пундт, это, думается, наша последняя надежда. Наши с вами предложения, если позволено мне будет так выразиться, провалились, теперь нам остался только вот этот конверт, а в нем предложение госпожи Зюссфельд. Вот каким он оказался спорным, этот раздел «Примеры из жизни — жизнь как пример», и уж куда более трудоемким, чем предполагалось, и если так дальше пойдет, иначе говоря, если нас и последнее предложение разочарует, придется отложить совещание. Одной доброй воли в данном случае недостаточно.

В этом Валентин Пундт с Хеллером согласиться не может, кроме того, он хотел бы напомнить о договорных сроках, о сроке сдачи и сроке выхода книги; нет, дорогой коллега, если мы разъедемся, то лишь обо всем договорившись; раздел должен быть готов. Тогда Хеллер с подобающей осторожностью спрашивает, подыскал ли Пундт уже текст, или же он, Пундт, считает предложение госпожи Зюссфельд тем текстом, который они могут вставить в хрестоматию без всяких колебаний.

— Если мы вправе кое-что добавить, — говорит Пундт, — совершить небольшую операцию, проделать вспомогательную обработку, то мы получим, полагаю, желательный пример.

— Только сокращать, — напоминает Хеллер, — мы вправе, к сожалению, только сокращать, но есть ли вообще смысл в такой операции, если речь идет об этом авторе?

— Хартмут Кёниг — известный и популярный автор многих хрестоматий.

— Именно, — восклицает Хеллер, — уже сорок лет, и если мы не упрячем его подальше в кладовку, он еще сорок лет будет внушать нам, что Тевтобургский лес — глухая чащоба, где встретишь лишь угольщиков. Я, правда, читал предложенную нам новеллу «Признание» только один раз и не припоминаю всех подробностей, но мамашу я до сих пор вижу перед собой, этакую неистребимую хрестоматийную мамашу, легко, в веселых хлопотах сносящую все тяготы и потрясения жизни.

Директор Пундт придерживается иного мнения, он неоднократно перечитывал «Признание», и уже начало новеллы убеждает его. Помнит ли Хеллер начало?

Грязные, забрызганные окна подвальной квартиры; тряпка, протирающая окно; крепкая, полная рука водит тряпкой по стеклу, вначале кругами, потом вычерчивая решетку. Мало-помалу по мере того, как стекло очищается, за окном все яснее и яснее видно красивое насмешливое лицо мальчишки, оно, так сказать, мало-помалу протирается, и до матери наконец доходит, что за окном не призрак и не галлюцинация, за окном действительно присел на корточки и смотрит на нее ее сын — Калле.

— Помните, она его и ждать в этот день не могла…

Хеллер помнит, о да, он сохранил все в памяти и даже припоминает теперь, что радость встречи длилась недолго и тотчас угасла, когда мать впустила сына — Калле, не так ли? — впустила в комнату и тут кое-что заподозрила, увидев, что он направляется к хлебнице, жадно ест хлеб и запивает его холодным молоком.

До этого места Хеллер еще вполне допускал, что предложение можно принять, правда, идея преподносить образ матери как живой пример представляется ему слишком назойливой, мысль эта и так сама собой напрашивается, да и слишком она пошлая, но, с другой стороны, он видел в этом рассказе счастливый случай показать женщину в роли кумира. Дальше, однако, обнаруживается, что и эта мать относится к разряду немецких хрестоматийных матерей, этакая добросердечная нюня, не правда ли, переполненная любовью, покорная судьбе: она насквозь видит своего Калле, она тотчас понимает, что из тюрьмы для малолетних преступников его не отпустили на субботу и воскресенье под честное слово, как он ей говорит, а что он удрал оттуда; и тем не менее она не устраивает ему головомойку, а варит рисовую кашу, преисполненная материнской преданности, да, рисовую кашу с корицей, его любимое блюдо.

Пундту приходится напомнить Хеллеру, что тот кое-что позабыл: уже полтора года мать не видела своего мальчика — столько времени провел он в тюрьме для малолетних преступников, — и муж ее тоже сидит в тюрьме, они сообща совершили кражу со взломом, и это надо помнить, дабы понять характер матери. А если он, Хеллер, покопается в памяти, то признает, что сцена производит впечатление: сбежавший мальчонка нервно, торопливо поглощает за столом пищу, напротив него — тихая, терпеливая, все понимающая и все-таки счастливая мать. И если он, Хеллер, прочел бы рассказ еще раз, он бы помнил, что мать вовсю разбранила Калле, что она устроила ему головомойку, когда он сразу после еды заговорил о деньгах. Ему нужны деньги, а мать не в состоянии ему ничего дать, и тут, когда он решает отправиться к приятелю, чтобы вместе с ним раздобыть денег на два выходных дня, тут мать вмешивается и добивается того, что он поджимает хвост и отказывается от своего плана.

А разве не в эту минуту появляется полиция, хотел бы убедиться Хеллер, и Пундт с уверенностью не раз читавшего рассказ человека подтверждает это и напоминает молодому коллеге, что мать прячет Калле в кухне в подпол рядом с водомером и, только когда опасность минует, вы пускает его.

— К великому сожалению, — констатирует Хеллер, — ибо отсюда и начинается для Калле путаная тропа, утрамбованная докучливой материнской любовью, нежной, как ванильный соус. Нет, подумайте, вместо единственно разумного поступка, вместо того, чтобы передать мальчишку полиции — ведь дело происходит за месяц до законного освобождения Калле, — мать прячет его, желая доставить ему приятные денечки. А потом уходит, строго-настрого приказав ему оставаться в тайнике, надеясь получить аванс у хозяина в закусочной. Когда же попытка срывается, хочет одолжить деньги у соседки. Тут читателя начинает одолевать страх, как бы она не снесла чего в ломбард, чтобы помочь сыночку весело провести выходные дни; и верно, она достает, что безупречно с точки зрения мелодрамы, обручальное кольцо, мечтательно, само собой разумеется, чистит его и плетется, готовая принести любую жертву, в ломбард, где она, совершенно очевидно, уже давным-давно частый гость.

Пундт поражен, он должен признать, что ни единого раза не ощутил на языке вкуса ванили, и просит Хеллера растолковать ему, что же пошлого нашел он в желании матери помочь сыну провести весело выходные дни, которых он так долго был лишен. Она плетется в ломбард? Да разве Хеллер не знает, сколько людей сводит концы с концами благодаря ломбарду? И разве он еще не понял, что для всего на свете нужны устоявшиеся образцы и все находят себе таковой? Тот, кто в беде, и тот, кто служит нам достойным примером.

Но ведь речь идет, говорит Хеллер, об участи бездельника. Через месяц его должны выпустить, вернись он добровольно, он получил бы незначительную прибавку к сроку наказания, но тут не голова задумалась, а заговорило материнское сердце, и оно решает, что мальчишке следует развлечься. Разумеется, для всего найдется образец, но он слишком часто слышал истории про ломбард, чтобы верить им, именно образец-то и должен показать неповторимость явления, должен загнать нас в угол, откуда мы в состоянии лишь пролепетать: да, так оно и есть. Однако он вовсе не хочет этим сказать, что в истории Хартмута Кёнига ему ничего не понравилось; напротив, он покорен техникой диафрагмирования, с какой автор описывает отдельные сцены: с одной стороны, мальчишка, набивший карманы деньгами, уходит на поиски острых ощущений и развлечений — в соответствии с принятым стандартом он держит курс на Санкт-Паули; с другой стороны, одинокая мать, которую автор показывает исключительно в ожидании. Все это его, Хеллера, вполне убедило, просто потому, что в этих картинах есть что-то живое, что-то знакомое. Ослепительный контраст: мальчишка среди шума и гама, среди густой толпы, шатающийся из кабака в кабак со старыми приятелями в поисках чего-то, чего не найдет, так как сам не знает, чего хочет; и мать, она читает, сидит у приемника или напряженно прислушивается в полном одиночестве, она на свой лад тоже пытается развлечься. Но вот, однако, и все.

— А сцена в игорном зале? — спрашивает Пундт. — Игра, которую они ведут друг против друга, поначалу у автоматов, а затем у настольного кегельбана? Разве это ни о чем не говорит? Разве проигрыш Калле не завязка для хорошего рассказа, в котором наказание не только неизбежно, но и подготовлено? Именно в тот миг, когда парнишка проигрывает материнские деньги — позже он одолжит еще денег у приятеля и проиграет их тоже, — уже подготовлена неизбежность наказания, причем совершенно незаметно. Разве вы с этим не согласны?

Хеллер готов с этим согласиться, но он задается вопросом — и не устанет задаваться этим вопросом, — может ли такая мать служить примером, который им нужен и который говорит сам за себя? Ведь что происходит? Мальчишка проиграл материнские деньги, а ведь та их с трудом наскребла, проиграл затем еще больше и так попал в жестокие тиски. Что при этом представляется нам неминуемым? Преступление. Судя по всему, мальчишкам придется пойти на преступление, и не участвовать в нем Калле никак не может, ведь он двойной должник. Нет, Хеллер не в силах ничего с собой поделать, но, на его взгляд, все это безумно заезжено, вас со всех сторон обступают стертые стереотипы, и вдали к тому же маячит слащавый роман из иллюстрированного журнальчика. Его не так коробила бы эта история, если бы приятели свистнули потребные им деньги на бензоколонке, из кассы ночного кино, или, если уж это обязательно, из заведения со стриптизом; но вправе ли они, составители хрестоматии, взвалить на себя ответственность за поворот событий в новелле — мальчишки ограбили именно тот ломбард, в который мать Калле заложила обручальное кольцо? Можно ли еще больше переложить патоки? И не ноют ли у него, Пундта, зубы, когда ему предлагают глотать подобное варево?

Теперь-то Пундт достает фунтик с сухими фруктами и усиленно угощает Хеллера, тот берет наконец сушеное яблочное кольцо, кладет себе на колено.

— Попозже, я съем его попозже.

— Дорогой коллега Хеллер, пытались ли вы когда-нибудь подсчитать, сколько было в вашей жизни будто подстроенных совпадений? Вот видите! Вполне понимаю ваш скепсис, ваше неприятие того обстоятельства, что ломбард, в котором мальчики раздобыли себе деньги, именно тот самый, но, быть может, ваш скепсис пойдет чуть на убыль, если я скажу вам, что как раз ломбарды — наиболее предпочитаемые объекты ограбления. В этом случае реальная жизнь — а точнее говоря, реальная статистика — оправдывает автора.

— Безотрадно все это, — вздыхает Хеллер, — если права реальная жизнь, сразу же наступает сплошная безотрадность.

Этот довод вовсе не убеждает Валентина Пундта, для него реальная жизнь — это то, чем все измеряется, но если теперь ему позволено будет признаться, что не удовлетворяет в предложенной новелле его самого и что он хотел бы в ней увидеть, то он скажет следующее:

— Калле с приятелями забрался, стало быть, в ломбард. Вы ведь помните, в кассе оказалось всего несколько мелких монет, этими деньгами Калле не расплатиться с долгами, а потому он прихватывает часы и драгоценности, сколько влезает в карманы. Ночной сторож их спугнул, мальчишки спасаются бегством и теряют друг друга из виду. После тщетных поисков, уже в предрассветной мгле, Калле возвращается домой. Мать заснула у стола. Вы сохранили эту картину в памяти? Да? Тогда вы, конечно же, помните, что мальчик тотчас ложится в постель, а мать прибирает его вещи и тут-то обнаруживает ночную добычу. Мать извлекает все из его карманов, складывает часы, кольца, ожерелья в коробку. А теперь, дорогой коллега, мне хотелось бы кое-что добавить: среди ворованных вещей матери надо бы найти свое обручальное кольцо, которое она сама отдала в залог. Разве не придала бы подобная ситуация драматизма? Разве не придал бы этот поворот всей новелле большую связность? Мальчик, сам того не ведая, крадет кольцо, которое мать заложила, что бы раздобыть денег ему на развлечения? А?

— Да это же Чайковский, — отвечает Хеллер, — я так и слышу за кадром этого фильма музыку Чайковского. А если бы еще существовала УФА[6], такой фильм сняли бы всенепременно. Не в обиду будь сказано, господин Пундт, но эту новеллу не спасти никакими поправками.

— А концовка?

— Концовка, разумеется, говорит в пользу матери, на сей раз мать приводит полицейских к постели мальчишки, видимо, надеется, что ему смягчат наказание, в новелле ведь есть намек, что коробку с краденым она возвратит в ломбард.

Но Валентин Пундт не оценивает концовку так категорично, не такая уж она пресная: скорее как раз неясность мотива и кажется ему привлекательной для толкования; привела мать полицейских к постели сына только затем, чтобы избавить его от новых обвинений, или ее побудило к этому свойственное ей чувство справедливости? Новеллу можно понимать и так и эдак, по бесспорно одно: здесь речь идет о примере, который не взирает на нас с альпийских высот, о примере из повседневной жизни, к тому же персонажи взяты из социальных низов, как того и желал Хеллер.

Янпетер Хеллер поднимает сушеное яблочное колечко к глазам, помедлив, дует на него резко, коротко, точно сдувая с него пыль, снова внимательно оглядывает и все еще не решается откусить от него кусочек, а кладет теперь на письменный стол. Нет, он никак не может проголосовать за предложение госпожи Зюссфельд, хотя в новелле имеется приемлемый хрестоматийный конфликт: разлад между чувством сострадания и чувством справедливости; в целом его, Хеллера, эта история не удовлетворяет.

— Поверьте мне, господин Пундт, прежде чем взяться за предложенную мне работу, я перерыл десяток хрестоматий. Если наше общество таково, каким оно отражено в этих книгах, то мы, представляется мне, все как один живем в каком-то идиллическом мире. Отцам достаточно засучить рукава, чтобы решить все проблемы, а матери, кажется, только для того и существуют, чтобы вознаградить любое горестное испытание сладким пирогом. Я твердо решил, что результат нашей работы будет иным.

Валентин Пундт порывисто встает, подходит к окну и дольше обычного смотрит в темноту, а затем говорит, полуобернувшись, через плечо:

— Мне бы хотелось знать, к чему мы пришли — к началу работы или к ее концу?

— Не будем падать духом, — подбадривает его Хеллер, — у нас есть еще надежда.

— Мне трудно поверить, — продолжает Пундт, — чтобы в наше время не нашлось такого примера образцового поведения, который мы приняли бы единодушно, без споров и скрипа. Примерные поступки — они же совершаются всюду и везде, неприметно и приметно.

— Но от того, что они совершаются, — подхватывает Хеллер, — они еще не обязательно годятся в хрестоматию. Каждый из нас подал предложение и каждый, надо полагать, удивился возникшим у других сомнениям. Это доказывает лишь, что мы не нашли верного примера.

— Так, быть может, нам пуститься на поиски сообща? — задает вопрос Пундт.

— Стучат.

— Простите?

— Кто-то стучит, — говорит Хеллер, — уже второй раз.

В коридоре стоит Магда, мрачная, разобиженная, все, о чем ее просят, сопряжено, по-видимому, с обидой.

— Так вот, к телефону вызывают господина Пундта, я перевела разговор наверх, аппарат в коридоре, вы можете, господин Пундт, просто взять трубку.

Пундт кидается к телефону, хотя он мог бы подойти к аппарату иначе, более сдержанно, но он кидается в коридор, словно ждет известия чрезвычайной важности.

Хеллер бросает яблочное колечко в кулек с сушеными фруктами. Склонившись над письменным столом Пундта, он открывает толстенную рукопись «Создание алфавита».

Читает:

Хеллер захлопывает рукопись: он чувствует, что за ним наблюдают.

— Слушаю вас, фрейлейн Магда.

Магда стоит в дверях, ведущих в коридор. Она хотела бы от имени госпожи Клевер высказать просьбу: господин Хеллер уже в четвертый раз уносит оружие из конференц-зала в свою комнату, у них это не принято, поэтому она повесила на место и стрелу, и нож, а говорит это, просто чтобы он знал.

— Судя по моим действиям, вы можете понять, как мне тут у вас страшно, — говорит Хеллер и продолжает, разыгрывая озабоченность, — не знаете ли вы, как мне побороть свой страх?

Магда его не понимает, Магда мерит его обвиняющим взглядом, Магда откидывает голову и уходит влево по коридору.

Справа появляется Валентин Пундт, он идет, заложив руки за спину, задумчиво, охваченный сомнениями.

— Надеюсь, ничего неприятного? — спрашивает Хеллер.

На что Пундт, сознавая свою вину, отвечает:

— Мне не следовало бы предрешать наш совместный приговор, но я уже объяснил ей, я растолковал госпоже Зюссфельд, что и ее предложение, ее «Признание», провалилось.

— И как же она, так сказать, это приняла?

— Она пригласила нас, — говорит Пундт, — к себе на завтрак, на «эпический» завтрак, если вы понимаете, что это значит. Я, кстати, благодаря госпоже Зюссфельд вспомнил, что мне еще предстоит съесть свой ужин.

Внизу надежно укрытой от дождя лестницы, ведущей в ресторан-погребок «Четвертое августа», висит табличка: «Наше фирменное блюдо — венгерский суп-гуляш». Пундт открывает дверь с пружиной, легким движением рук в стиле «кроль» раздвигает плюшевую портьеру и, оказавшись в зале, ступает на что-то мягкое, упругое — на очень широкий коврик.

Здесь, стало быть. Он представлял себе этот погребок иначе — грубо сколоченные деревянные столы, низкий, давящий потолок, клубы дыма, который безуспешно перемешивает дребезжащий вентилятор, соответственно обстановке и цементный пол, и коптящие на вечном сквозняке свечи. Но из того, что он представлял себе, он видит тут лишь низкий потолок, да и тот не облеплен, как ему казалось, клочьями сажи, а обшит фанерой, выкрашенной ярко-красной краской. Столы покрыты белыми в синюю клетку скатертями, на них пластмассовые корзиночки манят закусками: соленые крендельки, орехи, хрустящий картофель. Со стеклянной подставки для цветов свешивается традесканция, а настенные светильники приветливо горят рядом с веселыми в клеточку занавесками. Здесь, стало быть.

Пундт, шаркая по коврику, вытирает ноги и разглядывает юную публику за столиками: молодые люди в эту минуту прервали разговоры, отвлеклись от ужина, выпрямились и тоже невольно его разглядывают, они не отвергают, а скорее оценивают его. И хотя они, подавая друг другу сигналы взглядами, настораживаются, он не колеблясь пробирается к единственному еще не занятому столику, чувствуя, правда, их неодобрение и внутреннее неприятие; кивнув в знак приветствия молодому, но уже лысому хозяину, Пундт снимает пальто и садится к столу.

Отчего это они сговариваются против него? Отчего с такой недоброжелательностью выказывают ему повышенное внимание? Видимо, он — незваный гость, возмутитель спокойствия — помешал им, хорошо знакомым между собой, нарушил их тесный круг. Кельнерша, в черной юбке, в черном пуловере, спрашивает, что он желает — порцию супа, пожалуйста, — и подает знак хозяину, тот кивает, стучит в окошечко раздаточной и показывает выглянувшей в отверстие половинке чьего-то лица вытянутый вверх большой палец: одну порцию, как обычно. Неужели из-за него стихают разговоры? Из-за него, быть может, едят медленнее, без удовольствия? Где же сидел Харальд, думает Пундт, вон там, перед светло-зеленой кафельной печкой, или под высоким подоконником, или рядом со стеклянной витриной у стойки бара, в которой для тех, кто спешит, держат круглые булочки с сыром, ветчиной и жареными котлетами? Был ли он на «ты» с хозяином, как те юные гости, кто кричит со своих мест, повернувшись к стойке:

— Берти, еще два пива!

Отчего это ему, отчего это им всем пришло в голову сделать именно «Четвертое августа» своим постоянным местом встречи, этот погребок, такой удручающе, такой, надо прямо сказать, обязывающе домашний?

Пундт поднимается, идет в сторону бара, хочет, по видимости, пройти в туалет, где на дверях нарисованы с принятой здесь шутливостью девица в пышной юбочке: Ж; высокий стройный господин в цилиндре: М. Но перед баром Пундт останавливается, нагибается к хозяину, который, как Пундт только сейчас обнаруживает, сидит на вертящемся табурете.

— Разрешите вас кое о чем спросить?

— Пожалуйста, — отвечает хозяин.

— Не был ли вам знаком посетитель по имени Харальд Пундт? Он здесь часто бывал.

— А вы что, представитель власти? — интересуется хозяин.

— Нет, нет, я вовсе не представитель власти, у меня есть личные причины задать вам этот вопрос.

— О наших гостях, — говорит хозяин, — мы справок не даем, принципиально не даем.

Но тогда Пундт по крайней мере хотел бы знать, не помнит ли хозяин такого гостя: среднего роста, сероглазый, сильно вьющиеся волосы, по имени Харальд Пундт.

— Подобное описание, — говорит хозяин, — подходит примерно к двадцати процентам моих гостей.

— Но имя?

— Именами я себя решительно не обременяю, — выдерживая все ту же дистанцию, отвечает хозяин.

— Спасибо, большое спасибо.

Пундт возвращается к столику, кельнерша приносит ему заказанный суп и желает приятного аппетита, под испытующими взглядами хозяина Пундт начинает есть, сунув по привычке за воротник бумажную салфетку. Какого подвоха ждут они от него? Может, хозяин думает, что он перемешивает суп в поисках осколков стекла, насекомых, протухшего мяса? Сквозняк… Откуда здесь сквозняк?

Пундт поднимает глаза к двери, там юная пара, смеясь, пробивается сквозь портьеру, они запутались в ней, крутятся и, наконец, освобождают друг друга, после чего входят, приветливо кивая налево и направо, в зал; оба в американских шинелях, и парень и девчонка, в ее черные крысиные хвостики вплетены желтые ленты, а в веселом чириканье слышны металлические нотки, точно торопливо лязгают парикмахерские ножницы. Они облокотились о стойку, здороваются с хозяином, тряхнув ему руку; а теперь оборачиваются и выискивают себе место.

— Не директор ли это Пундт? Да ведь это директор Пундт! Вы ли это, господин директор? — Парень тянет девицу к столику Пундта. — Каким ветром вас сюда за несло?

— Здравствуйте, господин Эккелькамп, — говорит Пундт и поднимается, сжимая в руке смятую салфетку.

— Вот так неожиданная встреча.

— А я видел вас на днях, — бормочет Пундт, — издали, на музыкальном вечере.

Директор Пундт. Ученик Эккелькамп.

— А ну, подойди-ка, Миша, дай лапку моему старому учителю, директору Пундту. Разрешите представить: директор Пундт, Миша Крёгер, моя… моя… мой маленький горностай. Вы разрешите нам сесть за ваш столик? Берти, три кружки пива из бочки!

Они сидят точно в кольце молчания, среди безмолвного взаимопонимания, в которое посвящен и хозяин, но ученик Эккелькамп пытается побороть неловкость.

— Вот так приятная неожиданность!

Нечаянная встреча; тут слова на первых порах застревают в горле, взрыв радости влечет за собой несоразмерное множество восклицательных знаков, тут уж, набравшись мужества, не страшатся повторений и судорожно ищут подходящего начала для беседы.

— Нет, я в Гамбурге не по личному делу. У нас здесь совещание, мы составляем хрестоматию.

— А я изучал историю искусств, прослушал даже два семестра, но теперь мы перекочевали на другой факультет, Миша и я, на экономический.

— Вы, Эккелькамп, и экономика?

— Единственное, чем в нынешнее время есть еще смысл заниматься.

— А что говорит по этому поводу ваш отец?

— Он узнает об этом, когда я кончу. Но нет, надо же, директор Пундт здесь, в этом погребке, все-таки ваш нюх привел вас именно туда, где подают лучший в городе суп-гуляш.

Нечаянная встреча; мало-помалу эффект неожиданности стирается, начинаешь неторопливо прогуливаться по общему прошлому, выволакиваешь наружу из того, что осталось в памяти, кое-какие истории.

— А Гунтрам, наш радиолюбитель, помните его? Он изучает историю. А Клаус, прозванный Фурункулом, взял да пошел в бундесвер. А Хебби, вы ведь помните, он всегда под столом вырезал что-то из журналов, будет зубным врачом.

Кельнерша приносит пиво, они пьют за встречу. И все ниже и ниже спускаются по спирали воспоминаний, все меньше остается каких-то общих событий, теперь уже вот-вот придется вызвать из прошлого личные дела и взаимоотношения, те, что навсегда сохраняются в памяти.

— Помните, господин Пундт, наш с вами ожесточенный спор? Речь шла о последовательности поведения. Вы предложили нам написать сочинение на тему «Последовательное и непоследовательное поведение». Хотел бы я знать, что вы теперь об этом думаете, после стольких лет.

Пундт, погрузившись в размышления, точно перерывает свою память.

— Мы с вами, если помните, сцепились потому, что я, к вашему неудовольствию, не только защищал непоследовательность, но и назвал ее единственно возможной формой самоутверждения. Вы здорово разъярились и заявили, что сказавший А должен сказать Б. Мне пришлось читать мое сочинение перед классом, а вы попытались разложить каждое его положение по полочкам и даже внушить классу отвращение, представив непоследовательность как поведение колеблющихся и ловких приспособленцев. Припоминаете? Нам следует, сказали вы, не боясь ошибок и не сворачивая с намеченного пути, доводить до конца свои замыслы, ибо нашими величайшими союзниками всегда были упорство и настойчивость. Вам даже пришло на ум выражение «величие настойчивости». У меня такое ощущение, словно все это случилось вчера. Должен вам сказать, господин Пундт, до сих пор все события моей жизни подтверждали мои взгляды. А что подтвердил ваш жизненный опыт?

Теперь Пундту нужно глотнуть водки — двойную порцию, если можно, — а затем он признает, что их спор и различия во взглядах припоминает, к сожалению, весьма смутно, весьма, к сожалению, приблизительно, но он рад, что его ученики до сих пор находятся под влиянием тех проблем, которые он перед ними ставил, или тех мыслей, которые он пытался им привить. Да, он и сейчас еще считает, что, действуя последовательно, мы действуем наверняка, и в конце концов последовательность приносит победу, потому что она вынуждает нас до предела использовать все наши возможности, все без исключения.

В этом месте Миша Крёгер нашла наконец удобный случай для упрека.

— Ты никогда ничего мне об этом не рассказывал, — обращается она к ученику Эккелькампу.

Но тот спокойно отвечает:

— Когда ты повзрослеешь, Миша, то со временем все узнаешь. Речь идет о том, должен ли маленький горностай, как повелось, с неотвратимой последовательностью умереть, посадив два-три пятна на свой хорошенький мех, или может действовать непоследовательно и жить дальше с этими пятнами. Ты, надеюсь, видишь разницу?

— Дай-ка мне лучше кренделек, — говорит Миша, умиротворяюще махнув в сторону соседнего стола: попозже, да подождите же.

Пундт глотнул водки, залпом осушил кружку пива и сразу же глотнул еще водки — вот это хорошо! — и вдруг спросил:

— Вы давно здесь бываете, в этом ресторане?

— Уже полтора года, — отвечает Эккелькамп, — почти ежедневно, а вас, наверно, удивляет название, но все, что бывало с Берти, Берти — это хозяин, все значительное, случалось четвертого августа: родился, женился, провалился на экзамене, и даже тетушка, оставившая ему наследство, умерла четвертого августа. Вот откуда название.

— Но тогда вы наверняка знаете многих, кто сюда приходит?

— Многих знаю, еще бы.

— Знали и Харальда?

— Да, я знал и Харальда. Я часто встречал здесь вашего сына, его любимое место было вон там, под вентилятором, там, господин Пундт, мы, случалось, и о вас говорили. Знаете, как мы вас называли?

— Да, — отвечает Пундт. — Дорожным указателем. А встречались вы с ним где-либо вне этого ресторана?

— Он же учился на педагогическом, у нас было мало точек соприкосновения, — говорит Эккелькамп и внезапно удивляется: — Почему же он так поступил, почему?

Пундт молча смотрит куда-то вдаль, поверх столиков, взгляд его застыл; нет, он не задумался над ответом, скорее он сам напряженно ждет, что ему, да, ему, который так долго и безрезультатно всех расспрашивал, теперь на конец ответят, Эккелькамп или кто-нибудь другой из сидящих в зале. Своим застывшим взглядом, в котором читается упорное стремление получить ответ, Пундт, между прочим, вновь подтверждает правоту художника Бекмана, еще в давние времена отразившего в его портрете ту пытливую беспощадность, с какой он вынуждает собеседника открыто заявить о своих убеждениях.

Слышит ли Пундт, что рассказывает ему Эккелькамп через столик? Доходят ли до Пундта его слова?

Эккелькамп рассказывает, где он в последний раз видел Харальда за две-три недели до того, как это случилось, следовательно, за две-три недели до экзамена. Они встретились на Рыбном рынке в Санкт-Паули, ранним воскресным утром.

— Вы там бывали? Там продают не только всякие и разные дары моря, но все, что, как полагают продающие, имеет какую-то ценность.

Вот на этом-то Рыбном рынке стояли в то раннее утро Харальд и Лилли, у повозки, с которой празднично разодетый человек занимательной скороговоркой предлагал угрей. Потом они все вместе отправились вдоль рядов каких-то ошеломляющих товаров — в то утро предлагалось на удивление много бывших в употреблении водопроводных кранов — они искали старомодную птичью клетку, ее хотела Лилли.

— Уж такая она, эта Лилли: ей иной раз страстно хочется чего-нибудь, но стоит ей получить желаемое, как она тут же забывает, что хотела этого. Мы не купили клетки, а купили морскую свинку, Лилли уже давно хотелось свинку, и Харальд нес ее в коробке, а позже кормил в пивной, где мы завтракали. Нет, я не заметил, чтобы Харальд изменился. Потом мы сидели в пивной, критикуя никуда не годный порядок проведения экзаменов, и я хорошо помню, что у него нашлись веские доводы за то, чтобы в реформе этого порядка принимали участие и те, кто до сих пор не экзаменовался, именно они. Уходя, он потихоньку подарил морскую свинку ребятишкам — брату и сестре. «Лилли ничего не заметит, — шепнул он мне, — она не только не вспомнит, что хотела морскую свинку, но и то, что получила ее». Это была наша последняя встреча, на Рыбном рынке, в воскресное утро, Харальд вел себя как обычно: нетерпеливый слушатель, великий прожектер.

Валентин Пундт задвигался, опустил плечи, сложил руки, повернулся лицом к своему бывшему ученику. Слушать все это ему не легко, они же не просто поговорят и разойдутся, нет. Пундт понимает, что какую-то горькую пилюлю ему придется проглотить. Так что же случилось с Харальдом?

— А вы, господин Пундт, хоть раз с Лилли Флигге разговаривали?

— Нет, и впервые слышу это имя.

— Так ведь именно Лилли лучше, чем кто-нибудь другой, знала Харальда, и если уж кто вообще знает причины самоубийства, так это она. Именно Лилли Флигге, кипучая непоседа.

Пундт хочет, да, он и правда хочет знать, что объединяло этих двоих, точнее говоря — какого рода была их связь? Но подобный вопрос ученик Эккелькамп даже понимать не желает, он его попросту пропускает мимо ушей и вместо прямого ответа предлагает справку, которую у него еще вовсе не просили: если встать перед «Четвертым августа», понятно, спиной к двери и посмотреть налево, то увидишь наискосок, на той стороне, гастрономический магазин с шикарными витринами, а на пятом этаже, над этими витринами, — два огромных окна. Если в окнах горит свет, значит, Лилли дома, и с ней можно поговорить; это он узнал от Харальда. Все выслушав, старый педагог кивнул, он ни о чем не переспрашивает и ничем не выдает, решился ли он и на что именно.

Но тут Эккелькамп делает финт и возвращается, точно это само собой разумеется, к прежней теме разговора, — так вот, сегодня он хотел бы сказать, что, поскольку все признают временный характер всякого жизненного опыта, то последовательное поведение отнюдь не самое правильное. Если мы узнали, что наши взгляды преходящи, то нам, конечно же, нужно менять и свое поведение — время от времени. Не согласится ли с ним Пундт? Пундт, правда, не соглашается, но считает, что в этом утверждении «что-то есть», им обязательно надо еще поговорить на эту тему, быть может, при более подходящих обстоятельствах; а теперь он хочет одного — расплатиться. Но Эккелькамп протестует, бывший ученик настаивает на том, что он угощает своего бывшего учителя, и, пока его правый указательный палец совершает над столом круговые движения, означающие имущественные притязания, левой рукой он подает знак хозяину: за все плачу я, Берти.

Долгое, чересчур, пожалуй, многозначительное рукопожатие, прощание, за которым наблюдает весь зал, — может, мы еще встретимся здесь, в «Четвертом августа», почему нет? — и Пундт, застегивая на ходу длиннополое пальто, идет мимо столиков к выходу; его пронизывают взгляды юных посетителей, сопровождает их перешептывание, а он, прежде чем раздвинуть рукой портьеру, еще раз оборачивается назад, устремляет взгляд на ученика Эккелькампа, сосредоточенный, застывший.

Подтягиваясь на железных перилах, Валентин Пундт взбирается по цементным ступеням, пристально разглядывает сквозь завесу снега и дождя другую сторону улицы, вон гастрономический магазин, а на пятом этаже над ним два освещенных окна. В витринах магазина Пундт узнает господина Майстера. Перед ним плакат: господин Майстер, радостно улыбаясь, однако сознавая всю глубину своей ответственности, смакует на фоне цейлонского пейзажа самый лучший в мире чай. Над магазинами поднимаются грязные фасады старых, вместительных жилых домов, стены их возле невзрачных подъездов залеплены белыми эмалевыми табличками; здесь, как по договоренности, так и без оной, предлагают свои услуги главным образом представители трех профессий, без которых, кажется, в этом городе никто обойтись не может: адвокаты, зубные врачи, консультанты по налоговым делам.

Почему дверь подъезда не заперта? Пундт остановился в подъезде, читает напечатанные старинным плакатным шрифтом правила содержания дома, а они требуют, чтобы дверь зимой с восьми, летом с девяти часов была заперта. Этажом выше, над ним, затухают чьи-то шаги, вот их уже не слышно. Ни поворота ключа в замке, ни хлопающей двери. Пундт идет в глубь подъезда, выложенного двуцветной плиткой, проходит мимо высоких, по краю потускневших зеркал, уже шестьдесят лет взаимно контролирующих друг друга, мимо лифта, которым даже с риском для жизни нельзя пользоваться. Он читает таблички с фамилиями на дверях, всех, без исключения, выкрашенных в светло-коричневую краску — светло-коричневый цвет считается здесь «немарким», — на дверях гамбургского доходного дома, и хотя он сам того не хочет, но вынужден поверить, что за каждой дверью живут до девяти квартирантов и, кроме того, разместились консульства, филиалы издательств и даже секретариат какой-то академии.

А вот здесь живет Лилли Флигге; на визитной карточке нацарапана просьба звонить четыре раза. Пундт нажимает звонок, словно изучал азбуку Морзе, небрежно, но точно подает четыре коротких сигнала, отступает от двери и наблюдает за «глазком», на который вот-вот упадет тень; но «глазок» светится, и Пундт, полагая, что его не расслышали, звонит еще раз.

Кто-то идет, вот теперь кто-то идет: твердые шаги, они быстро, целенаправленно приближаются, слышно, что на ходу идущий напевает песенку, дверь не просто открывается, нет, она рывком распахивается, и на пороге появляется красный брючный костюм.

— Слушаю вас?

— Пундт, Валентин Пундт из Люнебурга.

Его фамилия, кажется, не тотчас доходит до сознания девицы и не открывает ему дорогу в длиннющий коридор, поэтому Пундт добавляет:

— Я отец Харальда.

Подвижное лицо под шапкой коротких локонов поднимается к нему, девушка с удивлением и недоверием переспрашивает:

— Отец Харальда?

— Да. Могу я с вами поговорить?

— Конечно, ну конечно же, хотя минута не совсем подходящая, о чем я должна сразу предупредить… идемте… не очень-то подходящее время, я как раз разгребаю свои залежи, упаковываю чемодан, навожу порядок… нет, нам дальше… дело в том, что завтра я уезжаю в Абердин, на целый семестр… осторожно, здесь две ступеньки… по обмену, в Абердин, но вовсе не собираюсь отказываться от комнаты, ее вполне может занять на это время кто-нибудь из сокурсников, ведь в Абердине я не останусь, наверняка нет… вот теперь налево… и знаете, в подобном случае сам собой напрашивается вопрос, не достаточная ли причина такой семестр, чтобы составить завещание, знаете, когда упаковываешь чемоданы, тобой невольно овладевают странные мысли, они и вам, видимо, не чужды… но вот мы и пришли, заходите, пожалуйста… да, на этот раз я дольше всего пробуду за границей.

Ну что твой пулемет, думает Пундт, тараторит — точно строчит из пулемета, а ни единой мысли, которую можно повторить, не остается.

— Надеюсь, вам не помешает, что в комнате такое разорение… присаживайтесь, пожалуйста… и если позволите, я буду упаковываться, а проигрыватель выключите.

И вот директор Пундт сидит в невыносимо светлой комнате с такой низкой мебелью, что невольно задаешься вопросом, почему бы вообще от нее не отказаться: от стола, к примеру, высота которого, на взгляд Пундта, не превышает высоты спичечной коробки, от кресел, что едва поднимают сидящего над полом и вдобавок заставляют его скрючиться, или от диван-кровати, на которой человек нормального роста, надо полагать, даже не сможет сидя раздеться. Все здесь низенькое, плоское, какое-то сгорбленное, все укорочено и точно приросло к полу, словно здесь ждали бури и постарались не оказать ей сопротивления, чтобы она растеклась в пустоте. Валентин Пундт не хочет, да и не может решить, какого определения заслуживает его поза; он как будто даже возлежит, во всяком случае он занял одно из кресел, и теперь ему представляется, что он растянулся на плоту и его куда-то гонит несущийся поток, выбрасывая на поверхность вокруг него свою добычу: туфли, скоросшиватели, плечики, баночки и флакончики, можно даже разглядеть свинку-копилку и, конечно же, книги, чемоданы, белье, разверстые дорожные сумки. Лилли Флигге в красных брючках фланирует меж дрейфующими предметами, вылавливает их, сортирует, укладывает и рассовывает по чемоданам, куда попадают и фотографии в рамках, вот сверху уже лежит Майк Митчнер.

Лилли снова позабыла, кто сидит в ее комнате, молча наблюдая, как она пакует чемоданы; а может, думает Пундт, она боится расспросов и воспоминаний и поэтому оттягивает разговор; но тут, стоя далеко от окна, и тише, чем обычно, Лилли внезапно обращается к нему. Она говорит:

— Я не знаю, зачем вы пришли, хотите ли вы мне что-то рассказать или хотите что-то от меня услышать, но знайте одно: мы с Харальдом расстались… За несколько месяцев до того, как это случилось.

Пундт смотрит на Лилли выжидательно, у нее в руках свитер, его молния разошлась, и Лилли, стоя под торшером у окна, пытается ее починить, но вот Лилли подходит к чемодану, шаг ее сопровождают какие-то хлопки — это хлопают широченные брюки с отворотами, как у плотников. Она прикладывает к себе свитер, пустые рукава забрасывает за спину, скептически разглядывает в зеркало свое мгновенное объятие со свитером, затем все так же на весу складывает свитер, и тот исчезает в дорожной сумке. Да, думает Пундт, ей надо бы прослушать лекции по упаковке вещей, хотя бы на вечерних общеобразовательных курсах.

— Мы расстались, да-да, по доброму согласию, точнее сказать, по-дружески. Мы понимали, что дальше так продолжаться не может, нет, не может.

— Но не это же послужило причиной его поступка, — говорит Пундт.

— Нет, это не послужило причиной, — отвечает она. — Всегда найдется тысяча причин, и уж по меньшей мере — две. У Харальда тоже была тысяча причин.

Она выдвигает какой-то ящик, начинает повязывать голову разными платками, яркими, цветастыми платками, в нерешительности разглядывает их в зеркало; в конце концов рывком сминает их и запихивает, пожимая плечами, в чемодан; в Абердине, надо думать, постоянные ветры, а потому платков нужно захватить побольше.

— Вы знали его лучше, чем кто-либо другой, — говорит Пундт. — Какие же это были причины?

— Я о нем знала не так много, и, уж конечно, не самое главное, — отвечает Лилли Флигге и, отвернувшись, шаря руками в раскрытом стенном шкафу, продолжает: — Но если уж вы спрашиваете и если мне позволено назвать вещи своими именами, так вот: очень давно, еще в раннем детстве, ему внушили нечто тревожившее его с каждым днем все больше и больше, это превратилось у него в манию, в одержимость, да, именно в одержимость, вот, может быть, вы мне и скажете, почему он постоянно гонялся за причинами, за оправданиями. Все ему надо было оправдывать и обосновывать, каждое свое отсутствие, каждую мысль или желание, и если он что-то предпринимал, так заранее старался обосновать свой поступок. Но удивительное дело: он, которому для всего требовались причины, оставил нас в неведении о причинах, толкнувших его на такой шаг.

Лилли вытаскивает из шкафа узел шерстяных гольфов, желтых, синих, красных, один за другим они выскальзывают из ее руки и падают в открытую сумку.

— Быть может, вам известно, что угнетало его больше всего?

— Харальда? Не знаю. Иной раз, когда у него не оказывалось сигарет, он пешком приходил сюда с Альте-Рабешитрассе, звонил часов в одиннадцать вечера, да-да, садился на пол — он любил сидеть на полу — и искал причины, объясняющие его поведение в определенных условиях, объясняющие его усилия, искал причины, объясняющие ту или иную политику. Он никогда не говорил о причинах, угнетавших его, за исключением одной, хотя он и не считал ее существенной, — об экзаменах.

— А если он скрывал эти причины?

— Он и скрывал. Конечно же, скрывал, иначе всего этого не случилось бы. Если уж вы спрашиваете, так я скажу: раз мы не знаем причин, так нам остается только предполагать, и я, я лично полагаю, что Харальд здорово умел скрывать страх.

Она захлопывает крышку большого чемодана, но замки не лязгают — огромная коробка печенья тотчас выпятила свой профиль из-под кожаной крышки, она не сплющивается даже под воздействием веса Лилли и мешает; что ж, значит, коробка отправится в путь в деревянном ящике с книгами, почему бы и нет…

— Страх? — переспрашивает Пундт. — Харальд скрывал страх?

— Он сидел здесь, а я работала, дело было давно. Он прочел в газете заметку, занявшую его мысли: какой-то парень поставил в Таймс-сквере, в Нью-Йорке, раскладной стульчик. Он сидел там целый день, а рядом с ним стояла канистра. Вечером он, написав несколько слов на клочке бумаги, протянул его первому попавшемуся прохожему, облил себя бензином и чиркнул спичкой. В записке стояло: «…и все это того не стоит». Он был студент, ему предстояли экзамены. Я работала, но помню, Харальд постукивал пальцем по этой оборванной фразе, отыскивал ее смысл, искал причины этого поступка, да, и решил, что то были страх и отвращение. Но конечно же, не перед самими экзаменами, а перед всем, что ожидало парня впоследствии. «…и все это того не стоит» — именно так и стояло в записке. Я полагаю, Харальд скрывал такой же страх. Если уж вы спрашиваете, то скажу: просто он чувствовал, что ему не справиться с теми требованиями, которые на него обрушились, да еще при его комплексе — все оправдывать и обосновывать… Какое-то объяснение надо же найти, если уж случилось такое дело, вот оно, мое объяснение.

Она опускается на колени перед многоцветным рядом туфель, в растерянности изучает их, хватает два-три целлофановых пакета, сует в них туфли и каждый свирепо обвязывает веревками. Куда же теперь эти пакеты? Тоже, значит, в ящик с книгами.

— Так вы, стало быть, не думаете, что своим поступком он выразил протест? — спрашивает Пундт.

Лилли Флигге энергично трясет головой.

— Это не целенаправленный протест. Хотя, конечно же, таким поступком он выказывает осуждение, конечно же, он явно говорит «нет». Но одно меня и сегодня еще удивляет: последний свой поступок он против обыкновения ничем не обосновал, а так и оставил нас в неизвестности.

Тяжело вздохнув, она окидывает взглядом багаж и те вещи, которые еще ждут, чтобы их упаковали.

— Что правда, то правда, господин Пундт, упаковывать чемоданы для меня истинная пытка.

Лилли идет в кухонную нишу, к раковине, на ходу извиняясь, что не может его угостить, — у меня как раз все кончилось ко дню отъезда; но Валентин Пундт только рукой машет — ладно, ладно, не беспокойтесь — и равнодушно следит глазами, как она подставляет под струю воды руки, прерывисто при этом дыша.

— Этому я научилась у Харальда.

— Чему?

— Освежаться таким способом.

Пундту дурно? У него приступ? Его скрутила внезапная боль? Он пытается подняться из низкого кресла, едва при этом не соскальзывая на пол, удерживается на кончике сиденья, застывает на миг, скорчившись, и, наконец, поднимается.

— Если хотите, — говорит Лилли Флигге, — можно пойти в «Четвертое августа», на минуточку, заглянуть только.

Но Пундт, от которого не укрылось, с каким смущением она его приглашает, с благодарностью отказывается, понимая, что ей еще предстоит решить неотложную задачу — пол все еще завален вещами. Теперь Пундту остается сказать одно: он весьма признателен, Лилли очень помогла ему во многом разобраться, он желает ей доброго пути.

Янпетер Хеллер против цветов, скорее даже не против цветов, а против — как он это называет — «унаследованного немцами дурного обычая», приходя в гости, тыкать хозяевам в нос букетом, это же одна из самых опостылевших и дурацких традиций, если человека приглашают в дом, так от него не ждут пакостей, и гостю вовсе не следует размахивать пусть даже недорогостоящим символом миролюбия.

Но Пундт настаивает на цветах; он охотно подчиняется насилию обычаев, коль скоро они приносят людям радость, он только не может решить, какие цветы подходят Рите Зюссфельд, может быть, гвоздики?

— Гвоздики, — заявляет Хеллер, — официально зафиксированы как излюбленные цветы немецких строительных рабочих, подрядчиков и архитекторов. Кто приглашает представителей этих профессий, тому не миновать гвоздик.

— Что же тогда?

— Меня не спрашивайте, — отказывается отвечать Хеллер, — я принципиально за спаржу.

Тут Пундт решительно кивает на желтые шары хризантем, они, кажется, подходят Рите Зюссфельд, да, он считает, что подходят: стало быть, хризантемы, но зелени поменьше. Продавец не замедлил поздравить Пундта с удачным выбором.

Пундт и Хеллер находятся у Эппендорфербаум, в девять начнется «эпический» завтрак; так нам налево или направо?

Валентин Пундт, а он несет цветы, и он вручит эти цветы хозяйке от их имени, знает дорогу; в том, что им приходится проделать этот путь, есть внутренняя необходимость: они идут, не теряя чувство локтя, вдоль мокрых фасадов, их обдувают умеренные вихри, что рыщут в поисках клочков бумаги и закинутых за спину шарфов. Они идут мимо почты, где эскадрон раздраженных почтальонов выводит из подворотни желтые нагруженные велосипеды, идут мимо аптеки и мимо «Дойче банк», который при любой погоде протягивает вам свою щедрую на грошовые кредиты длань; они идут, а ветер и снег пополам с дождем хорошенько их обрабатывают — у них мокрые лица, полы их пальто развеваются; теперь они сворачивают на Ротенбаумшоссе, и тому, кто обогнал бы их сейчас в машине, могло бы показаться, что пожилой человек куда равнодушнее, даже презрительнее реагирует на погоду, чем молодой.

Без шляпы, а главное, гордо выпрямившись — не съежившись в комок, как Хеллер, — он говорит, не боясь ветра, уносящего и коверкающего его слова. Он что-то спрашивает, он хотел бы знать, бывал ли Хеллер у Риты Зюссфельд?..

— Нет, нет.

— А знаете ли вы ее сестру или ее двоюродного брата?

— Тоже нет, не знаю.

— Но о Хайно Меркеле, о нем-то вы слышали или читали? Он наверняка будет на завтраке.

— Ничего не слышал, ничего не читал.

— Но ведь о нем так много… и по радио, и в печати, и какой иллюстрированный журнал вы бы ни открыли тогда… Археолог, его знаменитая книга «…А ковчег все-таки поплыл» — история кораблестроения до потопа…

Хеллер что-то припоминает.

— А не было ли такого фильма?

— Собирались снимать, Хайно Меркеля пригласили научным консультантом. Ковчег строили по его проекту… Он определял, каких зверей… Всех, вплоть до обычной полевой мыши… Все приготовления он сам… да… и когда уже собирались начать съемки, они получили предложение.

— Предложение?

— Кинокомпания получила анонимное письмо с предложением. Кто-то хотел взять на себя охрану животных, находящихся в ковчеге… Понимаете, за плату. А они не могли себе этого… и после второго письма. И вот тогда-то…

— Что?

— На его дежурстве. Они установили дежурства. Но третьего письма не последовало. Во время его дежурства начался пожар. Загорелся ковчег с животными. Его тяжело ранило. Ковчег сгорел со всеми животными, и с тех пор…

— Что с тех пор?

— Вы сейчас с ним познакомитесь, с Хайно Меркелем.

— Так, значит, фильма не было?..

— Нет. Но сдается мне, что где-то я его… Сейчас нам направо, — говорит Пундт, вытирая слезящиеся глаза. — Вон на той стороне живет госпожа Зюссфельд.

Они наискось пересекают улицу, и на той стороне их уже ожидает, качая головой, здоровенный детина с бульдожьей челюстью, он грубо набрасывается на них, желая тотчас знать, зачем и для кого наносят на мостовую полосы пешеходных переходов, а также хочет тотчас получить удовлетворительный ответ на вопрос, что стало бы с ними, ежели бы автофургон-экспресс не сумел вовремя затормозить.

Что на это скажешь? Хеллер, которого раздражает выговор, но забавляет вопрос, указывает верзиле на острую нехватку персонала в полиции и предлагает ему обратиться в ближайшее отделение. А пройдя в низенькую калитку, уже в крошечном палисаднике, Хеллер говорит Пундту:

— Вспомогательная полиция. Нигде в мире нет такого количества вспомогательных полицейских, как у нас.

Пундт, кажется, и не слышит его слов, он уже нацелился взглядом на звонок, и тонкими пальцами срывает бумагу с букета — какие прекрасные астры, скажет сейчас Рита Зюссфельд. И все-таки он ждет, пока Хеллер не останавливается рядом с ним на ступеньках; только теперь он нажимает кнопку.

Они слышат, как к двери идет Рита Зюссфельд, она идет, выставив руки, волосы она только что вымыла, и они еще не высохли, а платье на ней болотного цвета; она, улыбаясь, открывает дверь и говорит:

— Добро пожаловать, убийцы вы этакие, вот и мою историю вы прикончили.

— Она умерла легкой смертью, — говорит Хеллер.

— А это мы принесли вам в утешенье, — добавляет Пундт. — Надеюсь, цветы в вашем вкусе?

— Какие прекрасные астры, — восклицает госпожа Зюссфельд и, указывая на вешалку, добавляет: — А здесь можете повеситься.

Вот так, теперь они гуськом шагают в столовую, впереди Рита Зюссфельд, — молния на ее спине затянута только до половины, может, крючки бюстгальтера притормозили ее ход; им навстречу, поднявшись, как по команде, с древней-предревней софы и протянув приветственно руки, идут Марет и Хайно Меркель. Они так бесшумно выдвигаются с заднего плана, что создается впечатление, будто сошли с одного из бесчисленных портретов, изображающих тощих зайцеголовых предков, кои взглядами подвергают посетителей проверке на платежеспособность, или высвободились из нескончаемого ряда бюстов, застывших в безглазом величии, ожидая наступления следующего ледникового периода.

…Разрешите познакомить. О вас я уже много… Очень приятно… Весьма рад лично познакомиться… Очень приятно. Только не крест-накрест. И я также весьма рад… А теперь, пожалуйста, к столу.

Янпетер Хеллер, которого не только это знакомство, но вообще любое знакомство раздражает, глядит на накрытый стол и представляет себе: в следующий миг на эти умопомрачительно крохотные горшочки и мисочки, наполненные овсяными хлопьями, хрустящими пшеничными зернами, корнфлексом и кукурузой, налетят тучи окрестных птиц, которые уже собрались в саду и только поджидают сигнала Риты Зюссфельд. Жалкие ржаные печеньица, белесые гренки, едва различимые кусочки ветчины и наперстки с джемом, да это же наверняка, думает он, птичий завтрак; воробьи и зяблики вот-вот влетят, чтобы, бранясь и растопырив крылья, наброситься на корм. Да тут и думать нечего, это, конечно же, птичий завтрак.

— Пожалуйста, угощайтесь, ешьте, пожалуйста, и вы, господин Хеллер, — говорит Марет, сестра Риты Зюссфельд, одетая во все черное, и, подавая пример, накладывает три пшеничных и четыре кукурузных зернышка на свою тарелку, после чего утомленно вздыхает и, скосив глаза, скептически изучает всю эту груду, как бы решаясь на непосильное дело, но внезапно с какой-то неожиданной радостью начинает поглощать еду. Рита Зюссфельд следует ее примеру. Хайно Меркель следует ее примеру, а что делает Валентин Пундт?

Старый педагог, у которого вкушенное с утра «Истошное кукареку» точно запалило костер в желудке, опустошает, крутанув ножом один-единственный раз, масленочку, опустошает, вертанув ложкой, мисочку с джемом, шлепает то и другое — масло и джем — на два хрустящих хлебца, наклеивает на каждый намазанный хлебец ненамазанный, что кажется ему, однако, недостаточным, и складывает двойные хлебцы в четырехэтажный бутерброд, в который с аппетитом под недоумевающими взглядами сестер впивается зубами. Сразу можно понять, что Пундт, назвавший про себя их трапезу «завтраком добропорядочных должников», полон решимости не лишать свое тело пищи, которую оно привыкло получать по утрам; а потому Хайно Меркеля перестраховки ради посылают дополнительно за хлебом, вдобавок поручают принести помидоры и сыр.

— Чаю, пожалуйста, кто хочет чаю с сахаром?

Разумеется, Хеллер, он протягивает Рите Зюссфельд чашку и слышит, что она спрашивает, неужели же вместе с ее предложением погиб весь их проект; ведь у них всего две возможности: либо просить, чтобы их освободили от договорных обязательств, либо продолжать работу, надеясь откопать все-таки модель живого примера, который все примут единогласно. Она признает, что при составлении хрестоматии для немецких школьников тексты именно в раздел «Примеры из жизни — жизнь как пример» следует отбирать наиболее тщательно; три предложенных текста не выдержали испытания; следовательно, можно либо подать в отставку, либо продолжать работу. Она просит у них четкого ответа, присутствие ее сестры и двоюродного брата пусть их не смущает, те в курсе дела и привыкли к жарким спорам. Итак, что же будет?

Они сидят в светлой, битком набитой вещами столовой, теснимые бюстами и портретами, и, ничуть не удивляясь резкости поставленного вопроса, молчат в нерешительности; слышно лишь легкое похрустывание хлебцев, поскребывание, пережевывание и прихлебывание. В одном Пундт уверен: если они откажутся от заказа, найдутся другие, кто его примет, и у тех, других, надо думать, не возникнет никаких трудностей, они слепят желаемые примеры и запекут в страницы хрестоматии. Быть может, только из-за это го им следует продолжать, только чтобы предотвратить подобный конец; а теперь, пожалуйста, передайте-ка мне помидор.

Хеллер придал кусочкам сахара вращательное движение, он не отрывает глаз от чашки, от кончика чайной ложки, которой гонит по кругу обломки сахара, и спокойно, пожимая плечами, признается, что предвидел все заранее — вот эту минуту, когда им ничего другого не останется, как только ответить на вопрос: ехать ли по домам или продолжать работать под новым девизом. Вся беда в теме, в немыслимой задаче, в зафиксированном авторитетами требовании — преподнести молодежи педагогический колосс. Они же убедились: все предложения изучены и отброшены, так будет и в дальнейшем, они станут метаться, изучая и отбрасывая те или иные примеры, станут предлагать примеры только для того, чтобы их отвергать, да, они не договорятся только из-за темы — живой пример, только из-за ужасающей спорности подобного явления; может, кто-нибудь и удивлен, что они при первой же попытке потерпели поражение, — он, Хеллер, ничуть этим не удивлен. Что до него, так лучше всего, считает он, оставить бесполезные поиски, отказаться от заказа, снабдив, быть может, свой отказ примечанием, что-де все исследованные примеры при ближайшем рассмотрении оказались никчемными муляжами официальной воспитательной системы, но, разумеется, выразить это следует иначе. Аванс возвращать не требуется, поскольку два раздела «вписались» в книгу. Впрочем, они разъедутся по домам в приятном сознании, что избавили бесчисленное множество школьников от страха. Янпетер Хеллер поднимает взгляд, однако не ищет противников, нет, он знать не желает, согласны ли они и в какой мере с его предложением, он отворачивается и смотрит в окно, разглядывает грязный сад, где взъерошенная живая изгородь давно капитулировала и не сопротивляется больше ветру.

Пундт хочет что-то сказать? Он хотел было, но раздумал, он как раз подцепил помидор ножом, энергично режет его на куски и куски эти не поедает, а, к удивлению обеих сестер, укладывает, посыпав зернами кукурузы, на ржаные лепешки, после чего с артистической, надо ему отдать должное, ловкостью закидывает их в рот, пропихивает в самое горло, и глаза его каждый раз при этом вылезают из орбит. Рита Зюссфельд — а она ест не только торопливо, но и машинально — давным-давно проглотила свои овсяные хлопья и теперь готова закурить; сжимая сигарету в губах и нервно барабаня пальцами по столу, она говорит, что хотела бы услышать от Хеллера, не потому ли потерпели они провал, что недостаточно четко обговорили характерные особенности, которыми должен обладать современный живой пример. Какие это должны быть особенности? Вот она думала, кстати говоря, о том, что пример должен обладать актуальностью, может быть временной и даже ограниченной, думала и о том, что примеры следует менять с изменением обстановки, скажем так: соответствующие обстоятельства определяют, какое поведение считается примерным; другие обстоятельства потребуют иных решений. Если они будут опираться на ограниченный определенным сроком период, на право отказаться от предложенного примера, то, может быть, в этом случае найдется пример, который всех удовлетворит? Вся суть в сдержанности рекомендаций.

В этом Янпетер Хеллер не сомневается, если уж нужен пример, так ему хотелось бы, чтобы он был одновременно сдержанным и проблематичным — таким примером с одинаковым успехом может стать трус, или мародер, или возмутитель общественного спокойствия, — однако, чем усерднее занимается он, Хеллер, проблемами их задания, тем беспощаднее говорит себе, что любой предложенный пример в конечном счете с педагогической точки зрения оскорбляет молодых людей: вы, мол, слишком глупы, чтобы прокладывать собственный курс, вам необходимо всякий раз видеть торчащий впереди маяк, вот и ищите постоянно глазами царя Леонида, Швейцера, Кеннеди, пусть постоянно дают вам советы. Но разве не входит в задачу воспитателя подготовить ученика к неизбежным крушениям надежд, к ошибкам, к разочарованию, к решимости идти на риск? Разве верно поступают педагоги, если пытаются лишить молодого человека собственного жизненного опыта, ведь только личный опыт способен дать ему верное видение реальной жизни? Вместо того чтобы ставить на пути молодого человека заслоняющий перспективу пример, не лучше ли попытаться развить у него собственные критические способности? Он, Хеллер, ничего не может с собой поделать, но, честно говоря, живые примеры представляются ему принудительным ассортиментом для малых детей, глупцов и просто слабоумных!

Пундт ищет яйцо, но находит только редиски, секунду-другую он недоуменно разглядывает их, словно с ними можно поступить как-то иначе, а не просто съесть; внезапно он начинает резать их на мелкие кусочки, азартно смешивает эти кусочки с ветчиной и накладывает изобретенное сию минуту кушанье на гренок.

— Обязательно тоже попробуйте, дорогой коллега Хеллер, тут вам и сочная свежесть, и почтеннейший вкус копчености в неизвестном до сей поры сочетании. Но, вообще говоря, я не разделяю вашего мнения.

Широким жестом попросив внимания, директор Пундт отмечает, что у них, совершенно очевидно, все еще нет единодушного понимания, каким же должен быть живой пример. Тут говорили, что его задача — возместить собственные критические способности, что это дельный свод правил на все случаи жизни, в котором можно найти ответы на все вопросы, имеющие принципиальное значение.

Ему, Пундту, живой пример видится совсем иным. Пример, каким он представляется Пундту, должен дать толчок развитию критических способностей, именно с его помощью можно испытывать различные ситуации; он демонстрирует возможности, кои скрываются в том или ином случае; он, такой пример, наглядно объясняет, что происходит, если ему следовать безоговорочно.

— Наш девиз, наш, мы со всей ответственностью можем сказать, педагогически осмысленный девиз должен звучать так: самопознание путем перевоплощения. Способность ставить себя на место другого человека — и так познавать самих себя. Ставя себя на место другого, мы познаем то, что связывает нас, а также то, что нас разделяет, мы соглашаемся с чем-то, но мы и отмежевываемся от чего-то, мы рассматриваем то, что считаем достойным испытать, и учимся пониманию. Дело не в том, чтобы повторить, а в том, чтобы увидеть разницу, и, если я не ошибаюсь, это, безусловно, связано с критическим подходом. Нельзя ли мне еще чаю?

Вот это речи в духе Риты Зюссфельд. Она обнаруживает в словах Валентина Пундта «ошеломительную близость» к своим взглядам и, поддаваясь чудодейственности легкого головокружения от первой сигареты, констатирует, что у них, кажется, намечается общность взглядов, а при этом уже можно кое-что предпринять. Она подозревает, что разногласия и даже уныние проявились у них только потому, что они привлекли неподходящие примеры; судовой врач, который уклоняется от своих истинных обязанностей, часовой, который скрепя сердце помогает беглецу, и, что уж скрывать, мать, которая поступает вопреки своим чувствам. Примеры отобраны были с лучшими намерениями, чего, однако, оказалось совершенно недостаточно. Им следовало подготовиться иначе. Как? Ну, поначалу хотя бы назвать требуемые качества истинно живого примера, а затем уже искать соответствующие образцы; но теперь у нее есть предложение. Она вовсе не готова все бросить и распрощаться с ними, а потому предлагает, чтобы каждый изложил свой запасной вариант, она надеется, что у каждого из них был таковой при подготовительной работе, то есть второй, запасной пример, который они не обнародовали, считая, что он не выдержит испытания. Какой в этом смысл? По крайней мере они смогут их сравнить, а она, Рита Зюссфельд, всегда была любительницей сравнений.

— Так давайте же изложим вкратце эти варианты, и пусть они будут нашим прощальным подарком друг другу. Вот в двух словах мой запасной пример:

Станция городской железной дороги Ландунгсбрюккен. Как бы ее получше изобразить? Сделаем высокую насыпь, проложим по ней рельсовый путь — часть Портового кольца, затем соорудим перрон, хотя и крытый, но не защищенный от сквозняка; теперь надо увешать стены рекламой обувных и страховых фирм и позаботиться о ящиках с прорезью, куда пассажир мог бы бросить использованный билет, — и вот станция почти готова. Надо еще установить автоматы с сигаретами и жевательной резинкой, урны и, наконец, деревянные скамьи для ожидающих — если они пожелают, то перед самым отъездом смогут удостовериться в том, что едва различимый внизу гамбургский порт и на этой расцвеченной флагами юбилейной неделе по-прежнему кишмя кишит судами.

Отсюда, с перрона, это кишение представляется стихийным, неуправляемым: суда перегоняют, настигают друг друга, ловко лавируют или прямо идут на таран; одни тащат, толкают, буксируют другие — зрителю все время кажется, что вот-вот что-нибудь случится. Чего еще не хватает? Нужна дверь — граница станционного павильона, до половины застекленная подвижная дверь; внизу она вся исцарапана и ободрана, потому что пассажиры бьют в нее ногами; выйдя наружу, спустимся вниз на несколько маршей каменной лестницы, до площадки, на которой стоят весы в рост человека и хмуро призывают каждого проверить свой вес. С этой площадки давайте-ка перебросим через улицу, на положенной высоте, плоский пешеходный мост, — он приведет нас к воде, к скрипучим понтонам: это и есть Ландунгсбрюккен — «Причалы».

Возле перил пешеходного моста, зажав под мышкой портфель, в берете и почерневших от сырости замшевых туфлях стоит Янпетер Хеллер и следит за въезжающей на станцию электричкой, которая только что показалась из-за поворота, и ее вагоны, прежде чем затормозить, встряхиваясь, выстраиваются в прямую линию. Хеллер стоит на условленном месте. Он отходит от перил и идет по мосту. Его взгляд цепко выхватывает одну за другой двери вагонов, открывающиеся с шипением и стуком; ну вот же они, вот они, Шарлотта и девочка, одинаково одетые, — обе в утепленных темно-синих плащах и длинных клетчатых шарфиках. Что означает, о чем говорит это подчеркнутое сходство в одежде? Рука Хеллера взметается вверх, он машет в сторону перрона, хотя Шарлотта уже давно его заметила, но вместо того чтобы помахать в ответ, она берет лицо дочери в ладони и медленно поворачивает, направляя на Хеллера, словно стереотрубу, — теперь и Штефания различает его в толпе и машет ему, машет по-детски нетерпеливо. Почему же они не идут сюда? Почему Шарлотта не пускает ребенка, который изо всех сил рвется к отцу, а она тем сильнее удерживает его на месте? Хеллер знаками дает понять: подождите, я приду за вами сам, взбегает вверх по лестнице, протискивается сквозь толчею в дверях и выскакивает на перрон; но тут раздается голос в громкоговорителе: «Отойдите от поезда!» — и Хеллер видит, как Шарлотта широким упругим шагом поднимается в вагон. Двери захлопываются, поезд трогается с места, и Хеллер ждет, пока с ним поравняется стекло двери, за которой стоит Шарлотта, — вот проезжает вагон, и мимо Хеллера проплывает ее застывшее лицо, воплощение настороженности и недоверия.

— Здравствуй, папочка, что ты мне привез? — Дочка подбежала к нему, свою сумочку-сетку она положила на землю и, когда он взял ее на руки, несколько раз неловко ткнулась губами ему в щеки — он ощутил прикосновение металлической пластинки.

— Сперва мы выпьем чего-нибудь горячего, а потом посмотрим, что я тебе привез.

Они берутся за руки, переходят по пешеходному мосту, спускаются в порт и шагают вдоль неплотного ряда мачт, увенчанных гамбургским флагом, который то натягивается в струну, то полощется и хлопает под резкими порывами ветра. Украсились флагами даже буксиры, даже паромы и баркасы, не говоря уже о блекло-серых военных кораблях, но по-настоящему флагами расцвечивания пестрят лишь туристские теплоходы, еще недавно бороздившие южные моря, но успевшие вернуться к юбилею родного порта.

— Я тебе тоже что-то привезла, папочка. Вот тут, в сетке. Угадай, что?

— Вот мы куда зайдем, — говорит Хеллер.

Здесь, в кафе, почти не ощущаются те мягкие, но настойчивые усилия, которые делает Эльба, приподнимая понтоны и увлекая их течением, насколько позволяют якорные цепи, — медленное покачивание, когда тебя то подбрасывает вверх, то плавно опускает вниз, так что ноги вдруг разъезжаются сами собой; оно почти незаметно здесь, в этом голом, пустом кафе, где немолодая кельнерша оберегает сон единственного посетителя, уронившего голову на стол.

— У окошка сядем? Ну тогда пошли к окошку.

Девочка кладет сетку на стол, покорно дает снять с себя плащ, взбирается на слишком широкий для нее стул и начинает возиться с сеткой, нетерпеливо дергает ее, пытаясь распутать и вынуть содержимое; Хеллер не помогает дочери, а только с неослабным вниманием за ней наблюдает.

— Распутай ты!

Хеллер одним движением разнимает сетку, и Штефания выворачивает ее содержимое на стол.

— Что мы будем заказывать? — спрашивает кельнерша, демонстрируя, как при виде ребенка может вдруг расцвести улыбка, мягкая, завлекательная.

— Молока, наверно, нет, и какао тоже?

— Нет.

— Тогда один чай и один кофе, и к кофе рюмку кирша.

Штефания вынимает из коричневой оберточной бумаги пачку белых картонок, подвигает их к Хеллеру и, съехав со стула, подходит к отцу, чтобы дать ему необходимые пояснения, как она привыкла.

— Смотри, это я нарисовала для тебя! Это утка и лодка на Изебекском канале, вот здесь мост, только он не поместился, а на мосту стоишь ты, но ты у меня тоже не поместился, а наверху еще одна утка — она горит.

Значит, все еще продолжаются эти бесконечные упражнения в рисовании — их требует и поощряет Шарлотта; у них дома и раньше скапливались целые стопки детских рисунков, которыми она всякий раз восхищалась, она их благоговейно хранила, рассылала по почте знакомым или брала с собой как подарок, когда они шли в гости. Хеллер разглядывает разрисованные картонки, собирая их веером, словно огромные игральные карты; по-прежнему резкие, не в меру болтливые краски повествуют о летучих лодках и улетающих вороньих стаях, о кошках и рыбах с розовыми хвостами, о празднично разодетой любимой кукле Цвите и — снова и снова — о каком-то незнакомом важном господине в цилиндре под неестественно синим небом.

— А это, папочка, Балтийское море, мы с мамой там были летом, я зарыла в песок свой мячик. Вот он, зарытый мячик.

— Да, — задумчиво отвечает Хеллер, а ребенок с жадным любопытством спрашивает, глядя на отцовский портфель:

— А что ты мне привез?

— Да так, одну маленькую игрушку. На вот, разверни сама.

Как нетерпеливо срывает Штефания резинку со свертка!

— Игрушечный магазин?

— Сама посмотри!

Узкие серые глаза, каштановые волосы, собранные на затылке хвостом, нежная округлость бледных щек — Хеллер зорко присматривается ко всему, незаметно выпытывает каждую мелочь взглядом, словно для него очень важно обнаружить перемены.

— Плита?

— Электрокухня «Маленькая хозяйка», — отвечает Хеллер, — с настоящими кастрюлями и сковородками, с чайником и гусятницей, теперь ты наконец сможешь сама готовить, готовить по-настоящему и даже кушать то, что сготовишь.

Штефания разворачивает маленькую красную плиту, высвобождает из папиросной бумаги крошечную кухонную утварь и, взвизгивая от радости, начинает расставлять вещи по местам, легонько двигает их, выравнивает, наводит порядок, а осмотрев все испытующим взглядом, решает:

— Папочка, я это нарисую, прямо сейчас, коробка с красками у меня всегда с собой.

— Не сейчас, — говорит Хеллер, — и не здесь, ты нарисуешь это дома.

— Но тогда ты не увидишь картинки, — возражает девочка.

Кельнерша приносит чай и кофе, она подходит к ним, улыбаясь во весь рот, ставит на стол поднос и осторожно касается рукой крошечной кухонной посуды.

— А меня ты пригласишь на обед? — спрашивает она у Штефании.

— У тебя все руки исцарапаны, — говорит Штефания. — Это твоя кошка сделала?

Кельнерша невольно оглядывается на спящего мужчину и, посмотрев на свои руки в ссадинах и царапинах, тихо отвечает:

— Нет, не кошка, — и, обращаясь к Хеллеру, добавляет: — Все он, со своим металлоломом. Каждый раз, когда я помогаю ему сортировать этот хлам, я уродую себе руки. — Сурово, с укоризной смотрит она в тот угол, где, касаясь головой стола, все еще спит человек и виднеется сутулая спина в тускло поблескивающем кожаном пальто; он так обмяк, так отчаянно провис между столом и стулом, словно на время сна отменил закон земного притяжения.

Хеллер тут же расплачивается.

— Пей чай, Штефания.

— Мне хочется нарисовать эту маленькую кухню.

— Ты ее нарисуешь позже, дома.

— А ты пойдешь со мной домой?

— Мы ведь с тобой хотели побывать на корабле, — говорит Хеллер. — Сегодня, по случаю юбилея порта, разрешается осматривать корабли.

— Но ведь потом ты можешь пойти к нам… Тебя никогда не бывает дома!

— Сперва выпей чай.

— Мне хочется нарисовать маленькую кухню тебе в подарок.

— Хорошо, хорошо, а теперь пей чай, пока он не остыл.

Хеллер, морщась, опрокидывает рюмку кирша, берет в автомате пачку сигарет и, закурив, смотрит на дочь; без тени разочарования и нисколько не дуясь, а лишь очень сосредоточенно укладывает она в сетку игрушечную кухню и коробку с красками — так тщательно, словно ждет за это награды.

— Раньше ты у нас ночевал, я помню.

Хеллер мог бы ответить, следовало бы по меньшей мере сделать дочери замечание, пожурить ее, но он молчит и пытается подавить нарастающее раздражение, готовое уже поглотить всю его радость. Он отворачивается к окну: по понтону проходит экскурсия школьников, ребята толпятся у трапа принаряженного минного заградителя; вот по знаку учителя они ринулись на палубу, чтобы немедленно завладеть предоставленной им игрушкой.

С чьего голоса говорит Штефания? Может быть, Шарлотта подготовила ребенка к этой встрече, настроила, напичкала вопросами? Что в ее словах исходит от Шарлотты?

— Пошли, — говорит он. — Пошли теперь на корабль.

— Мне надо в одно место.

— Тогда давай побыстрей. Туалет вон там.

Девочка съезжает со стула, опасливо проходит мимо спящего мужчины; какими разными кажутся ее ножки в растянутых, свисающих гармошкой колготках, как оттопыривается юбка на поддетых вниз теплых штанишках, а верхняя половина туловища? При взгляде на худенькую спину, обтянутую светло-серым пуловером, Хеллеру невольно приходит на ум электрическая лампочка. Дойдя до туалета, Штефания останавливается у двери и оглядывается на Хеллера, словно испрашивая у него окончательного подтверждения: ну иди, иди. Почему он так настаивал, что бы Шарлотта позволила ему повидаться с ребенком? Разве память не предостерегала его? Воспоминания о пережитых минутах нетерпения, досады, обо всех тех случаях, когда он сам невольно сомневался в том, что может быть хорошим отцом. Разве он все это забыл?

Янпетер Хеллер, словно по волшебству, опускает над городом вечер и расстилает грязноватый сумрак. Под уговоры Шарлотты ребенок в соседней комнате наконец заснул, но здесь, в этой каморке, которую он называет своим кабинетом — голые стены, продавленный диван, на подоконнике, на полу стопки книг, — здесь сидят они вместе, он и его старшеклассники, потягивая легкое красное вино, и они опять пришли к единому мнению, что учащиеся тоже должны участвовать в составлении учебного плана. Спертый воздух. Пахнет вином и пеплом от сигарет. Увлекательная игра в заговорщиков. Заговорщическая атмосфера. Заговорщический шепот. Нет, мы не можем всецело доверить это дело учителям. Для кого в конце концов составляется учебный план, как не для… Они просто пользуются своим превосходством в знаниях… Это последнее средство, за которое цепляется авторитет… Чего нам больше всего не хватает, господин Хеллер, так это таких учителей, как вы… И все же я вас сейчас выставлю, потому что завтра утром надо опять…

А потом к нему снова заходит Шарлотта, молча проветривает комнату, очищает пепельницы, уносит рюмки и, вернувшись, останавливается в дверях в позе безнадежного протеста.

— Нет, Ян, так дальше не пойдет, я тебе уже говорила и сегодня скажу еще раз: мы не можем все время так жить… открытым домом.

— Пойми наконец, Шарлотта, этим ребятам нужна моя помощь, хотя бы для того, чтобы сформулировать свои мысли. Они хотели бы кое-что изменить, но без опыта старших им не обойтись. Моя задача — помочь им.

— Ах, Ян, ты ведешь себя так, словно ты не старше их: ты разговариваешь, как они, одеваешься, как они, ты подлаживаешься к ним, будто их хорошее отношение для тебя важнее всего. Да, они от тебя в восторге, и ты этим упиваешься. Эти девятнадцатилетние мальчишки и девчонки сделали тебя своим поверенным, и ты платишь им за это, забывая о том, что тебя от них отделяет. Поверь, Ян, все это очень грустно.

— Наберись терпения, Шарлотта, послушай нас — хоть разок, и ты поймешь — я им нужен. Почему ты не хочешь как-нибудь посидеть с нами? Раньше мои заботы были и твоими заботами, а теперь… Теперь ты отстранилась.

— О нет, Ян, я вовсе не отстранилась, просто ты дал мне понять, что мое участие для тебя уже ничего не значит. Ведь у нас с тобой осталось совсем мало такого, о чем мы еще можем говорить друг с другом, только самое насущное, без чего нельзя прожить день, прожить неделю. Подумай, Ян, много ли осталось такого, что занимает нас обоих? Еда и дежурные вопросы о том, как чувствует себя ребенок, да и то мы словно окликаем друг друга издалека.

— Я не знаю, Шарлотта, чего тебе не хватает.

— Не знаешь? Раньше ты время от времени давал мне почувствовать, что я тебе нужна, что для тебя важны мои советы, мой интерес. Это было в первые годы нашей жизни, когда нам приходилось еще очень трудно, но мы всю тяжесть несли вместе.

— А давно ли это было?

— Ах, Ян, я устала.

Хеллер поднимает голову: из туалета, широко расставив руки, выходит Штефания, краешек юбки застрял у нее в шерстяных колготках. Она подлетает к отцу, дает себя поймать.

— Тебе сейчас надо обратно в школу? — спрашивает девочка.

— Давай оденемся и пойдем на корабль, — отвечает Хеллер.

Он напяливает на девочку плащ, не туго повязывает ей шарфик, кивает на прощание кельнерше, которая отвечает ему едва заметным движением головы, а может быть, не отвечает совсем.

Слегка подталкивая девочку вперед кончиками пальцев, он выходит с ней из кафе на ближайший причал, о который со скрипом трутся борта судов. У трапов стоят часовые в красивой парадной форме, веселые и приветливые, как ярмарочные зазывалы: «Заходите, заходите, сегодня всем можно, милости просим!» Юбилей порта предоставляет каждому такую возможность.

Эльба катит мимо свои черно-серые воды; на быстрине, где порывистый ветер лютует без помех, вспухает полоса узких декоративных волн, таких ровных, словно их нарисовал художник-маринист. Как всегда, вниз по течению плывут караваны барж — каждый может их пересчитать. Баркасы, по своему обыкновению, наносят на обозримую часть реки сетку из кильватерных линий. А вон тот слон с подвязанным хоботом — зернопогрузчик. Подальше, пронзительно крича и хлопая крыльями, взметаются белым облаком чайки-хохотуньи.

Хотя сейчас нет ни дождя, ни снега, лица людей, полируемые сырым ноябрьским ветром, влажно поблескивают, так же как флагштоки, кнехты и палубы кораблей.

— Так на который из них мы пойдем? На этот? Ладно.

Молодой часовой с улыбкой отдает честь, когда отец и дочь, взявшись за руки, поднимаются по скользкому трапу на борт минного заградителя, где их встречает и приветствует боцман, заслоняя от лавины школьников, которая скатывается с командного мостика и с диким ором устремляется на корму. Ребята летят кувырком, оскальзываясь на рельсах, спотыкаются о снасти, сбиваются в кучу у леера, вопят и ликуют: судя по всему, исход морского боя благоприятен.

— Пойдемте, — говорит боцман. — Я вам буду все показывать и объяснять.

Голос у него, пожалуй, слишком громкий, как у человека, привыкшего командовать, — его должны услышать многие, к тому же ему надо перекрыть рев морского ветра. От Хеллера не ускользнул критический взгляд, который боцман, кривоногий, подтянутый, тщательно выбритый, метнул на его бороду; ему почудилось в этом взгляде решительное осуждение. Но и взгляд этот, и самый предрассудок Хеллеру не в новинку.

— Это минный заградитель, то есть корабль специального назначения нашего военно-морского флота, — говорит боцман, твердо шагая на своих кривых ногах по средней части палубы. — Мины подразделяются на контактные, магнитные и акустические. Последние могут служить своему назначению как на якоре, так и в плавучем состоянии. Наш корабль называется «Адмирал Титгенс», в честь командующего отрядом минных заградителей в первую мировую войну. Он и по сей день служит примером для всех нас.

— Примером чего? — тихо спрашивает Хеллер.

— Адмирал Титгенс — пример для всех, кто служит на минных заградителях, — не оборачиваясь, отвечает боцман. — В кают-компании вы можете увидеть его портрет. Сейчас я предлагаю первым делом подняться на командный мостик, оттуда вы сможете окинуть взглядом весь наш корабль.

Они всходят на мостик втроем — боцман, Штефания, Хеллер; наверху Хеллер сажает Штефанию к себе на полусогнутое колено и показывает вниз, на носовую часть корабля, — вот как он выглядит сверху, «Адмирал Титгенс».

— Видишь вон там пушки? А вон там якорь? А те черные шары, наверно, мины.

— Я хочу здесь порисовать.

— Для этого слишком холодно, и тебе здесь долго сидеть не позволят.

— А я хочу нарисовать шары.

— В другой: раз, — отвечает Хеллер и, обращаясь к боцману, спрашивает: — Скажите, ваш адмирал сам тоже ставил мины?

— Адмирал Титгенс, которого мы чтим как отца нашего минного флота, достиг самого большого личного успеха в тысяча девятьсот пятнадцатом году в устье Темзы. Его минные поля до сих пор считаются образцовыми.

— Ага, значит, он был профессионально компетентен.

— Что вы этим хотите сказать? — недоверчиво спрашивает боцман.

— Я хочу сказать: тот, кто служит вам примером, по крайней мере обладал специальными знаниями.

Открывшуюся картину Хеллер хочет сначала осмыслить молча: поднятые вверх пушечные стволы с зачехленными дулами, пузатые мины, бухты канатов, похожие на линялых улиток; прямоугольные парусиновые тенты, которые треплет ветер; стройные очертания носа; темные отверстия шпигатов и вентиляторов; громоздкая тумба — шпиль; пухлые кранцы. Хеллеру незачем подыскивать какое-либо образное сравнение — грозная неподвижность и жесткость форм впечатляют сами по себе.

— А вот там вы видите салазки для транспортировки мин на корму.

— Можно я их нарисую? — спрашивает Штефания.

— К сожалению, фотографировать на борту не разрешается, — отвечает ей боцман.

— Папочка, когда ты к нам приедешь, я их нарисую по памяти — и салазки, и шары — тогда ты сможешь взять картинку с собой.

— Ладно, а пока помолчи.

Он спускает девочку с колена и следует за боцманом, который зачем-то трогает и гладит все, о чем он рассказывает: компас, штурвал, переговорное устройство, — каждый предмет он поглаживает и похлопывает. Рука его ласково скользит по пульту с сигнальными кнопками. Хеллер равнодушно слушает самодовольные пояснения; по всей видимости, за многие фразы в ответе не боцман, а устав боевой подготовки: «То, что вы здесь видите, имеет целью обеспечение безопасности корабля и команды… Боевая обстановка создается, когда… При постановке мин на якорь различают три фазы…» Янпетер Хеллер скучает под льющимся на него потоком объяснений, указаний, поучений и старается изобразить на лице почтительное изумление профана, прямо-таки подавленность, которая, как он надеется, избавит его от излишних комментариев.

— Это сердце корабля; отсюда все исходит и здесь все сходится.

Девочка ищет его руку, Хеллер чувствует, как ее пальчики пытаются сплестись с его пальцами, потом вжимаются в его ладонь, ожидая сигнала, которого он покамест не дает или не может дать, так как должен поддерживать Штефанию при спуске по железной лесенке.

— Я больше не хочу, скоро за мной приедет мама.

— Потерпи еще немножко и не шуми.

Они сходят вниз по железным ступенькам, семенят по узким переходам, освещенным электричеством: «Здесь генераторное отделение номер два, там — радиорубка, дальше, левее, — подъемники для мин», — и наконец добираются до кают-компании, где три долговязых светловолосых минера играют в карты, лишь изредка обмениваясь словами. Из динамика доносится тихая музыка. «Смирно!» — «Вольно!» Боцман отмахивается от уставного приветствия и выразительным жестом указывает на обстановку каюты, судите, мол, сами; от клетчатых скатертей веет домашним уютом; диван, привинченный к полу, сулит покой, стулья удобные, на них можно сидеть, не втягивая голову в плечи. А там, на стене, как и было обещано, — адмирал Титгенс, отец минного флота.

Хеллер подходит к фотографии в скромной рамке не столько из интереса, сколько из вежливости, чтобы не обидеть боцмана, исполняющего роль гида, и дольше, чем принято, всматривается в аскетическое лицо, с чуть заметной усмешкой глядящее в объектив. Вот, значит, каков он, этот адмирал. Так, так.

— Это кто, дядя Герхард? — спрашивает Штефания. — Он подарил мне уже две коробки красок.

— Тебя не спрашивают, — раздраженно говорит Хеллер и грозит девочке пальцем.

С наигранным интересом разглядывает он фотовитрину, на которой представлены различные типы минных заградителей в действии — при спокойном и при бурном море, при тихом ходе и в дрейфе, довольно безобидные с виду суда, с которых, взметывая брызги, скатываются в воду черные яйца.

— Здесь вы видите минные заградители во время боевых действий, — говорит боцман и добавляет: — Тяжелая, опасная служба.

— Опасная? Для кого? — спрашивает Хеллер.

А боцман, со свойственной ему сообразительностью, переспрашивает:

— Что вы этим хотите сказать? — Но это говорится уже через плечо, из-за переборки, потому что боцман, хотя здесь он уже не хозяин, во что бы то ни стало желает показать им сверкающее, вибрирующее, обдающее запахом горячего масла машинное царство: если мостик одновременно сердце и голова корабля, то машинное отделение — его чрево, уж это точно.

Почему же Хеллер остановился? Почему он не следует за боцманом в чрево корабля? Молодой педагог медлит, словно он вдруг что-то вспомнил, он топчется на месте, качает головой и, взяв ребенка за руку, подходит к боцману: он видел уже достаточно и приносит свою благодарность, впечатлений у него хоть отбавляй, и теперь он только хотел бы знать, как выбраться отсюда наверх. Боцман недоверчиво смотрит на Хеллера, да и как ему еще смотреть? Может, Хеллеру здесь не понравилось, спрашивает он, может, он недоволен пояснениями или находит недостатки в самом корабле? Нет? И он в самом деле отказывается осмотреть машинное отделение? Да? Ну что же, в таком случае боцман не станет задерживать гостей.

— Пойдете по этому коридору, вон до той переборки, оттуда подниметесь на корму.

Боцман холодно прощается, прощается небрежно, с оттенком пренебрежения, протискивается мимо Хеллера и девочки и идет обратно в кают-компанию.

— Пошли скорее отсюда, — говорит Хеллер.

— Папочка, тебе нехорошо?

— Не спрашивай, идем.

Едва переводя дыхание, Хеллер несется вперед по корме, по скользкому трапу и причальному понтону и тащит за собой ребенка — зрелище поспешного и, по совести говоря, бесцеремонного бегства; Штефания едва поспевает за ним в своих теплых одежках и даже начинает спотыкаться. Невдалеке от них из автобуса вылезают со своими инструментами музыканты военно-морского оркестра.

— Папа, смотри!

— Да, да.

Девочка почти повисла на оттянутой до боли руке, она выворачивает на ходу шею, чтобы не потерять из виду музыкантов, которые с инструментами в чехлах спускаются к одному из расцвеченных флагами пассажирских теплоходов. Теперь — через пешеходный мост на станцию городской железной дороги, где о скором прибытии поезда возвещает напряженное ожидание пассажиров; они уже подхватили свои вещи, перестали разговаривать, подошли к самому краю платформы и готовы к старту.

— Это наш поезд, папа?

— Да.

Мутные окна, на которых застыли брызги дождя, размывают картину порта, ее гравюрную четкость; прислонясь щекой к стеклу, Хеллер смотрит, как мимо них, постепенно исчезая из виду, проплывает нарядный юбиляр, весь во флагах и вымпелах; река, почерченная светлыми линиями, смутно обрисованные эллинги и краны, флотилия баркасов на приколе — знаменитый порт, который насчитывает более семисот лет существования и ныне уже не одну неделю справляет свой день рождения.

Хеллер слышит, как девочка спрашивает:

— Ты опять уезжаешь?

И он отвечает, все еще погруженный в раздумье:

— Нет, я пока побуду здесь, у меня много работы.

— А что это за работа?

— Мы составляем книгу для чтения.

— Для меня?

— Может быть, и для тебя тоже, и пока больше вопросов не задавай.

Штефания зацепилась за его согнутую в локте руку и похлопывает себя сеткой по ногам. Она старается не смотреть на пожилую суровую супружескую пару, которая не спускает с нее глаз, словно собирается учинить ей допрос и призвать к порядку.

Умеет ли Хеллер играть в эту игру? В какую еще игру?

— Один человек должен выйти из комнаты, папочка, а потом опять войти и отгадать, что без него делали другие.

— Это такая игра?

— Мы с дядей Герхардом всегда в нее играем. Ты его знаешь?

— Нет.

Ребенок кладет сетку к нему на колени, влезает с ногами на сиденье и пытается играть в «маленького альпиниста», совершая восхождение по отцовскому туловищу с явной целыо водрузиться у него на голове. Хеллер решительно пресекает эту попытку и сажает дочь обратно со словами:

— Здесь не место для таких игр, ты ведь уже большая девочка, сиди тихо, мы скоро приедем.

Возле Эппендорфербаума Штефания заснула, привалившись головой к его боку, а руки положив к нему на колени; ему приходится ее будить и, подхватив под мышки, полусонную вынести из вагона на платформу.

— Смотри, Штефания, там внизу рынок.

Под эстакадой городской железной дороги, между ее стальными опорами идет торговля дарами осени, наполняющими корзины и ящики. На весы кладутся груши, присыпанная песком картошка, жилковатая капуста. Хеллер с дочерью протискиваются мимо лотков и палаток, крытых залатанной парусиной, где высятся, призывая остановиться, желтушные пирамиды сыров, а целые клавиатуры нарезанных колбас манят попробовать их на вкус. При виде бледных, но крепеньких луковиц предощущаешь слезы, которые придется пролить, когда будешь их резать; толстые корни сельдерея дразнят запахом огорода.

— Что мы с тобой здесь купим, Штефания?

— Мороженое, папочка, мороженое — это самое вкусное.

— Тогда давай сразу пойдем в кафе.

Конечно, сегодня, в базарный день, не очень-то выберешь себе место, в большом первом зале все столы заняты рыночным людом — здесь, в тесноте, сидят торговцы с обветренными лицами, кто в фартуках, кто в белых халатах, и после промозглой сырости улицы греются горячим кофе и коньяком, прозрачной водкой и дымящимся грогом. Хеллеру с девочкой приходится протиснуться в следующую узкую комнату-кишку, к последнему столику, над которым висит здоровенная сине-зеленая мазня — полтора метра на два: морской орел настигает, но так никогда и не настигнет дикую утку.

Никак это Шарлотта? Хотя они пришли на полчаса раньше условленного, Шарлотта уже здесь и ждет их; она застегивает пальто, решительно устремляется им на встречу и так порывисто притягивает к себе ребенка, словно ее насильно с ним разлучили. Она оглядывает девочку, как придирчивый купец — товар при мене. Не хватает еще только, думает Хеллер, чтобы она проверила ее на запах и на упитанность.

— Мама, мы будем тут кушать мороженое, я хочу со сбитыми сливками.

— А не слишком ли холодно для мороженого, — спрашивает Шарлотта, — не лучше ли пойти домой, не пора ли уже прощаться?

— Но ведь я обещал мороженое.

— Ну ладно.

Хеллер и Шарлотта подают друг другу руки — мимоходом и с такого далекого расстояния, что едва-едва дотягиваются; кажется, будто между ними провели мелом черту, которая не позволяет им подойти ближе. И вот они направляются к столику: Штефания вприпрыжку, Хеллер — целеустремленным шагом, спокойно снимая на ходу плащ, Шарлотта — нарочито замедленно, вяло; она всячески дает понять, что согласилась остаться здесь совсем ненадолго.

— Все едим мороженое? — с бесстрастным видом спрашивает Хеллер.

Штефания в ответ хлопает в ладоши, а Шарлотта только указывает на недопитую ею чашку кофе. Значит, одно мороженое со сливками и один двойной кирш для Хеллера.

Пока Штефания выуживает из сетки, разворачивает и в образцовом порядке расставляет на столе игрушечную кухню, — смотри, что мне папа купил! — Хеллер терпели во ждет, когда глаза его встретятся с глазами жены, вернее, он глядит на нее в упор, примагничивая ее взгляд; у него уже наготове искательная улыбка.

— А ты почти не изменилась, Шарлотта.

Она слегка пожимает плечами; это может означать безразличие или досаду. Да и что могла бы она сказать в ответ? Столько лет прошло, столько утекло воды, и вдруг: ты почти не изменилась! Ее лицо отражает именно те чувства, которые она испытывает, и Хеллер не находит в нем жесткости — только тихий, застывший упрек, этого выражения он раньше не знал, оно возникло за время их разлуки.

— Нам бы надо поговорить, Шарлотта.

— Сейчас?

— Если хочешь потом, можно и потом. Я еще побуду в Гамбурге.

Он протягивает ей начатую пачку сигарет, но Шарлотта отказывается, она бросила курить, к тому же ей нельзя здесь засиживаться.

— Так, значит, немного погодя, Шарлотта. Я буду ждать тебя здесь.

— Для чего это?

— Хотя бы для того, чтобы вместе кое-что вспомнить. Ты придешь? Я буду ждать тебя здесь, за этим столом.

Шарлотта не хочет себя связывать, она закрывает глаза и отворачивается, она в нерешительности.

— Может быть, и приду, Ян. Еще не знаю.

Видимо, Хеллеру этого достаточно, на большее он, пожалуй, и не рассчитывал. Да, он останется здесь и будет ее ждать, ибо он, разумеется, может предложить ей и не что посерьезнее, нежели простой обмен воспоминаниями, — она это понимает тоже; в конце концов ведь надо решить, как жить дальше. Шарлотта смотрит на него с изумлением.

— Разве это еще не решено? Разве то, что ты ушел от нас, — не решение? А все эти годы, когда каждый из нас жил своей жизнью, — они, по-твоему, ни о чем не говорят? Ах, Ян, зачем еще тратить силы, зачем искать слова, если уже ничего нельзя изменить.

Она делает знак девочке, чтобы та поторопилась.

— Собирайся, Штефания!

Но Штефания занята делом, она делит мороженое на составные части и по ложке плюхает в свои крошечные посудинки: сюда — шоколадную крошку, туда — хлопья сливок, сюда — мятую клубнику; всего понемножку, все аккуратно разложено по хорошеньким кастрюлькам и сковородкам и теперь, наверно, будет вариться.

— Что ты вытворяешь, Штефания! Доедай мороженое и уложи кухню обратно в коробку.

А теперь надо описать вот что: как Хеллер и Шарлотта смотрят на ребенка; девочка ест мороженое то из стакана — без особого удовольствия, — то из своих кастрюлек, смакуя каждую ложечку — как вкусно; она постукивает ложкой по своей пластинке и предлагает родителям отведать ее стряпню, но они вежливо отказываются. И вот Штефания поворачивается к соседнему столику, где в это время торговцы с рынка потешаются над чужой бедой: жил-был в деревне некий человек, однажды он бросил в унитаз горящий окурок, не подозревая, что перед этим кто-то кинул туда пропитанную бензином тряпку. Говорят, пламя вспыхнуло нешуточное, но это еще не все. Когда незадачливый парень, лежа на носилках, стал рассказывать санитарам, отчего у него на заду ожоги, те так заржали, что уронили носилки и вдобавок поломали ему еще несколько ребер. Да, есть люди, за которыми беда, можно сказать, по пятам ходит, заключают торговцы. И как потом Шарлотта вскакивает, укладывает в сетку игрушечную кухню, помогает Штефании надеть плащ и сразу же подводит ее к Хеллеру, чтобы она с ним попрощалась, но не слишком долго и чинно, а коротко и без церемоний — для этого она во время прощания крепко держит дочь за руку выше локтя. Он будет ждать за этим столом, еще раз повторяет Хеллер. Гм…

Кое-кто из торговцев здоровается с Шарлоттой, когда она за руку с ребенком идет через кафе. Вот они переходят улицу, ныряют в лабиринт рынка и пробираются между ларьками и фургонами, мелькая то здесь, то там на открытых местах, потом машут на прощанье и исчезают из виду.

Молча сидит Хеллер перед плотной гардиной, впитавшей в себя застоявшийся табачный дым, по соседству с подвыпившими торговцами, которые потешаются над чужой бедой, сидит за тем же покрытым истертой клеенкой столом, где не раз сиживал прежде со своими учениками, горячо обсуждая, есть ли, скажем, сходство между Че Геварой и шиллеровским Моором. Не позвонить ли Майку? Или угрюмому Рюбезаму, который поначалу во всем с тобой соглашается, чтобы потом с тем большей беспощадностью опровергнуть твои аргументы? А может быть, Инесе, считавшей обязательным, чтобы хоть одна часть одежды у нее была красного цвета? Молодой педагог кладет на стол портфель, достает оттуда несколько тонких брошюр и книгу, заказывает у терпеливо ожидающего кельнера еще один кирш и ставит портфель обратно к ножке стола. Первым делом он берется за книгу. На синей обложке четкими белыми буквами напечатано: Иоганнес Штайн «Цена надежды», а пониже, более мелким шрифтом: «Памяти Люси Беербаум».

Что сулит, что возвещает текст на клапане суперобложки? Неповторимая женская биография. Проницательный ум и сострадание. Высочайшая научная одаренность и подвиги милосердия на грани самоотречения. Аскетический образ жизни и мечта о социальной справедливости. Разумеется, нерасторжимое единство мысли и действия. Разумеется, решения, которые касаются всех нас. Хеллер вздыхает. Разумеется, пример для всех, кто еще не нашел пути. Аннотация рекомендует еще две книги Иоганнеса Штайна; Хеллеру они неизвестны. Нажимая ногтем большого пальца на обрез, он быстро перелистывает книгу, задерживается на немногочисленных фотографиях, разглядывает их и читает подписи. Худенькая большеглазая девочка на коленях у застывшего перед фотографом грустного мужчины с усами — «Маленькая Люси Беербаум со своим отцом»; мужчина изможденного вида, в позе укротителя, среди группы восторженных девочек, у всех без исключения неладно с осанкой, — «Люси Беербаум со своими школьными подругами и ее первый учитель М. Симферис»; хрупкая молодая женщина — стрижка под мальчика, платье висит мешком, — улыбаясь, прислонилась к мускулистому мужчине в запыленной рабочей одежде — «Люси Беербаум с пекарем Т. П., у которого она в каникулы часто работала подсобницей, чтобы изучить на опыте социальное положение рабочих»; красивая и смущенная молодая женщина в слишком широком для нее брючном костюме у перил видавшего виды экскурсионного теплохода, а рядом с ней мужчина, одетый во все темное, лицо его скрывает тень шляпы, похожей на циркульную пилу, — «Люси Беербаум со своим коллегой, будущим профессором В. Гайтанидесом»; опустевшая рабочая комната в Институте генетики, на единственном столе четырехцветная на тонкой подставке молекула ДНК — «Комната, где работала Люси Беербаум»; квадратная надгробная плита — «Могила Люси Беербаум на Ольсдорфском кладбище в Гамбурге».

Янпетер Хеллер захлопывает книгу, взвешивает ее на руке; отсюда, значит, надлежит им извлечь впечатляющий пример — достойного лицезрения кумира, который будет внушать доверие самой своей спорностью, и тому подобное? Стоит ли всерьез браться за работу до возвращения Шарлотты? Он открывает книгу…

Рита Зюссфельд спит. В мягком кресле, куда уже не достигает свет ночника, томно расслабился, обнявши спинку, ее пуловер; небрежно брошенные чулки свисают вниз, пытаясь сплестись друг с другом; скомканная коричневая юбка жмется к растрескавшейся коже сиденья; возле ножки кресла болтается бюстгальтер; зацепившись вытянутой резинкой за ручку кресла, дремлют белые трусики. Туфли перед креслом дополняют картину дружного сна человека и вещей: они лежат вверх подметками, носками одна к другой, словно заранее исключая всякую попытку к бегству. А книга-то — не надо забывать и о книге: она соскользнула с одеяла на пол, но, можно сказать, довольно вежливо, титулом вверх — «Цена надежды».

Чтобы разбудить Риту Зюссфельд, нужно иное орудие, нежели тонкие костяшки пальцев, — это бы следовало знать Хайно Меркелю, который робко пытается обратить на себя внимание, без конца выстукивая в гулкой тишине — точка-тире-точка-тире — по массивной белой двери, хотя она вовсе не заперта. Поскольку его не слышат, он в конце концов открывает дверь, втаскивает в комнату чемодан, потом дорожную сумку — на этот раз осторожно, словно боясь разбудить спящую, — и садится, сперва на чемодан, потом, сдвинув в сторону Ритины вещи, аккуратнее, чем это сделала бы она сама, в кресло и устремляет взгляд на ее довольно-таки хрупкую шею. Он ждет. Он настраивается на ее пробуждение, предвидя все, что может случиться и действительно сейчас случится; возглас испуга он приглушит, полусонное ворчание сумеет умиротворить, а пока он терпеливо ждет, не двигаясь с места. Плащ на теплой подкладке он расстегнул, шапку с такой же подкладкой держит в руке. Кто увидел бы его в эту минуту, сразу подумал бы: этот человек решил уехать и хочет во что бы то пи стало попрощаться, пусть даже момент для этого выбран самый неподходящий.

Что не удалось костяшкам пальцев, то, по-видимому, удается упорному взгляду, который он все не отрывает от ее шеи, ибо, повинуясь этому немому призыву, Рита Зюссфельд начинает шевелиться, вначале бессознательно — то вскинет руку, то попытается распрямить и вытянуть ногу, наконец она поворачивается с боку на бок и вдруг, под неотступным молчаливым натиском пришельца, откидывает волосы со лба, протирает глаза и рывком садится.

— Хайно? Что ты здесь делаешь? В такое время… И в плаще?..

Он отвечает выразительной жестикуляцией, которая должна означать: что поделаешь, прошу прощенья, но у меня не было другого выхода, а теперь перестань злиться и выслушай, зачем я пришел.

Бывший археолог опускает голову, и Рита видит пластину — маленькую заплату на черепе; его спокойствие заставляет ее насторожиться, такая необычная собранность позволяет предполагать какое-то серьезное решение.

— Ну так что? Зачем же ты пришел? Да еще с вещами?

Неужели она не догадывается, спрашивает он. Неужели его появление у нее в комнате в такой час, его настроение и, наконец, чемодан и сумка не говорят сами за себя? Здесь он, во всяком случае, больше оставаться не может, — здесь, в этом доме, где ему суждено стать пожизненным пленником благодарности. Он оставил Марет письмо, она найдет его, как только вернется домой с «Летучего голландца», которого, впрочем, одновременно передавали и по телевидению. Своего будущего адреса он пока сообщить не может, вначале он, видимо, поживет у одного старого друга — это оптовый торговец фруктами в Бремене.

Рита Зюссфельд смотрит на свои ручные часы, берет с ночного столика сигарету, зажигает ее. Волосы она откидывает за плечи. Она затягивается так сильно, что тело ее отзывается приступами сухого кашля. Осторожно — пепел! Да, да. Она не смотрит на Хайно; подтянув колени к груди и уткнув в них подбородок, она смотрит на мандолину, висящую на стене напротив, и спрашивает, с чего это он вздумал приходить к ней прощаться? Мог бы и ей оставить письмо, это было бы, наверно, и более уместно, и, с позволения сказать, не столь тягостно, — так в чем же дело? Он удивлен, не верит своим ушам — вот уж об этом-то она могла бы по спрашивать, неужели не ясно, что их связывает: ведь они понимают друг друга с полуслова, хотя и не говорят об этом вслух; разве они не оказывают друг другу безмолвную поддержку, отчетливо сознавая, сколько всего приходится выносить в этом доме каждому из них?

— Скажи уж прямо: ты пришел, чтобы увести меня с собой?

— Да, Рита, — отвечает Меркель, — да, я хотел тебе предложить уйти со мной, потому что знаю, как тяжело и тебе выносить все это. Это систематическое унижение, эту зависимость, эту постоянную необходимость кланяться и благодарить.

— Ты не в своем уме!

Рита откидывает одеяло, мгновенный поворот — и вот она стоит перед ним в мешковатой, но теплой фланелевой пижаме; кивок, — и Хайно встает и отходит к окну. С сигаретой в зубах начинает она одеваться, раздраженная, сердитая, словно к ней пристают с пустяками, ради которых и беспокоиться-то не стоило, а Хайно чувствует, что обязан теперь подкрепить свои слова доказательствами.

— Ты ведь помнишь… Ты можешь еще подтвердить… Должна же ты признать, что после моего возвращения все переменилось: я стал пациентом, требующим ухода. Но раньше… Было ведь и «раньше»… Или ты уже ничего не помнишь?

И он описывает, что было раньше: вызывает в ее памяти просторную мансарду, где он жил один со своей коллекцией кукол; неужели она забыла, как часто приходила к нему в те времена тайком от сестры? А помнит ли она еще их условный звонок? А их самодельный холодильник — непромокаемую сумку, куда они клали колбасу, сыр и масло и вывешивали на крышу, ведь это ее каждый раз так забавляло! Он приглашает ее снова подняться по лестнице, дать условный сигнал звонком; он открывает ей, как всегда, и как всегда при встрече целует в щеку; на дворе лежит снег, он делает грог с ромом, а потом они сидят рядом и подбирают иллюстрации к его книге «…А ковчег все-таки поплыл».

Может, ничего этого не было? Было, отвечает Рита, ну и что? Безмерно удивленный, он напоминает ей один мартовский вечер, он даже помнит дату. Она пришла к нему с заседания жюри усталая, но довольная, ибо ей удалось провести своего кандидата, пришла, кстати, с мокрыми ногами, потому что из такси ступила прямо в талую воду по щиколотку; сделав себе на всякий случай горячую ножную ванну, она свернулась калачиком на диване, и он укрыл ее зеленым голландским одеялом — да, он все отчетливо помнит, словно это было вчера, — и стал рассказывать ей о мусульманских куклах и о кукольных представлениях для мусульманских детей, но она заснула.

— Ты даже не почувствовала, как я тебя раздел, потом.

— Дальше, — говорит Рита Зюссфельд, продолжая одеваться, — рассказывай дальше.

И он требует, чтобы она признала: да, она часто приходила к нему, помогала работать — читать корректуры, подбирать иллюстрации, но особенно существенна была ее помощь, когда его попросили дать на выставку его коллекцию кукол, они вместе расставляли игрушки и делали к ним пояснения. Осталось ли у нее что-нибудь в памяти? Может, напомнить ей еще, что произошло на костюмированном балу, где они оба, не сговариваясь, появились в испанских костюмах; допустим, там почти все были одеты испанцами, но их с Ритой костюмы походили на одежду испанских кукол из его коллекции; после бала Рита пошла к нему домой и осталась, как будто это само собой разумелось. Неужели она будет это отрицать?

— Я тебя внимательно слушаю, — говорит Рита Зюссфельд.

— А потом пришло это предложение, ты знаешь, о чем я говорю. Меня приглашали научным консультантом фильма по моей книге, и мы с тобой сидели в рыбном ресторанчике и обсуждали это приглашение. Марет тоже была с нами, она меня отговаривала. Она меня отговаривала, потому что, по ее словам, человек со стороны не может ничего исправить в фильме, ничему не может помешать, но ты была другого мнения, ты советовала принять предложение, и я его принял, потому что надеялся, что и ты позже приедешь на съемки, ведь ты участвовала в создании книги. Но ты ответила как-то неопределенно. Ты но приехала. Что со мной случилось потом, ты знаешь.

Теперь сказалось чрезмерное напряжение от долгой речи, от усилий вспомнить.

— Сядь, посиди, — говорит Рита, — вот тебе кресло, я уже оделась. Поскольку ты ждешь от меня ответа, я скажу тебе все, что можно сказать по этому поводу: эти твои воспоминания, Хайно, надо бросить в корзинку, они не соответствуют действительности. Ты их сочинил, ибо они тебе нужны. Мне очень жаль, дорогой мой, но у меня тоже есть воспоминания — они выглядят иначе.

Хайно сидит в кресле очень прямо, прислонившись к спинке. Он обращает ее внимание на то, что она сама только что многое признала, и Рита с этим не спорит, однако дает ему понять, в чем ее воспоминания отличаются от его версии.

— Ты все это подтасовал, Хайно. Да, подтасовал. Если я приходила к тебе, Марет всегда об этом знала, ночевать я у тебя ни разу не оставалась, а о том, чтобы я поехала за тобой следом, между нами и речи не было. — Она говорит медленно: стремление щадить его слышится в каждом слове, равно как и дружеская готовность внимательно выслушать встречные вопросы, не слишком торопиться с ответом. — Если ты хорошенько вспомнишь, если соберешься с мыслями, если мы вместе еще раз вернемся назад… Ну вот, теперь ты видишь, от чего тебе надо отказаться?

Хайно качает головой: он не может отказаться от своих доводов, от своей точки зрения, он упрямо не дает разрушить то, что построил — обоснование своего ухода, невозможности жить в этом доме. Поэтому он делает отвлекающий маневр и пускает в ход подозрение, которое носится в воздухе: Марет. Она, и никто другой, с первой минуты планомерно чинила им препятствия, везде и во всем, и она добилась, чего хотела, пусть иначе, чем рассчитывала.

— Чего она добилась?

— А ты не знаешь?

Не давая сбить себя, уверенный в своей правоте, как режиссер, одержимый одной-единственной пьесой, которую он вынашивал всю жизнь, которую проработал и разыграл во всех тонкостях и оттенках, он восстанавливает события и определяет последовательность картин: плывущий ковчег, построенный по его указаниям; погрузка животных под гарантированно безоблачным небом; анонимное предложение охранять их; ночные дежурства, потом — ночная катастрофа, тяжелый удар рухнувшей балкой по голове, пожар ковчега. Сам он не видел, как горел ковчег, он тогда был без сознания и лежал без сознания еще неделю, по впоследствии восстановил события — они оживали — в снах наяву, в навязчивых воспоминаниях, порождавших всегда одно и то же — отчаянное стремление спасти животных и чувство, что он скован и не может двинуться с места. Неделю без сознания; Марет, не долго думая, едет к нему; сложная перевозка в Гамбург, которую могла организовать только Марет с ее энергией и силой убеждения; время, проведенное в больнице, и вездесущая Марет — ее самоуверенный, властный тон в обращении с врачами и сестрами; ее старания продержать его в больнице дольше, чем он хотел; ее волнующие рассказы, из которых он узнал, что произошло.

— Ну, а чего же это она всегда хотела и наконец добилась? — спрашивает Рита Зюссфельд.

— Ты настаиваешь, чтобы я сказал?

Она кивает, и Хайно Меркель, вцепившись в ручки кресла, сжав их изо всех сил, вдруг чувствует в себе нарастающий протест, и слова не идут у него с языка.

— Пока я был независим… пока был свободен и здоров… ни за что бы я не переехал в этот дом… меня бы никто не уговорил поселиться здесь… Болезнь и вынужденная зависимость — вот что заставило меня это сделать. Зависимость, о которой мне ежедневно заботливо напоминают, предъявляя доказательства: «Ты учинил в комнате разгром… Ты лежал на полу… Ты опять поранил себя… нас…» Сделал я что-то или не сделал — все одинаково служит признаком болезни… мне ее растолковывают и объясняют… указывают на связанный с нею риск: «Подумай только, что бы могло случиться, не будь у тебя помощи…» Дело дошло до того, что Марет думает за меня, она говорит и действует за меня, и она уверяет, что иначе нельзя, а каждую мою попытку к самостоятельности называет не благодарностью… Я знаю: самое большое зло, какое я мог бы ей причинить, — это понравиться. Это обесценило бы ту жертву, которую она принесла мне за время моей болезни. Да, оттого что она стольким пожертвовала ради меня, я не имею права выздороветь… А теперь скажи сама: можно жить при таких условиях?

Хайно встает и с вызовом смотрит на Риту.

— Уйдем вместе. Если мне иногда и нужна помощь, почему ее не можешь оказать мне ты? В конце концов ты от этого тоже кое-что выиграешь.

— Что, например?

— Независимость, чуть больше независимости.

— У меня в горле пересохло, — говорит Рита Зюссфельд, — я ведь уже спала, и теперь у меня все в горле пересохло, надо бы чего-нибудь выпить внизу, хоть бокал портвейна. — Она кое-как расправляет простыню, набрасывает на постель покрывало, сует под подушку пижаму, — Пошли-ка вниз. Вещи можешь оставить здесь.

Они молча пьют в столовой под фамильными портретами, под взглядами зайцеголовых предков, чокаются бокалами, из которых эти недоверчивые господа на стене пили то же липкое зелье, сидя в не слишком веселой, зато умеющей хорошо считать компании.

— Послушай, Хайно, ведь все это можно истолковать иначе.

Итак, начинается корректировка, оценка событий с противоположных позиций, а если и не совсем с противоположных, то все же поиски смягчающих обстоятельств.

— Подумай еще раз, не слишком ли беспощадно ты все изобразил, и присмотрись получше, достаточно ли у тебя оснований для такого резкого суждения, ведь в конце концов я тоже знаю Марет. Да, она привыкла к послушанию. Да, она жесткая. Да, она претендует на большее, чем ей положено. И еще одно верно: на нее ничто не производит впечатления, удивляться она неспособна. Если ты ей скажешь, что завтра утром полетишь из Гамбурга в Мюнхен на воздушном шаре, она не удивится, а только спросит, намного ли это дороже, чем ехать поездом. Маргарет словно окаменела, в лучшем случае — оделась в защитный панцирь после истории с Николасом.

Хайно медленно поворачивает к ней голову.

— С Николасом?

— Да, с Николасом Виндшильдом из Роденкирхена под Кёльном. Разве ты никогда не слышал этого имени? И Марет никогда тебе о нем не рассказывала? Значит, она умолчала о том, что глубже всего ее затронуло, вернее, больше всего на нее повлияло. Не могу ли я рассказать тебе эту историю? От меня этого не жди, я не сумею быть достаточно объективной, нет, не сумею, а рассказ, в котором нет объективности, мало что тебе откроет. Спроси Марет, возможно, она сама тебе все расскажет.

Хайно примирительно улыбается.

— Истинные болезни, — говорит он, — это наши неизжитые страдания, незавершенный опыт. Их можно вылечить и обезвредить только одним способом — полной исповедыо.

— Ты ведь знаешь, — продолжает Рита, — до какой степени Марет окружила себя стеной принципов.

— Да, конечно.

— Тогда ты, возможно, заметил, что она хватается за любой повод, чтобы эти принципы нарушить. Наберись терпения и, как только подвернется случай, расспроси ее. Ты удивишься, сколько всего тебе придется выслушать.

Хайно медленно вращает бокал, описывая рукой круги, и наблюдает, как густая жидкость всплескивается вверх по стеклянным стенкам, все выше и выше, а потом, когда он останавливает руку, потихоньку, извилистой струйкой стекает вниз; больше он пить не хочет, он хочет сначала снять плащ, но еще раньше он подойдет к телефону, который беспрерывно трезвонит, — неужели Рита не слышит?

Рита Зюссфельд услышала звонок, только открыв дверь в коридор, она отстранила Хайно: «Пусти, я сама», но прежде чем снять трубку, забежала в гостиную взглянуть, который час.

— Кто это говорит?

Неузнаваемый, но все же знакомый голос просит у нее извинения, говорящий сам себя перебивает, вернее, его перебивает кто-то другой, и он начинает снова: он сожалеет, что беспокоит ее так поздно, зато он может ей кое-что предложить, нечто такое, что оправдает беспокойство…

— Да кто это?

— Дорогая Рита Зюссфельд, это говорит ваш коллега Янпетер Хеллер, вместе с вами занятый мучительными поисками великого педагогического пугала.

Третье извинение, произнесенное заплетающимся языком, потом, видимо, кто-то начинает отталкивать Хеллера от телефона, словно там идет потешная драка — так по крайней мере кажется отсюда, — и Рите приходится несколько раз переспросить: «Откуда вы звоните? Скажите, бога ради, где вы находитесь?» — пока Хеллер, видимо одержав победу в борьбе за трубку, не отвечает ей: «У Мими», «На якоре у Мими», кабачок Мими у рыбного порта, я вас здесь жду.

Он говорит это очень настойчиво, значит, дело идет о чем-то важном, если и не для их совместной работы, то для него лично, по Рита еще медлит с ответом, сначала она должна освоиться с неожиданностью, и она прислушивается к звукам, доносящимся по телефону: звяканье металлических шаров, лязг вертящихся дисков, отрывистые возгласы.

Вот уж она удивится, говорит Хеллер, сейчас он не хотел бы забегать вперед, но то, что он намерен ей предложить, нечто зримое, осязаемое, весомое — эдак девяносто пять килограммов живого веса, — это и есть тот положительный пример, за которым они так долго и так безуспешно охотились. Его можно осмотреть и опросить. И распить с ним грог — тоже не вредно. Не хочет ли она убедиться воочию? Он, Хеллер, сидит здесь в случайной компании и будет вдвойне счастлив, если она — и так далее. Так что?

Рита Зюссфельд, пытающаяся одной рукой зажечь сигарету, вынуждена несколько раз повторить Хеллеру, что в другое время, при более благоприятных обстоятельствах, она бы немедленно приехала, это бы ее, несомненно, заинтересовало, но как раз сегодня — она, впрочем, уже легла спать — она не сможет, сегодняшний вечер, по-видимому, и ей еще кое-что сулит. А что касается нужного им примера, так ведь они уже договорились, уже решили остановиться на Люси Беербаум и на материале ее биографии разработать соответствующий текст. К чему это приведет, если каждый на свой страх и риск начнет обшаривать пивные и, чего доброго, залы ожидания и бани в поисках подходящего примера?

Что говорит Хеллер? Он действительно говорит: «Рита» — и повторяет это имя еще раз, не чисто произнося букву «р».

— Рита, здесь со мной рядом сидит Франц Пикош, у него есть все, что нам требуется, это идеал современного человека с тем преимуществом, что он, так сказать, комплектен, завершен, во всяком случае его не надо разрабатывать.

Звяканье металлических шаров становится отчетливей, протяжный крик раздается где-то возле Хеллера, который прикрывает трубку рукой и, видимо, разговаривает с идеалом во плоти.

Может быть, все это лишь проявление специфически хеллсровского юмора, раздумывает Рита Зюссфельд. Или предлог, чтобы в такое время заманить ее в кабачок «К Мими»? Но тут Хеллер опять обретает дар речи и снова принимается ее уговаривать; шепотом перечисляет он основные достоинства своей находки, дает почувствовать все ее значение, неповторимое практическое удобство педагогического деликатеса по имени Франц Пикош, чью профессию он обозначает сначала термином капитан-речник, потом, получив замечание с тыла, словом «судовладелец».

— Дорогой коллега Хеллер, — в нетерпении говорит Рита Зюссфельд, — я охотно верю, что распивать грог с вашим идеалом — большое удовольствие, вот этим и ограничьтесь. Я больше не могу с вами разговаривать и не могу приехать взглянуть на ваш идеал. Может быть, вы завтра приведете его с собой на совещание? А теперь я пожелаю вам приятного вечера.

Она кладет трубку и смотрит на аппарат — нет, Хеллер больше не подает голоса, он как будто ее понял, мягкий выговор оказал свое действие. В гостиной свет не горит, неужели Хайно сидит один в темноте, как бывало уже не раз? Рита зажигает свет, но тут же опять гасит и бежит наверх: его багажа у нее в комнате уже нет, он все забрал, унес к себе, теперь он расхаживает по комнате и раскладывает по местам вещи, которые собирался взять с собой.

— Можно мне войти? — спрашивает Рита Зюссфельд, и вот она уже стоит у привинченного к полу кресла. — Так будет лучше, Хайно, лучше для вас обоих, и если тебе удастся покончить со своей теорией, ты поймешь, почему Марет все это для тебя делает. Совсем не потому, что своим присутствием ты должен возместить ей принесенные жертвы, а потому, что она хочет постоянно оказывать тебе помощь.

Хайно кивает, ему ничего другого не остается: теперь, когда он решил не уходить и принялся ликвидировать следы своего вспыхнувшего и тут же погасшего мятежа, он больше не помышляет о протесте. Он распаковывает вещи и кладет их на место — книги, блокноты, шерстяное белье, рубашки и, к удивлению Риты, множество разноцветных стеклянных зверей, которых он бережно извлекает из шерстяных носков — это ее последний подарок ему ко дню рождения.

— Так бы я довез их в целости и сохранности, — говорит он, и она отвечает с нарочито преувеличенной похвалой:

— По-моему, прекрасно придумано.

Он все более торопливо распихивает вещи по местам, заталкивает чемодан под шкаф, оставшиеся в сумке мелочи вытряхивает в два ящика — потом разберу, потом, — а чтобы сгладить впечатление от такой лихорадочной спешки, спрашивает:

— Твой разговор по телефону имел отношение к Люси Беербаум?

— Это звонил Хеллер, ты его знаешь, наш коллега, который все время мечется в поисках каких-либо новых идей. Он засел в каком-то кабаке и там нашел — похоже, что на дне стакана, — пример во плоти, который, видишь ли, избавит нас от всех трудов. И он непременно хотел меня с ним познакомить, прямо сегодня. Я думаю, это просто предлог, завтра он будет жалеть о своем звонке.

Хайно засовывает дорожную сумку под кровать и, стоя на коленях, не оборачиваясь, спрашивает, далеко ли она продвинулась в изучении биографии Люси Беербаум? Только начинает? Ну, если бы дело касалось его, если бы эту работу предстояло сдавать ему, он уделил бы особое внимание именно началу, ибо и в самом начале ее жизни уже намечено, пусть еще тонко, но вполне явственно, то, что впоследствии проявится как символ и почти как модель.

Да, она уже это заметила, но при первом чтении ей было трудно разобраться в отношениях внутри этой семьи: там фигурирует некий Гиоргос Беербаум, дед Люси, — купец, торговавший изделиями греческих ремесел — золотыми украшениями, резными поделками из дерева, кружевами, домоткаными материями, — так это он, что ли, был женат дважды или отец Люси?

— Оба, — отвечает Меркель. — Оба они были дважды женаты: отец Люси родился от первого брака ее деда, а сама она была единственным ребенком от второго брака своего отца, с первой женой у него детей не было. Если я верно разобрался в их семейных делах: дед Люси остался в Афинах, когда приехал туда из Гамбурга навестить своего брата, инженера-судостроителя. Ее отец, Костас Леонард Беербаум, родился в Афинах, правда, он пробовал несколько лет пожить в Гамбурге, но потом все же вернулся обратно и продолжал заниматься тем же, что и раньше — скромной адвокатской практикой.

Хайно Меркель прислушивается, подходит к окну и смотрит вниз, на улицу, — да, он пожалуй еще успеет уничтожить последние следы своего несостоявшегося бегства, и теперь, когда его больше нельзя уличить в мятеже, видно, что он испытывает облегчение, хотя и порядочно измотан. Он просит Риту пустить его в привинченное к полу кресло, поднимает ремни и, закрыв глаза, перебирает их руками, но вдруг выпрямляется и говорит:

— Завидую тебе, что ты этим занимаешься. Могу себе представить, какой простор для мысли открывает Люси Беербаум, сколько дает поводов для спора. Многое в ней кажется странным, и невольно спрашиваешь себя: как мог один из нас такое совершить? И что дало ему силы выстоять? Правда, Рита, я тебе завидую.

— Нас, составителей, и так уже трое, и мы немало спорим.

— Ну, а если мне понаблюдать, — говорит он, — может, ты не против, чтобы я критически наблюдал за твоей работой?

Вдруг они настораживаются, обмениваются взглядами, подтверждая одновременно возникшую у них догадку, и напряженно прислушиваются к неизбежным фазам возвращения домой: вот она накинула на дверь цепочку, на ходу сняла свое темное пальто и повесила его в шкаф, теперь она стоит перед зеркалом, теперь открывает дверь в гостиную и закрывает ее за собой, теперь наливает себе бокал портвейна, вот она остановилась, обнаружив их бокалы; наконец она поднимается по лестнице.

— Добрый вечер, детки! Этот «Летучий голландец» опрокинулся бы еще в устье Эльбы. Ему только в ванне плавать! Ну и постановка!

— Добрый вечер, Марет.

— А что вы здесь обсуждаете? — спрашивает Марет. — Мне казалось, вы оба хотели сегодня пораньше лечь?

Разочарованная, но возбужденная, она садится на табурет возле письменного стола и явно размышляет о том, когда лучше проветрить комнату, сейчас или потом; по-видимому, решает, что лучше потом, и мелкими глоточками пьет свой портвейн — наверно, подсмотрела у какой-нибудь птицы.

— Мы, так сказать, прочесываем жизнь Люси Беербаум, — отвечает ей Рита, — потому что завтра я и мои коллеги хотим уже заняться ею вплотную.

— Ну и как, нашли что-нибудь стоящее?

— Пока еще нет, но Хайно меня обнадежил, он даже предлагает свою помощь.

— Если вы спросите меня, я вам скажу одно: на мой взгляд, она и сегодня так же мало достойна внимания, как и в те времена, когда была нашей соседкой.

Они только что приветствовали друг друга в сумрачном холле отеля-пансиона Клёвер, только что направились в нашпигованный оружием конференц-зал — впереди хмурый Хеллер; Пундт только-только начинает свою борьбу со сквозняком, а Хеллер ищет формулу извинения перед Ритой Зюссфельд за поздний звонок, как вдруг, возвестив о себе сопением, является Ида Клёвер, вялым жестом приветствует собравшихся — она не хочет им мешать (уже помешала!), но так или иначе должна поставить их в известность, что горничной Магды сегодня не будет и потому принимать заказы придется ей самой. Это говорится, правда, без угрозы, но можно расслышать нотки предостережения. Какие уж тут заказы! Слишком явно выражает она свою скуку и незаинтересованность. Поскольку она собирается снова лечь, было бы целесообразно все пожелания высказать ей сейчас, пожалуйста! Никаких пожеланий? Тем лучше, значит, ей остается только пожелать им успешной работы.

Что теперь? Прежде всего надо подготовиться к обсуждению; раскрываются портфели и сумки, на стол кладутся сигареты, спички, сушеные фрукты, громоздятся стопки книг с необычными закладками: Пундт, например, одну книгу заложил обрывком шнурка для ботинок; блокноты и шариковые ручки приводятся в состояние готовности.

Можно начинать? Можно было бы, но прежде Хеллер хочет покончить с одним делом — принести наконец извинения, оправдать свой поздний звонок; он, у кого сегодня утром такой мрачный и нездоровый вид, хочет прежде всего объясниться, но Рита Зюссфельд отмахивается: для нее инцидент исчерпан, коль скоро Хеллер раздумал приводить сюда свой идеал, обнаруженный им сегодня ночью. Кроме того, он ведь придерживается их единодушного решения — это подтверждают его книги и заметки, — согласно которому сырьем для их совместного труда, в большей или меньшей степени, должна послужить биография Люси Беербаум.

Тут берет слово Валентин Пундт в наглухо застегнутой домашней куртке; он хотел бы сделать одно признание: пусть он еще и не слишком глубоко вник в жизнь и деятельность Люси Беербаум, все же его безмерно удивляет, как это он до сих пор ничего о ней не знал. Правда, он еще барахтается на поверхности, еще недостаточно вгрызся в «биографическую толщу», тем не менее уже и сейчас может с полной ответственностью сказать, что личность Люси Беербаум, видимо, содержит ключ к пониманию нашей эпохи. Это ему подсказывает его особая чуткость к сигналам, к шифрам, его в общем надежный инстинкт.

— Объявим Люси Беербаум учительницей гимнастики, — говорит Хеллер, весь какой-то помятый, — гимнастики всякого рода, в том числе и моральной. Учительница гимнастики, которая объясняет нам мир.

— Как это понимать? — желает немедленно выяснить подозрительный Пундт.

А Хеллер, пожав плечами, отвечает:

— Если учительница гимнастики вам не по вкусу, мы можем возвести Люси Беербаум в ранг направляющей планки, вдоль которой скользит все, что движется.

Но для успокоения присутствующих Хеллер заявляет: у него такое чувство, что дело на мази; ему даже удалось подобрать отрывок, который, при известных обстоятельствах, можно будет использовать, и вообще он полагает, что для этой хрестоматии Люси Беербаум окажется весьма изысканным блюдом.

Удовлетворен ли ответом коллега Пундт?

Пундт предлагает всем чернослив, но без успеха, а потому съедает сам двойную порцию.

— Какой путь мы изберем? — спрашивает Рита Зюссфельд, но сама же остается недовольна своим вопросом. — Я спрашиваю, — уточняет она, — как мы пойдем дальше? Будем обмениваться текстами? Сравнивать их? Давать им письменную оценку и потом голосовать?

Специалисты, затворившиеся в комнате, полной африканских воспоминаний, ищут метод работы: так как же теперь? Как раньше? Вот уж это можно было решить сразу, и не морочить себе голову.

Значит, они по-прежнему будут вносить свои предложения, представлять на общее рассмотрение то, что они при целенаправленном чтении открыли в жизни Люси Беербаум, каждый соответственно своему темпераменту, своим представлениям, своим пристрастиям; все они должны учесть, как мало времени дано было на подготовку, — это следует иметь в виду при оценке. В зале слышится только поскрипывание плетеных кресел и шелест бумаги на палисандровом столе; снаружи, в саду, где ноябрь все еще угощает смесью дождя и снега, стоят два молодых кровельщика, весело глазеют на них и пытаются угадать, чем таким занимаются эти люди, восседая под антилопьими рогами? Что бы они сказали, узнав? — думает Хеллер и так пристально смотрит на этих парней в синих спецовках, что они, как по команде, отворачиваются и, громыхая листами железа, лезут дальше вверх по лестнице.

Кто читает первым? Рита Зюссфельд? Или, поскольку Хеллер, видимо, не рвется, Валентин Пундт? У них есть выбор. Но доктор Зюссфельд уже решилась, закурила новую сигарету, поудобней устроилась перед раскрытой книгой и лишь просит обратить внимание на то, что предлагаемый ею отрывок вырван из контекста и потому требует обработки.

— Вообще я сознательно остановилась на эпизоде из ее детства, — говорит она. — Юный читатель получит возможность поставить себя на место героини и сравнить. Название мы можем придумать вместе. Если вы готовы, то я начну. Итак:

Такого клаксона Янпетер Хеллер еще никогда не слышал: сначала он кашляет, будто прочищает горло, затем издает мелодичнейший протяжный звук, какой мог бы сделать честь певчему дрозду, и переходит в густое, настойчивое мычание. Поставив машину на большой стоянке среди высотных домов, Майк Митчнер два раза нажимает на этот клаксон и, как всегда, радуется при виде испуганных, обалдевших прохожих, которые готовы поклясться, что слышали мычание коровы, и теперь хотят на нее поглядеть. Майк машет кому-то наверху, на двенадцатом этаже; в отличие от Хеллера он увидел мелькнувшее в окне лицо, сигнал услышан, его появление заметили. Пойдемте, господин Хеллер. Они идут через опустевшую детскую площадку, мимо деревьев, закрепленных тугими якорными канатами, мимо бронзовых скульптур «Ребенок, катящий обруч», «Мальчик с гусями», омываемых холодным дождем вперемешку со снегом; направляются к главному входу, пробиваясь сквозь стену ветра, минуя освещенные витрины — галантерея, обувь, гастрономия. Вот мы и пришли, осторожно, дверь стеклянная.

Кто там держит лифт? Майк Митчнер нажимает кнопку и не отпускает, но ему все же не удается спустить лифт — чуть только он дойдет до второго этажа, как тут же снова ползет вверх на тринадцатый, вверх-вниз, словно этот лифт работает по принципу маятника или же, что, впрочем, больше похоже на правду, какое-нибудь бюро переезжает с этажа на этаж. Они поднимаются пешком на второй этаж, и здесь Майку удается перехватить лифт; в кабине на полу сидят две девочки и озабоченно разглядывают что-то в белой картонной коробке.

— Что вы тут делаете?

— Здравствуйте, господин Митчнер, а мы вас видели по телевизору, — говорят девочки.

На дне коробки наполовину прикрытая листьями салата лежит черепаха.

— Ее зовут Альберт, — сообщают девочки, — Альберт болен, у Альберта нет аппетита, поэтому мы и катаем его вверх и вниз. Если хотите, можете его потрогать.

Оба — Митчнер и его бывший учитель — добродушно похлопывают черепаху, желают ей вновь обрести хороший аппетит и выходят на двенадцатом этаже.

Дверь без таблички, значит, здесь, думает Хеллер, но, хотя он этого ожидал, ему все равно кажется странным, что за какой-то неприметной обычной дверью, покрашенной тусклой краской, живет Майк Митчнер, кому скорее подошла бы дверь из цветных стекол или занавес из хрустящих станиолевых лент.

Прошу заходить. И еще раз: милости просим. Спасибо, говорит Хеллер, спасибо; и в удивлении топчется на месте, так что Майку приходится подтолкнуть его из прихожей в большую светлую комнату. Нет ни афиш на стенах, ни картин, ни цветов, ничего такого, что оживляет и греет, что собирает пыль, но и манит посидеть подольше или по меньшей мере побуждает к сравнению. Вместо этого всюду стеклянные плоскости в металлической оправе, все отделано и оковано металлом, пластмассовая мебель, белая и безликая, прозрачные стеклянные часы, стеклянная книжная полка, на которой, к удивлению Хеллера, лежит старый бинокль. Здесь, среди этих белых стен, так и ждешь появления людей в белых халатах, и, если бы сейчас его самого заставили облачиться в такой халат, а налицо надели бы стерильную маску, Хеллер принял бы все безропотно, как дань этому помещению.

Там, в кресле, устремив пустой взгляд на золотистый механизм часов, сидит целлулоидная кукла в рост человека, с длинными волосами, длинными ресницами; нет, смотрите-ка, она двигается, встает сама собой и выдает улыбку, скупую и недвусмысленную, специально для Майка. И Юрген Клепач, задравший ногу на подоконник, прерывает поиски королевства из четырех букв, швыряет в сторону кроссворд и с улыбкой приветствует вошедших.

— Детки, — говорит Майк, — вы уже знаете моего старого учителя, я пригласил его закусить с нами, надеюсь, у вас что-нибудь найдется? Это господин Хеллер, а это Юрген Клепач и Тамара.

— Сардины в масле, — отвечает Клепач, — у нас завал сардин.

— У нас ведь были супы, — говорит Майк, — раковый суп, суп из бычьих хвостов, из угрей, луковый суп. Куда же они все девались?

— Тамара, — говорит Клепач, указывая на Тамару, но не столько с упреком, сколько для объяснения, — Тамара питается исключительно супами.

— Тогда надо будет принести что-нибудь из ресторана — и побольше чипсов. Но сперва дайте нам чего-нибудь выпить и, конечно, яблочный сок.

Они пьют пшеничную водку с яблочным соком, потом Майк Митчнер показывает своему бывшему учителю квартиру, разъясняет ему преимущества холода, голых стен, отсутствия украшений, что, по его мнению, исключительно соответствует нашему времени или даже служит его выражением, он, Майк, восхищается и конкретными утопиями нашей эпохи, и ее жестокими банальностями.

— Помните, господин Хеллер, как вы однажды сказали: «Банальности откровенней любой метафизики».

— Звучит неплохо, кроме того, я по-прежнему так считаю.

Но теперь он хотел бы узнать, что это за бинокль и почему он лежит на таком почетном месте? С этими словами он берет с полки привлекший его внимание бинокль, подносит его к глазам и тут же в удивлении опускает: окна дома напротив предстали ему в красноватом сумраке: это что же, ночной бинокль?

— Да, — говорит Майк, — это ночной бинокль, мне его подарил один приятель. Кстати, Харальд Пундт, сын вашего коллеги. У этого бинокля есть своя история.

— Ты знаешь, что он погиб?

— Да, — отвечает Майк.

— И что он покончил с собой после государственного экзамена?

— Да, и это знаю. Одно время мы жили вместе, это было давно, я тогда еще выступал с песнями протеста. Бедный парень. Бывали дни, когда он жил в каком-то экстазе, он мечтал испробовать новые возможности протеста, готов был даже на самоубийство, лишь бы привлечь внимание к неблагополучию.

— А его отец об этом знает? — спрашивает Хеллер, и Майк отвечает:

— Я с ним об этом не говорил.

Янпетер Хеллер подносит бинокль к глазам, наставляет его на многооконный фасад соседнего дома и слышит, как Майк произносит слово «Россия», а, помолчав немного, говорит:

— Этот бинокль из России, отец Харальда привез его с фронта как память о неприятном эпизоде на ничейной земле. Как-то в предрассветном сумраке, наверно был туман, старик Пундт свалился в яму с водой, куда до него попал уже другой человек — русский солдат, да-да, и тот, стоя по колено в воде, ухмыляясь, приветствовал нового пришельца. Им пришлось проторчать там вместе целый день, каждый держал свое оружие наготове, ну, можно себе представить, что это был за денек, обоим досталось: говорить друг с другом они не могли, спать было нельзя, оглянуться по сторонам они не решались и только с наступлением ночи общими усилиями выбрались наверх. На прощание они обменялись биноклями. Харальд преподнес его мне — подарок, в известной степени символический.

Майк забирает у Хеллера бинокль, тщательно наматывает ремень на соединительные дужки, прислушиваясь к тому, что происходит в соседней комнате: там Юрген Клепач нехотя отвечает кому-то по телефону-аппарат стоит прямо на полу — и, обходясь на удивление скудным количеством слов, пытается отрицать присутствие в квартире Майка Митчнера, во что на другом конце провода упорно не верят. Он заверяет, клянется, твердит одно и то же таким заученно-сварливым тоном, что это само по себе уже вызывает недоверие.

— Кто это? — приглушенно спрашивает Майк, и Клепач, прикрыв трубку рукой, шепчет:

— Какой-то идиотский универмаг, что-то вроде Хильмайера, у тебя, видишь ли, там назначен сеанс подписания автографов, собрались уже сотни людей.

— Скажи, что я приеду.

Такой уж он, Майк Митчнер, все решает в минуту. Он съездит туда, отдаст дань — и сразу обратно, с первоклассным набором блюд. Он просит извинить его и не сердиться. Пусть Хеллер тем временем располагается здесь поуютней — Майк именно так и говорит: «поуютней», — Тамара ему в этом посодействует. Он может послушать музыку, отдохнуть, а если пожелает, то и принять ванну — возможностей масса. Там, в универмаге, его ждут люди, некоторые, наверно, приехали издалека, потратили время; он, Майк Митчнер, не может их разочаровать, оставить одних, он должен ехать к ним. Что значит «оставить одних», со спокойным ехидством спрашивает Хеллер.

— То, что они совсем, совсем одни и потому имеют право на мое внимание, кроме того, я уже давно дал согласие на этот день.

— Значит, у тебя такое чувство, что ты им нужен?

— Да, я так думаю.

Тут из соседней комнаты выходит Клепач, размахивая листком бумаги.

— Так вот, слушайте. Встреча состоится действительно в универмаге «Хильмайер и Кнокке», эта храмина находится на Мёнкебергштрассе, нам надо подняться в мебельный отдел. Пока Майк нацарапает свои каракули, там будут надувать мебель. По крайней мере, я так понял.

— Мебель? — с интересом спрашивает Хеллер. — Демонстрация надувной мебели? Я хотел бы присутствовать.

— Тогда поехали все вместе, и Тамару захватим, — решает Майк, — если только влезем в машину.

Не совсем вперемешку, но впритирку друг к другу, в самых неудобных позах — у одного до боли зажата нога, другой неестественно вытянул руку, — набились они в маленькую машину с жесткими сиденьями, и Хеллер, не с целью посетовать на неудобство, а пытаясь выяснить, умеет ли Тамара, холодная, длинноногая, без запаха, говорить по-людски, рассуждает вслух о недостатках в строении человеческого тела и спрашивает, не приходилось ли ей при случае задумываться над проектами его улучшения?

Тамара не понимает вопроса и шепчет:

— Не понимаю, о чем вы?

Умеет, думает Хеллер, говорить она умеет, и он предлагает всем подумать, до чего же было бы удобно, если бы при необходимости можно было отвинтить, отцепить, отделить ту или иную часть тела, вот, скажем сейчас, в машине.

— Или в постели, — замечает Майк. — А еще во время футбольного матча на стадионе у Миллернтор.

Тамара открывает свой ротик сердечком, всегда слегка приоткрытый, и чуть слышно заявляет, что ей совершенно непонятно о чем речь: «Ведь все части нашего тела — единое целое!» — Майк не только поддерживает ее, но и одобряет за то, что она всегда ищет логику в фактах, «составляющих единое целое». Хеллер во власти раздражения уже готов подхватить и развить эту тему, но, глянув на профиль Тамары, на это непроницаемое лицо, начинает опасаться, что коль скоро она не понимала его до сих пор, то теперь уж наверняка не поймет, однако ему непременно надо что-то сделать, от чего-то освободиться.

— Значит, это будет сеанс подписания автографов, — спрашивает он, и Майк отвечает, перегоняя трамвай:

— Универмаги устраивают теперь такие мероприятия и тем сразу убивают двух зайцев.

— И что же они потом делают с твоими автографами? — спрашивает Хеллер. — Носят их все время с собой, кладут дома под стекло, используют как закладки для книг или едят с сахаром и корицей, как облатку — частицу тела своего бога?

— Они меняются, между прочим, — растерянно говорит Майк, — да, меняются автографами и продают их.

— Значит, используют для наживы, — заключает Хеллер. — Даже добытые с бою реликвии служат целям наживы. Вот видишь, какой нездоровый дух царит в твоей общине: предметы культа не исключены из меновой торговли, и ты еще эту торговлю поощряешь, заботясь об инфляционном затоплении рынка своими автографами.

— В нашей бывшей школе за мой автограф дают три плитки шоколада, — сообщает Майк.

— И такая курсовая цена даже не наводит тебя на размышления? — спрашивает Хеллер. — Тебя меняют на какао, молоко и сахар, может, в придачу дадут еще толченые орехи. Вот твой вклад в дело просвещения общества, заострения его критического сознания.

Говоря все это, Янпетер Хеллер испытывает облегчение, некое злобное торжество; в нем нарастает чувство мстительной радости, ибо теперь он берет реванш, — только вот за что? Этого он и сам толком не знает, может быть, за надувательство с обедом, за то, что его так стиснули чужие тела или за взгляды своего бывшего ученика, которые раздражают его тем сильнее, с чем большей самоуверенностью они преподносятся.

— Ты говоришь, Найдхард, что они одни и потому ты им нужен. В качестве кого? Уж не собираешься ли ты перевести их через Чермное море?[8] Или вывести из Хамельна к водам Везера, готовым их поглотить?[9] Кого они видят в тебе? Кем хотят избрать посредством свободного и тайного голосования? Допустим, своим кумиром. Они хотели бы походить на тебя, подражать тебе, быть такими, как ты. Но разве они знают, какой ты на самом деле? Много ли они успели узнать о тебе? Ты ведь учился задавать вопросы, так неужели ты никогда не спрашиваешь себя, на чем основан этот мнимый союз? Они-то ведь хотят только одного: отсидеться в сторонке, спрятаться, сдать ответственность в гардероб. Им нужен огонь, чтобы оживить омертвевшую от холода мечту, мечту о бегстве и освобождении и о воссоединении на некой таинственной земле. И ты раздуваешь этот огонь, ты распахиваешь перед ними ворота, за которыми они найдут то, чего никоим образом не заслужили — забвение. Священнослужитель при гитаре, ратующий за дешевую религию забвения. Неужели такая роль тебя устраивает? А знаешь ли ты, чему ты этим препятствуешь? Уводя их в поля блаженных, ты скрываешь от их взгляда то, что надо изменить здесь. — Хеллер замолчал. Он обдумывает сказанное. Не слишком ли жесткая логика получилась?

Тамара пытается от него отстраниться, не допустить больше соприкосновения между ними, она поминутно натягивает на бедра полы своего белого лакированного пальто, неподвижно уставясь в грязную шею Майка; пусть Хеллер чувствует, как сильно задета его словами и она тоже. А Майк? Майк добродушно фыркает — это предупреждение, просьба о внимании — и говорит:

— Да, я понимаю, господин учитель: что бы ты ни делал, этого мало, пока у тебя нет соответствующего мировоззрения. Верно? Но что касается меня — я, собственно, хочу заниматься только музыкой, не знаю, понятно ли вам, о чем речь. Если же вы тем не менее требуете, чтобы я завел себе определенное мировоззрение, может, вы мне какое-нибудь порекомендуете? Но, боюсь вас разочаровать, мой любимый цвет — желтый.

Вот так они разговаривают, так разоблачают друг друга. Так они, бывало, сшибались и в классе, не впрямую, а по поводу какого-нибудь малозначительного эпизода истории, ухватившись за упомянутое кем-то имя, понятие или деяние; Хеллер всегда заботился о том, чтобы мнения разделились, чтобы через класс пролег ров, и ему самому словно бы приносило удовлетворение, если признанно сильные характеры начинали колебаться, если мнения под нажимом менялись и в конце концов торжествовала неясность. Оба они, Хеллер и его бывший ученик, теперь, по-видимому, вспоминают все это и смеются.

Вот и универмаг «Хильмайер и Кнокке», мрачный храм потребления; сесть в машину или выйти из нее здесь разрешается, но есть ли стоянка? Тамара предлагает свои услуги: она отведет машину в гараж высотного дома и присоединится к ним позже. Вылезайте, вылезайте, все сразу. Они входят внутрь сквозь вихри горячего воздуха и, втиснувшись в поток мокрых плащей, толкаются, ждут, обдаваемые волнами музыки, оглядываются, обороняясь от зонтиков и с трудом переставляя ноги среди хозяйственных сумок; в универмаг они входят неузнанными — никто им не кланяется, не машет, подзывая к себе; с Майком такое случается нечасто. Они не могут выбиться из потока, он несет их дальше, до отдела «Пояса, пуговицы, молнии»; здесь толпа рассыпается, можно от нее отделиться и заявить о себе хотя бы этой высокомерной, невероятно скучающей продавщице. Мы пришли, говорит Майк, ожидая обычной реакции — изумления и восторга. Но продавщица строго смотрит на него; ну, и что дальше? Этого Майк не ожидал, и потому он не протестует, когда за него отвечает Юрген Клепач:

— Что дальше? Директора, девочка, давай сюда директора. Шевелись, шевелись, девочка. Передай ему: в магазин только что вступил Майк Митчнер.

Продавщица, которая, судя по ее внешности, привыкла только к льстивым речам, не может скрыть своего возмущения подобной манерой обращения; она медлит, но потом все же подходит к товарке — важной, степенной поступью — и что-то шепчет ей, указывая глазами на всю эту группу — вон они стоят! И теперь происходит то, к чему так привык Майк: вторая продавщица смущенно улыбается и робко, даже как-то скособочившись, приближается к ним.

— Здравствуйте, господин Митчнер, вас ждут уже… Позвольте я вас провожу, мы поднимемся вот на этом служебном лифте. Пожалуйста, господа, нам на шестой этаж, в мебельный отдел.

— Вы находитесь в мебельном отделе, он переоборудован заново специально для вас!

Человек, знакомый многим по телепередачам, расхаживает перед низко натянутой веревкой и, подняв лицо к микрофону, наклонив его надо ртом так, словно собирается из него пить, задает самые неожиданные вопросы публике, которая сгрудилась плотной массой, распространяя испарения потных тел и влажной одежды. Как вы относитесь к вашей мебели? У одного он спрашивает, какой у него диван, старый или новый? У другого — может ли он удобно устроиться в своем любимом кресле?

— Он им внушает сознательное отношение к мебели, — шепчет Майк Митчнер своему бывшему учителю, протискиваясь к заградительной веревке.

То, что лежит здесь, на огороженном веревкой паркете, можно принять за препарированные и затем покрашенные внутренние органы крупных зверей, по меньшей мере за высушенную оболочку этих органов — коричневые почки, желтые сердечные сумки, кожаные мешки в форме селезенки, печени, толстых кишок, слепой кишки, вялые, ржаво-красные стенки желудка — все тускло поблескивает, все аккуратно разложено, как будто здесь потрошили зверей после удачной охоты.

Впечатление живодерни с высокими эстетическими претензиями усугубляют шесть белокурых девушек в коротких белых халатах и белых пилотках, в ожидании стоящих у стены, похоже, что это продавщицы или гиды-переводчицы, во всяком случае, ассистентки, которые тут же возьмутся за дело, как только начнется демонстрация.

— Прежде всего мы должны приветствовать Майка Митчнера, который согласился прийти к нам, несмотря на свою занятость, и которого каждый из вас, дамы и господа, знает по пластинкам, по радио-и телепередачам и так далее. — Человек с микрофоном преувеличенно радостно протягивает руку гостю: — Привет, Майк, как мило, что ты пришел.

В сравнении с этим приветствием бледным и непрофессиональным выглядит прием, который оказывает певцу пожилой лысый человек с отвислыми щеками, чье имя не то Хильмайер, не то Кнокке — Майк не уловил; кто бы он ни был, вид у него такой, будто он прикончил своего компаньона.

— Что у нас сегодня в программе, Гуннар? — с наивным видом спрашивает Майк, а человек с микрофоном медлительно и плавно, можно даже сказать благоговейно, ведет рукой в сторону различных по цвету и форме оболочек.

— Премьера. Здесь перед вами мебель будущего. Сегодня она выступает в премьере. — Знак белокурым ассистенткам — начинайте, мол, — и шесть девушек, каждая соответствует кондиции витринного манекена, со стандартной улыбкой подходят к мешкам и оболочкам, берутся за лежащие здесь же насосы, которые приводятся в действие с помощью педали, подсоединяют короткие шланги к вентилям, но накачивать пока не начинают; они выпрямляются — все как одна и все как одна ставят ногу на педаль, сосредоточив внимание, ждут сигнала к старту; и лишь только по местному радио раздаются звуки первой песни Майка «Пуста скамья и пусты стулья», девушки — все как одна — принимаются равномерно нажимать на педаль, то есть накачивать воздух в мебель; разумеется, весело, разумеется, игриво, ибо и самый процесс накачивания должен выглядеть приятным и занимательным.

Хеллер протискивается вперед. Девушки продолжают ритмично качать, выставив свои задики, девушки покачиваются — вперед-назад, вперед-назад, — отталкиваясь правой ногой. Хеллер стоит теперь у самой веревки. Воздух с шипением наполняет шкуры, мешки, оболочки, растягивает и надувает их. Кажется, будто какое-то существо приходит в себя после долгого забытья, начинает шевелиться и просыпается, шумно вздыхая и выгибая спину.

Женщина с полной сумкой картошки, сама лицом похожая на симпатичную картофелину, не может удержаться от смеха — смех у нее визгливый, захлебывающийся, сам по себе смешной.

Хеллер постукивает женщину по спине, но, похоже, она этого не чувствует, видимо, под воздействием непреодолимо назойливых ассоциаций, она показывает на вспухающие, обретающие объемность и упругость оболочки, вибрирующие от непрерывно прибывающего воздуха и постепенно принимающие заданную форму.

Хеллер уже утвердился во мнении, что все эти предметы, которые сейчас надуваются и набухают, подобны половым органам каких-то диковинных существ; вернее, эти еще не до конца принявшие свою форму чудища, которых шесть девушек, без устали накачивая, пробуждают от спячки, кажутся совершенно нелепыми и одновременно могучими и угрожающими сексуальными символами. Все больше зрителей смеется. Люди, хихикая, подталкивают друг друга. Показывают пальцами туда, где что-то подозрительно шевелится, вспухает, раздувается в разные стороны. Девушки все качают, не переставая улыбаться: смотрите, как это легко делается! Ну точно половые органы, думает Хеллер, однако какому существу могли бы они принадлежать и где помещаться, чтобы от них был толк, то есть, чтобы они действовали?

— Дамы и господа, — произносит человек с микрофоном и продолжает: — Здесь, у вас на глазах, рождаются вещи, которым предстоит держать и выдерживать нас на себе. Это мебель будущего. Надувная мебель. Обратите внимание, как мало затрачено труда, чтобы из бесформенности возникла форма. Нужен всего только воздух. Хотя, конечно, все придумано и продумано художниками. Ну, дорогой Майк, может быть, и ты пожелаешь сказать несколько слов, здесь собралось немало твоих поклонников, я вижу, кое-кто уже приготовил альбомы для автографов.

Майк Митчнер берет микрофон, бросает взгляд на Хеллера, который с необычайным вниманием следит за ним, и заявляет: хоть он и не специалист, но он позволит себе прежде всего высказать подозрение, что лишь немногие из его сограждан сознательно относятся к мебели. Другими словами: слишком многие довольствуются тем, что у них есть, их вовсе не беспокоит, когда у них от сиденья на бестолково склеенных стульях немеют ноги, когда они отлеживают себе бока на дрянных кроватях, когда в неудобных креслах у них постоянно заявляют о себе диски позвонков и нарушается мозговое кровообращение. Сознательно относиться к мебели — что он под этим понимает? То, что мебель должна быть другом, спутником человека и всячески ему служить.

— Разве не совершаем мы с помощью этих предметов достаточно важные дела? Ну вот видите. Поэтому, люди, проверьте, на чем вы спите, сидите, пьете кофе, пишете письма или пересчитываете получку. Это если говорить в самых общих чертах. Что же касается настоящей демонстрации, Гуннар, то, по-моему, здесь показывают много совершенно поразительных вещей. Я все время думаю, что же такое напоминают мне эти пухлые ребята, ведь они вызывают у нас в памяти нечто знакомое.

Девушки стали качать медленнее, в такт мелодии «The last waltz»[10] это, однако, отнюдь не означает, что появились признаки усталости; скорее зрителям предоставляется возможность увидеть, как различные предметы приобретают установленную и — что важнее всего — гарантированно восстановимую форму. О некоторых уже можно со всей определенностью сказать, что это будет: кушетка, кресло или грибовидный стол; и только один пухлый тип, похожий на яйцо со спинкой, до самого конца упорно скрывает, для чего он предназначен. Так что же дальше?

Все как одна девушки перестают качать, отвинчивают шланги; они заслужили аплодисменты, да, вот они пожинают жидкие аплодисменты и раскланиваются, стоя возле своих произведений. Теперь человек с микрофоном подталкивает дорогого Майка к надутым спутникам нашей жизни и просит его за всех нас посидеть и полежать на них для пробы и сообщить, что он при этом чувствует. Майк садится, Майк ерзает, скрючивается и потягивается, даже слегка качается. Что он чувствует? Ну, в первую секунду кажется, будто ты сел на желе, потом ты находишь точку опоры, а потом — ну, как вам сказать? — потом наконец возникает чувство, что эта мебель обволакивает твое тело.

— А можно нам тоже попробовать? — кричит из толпы какой-то парень без галстука, и его сразу награждают аплодисментами.

Конечно, можно прямо сейчас, — заверяет человек с микрофоном, но сначала он хотел бы продемонстрировать преимущества этой надувной мебели на живой модели. Всем хорошо видно?

И хотя его уже почти никто не слушает, он обязан про говорить весь свой текст: он рассуждает о еще не изведанной радости лежания, о заново открытой прелести сидения, приводит надуманные сравнения, главным образом касающиеся супружеской жизни, и свои слова наглядно иллюстрирует с помощью Майка Митчнера, который по его просьбе падает на кушетку, переворачивается с боку на бок, изображает читающего и спящего человека.

Эту последнюю часть рекламного действа можно. наверняка пропустить, у Янпетера Хеллера оно не вызывает ни малейшего интереса, он наблюдает исключительно за Майком Митчнером, и, когда веревку наконец отцепляют и убирают, он вместе с другими протискивается вперед, не столько для того, чтобы испробовать надувную мебель — ее, конечно, раньше всех атакуют, седлают, терзают дети, — сколько для того, чтобы оказаться ближе к столу, за которым его бывший ученик раздает автографы. Серьезно. Сосредоточенно. Часто настолько приблизив лицо к одному из собирателей автографов, словно ведет с ним доверительный разговор. К нему протягивают школьные тетради, фотографии, листки почтовой бумаги, даже кулек с какой-то покупкой, но Майк, видимо, привык ко всему. Нет, не ко всему, когда до его стола добралась женщина с лицом — картошкой и протянула ему для подписи пару белых парусиновых туфель, он все-таки опешил и осторожности ради осведомился, где он должен поставить свое имя? На носках? На обоих носках? Итак, на правой туфле — имя, на левой — фамилию. Дело сделано, и женщина смеется, качает головой, словно не узнает самое себя, а теперь она хочет поближе взглянуть на мебель.

— Извините, пожалуйста, — говорит Хеллер, — я не ошибся, вы только что получили автограф?

— Что получила?

— Вы получили подпись, — объясняет Хеллер, и женщина отвечает:

— Да, на туфлях. Я их купила для дочери, а разве за это надо платить?

— Нет, разумеется, все это бесплатно, меня в связи с этим интересует только один вопрос: давно вы знаете Майка Митчнера?

— Я его совсем не знаю.

— Но вы знаете, чем он занимается?

— Наверно, артист, вид у него такой.

— Значит, его имя до сих пор было вам незнакомо?

— Моя дочь наверняка его знает, у нес в комнате все стены оклеены такими вот подписями и фотографиями.

Хеллер благодарит несколько чрезмерно, как ему самому кажется. Может быть, думает он, виной тому атмосфера всего этого мероприятия, этакий вымученный, искусственный оптимизм, заражающий многих; и он снова становится за спиной у Майка и наблюдает за движущейся очередью любителей автографов, чья веселость тоже выглядит какой-то лихорадочной. Как по-разному ведут они себя, получив наконец желанный автограф: одни торопливо суют его в бумажник, словно кто-то может потребовать его обратно; другие весело размахивают им, третьи внимательно изучают росчерк, словно боятся принести домой подделку.

Девушка со строгим лицом, с гладкими черными волосами на прямой пробор, приближается к Майку не так, как другие; она подходит скорее неохотно, чувствуется, что лишь усилием воли заставила она себя встать в этот длинный хвост, однако не похоже, что ей надо делать укол, еще меньше, что она стоит за автографом. А есть ли у нее вообще в руках какой-нибудь листок? Вот она нагибается к Майку Митчнеру, подсовывает ему какую-то бумажку, явно уже исписанную, как замечает Хеллер; легонько постукивая пальцем по бумажке, она шепотом что-то объясняет Майку, на что он вначале только улыбается, но потом выражает согласие; легкое рукопожатие, и она уходит без автографа, а Майк сует бумажку в нагрудный карман.

— Извините, пожалуйста, — обращается к ней Хеллер, — позвольте вас спросить: вы поклонница господина Митчнера?

Девушка останавливается и вызывающе смотрит на Хеллера.

— Мы друзья господина Митчнера, — поясняет Хеллер, — ваш ответ поможет нам при изучении проблемы современного кумира.

— Вы меня задерживаете, — тихо говорит девушка как будто про себя, — и потом, я не позволю никому вмешиваться в мои дела.

— Но, может быть, вы могли бы нам сказать, чем вас… убеждает господин Митчнер?

— Чем он меня убеждает? Размером ботинок, а теперь оставьте меня в покое.

— Не обижайтесь, — раздается вдруг голос Юргена Клепача, — эта девушка только передала Майку приглашение, а теперь ее ждут. Вон там, за колонной, видите?

Выходит, Клепач следил за ним? Все видел и слышал? Хеллер сдается. Он полагает, что люди, терпеливо стоящие в очереди, медленно двигающейся к столу, больше ничего ему не откроют. Он пойдет в ресторан при универмаге и там подождет, пока кончится представление.

— Вы туда за мной зайдете?

— Ну конечно, — говорит Клепач, — кто-нибудь из нас дернет туда и прихватит вас.

Итак, Хеллер спрашивает, как пройти к лифту, и поднимается в ресторан, где люди отдыхают, сделав удачные покупки, или подкрепляются перед тем, как их сделать. Он пробирается между наваленными в проходах пакетами и коробками, находит за угловым столиком свободный стул, рядом с молчаливой четой пожилых супругов, которые хоть и заказали себе кофе, но забыли его выпить.

Здесь свободно? Запоздалый приветливый жест, Хеллер уже уселся, уже поставил портфель на колени и вынимает из него литературу. Что он желает заказать? Чай с ромом и, во всяком случае, порцию жареной колбасы с карри. Уходя, кельнер качает головой и смотрит на обоих стариков, он хочет, чтобы Хеллер разделил его недоумение, но тот уже уткнулся в свои книги и записки и думает о названии «Цена надежды». Через два часа он снова должен быть в пансионе, вооруженный новыми знаниями, суждениями, может быть, даже новыми предложениями.

Молодой специалист Хеллер размышляет о методе работы: перед нами яркая жизнь, в ней естественно предполагать какие-то вершины, необычные ситуации, но они возможны только на общем будничном фоне, на фоне серого потока, который ничего с собой не несет, а из этого следует, что и длинные периоды без всяких событий тоже имеют значение, их тоже надо принимать в расчет. Что сказала бы Люси Беербаум, узнай она, с какой целью изучается и освещается ее жизнь? Что несколько педагогов, собравшись на совещание, пытаются из всей массы пережитого ею выковырять лишь самые лакомые для педагогики цукаты? Насколько полезны такие произвольно выхваченные примеры достойного поведения? Почему надо отказывать в ценности тому, что происходило до примерного поступка или после него? Разве неброское, бесцветнее, проходящее незаметно не может оказаться поучительным? Почему бы не поискать центр с краю, в незамеченном происшествии, в побочном факте? Разве не должны мы, думает Хеллер, нацелить наши поиски и на то, что не имеет веса и, на первый взгляд, лежит за пределами темы? Например? Ну, например, эта ночь у пастуха, в черной хижине, сложенной из камней, там, возле скал Метеора. Разве эта история не типична для Люси Беербаум? Да, но в каком смысле?

Прежде всего — ландшафт, его нарисовать очень нетрудно; в середине он помещает скалы Метеора с их обрывистыми склонами, впереди расстилает часть фессалийской равнины, прорезает ее рекой, которую называет Пиниос, а светлая кромка на горизонте не может быть ничем иным, кроме Эгейского моря. Две движущиеся точки — это, должно быть, Люси Беербаум и ее коллега Виктор Гайтанидес, они вроде бы направились от подножия одной из скал наискось к дороге, к остановке автобуса. Так написано в книге: в каникулы они поехали побродить в окрестностях этих скал — оба только что сдали очередной экзамен, — они ходили пешком по отлого поднимающейся вверх равнине, подкрепляясь тем, что взяли с собой в плетеной корзинке; Виктор Гайтанидес, как всегда, чистенький и чинный, словно в соблюдении всех правил приличия хотел найти укрытие и уж по меньшей мере утаить за ними свою молодость. И вот когда они ели у подножия скалы, стала собираться гроза, сначала о ней возвестило лишь дрожание, мерцание света, залившего скалы и зло засверкавшего в водах реки, Виктор тщательно сложил носовой платок, на котором сидел, и стал укладывать все обратно в корзинку, поглядывая на небо, где быстро возникали и распадались облака причудливой формы — светящиеся рыбы, теневые деревья, растущие вверх ногами, чьи кроны отсвечивали красным.

— Нам надо торопиться, надвигается нешуточная гроза!

Он казался более обеспокоенным, чем Люси, которой не хотелось, чтобы ее подгоняли, она требовала, чтобы он дал ей доесть если не хлеб, то хотя бы дыню, и подтрунивала над тем, как ему не терпится поскорее выбраться на дорогу к автобусу.

— Вы так боитесь промокнуть, Виктор?

— Признаюсь. — Он в самом деле был из тех, для кого прямой ответ на вопрос равносилен признанию. — Признаюсь, — сказал он, — что мне известны более приятные ощущения, чем липнущая к телу мокрая одежда.

— По вашей милости я второй раз прерываю еду, не наевшись досыта, — сказала Люси, — а наш врач между тем требует, чтобы я ела «сколько влезет».

— Заданного количества вы давно достигли. — Он нетерпеливо встал — на голове шляпа, похожая на циркулярную пилу, в руках закрытая плетеная корзинка, — человек который своей безупречной корректностью замораживал все: способность к сочувствию и приветливость, кажущуюся какой-то механической. — Благоразумно будет поспешить, Люси, мне не нравятся комбинации там, наверху.

Края туч вдруг словно загорелись, из них засочился красный и лиловый свет, а между тучами возник черный вертящийся глаз, под взглядом которого поблекла вся равнина до самого побережья.

— Вот уж чего у нас никто не может позаимствовать, — сказал Виктор, — так это нашей фессалийской грозы.

— Не думаю, — сказала Люси. — Насколько я знаю, эти наши местные молнии описываются в школьных учебниках всего мира, во всяком случае, это не что иное, как обычные электрические разряды, частичные разряды — если уж быть точным, — которые возникают на всем протяжении молнии.

— Но свет, — возразил Виктор. — Я думал прежде всего о свете: у нас гроза — это иллюминация.

— Да, — сказала Люси. — Гроза и бедность, у нас они очень живописны.

Она взялась за ручку корзины не столько для того, чтобы помочь Виктору ее нести, сколько, чтобы держаться, спускаясь по склону, поросшему колючей травой; они бежали наискось к шоссе, где — это можно было увидеть даже отсюда — не было никакого укрытия, кроме одиночных деревьев.

— Скорее, — сказал он. — Уже начинается, на меня упали первые капли.

Первые капли были крупные и освежающие, они падали тяжело, редко, Люси казалось, что она отличает одну каплю от другой, когда они разлетались брызгами у нее на плечах, на шее, на лице. Ветер был порывистый, настоящий штормовой ветер.

— Потише, — крикнула Люси, — я не могу так быстро.

Из-за острых камней, скрытых травой, из-за незаметных провалов, обнажившихся скальных выступов она ступала с осторожностью, выбирая дорогу, а дождь тем временем усиливался, становился чаще, он уже барабанил вовсю по иссохшей земле, взвихряя пыль, и эта пыль с дождем вперемешку дымилась перед ними грязно-серой пеленой. У Люси сползли гольфы; трава хлестала ее по худым икрам, и подол платья намок и отяжелел. Стало плохо видно.

— Вон какой-то дом, — сказал Виктор. — Станем пока под крышу.

Он схватил ее за руку выше кисти и потащил к хижине с плоской крышей. То была хижина пастуха, сложенная из камней, почти черная; крыша была придавлена камнями. Два отверстия в стенах, узкие, как бойницы. Дверной косяк — из нетесаного дерева, сплошь покрытый зарубками. Груда хвороста и сушеных корневищ для топки. Занавес, сшитый из дубленых кож, прикрывал вход. Виктор приподнял его, пропустил Люси вперед и проскользнул следом, быстро сорвав с головы свою шляпу-пилу. Возле смотровой щели — значит он видел, как они подходили, — позади углубления в полу, где тлел огонь, стоял пастух; на голове засаленная, когда-то, возможно, бордовая кепка, седая щетина на щеках, поверх рубашки без воротника — выцветший жилет и не менее выцветшая куртка до колен, наискось через плечо — веревка, а на ней — самодельная холщовая сумка для хлеба; старый человек, хотя определить его возраст точнее было бы трудно. Опираясь на посох, он смотрел на них из-под полуопущенных век и ждал, пока они поздороваются, после чего пригласил их войти и, уступив им место возле смотровой щели, предложил полюбоваться местностью «под благодатным дождем». Подмигнув им, он налил горького травяного чаю в единственную эмалированную кружку, протянул ее Люси, сделав ей знак, чтобы она поделилась чаем со своим мужем.

Попивая чай мелкими глотками, Люси, то и дело отрывая взгляд от кружки, оглядывала убранство дома: продавленная лежанка, домотканое одеяло, запертый деревянный ларь, на стенах — проволока, веревки, а вот кухонная доска с воткнутым в нее ножом, и рядом — хлеб, лук, маслины; еще одна лежанка — распластанный, примятый тюфяк, по-видимому, набитый травой и мхом.

— А где овцы? — спросил Виктор, и пастух, указывая на вторую смотровую щель, сказал:

— Взгляните туда, вон они сбились в кучу, как в загоне.

У них капало с рук, с лица.

— Люси, если вы позволите, я сниму куртку и повешу ее над огнем сушить. И если вы не против, я точно также поступлю со своей рубашкой и с галстуком.

На две развилины положили перекладину и развесили вещи сушиться возле огня.

— Вон идет автобус, — сказал пастух.

— Вечером будет другой, — ответил Виктор.

Кто-нибудь из них все время стоял у смотровой щели; по очереди, а иногда и все вместе наблюдали они за грозой, за сверканием наземных молний, снизу бросавших отблески на полосы дождя, на низко нависшие над равниной тучи. Гроза, казалось, уйдет к морю, но вот она стала медлить, повернула и пошла вспять вместе с переменившимся ветром.

— Вы последите, Виктор, чтобы мы не прозевали последний автобус?

— Мы обязательно на него попадем.

Присев на корточки, Люси открыла корзинку, вынула оттуда все, что у них осталось из провизии, и протянула пастуху, который, видимо, понял этот дар как намек предложить им что-то со своей стороны, ибо он накинул на голову овчину, вышел из дома и вскоре вернулся с кожаной продуктовой сумкой.

С церемонной медлительностью разложил он перед ними длинные узкие куски баранины, предлагая взглянуть, какое хорошее мясо, у них на глазах поперчил и посолил его и, раздув огонь, положил жарить на самодельную решетку. Проделав все это, пастух выжидательно посмотрел на них, словно побуждая к чему-то, что уже давно следовало сделать; Виктор понял его и, прежде чем они приступили к еде, назвал ему их имена, рассказал, кто они и откуда и что привело их сюда, а в ответ на это пастух тоже назвал свое имя и попросил у Виктора позволения сказать несколько слов о Люси.

— Сделайте одолжение, нам очень интересно.

Люси, сев на лежанку, подняла плечи, сцепив обнаженные тонкие руки, обхватила ими колени, и вся превратилась в слух. Пастух достал из-за подкладки куртки бумажный комок, развернул его, вынул оттуда монету и молча протянул ее Виктору. Тот взял неправильной формы кружок и поднес его поближе к огню, чтобы рассмотреть.

— Что это? — спросила Люси.

— Очень старинная монета, ей по меньшей мере две тысячи лет, — сказал Виктор, — здесь изображена женская головка, по-видимому, это прославленная нимфа Аретуза. Хотите взглянуть?

Он передал монету Люси, и теперь, когда она при свете огня повернулась к нему в профиль — чистый высокий лоб, почти незаметно переходящий в линию носа, губы, чуть тронутые улыбкой, энергично выступающий подбородок, — теперь он догадался о том, что хотел сказать старик и что уже сказал без слов этим сравнением.

— Вы в самом деле похожи на нее, Люси, — сказал Виктор, — мы провозгласим вас нимфой этих мест.

— Тогда мне придется день-деньской таскать кувшин с водой — и так целую вечность. Неужели вам меня не жалко?

— Нимфы тоже смертны, — сказал Виктор, — хотя им и дано право воспитывать богов и помогать людям, они все-таки смертны.

— Все же некоторое утешение, — заметила Люси, — а что касается моего сходства с этой дамой, то я его не обнаружила. А дело вот в чем: Аретуза выглядит крепкой, упитанной, прямо-таки раздражающе здоровой. Другими словами, — продолжала Люси, — эту здоровенную нимфу в отличие от меня не отрывали от еды и не заставляли от нее воздерживаться. — Она с благодарностью возвратила пастуху монету, старик радостно кивнул ей, и они принялись за еду.

Мужчины сидели прямо на полу, Люси на лежанке, а дождь тем временем барабанил по жестяной крыше, равнину окутал ранний сумрак.

Можно ли отсюда вовремя заметить автобус, спросил Виктор, и пастух успокоил его: свет фар показывается, когда автобус еще в горах, пока он спустится на равнину, они вполне успеют выйти на шоссе.

Он выставил посуду под дождь, разжег залатанную во многих местах трубку и стал рассказывать про своего брата. Тот тоже был здесь пастухом, жил в этой хижине, много лет подряд, и вдруг умер — ни с того ни с сего. Он сам тогда нашел брата: мертвец сидел перед домом, прислонясь спиною к стене, на теле никаких повреждений, да и болеть он ничем не болел. Похоронил его, а потом без раздумий заступил его место, — все это было давно, во всяком случае настолько давно, что он уж и не надеется, что кто-либо заметил, как исчез его брат и как сам он взял его посох и принял на себя обязанности пастуха.

Монета — это все, что осталось ему от брата, вероятно, тот нашел ее на берегу реки Пиниос и потом зашил в подкладку. Когда человек молод, разве может он умереть, если он не был ранен и ничем не болел? Гости не смогли вразумительно ответить на этот вопрос, и пастух торопливо продолжал рассказ. На сей раз про отца, тот так же был пастухом, как и дед, но не здесь, а подальше, у моря, стадо у него всегда было в целости и сохранности, но однажды его тоже нашли мертвым; тогда говорили, он сорвался с кручи, но рассказчик и по сей день в это не верит, ведь его отец знал в горах каждую тропу, каждое ущелье. Он, скорее, думает, что имел место «подстроенный несчастный случай», потому что это произошло незадолго до того, как отцу должны были выплатить жалованье за два года. Если происходят такие вещи, то разве не напрашивается вывод, что уж лучше самому покончить счеты с жизнью?

Так он говорил, так рассказывал, в надежде немного развеять тоску, облегчить душу, а Виктор не отходил от смотровой щели и глядел вдаль, в горы, но скользящего света фар, который должен был возвестить появление автобуса, все не было. Пастух снова налил в кружку своего горького чая и сам подошел к смотровой щели, как будто он скорее сумел бы разглядеть то, чего не видел Виктор, но и он не обнаружил приближения автобуса. Может, гроза виновата. А может, авария. Но что же делать?

Они упорно смотрели в сторону гор и даже после того, как миновало время отправления последнего автобуса, все еще искали на равнине мелькающий свет фар, но ни один луч не прорезал темноты, только по-прежнему слышался шум дождя.

— Если для вас здесь не слишком убого, — сказал пастух, — можете у меня переночевать.

— Нет, это не годится, — сказала Люси.

— Я могу вас оставить одних, мне надо пойти проверить стадо, невдалеке есть еще сторожка, и потом у меня теплая овчина, — сказал пастух.

Но Люси поспешила возразить:

— Это не обязательно, в самом деле нет. Верно, Виктор?

— Оставайтесь в доме, — сказал Виктор, — здесь хватит места для всех.

— Но вы мои гости, дом — в вашем распоряжении, я все равно должен пойти пересчитать овец. — Старик набросил на плечи овчину, поднял в знак приветствия свой посох и вышел.

— Мы подождем его, — решила Люси и растянулась на лежанке; ее худенькое тело легко приспособилось к продавленному тюфяку, она натянула на ноги одеяло, положила голову на согнутую в локте руку и стала смотреть на огонь и на Виктора, который прилег по ту сторону очага у стены, изнутри такой же не оштукатуренной, как и снаружи и вобравшей в себя застарелый запах дыма, — казалось, он приготовился к долгому ожиданию. Отблески огня рисовали подвижные узоры, бросали на кожаный занавес языки света, колыхали по комнате оскольчатые тени. Оба молчали, огонь в очаге понемногу догорал, поленья распадались, и раскаленные угли, слегка потрескивая, освещали их лица красным светом. Когда глаза их встречались, они поспешно отводили их в сторону. На лицах — напряженное внимание. Позже, когда огонь уже едва тлел под пеплом, когда над очагом мерцал уже совсем слабый свет, не достигавший ни их лиц, ни потолка, в минуту, когда обостренный до предела слух чутко ловил малейший шорох, Люси вдруг вскочила, застонала от боли и хныча подняла вверх левую руку.

Виктор подскочил к лежанке, присел на корточки возле Люси; ему удалось палкой разворошить тлеющие угли, они вспыхнули в последний раз, и теперь, когда Люси раскрыла ладонь, он увидел торчащую в ней булавку — серебряную змейку, ставшую на хвост, Люси закалывала ею косынку. Булавка вонзилась глубоко, во всю длину, но крови почти не было.

— Боже мой, Люси, как это случилось? Спокойно, отвернитесь, — Виктор схватил ее за руку выше кисти и выдернул булавку. — А теперь пососите ранку, ну-ка, давайте! Как это могло случиться?

Виктор сложил в несколько раз свой носовой платок и перевязал им ранку, из которой теперь вовсю текла кровь. Он помог Люси поудобнее лечь, укрыл ее одеялом.

— Так как же это случилось, Люси?

— Не знаю.

— Больно?

— Терпимо.

— Во всяком случае, — сказал Виктор, — до утра булавка останется у меня.

— Пусть она останется у вас насовсем, — сказала Люси, — я вам ее дарю.

Нет, здесь, в погребке «Четвертое августа», его, по-видимому, никто не узнает — ни молодые люди, сдвинувшие и месте несколько столов и склонившиеся над грязными тарелками, голова к голове, словно заговорщики; ни молодой, но уже лысый хозяин, который мудрит над какой-то тетрадью, может быть, книгой заказов. Но так же, как в первый его приход, все поднимают головы и удивленно смотрят на старика, провожая его глазами до светло-зеленой кафельной печки, так неотрывно, будто считают его шаги или, что, пожалуй, вернее, будто хотят своими взглядами преградить ему путь.

Валентин Пундт выдерживает этот смотр. Пробормотав «добрый день», он с трудом — тут негде повернуться — снимает пальто и садится за столик у печки. Хотя он заранее знает, что будет заказывать, его указательный палец зигзагом движется по карте, и он говорит хозяину:

— Ваш фирменный суп-гуляш.

Затем лезет во внутренний карман пальто, достает оттуда бумаги, кладет их перед собой на стол и рассматривает, подперев голову руками.

Это почерк Харальда, может быть, он здесь и сидел, может быть, именно здесь, у печки написал это письмо, под дробный стук ложек, в расслабляющем тепле.

Что сказал вон тот юноша с ястребиным лицом за соседним столиком? Сгонят с кафедры? Пундт сидит усталый, без сил, но все-таки не может не прислушиваться; да, они сгонят его с кафедры, если он не разрешит им на своей первой лекции с ним дискутировать, и не только о научных проблемах, а и о некоторых моментах его биографии.

Ему предложили читать у них, и он согласился, не вняв их предупреждению, улавливает Пундт, стало быть, ему придется ответить на их вопросы, особенно те, что касаются его статей о славянской архитектуре — в сборнике их насчитывается сорок три. Этого пресловутого Римека, который собирается читать историю архитектуры, они сразу, на первой же лекции спросят, каковы признаки и особенности той «клоповниковой архитектуры», которую он лично открыл во время путешествия по городам Восточной Польши и о которой так много писал в тогдашних, рейховских архитектурных журналах. Если мы подвергаем проверке концепции, замечает один из молодых людей, соглашаясь с мнением предыдущего оратора, то и с личностями должны поступать так же.

Это может быть только Альфонс Римек, думает Пундт, профессор Альфонс Римек, это о нем идет разговор за соседним столом. И мысленным взором он видит человека с деланно-простодушным лицом, в пенсне, который с нарочитой неторопливостью прохаживается взад-вперед перед строем мерзнущих солдат в нетопленном гимнастическом зале, — майор Альфонс Римек, их новый и последний командир, в самом конце войны делает смотр очередному пополнению, только что выписавшимся из госпиталя солдатам, — сейчас он грозным тоном требует от них беспрекословного подчинения, но при первом удобном случае без зазрения совести бросит на произвол судьбы.

Пундт восхищен, с какой спокойной деловитостью приводятся доводы за изгнание профессора, он вспоминает, что и сам хотел найти Римека или хотя бы написать ему — это было уже много лет спустя после войны, когда Римек по заказу правительства рецензировал проекты, — просто для того, чтобы сообщить, какого он мнения о нем.

— Вот ваш суп-гуляш, — раздается голос кельнерши. — Приятного аппетита.

Старый учитель протирает прибор бумажной салфеткой и начинает есть, машинально, не глядя, подносит ложку ко рту и без конца перечитывает обращение: «Дорогой Майк!» Пряный пар обдает ему лицо, пощипывает кожу. Наконец он разворачивает письмо и кладет его рядом с тарелкой.

Это зрелище удивит хоть кого, и даже Рита Зюссфельд не может не остановиться: большое сводчатое окно, в котором еще вчера красовалась целая выставка заботливо ухоженных комнатных растений, сегодня оголено, сняты гардины, и за стеклом видна только немолодая проворная женщина, проделывающая на стремянке всевозможные гимнастические упражнения. Она отцепляет зеленые усики вьющихся растений и бросает их на пол. Вот стремянка покачнулась, женщина хватается за карниз, но она не испугалась, опустив глаза, она замечает на улице свою соседку, замечает и застывший на лице соседки испуг, улыбаясь, стучит в стекло и жестом дает понять: зайдите на минутку, у меня кое-что для вас есть.

Рита Зюссфельд, поколебавшись, звонит в дверь дома Люси Беербаум, который принадлежит теперь ее экономке Иоганне, прослужившей у нее много лет, Иоганна и открывает ей, Иоганна в фартуке, с испачканной щекой, она не подает ей руки, а только дает коснуться тыльной стороны:

— Понимаете, я пересаживаю цветы.

Не снимая пальто, Рита проходит мимо вешалки, через большую комнату, мимо раздвижной двери; из транзистора несется музыка; передают концерт по заявкам, для молодых и старых. Овальное пространство перед окном напоминает заброшенное садоводство: холмики кремнистой земли для цветов, на расстеленных старых газетах — измельченный торф; оголенные сморщенные луковицы, растения с мохнатыми корнями, на которые налипла земля, и повсюду горшки, эмалированные лейки и подставки, банка с толченой яичной скорлупой.

— Я давно уже собиралась подарить вам какой-нибудь цветок, — говорит Иоганна, — вот теперь вы можете выбрать.

Рита Зюссфельд смущена, но предложение ее радует; названия и виды растений ее не интересуют, она выбирает их только по цвету; но вот что ей очень хотелось бы знать: был ли у Люси Беербаум любимый цветок, и какой, нельзя ли получить от него отросток?

— Любимый цветок госпожи Беербаум? Если вы пожелаете взять фуксию, то она ее тоже любила. Нельзя сказать, что она предпочитала какой-то один цветок, разве что модель молекулы ДНК, что стоит у нее в кабинете составленная из булавок с разноцветными головками, она ее называла «цветком жизни», но от такого цветка отростка не возьмешь.

Рита Зюссфельд присаживается на свободную скамеечку для цветов и наблюдает за сидящей на корточках Иоганной, которая пальцами соскребает землю с предназначенного для нее горшка.

— Вы долго жили с ней вместе?

— Да, много лет, но не так уж долго.

— Но вы ее знали лучше, чем кто-либо другой?

— Мне тоже иногда так казалось, но потом случалось что-нибудь непредвиденное, и я терялась, как в самом начале. Вы только взгляните на фотографии, которые здесь стоят. На каждой — она, и на каждой — другая.

Иоганна наполняет горшок влажной землей, смешивает ее с торфом, уминает все кончиками пальцев.

— Если бы вам предстояло прожить с ней снова столько же лет, — спрашивает доктор Зюссфельд, — вы бы согласились?

— Согласилась бы, да, но на других условиях.

— Правда ли, что вы два раза отказывались от места? — спрашивает Рита Зюссфельд.

Иоганна прерывает работу, удивленно и недоверчиво произносит:

— Откуда вы знаете? И зачем спрашиваете?

Прежде чем ответить, Рита Зюссфельд осведомляется, можно ли здесь курить, и, сделав несколько глубоких затяжек, рассказывает Иоганне о своей нынешней работе, о своих коллегах, о том, какую задачу они перед собой поставили. Иоганна внимательно слушает. Теперь по радио звучат пожелания: столетнему адмиралу в отставке, У которого не менее тридцати восьми внуков и правнуков, желают в день его юбилея всего самого доброго и прекрасного; пусть он держится так же прямо, советуют ему, и пусть, взяв курс на следующие сто лет, даст полный вперед. А чтобы ему это легче удалось, для него, а также для одного шлюзовщика и одного курортника, который только что провел на острове Зильт свой сороковой по счету отпуск и, по всей видимости, без ущерба для здоровья, исполнят сейчас песню «Где волны Северного моря…».

— Когда я в первый раз отказалась от места… — говорит Иоганна. — Сколько я об этом ни думаю, теперь, по прошествии многих лет, я вижу только одну причину, всегда одну и ту же. Понимаете, это было как бы предупреждение, ее следовало проучить за небрежность.

— Небрежность?

— Да, за небрежность к себе самой. Когда я первый раз попросила расчет… — говорит Иоганна и умолкает, поставив горшок на колени.

Она ненадолго задумывается и начинает рассказывать; рассказывать о своем первом разочаровании в Люси Беербаум; перед слушательницей возникает горестное, тяжелое время, время лишений, когда каждый поневоле становился изобретательным, — первые послевоенные годы.

— Вы, вообще-то, можете себе это представить? — спрашивает Иоганна.

Перед глазами — снова то тяжелое время, две женщины, такие непохожие, вынуждены жить вместе, в холодных комнатах, довольствуясь всевозможными эрзацами. Люси Беербаум возвращается с лекций без сил — видели бы вы, какая она приходила домой, — красивые руки одеревенели, ног под собою не чует от холода, да еще ноют плечи. Вот обе женщины сидят в рассветных сумерках, а может быть, в рано наступающей темноте, согреваясь горячим питьем; чтобы поднести ко рту стакан, надо каждый раз греть об него немеющие пальцы. Они говорят о своих домашних делах. Не сразу, но после второго глотка Люси Беербаум пытается по вкусу определить, что это за напиток, обжигающий внутренности. Красное вино? Господи, Иоганна, где ты опять достала красное вино? В такое-то время, надеюсь, ты не?.. Ты должна мне сказать, откуда все это берется-то яйца, то масло сверх положенной нормы. Но Иоганна просит, чтобы ей оставили ее маленькую скромную тайну, не в последнюю очередь и потому, что излишние вопросы отравляют удовольствие. Иоганна прислушивается в темноте — им приходится экономить электричество, — как сказывается действие ее напитка, радуется возрастающей словоохотливости своей хозяйки, сейчас она принесет второй стакан, по Люси Беербаум хочет еще поработать.

— Можете вы себе представить, что на весь ее профессорский оклад мы могли купить ровно три фунта сливочного масла?

И на этот раз, как всегда, решает Иоганна, что хороню и полезно и что может подкрепить ослабевшую женщину.

Какое нетерпение и радость охватывают Иоганну всякий раз, когда ей удается поставить на стол что-нибудь особенно хорошее, неожиданную добычу — сыр, яйца, вино; речь ее вдруг становится грубоватой и покровительственно-властной; никаких вопросов, госпожа профессор, теперь надо уписывать за обе щеки, чтобы набраться сил.

Люси замечает, что дефицитные и не объявленные в магазинах продукты Иоганна приносит главным образом к концу своего выходного дня; уходя утром, она берет с собой корзину, а возвращаясь, старается проскользнуть в дом незамеченной. Когда приходят гости, — а они приходят нередко, большей частью студенты, но и коллеги с женами, — Иоганна настаивает, чтобы каждый приносил еду с собой; если что остается, она приберегает это на кухне и перед сном приносит Люси на ужин.

— Понимаете, кто-то должен был за ней смотреть, сама она при ее неприхотливости понятия не имела о том, что нужно человеку для жизни. Она была способна раздать и раздарить все, что мне с таким трудом удавалось добыть.

Иоганна вынуждена сделать Люси выговор и внушить, что та должна всецело доверить хозяйство ей, Иоганне, иначе она сядет на мель. И чем больше самостоятельности предоставляет ей Люси Беербаум, чем решительнее берет она в свои руки командование домом, тем благополучнее — при всей скромности — становится их материальное положение. Но Люси Беербаум это не устраивает, она продолжает задавать вопросы и озабоченно допрашивать Иоганну, как только та ставит на стол что-нибудь, не предусмотренное продовольственными карточками.

— Теперь-то я понимаю, что ее мучила совесть. Она без конца спрашивала, справедливо ли в такое время, время всеобщей нужды, что-то урывать для себя тайком.

И то, что произошло потом, было, пожалуй, неизбежно: однажды утром — на улице валит снег — Люси Беербаум выходит из дому следом за Иоганной, и хотя шпик из нее плохой по причине ее близорукости, она той же дорогой идет к трамвайной остановке, в ожидании разглядывает жалкую витрину писчебумажного магазина, в последнюю минуту вскакивает в трамвай и пристраивается на одном из задних сидений, стараясь быть как можно незаметней. Ей приходится сидеть возле задней площадки, чтобы сразу выйти следом за Иоганной, когда та сойдет с передней; все было бы легче, если бы не приходилось поминутно протирать запотевшие очки. Вокзал Дамтор; здесь в этом стремительном потоке пешеходов легко затеряться. Сквозь разбитые окна мимо раскачивающейся лампы летит снег и падает на рельсы.

— Только ее сильной тревогой и озабоченностью я могу объяснить, что ей удалось в тот день так незаметно следовать за мной. Я ее действительно не видела, да в конце концов ведь мало кому придет в голову, что за ним следят.

Обе женщины садятся в одну и ту же электричку, хотя и в разные вагоны; Люси Беербаум выскакивает на каждой станции и оглядывает перрон, а при первом свистке кондуктора входит обратно. Но на одной станции она вдруг видит Иоганну, шагающую мимо ее вагона, она едва успевает выскочить и читает название станции: Бармбек.

Глядя, как они идут, никто бы не подумал, что одна из этих женщин преследует другую; несмотря на то что расстояние между ними не возрастает и не сокращается и одна упорно идет за другой сквозь метель, к тому же по довольно-таки пустынным улицам, при виде их скорее можно предположить, что обе случайно идут в больницу одной дорогой.

В проходной Иоганну останавливают и требуют документ, она вынимает из сумки бумагу, подает ее в окошко, а беря обратно, смеется — видимо, ей вернули документ с какой-то шуткой — и проходит внутрь на аллею, по которой впереди нее на тележке везут котлы с едой.

— Тогда она еще не знала того, что ей так хотелось узнать, она могла просто подумать, что свой выходной день я начала с посещения больницы.

Нерешительно приближается Люси Беербаум к проходной, глядя вслед Иоганне, которая исчезает в здании, сохранившем со времен войны зеленую защитную окраску, она смотрит таким отсутствующим взглядом, что очень молодой вахтер вынужден повторить вопрос: «Ваше донорское удостоверение? Позвольте взглянуть!»

Люси растерянно смотрит на него и качает головой: донорское удостоверение? «Я думал, вы тоже хотите сдать кровь», — говорит он. — «Нет, нет».

— Но и теперь ей известно только то, что я пришла не навестить больного, а сдавать кровь, а это никому не возбраняется.

Люси Беербаум отказывается от дальнейшего преследования Иоганны и одна едет домой; вечером она слышит, как та возвращается и, стараясь не привлекать к себе внимания, поднимается наверх, в свою комнату. Как и следовало ожидать, и в этот раз на стол ставятся продукты, которых не выдают по карточкам, — например, белый хлеб и масло, и хотя Люси не в силах отказаться от еды, она настаивает, чтобы Иоганна съела не меньшую порцию. Но от Иоганны не укрылось, что женщина, ради которой она проявляет такую изворотливость, которой всецело посвятила свои заботы, что эта женщина встревожена и печальна, она чувствует это, сидя с ней рядом за столом и делая вид, что, достав эти продукты, перехитрила всех на свете.

Зима. Вечера без света — отключен ток. Часто Люси Беербаум вынуждена работать при свете сальных свечей, которые Иоганне удалось раздобыть по дешевке; цену она не называет.

— Если бы вы знали ее тогда, в то тяжелое время! Она не позволяла себе никаких поблажек, ничто в ее глазах не могло оправдать пропуск лекции — ни голод, ни отмороженная пятка, даже после того, как она упала, поскользнувшись, и расшиблась, она потребовала, чтобы ее доставили в институт.

И все же ей приходится пропустить несколько лекций, но не ради себя, а ради Иоганны; она, на вид такая слабенькая и хрупкая, ухаживает за своей экономкой, которую свалил грипп. Дело уже идет на поправку, и вот однажды вечером Люси Беербаум присаживается к больной на кровать и предлагает Иоганне выпить приготовленный ею напиток, нечто «ужасно полезное». Иоганна определяет по вкусу, что это красное вино со взбитым яйцом и сахаром; сделав это открытие, она решительно садится в постели и вне себя — не только оттого, что ее разоблачили, но словно опасаясь, что ее власть в доме может рухнуть, — приступает к допросу. Люси Беербаум предвидела эту реакцию, она подготовлена и уклоняется от расследования, выговаривая себе такое же право, как прежде Иоганна, — до поры до времени сохранить свою маленькую тайну.

— У меня сразу же возникло подозрение, и я так прямо и брякнула ей, откуда, мол, все это взялось, но у нее была манера: когда ей говорили неприятные вещи, она смотрела на человека такими глазами… он и не рад был, что сказал.

Иоганне ничего другого не оставалось, как поскорее выздороветь, и вот в один прекрасный день, когда Люси в институте, она встает и делает в доме обыск. Это своеобразный обыск: Иоганна поднимает крышки кастрюль, выворачивает корзины для бумаг, читает этикетки на пустых бутылках, а где надо — нюхает. Но вот подходит время возвращения Люси. Она застает Иоганну за столом, неподвижную и суровую; приветствие сквозь зубы, в котором слышится обида; похоже, что предстоит суд, и Люси Беербаум после минутного замешательства в свою очередь спрашивает: «Кажется, меня ждет допрос?» Но допрашивать не о чем, потому что Иоганна уже знает все, что дает ей право чувствовать себя обиженной, ее расследование закончено, доказательство у нее в руках: «Вы тоже сдавали кровь. Вы тоже получали дополнительный паек. И вы, в вашем состоянии, этот паек делили?» И для того, чтобы сразу же пресечь всякую попытку отвести обвинение, Иоганна выкладывает на стол кусок пластыря и клок окровавленной ваты.

— Надо вам сказать, что она в ее состоянии действительно не имела права делать то же, что делала я, и если она все-таки себе это позволила… Ну, как бы вам объяснить? Мне казалось, что это выпад против меня, словно она свела на нет всю мою заботу, ведь я же толковала ей, кто из нас двоих больше нуждается в усиленном питании.

Люси Беербаум смотрит на улику, которую Иоганна, по-видимому, выудила из помойного ведра, она подыскивает не только ответ, а надежный способ обороны, ибо ясно чувствует, что Иоганна в своих упреках зашла слишком далеко. И Люси спрашивает Иоганну, не кажется ли ей что она в своем обвинении перегнула палку, но Иоганна с этим согласиться не может. Достаточно ясно, чего хочет добиться Люси своими вопросами: Иоганна должна сама понять разницу между ними и потом, когда она себе это уяснит, определить, до каких границ может простираться ее забота и какое ей дать выражение. Иоганна встает и молча уносит свой прибор на кухню, молча поднимается к себе в комнату и начинает укладывать вещи, сначала торопливо и ожесточенно, потом все медленнее, вероятно, в надежде, что Люси Беербаум все-таки придет к ней наверх и по меньшей мере спросит, что она собирается делать; но Люси остается сидеть внизу за столом.

— Да, так случилось, что я решила уйти. В первый раз.

А потом Иоганна спускается вниз, неся чемодан с самыми необходимыми вещами, ставит его в холле и ждет. Надо же сказать несколько слов на прощанье, надо расторгнуть договор, пусть только на словах, поэтому она стучится и входит в комнату, втайне, видимо, надеясь, что госпожа профессор перекинет мост, который позволит Иоганне отменить свое решение.

Но ее сразу поражает, что Люси Беербаум сидит в прежней позе и даже не поворачивает головы в ее сторону. Потрясенная этим, Иоганна не говорит: «я увольняюсь», нет, она говорит: «я ухожу» и, поскольку видит, что топтание у дверей ничего не меняет, нехотя поворачивается и покидает дом, все еще настороженно прислушиваясь, не позовут ли ее, не предложат ли остаться. И возможно, больше всего ее разочаровало и не давало ей долгое время покоя именно то, что хозяйка даже не попыталась ее удержать и терпеливыми уговорами настроить на другой лад, к чему она уже бессознательно стремилась сама. Может быть, она знала, что Иоганна все равно вернется? И что она больше и словом не обмолвится о своем уходе, а прямо на следующий день опять займет свою комнату и, распаковав и разложив по местам все вещи, примется за работу, словно никогда ее не прерывала?

— Как я уже вам говорила, если я и заявляла об уходе или просто уходила, то исключительно по той причине, что ей требовалось предупреждение, острастка. Так вы возьмете фуксию с собой?

— Ну, а сама госпожа профессор Беербаум, — говорит Рита Зюссфельд, — когда-нибудь напоминала вам о вашем уходе?

— Ни единым словом, она делала вид, что я вообще не уходила, и не мешала мне продолжать работу как ни в чем не бывало. Надеюсь, что эта фуксия доставит вам удовольствие. В этом можно не сомневаться.

Рита Зюссфельд берет у нее из рук горшок, вертит его, пока цветок не начинает тихо колыхаться; ей хотелось бы выразить восторг и благодарность.

— Навестите как-нибудь ваш цветок, — говорит она, — надо же вам посмотреть, прижился он у нас или нет.

Обе женщины идут к дверям; руки они друг другу не подают, но зато энергично кивают головой, и Рита, осторожно держа горшок перед собой, спускается по каменным ступеням, на улице она еще раз высоко поднимает горшок, словно только что добытый трофей — Иоганна в ответ сдержанно кивает, — и направляется домой вдоль крошечных палисадников.

Где поставить цветок? Не здесь и не здесь, ах, ладно, так уж и быть: она быстро несет горшок наверх, но, еще не успев открыть дверь своей комнаты, замечает Хайно Меркеля; тот сидит у себя в комнате на полу, с ножницами в руках, среди стопок газет и научных журналов, которые он сосредоточенно перебирает.

— Смотри, Хайно, что я принесла.

— Если не ошибаюсь, это фуксия.

— Любимый цветок Люси Беербаум, можно сказать, собственноручно ею выращенный или выпестованный, как там еще говорят.

— Ты была у них? — спрашивает он.

Рита отвечает:

— Меня зазвала к себе Иоганна, она как раз пересаживает цветы, она и подарила мне этот горшок.

Хайно не поднимает головы; описав ножницами полукруг над валяющимися повсюду вырезками, скоросшивателями, каталожными ящиками и журналами, он произносит так тихо, что Рита едва может разобрать:

— А я, видишь, чем занимаюсь, потрошу всю эту литературу, вырезаю полезную информацию.

Он взмахивает ножницами, как парикмахер, и вонзает их в лист большого формата — воскресное приложение к какой-то газете; секунду он режет молча и тут же протягивает Рите рисунок с обстоятельной подписью: колеса персидской боевой колесницы.

— Я напишу, Рита, напишу историю колеса. Как ты думаешь, удастся мне это?

— Тебе это удастся, Хайно.

Она садится на стопку газет, зажигает сигарету и наблюдает за ним; после ее лаконичного ободрения он стал работать еще усерднее — судья трибунала, который быстро перелистывает каждое дело, с одного взгляда схватывает суть и тотчас же решает, что стоит сохранить на будущее в покоробившихся архивных папках.

— Не для всякого цветка пепел безвреден, — неожиданно говорит он, — пепел от сигарет, — и острием ножниц указывает на цветочный горшок, в который Рита дважды стряхнула пепел. Ножницы в его руке дрожат, он поспешно врезается в серый газетный лист, хрустит бумага, остановившись, он без особой заинтересованности спрашивает: — Ты продвинулась вперед? Заглянула поглубже? Иоганна наверняка приподняла завесу, разве нет?

— Только свидетельства, — отвечает Рита, — все, что мы повсюду узнаем о ней, это сплошь свидетельства о ее безупречной, хрестоматийной жизни. Один за другим люди предлагают нам эпизоды для иллюстрации, Иоганна тоже. Постепенно начинаешь сомневаться, неужели человек в самом деле так жил, так самоотверженно и без всяких противоречий?

— Погоди, не торопись, — замечает Хайно Меркель, — ты еще встретишь то, чего тебе не хватает, Люси Беербаум вовсе не так уж однотонна.

— Мне очень жаль, — говорит Рита, — но до сих пор все вызывало у нас только недвусмысленное одобрение, у нее ведь не найдешь ничего такого, что можно было бы понять или истолковать по-разному или что оставляет в недоумении. А одного «да» недостаточно, понимаешь, во всяком случае для наших целей этого мало.

— Возможно, тебе надо копнуть поглубже, — замечает он и молча протягивает ей вырезанную статью «Классические способы казней — 5. Колесование».

— Ты хочешь, чтобы я это прочитала сейчас?

— Нет, я только хотел тебе показать, какая у меня богатая тема.

Но Рита не дает ему увернуться.

— Ты ведь хорошо знал Люси, не так ли? Наверняка лучше, чем хочешь показать.

Хайно Меркель нерешительно пожимает плечами, откидывает голову назад, делает вид, будто взвешивает ценность того, что ему известно, и кивает с видом некоторого удовлетворения:

— Не так хорошо, как ты, видимо, полагаешь, но я ее знал, да.

— А где вы познакомились?

— Где? У нас был общий издатель.

— У Бутенфельса?

— У Бутенфельса на одном из его «бутербродных» вечеров, то есть как-то в пятницу. По всей видимости, она чувствовала себя там так же, как все, кто попадал туда в первый раз: ей было трудно отыскать среди кусков сочной лососины, среди омаров, связок копченых угрей и горшочков с икрой простой кусок хлеба с маслом, ведь люди шли туда ради обещанного, вызывающего доверие бутерброда.

— На таком вечере ты с ней и познакомился?

— Бог его знает!

— Что значит «бог его знает»? — спрашивает Рита.

Роясь в груде уже отсортированных журналов, Хайно отвечает:

— Я хорошенько, хорошенько узнал ее в тот вечер, у нас с ней вышла стычка в доме нашего общего издателя, вот как.

— Но вы с ней, надеюсь, не поссорились?

— Для меня эта стычка окончилась поражением, — отвечает Меркель и кисло улыбается, словно вместе с этим признанием к нему опять вернулись боль и стыд, которые он, наверно, испытал тогда.

— А кто начал враждебные действия? Ты?

— Ничего подобного, я, как и многие другие, сейчас же превращался в слух, как только Люси начинала говорить. Ты ведь знаешь, с помощью этих своих «бутербродных» вечеров Бутенфельс хотел основать «Гамбургские беседы».

— А Люси, я уже тоже называю ее просто Люси, пришла туда в первый раз?

— В первый раз, точно так же, как я, но если все мы меняли собеседников, переходили с места на место, то она все время стояла в углу и держала двор, как ей и подобало. Скверно.

— Что скверно? — спрашивает Рита.

— Одета она была скверно, три разных оттенка красного цвета в ее туалете резали глаз, а когда она еще держала в руке бутерброд с красной рыбой… Ах, но, конечно, не это было причиной нашей стычки…

— А что?

— Возможно, в этом смелом сочетании и был известный вкус, так или иначе возле нее все время толпился народ, и сам Бутенфельс заботился о том, чтобы ее тарелка не пустовала.

— Расскажи наконец Хайно, что между вами произошло.

— Это случилось позднее.

— Что?

— Наша стычка. Мы уже успели усесться в кружок за резными курительными столиками, перед каждым стоял бокал. Мы — это преподаватели университета, сотрудники редакций и, разумеется, Ханкер-Шмюлинг, надутый тупица, которому непременно надо все, о чем бы ни думали и ни говорили в этом городе, приправить своей теологической горчицей.

— А о чем шла речь?

— Люси была, конечно, в центре внимания, ее присутствие как-то само собой определило содержание разговора.

— Значит, биохимия.

— Да, биохимия. На что мы благодаря ей можем надеяться, чего опасаться.

— А ты хоть немного в этом разбираешься, Хайно?

— Вот в том-то и дело: когда она сидела перед нами и говорила — хоть и кричаще одетая, по по-девичьи хрупкая, полная какого-то блаженного смирения, — говорила, скажем, о любой клетке пищеварительного тракта лягушки, в которой содержится полная генетическая информация этой лягушки, я понимал ее без труда. Не знаю, в чем тут было дело, но когда она дефинировала человека как определенную молекулярную последовательность различных атомов в сто восемьдесят сантиметров длиной или расшифровывала систему генетического кода, мне казалось, что я уже все это смутно себе представлял.

— Как же вы при этом могли сцепиться?

— Это все вышло из-за Ханкер-Шмюлинга, да-да, из-за его беспардонной трепотни. Он поминутно ей поддакивал, восторженно соглашался, или, как он говорил, «шел ей навстречу от теологии». То он вселял бога в аминокислоты, то делал его инженером шестидесяти биллионов соматических клеток человека, в конце концов он заставил бога кувыркаться на пресловутой веревочной лестнице ДНК. В самом деле, бог выступал у него в белом халате, но Люси его не поправляла. Она его не останавливала, не переспрашивала, она только внимательно слушала, а ведь ей ничего не стоило опровергнуть его одной-единственной фразой, и все его мыльные пузыри сразу бы лопнули.

— И это тебя злило?

— Может быть, я сейчас в этом не уверен. Спор разгорался, два мнения противостояли друг другу: одна сторона признавала за биологической научной мыслью способность создать в будущем богоподобные существа, другая выражала опасение, что, однажды вырвавшись из-под контроля, наука может населить мир односторонне специализированными рабами, запрограммированными созданиями.

— Вот тут ты и вмешался, верно?

— Ничего такого у меня на уме не было, я не собирался ни сглаживать, ни углублять противоречия, я лишь упомянул, чтобы не дать снова выскочить этому безмозглому болтуну, о чем я незадолго до этого читал: некий молодой биохимик с большой тревогой обратился к общественности и указал на роковые последствия, которые может повлечь за собой одно научное исследование, ибо люди, ведущие его, путают себя с богом. Он, этот молодой ученый, ушел из своей лаборатории и занялся другой деятельностью. Вот и все, что я сказал.

— Если я правильно понимаю, то этим ты лил воду на мельницу Ханкер-Шмюлинга!

— Он молчал, он ждал возражений Люси, ему обязательно нужно было получить готовое мнение, чтобы потом намазать его своей горчицей.

— И это был твой первый вклад в «Гамбургскую беседу»?

— Да, до этого я только слушал. Ах, Рита!

— Что?

— Если бы ты видела, с каким изумлением Люси повернулась ко мне, медленно закрыла глаза, столь же медленно и недоверчиво открыла их снова. Уже в тот момент, когда я увидел этот ее взгляд, полный такого глубокого, горестного удивления, я кое-что заподозрил. Если бы ты видела, как все остальные тоже вдруг замолчали и уставились на меня — сердито, недоверчиво, сочувственно, — а я вообще не понимал, что я натворил.

— Теперь-то ты понимаешь?

— Я в тот же вечер понял, в какую сел лужу, но откуда мне было знать, что молодой ученый, бросивший свою работу, был ассистентом Люси?

— Все-таки, — говорит Рита, — Люси могла расценить твое замечание только как упрек. Ты дал ей понять, что она слишком высоко метит своей работой.

— Ну она мне за это отплатила.

— Как? — по-своему. Она только задавала вопросы — двадцать, сто вопросов — робким голосом, даже почтительно, и каждый вопрос подвигал меня ближе к казни, а все присутствующие слушали молча, с удовольствием прихлебывая из своих бокалов. Уже одно то, какими словами она начинала каждый свой вопрос: «Не знаю, разделяете ли вы мое мнение, что…» Или: «Если я не ошибаюсь, и мы с вами сходимся в том, что…» Она была так поглощена своей задачей — положить меня на обе лопатки, что не заметила бутерброда с копченым угрем и омлетом, который тем временем подсовывал ей Бутенфельс.

— Но где же поражение, — спрашивает Рита, — ведь по твоим словам, ты потерпел от нее поражение.

— Она добила меня вопросами. Сначала она повторила мою реплику своими словами, и тут началось: разве я не согласен с ней, что человек, достаточно долгое время терпевший навязанную ему судьбу, должен наконец попытаться стать ее хозяином; разве человек не вправе сам подвергнуть себя эксперименту; не считаю ли я, что мы лишь потому не можем прочитать зашифрованный текст природы, что еще не знаем возможных последствий? И не намерен ли я вместе с ней отвергнуть наивное предположение, что ошеломляющее открытие, о котором нельзя наперед сказать, к чему оно приведет, можно заморозить или спрятать под замок до того времени, когда риск будет совершенно исключен? Так это происходило, Рита, и я не знал, как обороняться. Мне оставалось только кивать и поддакивать, пока она, начав издалека, произносила эту свою защитительную речь, хотя у меня и в мыслях не было ее на это провоцировать. Можешь себе представить, как наслаждались все остальные. И когда я был окончательно повержен и Бутенфельс в утешение положил мне на плечо руку и палил полный стакан, она сказала: «Дезертировать можно в любых обстоятельствах, даже на пороге важных открытий».

— И на этом она поставила точку?

— Да, я получил по заслугам, а она сумела доказать свою правоту.

— Как видно, — говорит Рита, — существует бесконечное число способов свести знакомство.

— С этого оно только началось, потом мы вместе пошли домой.

— С Люси? После всего, что было?

— Люси спросила меня, не я ли выписываю греческий журнал, который она заметила в сумке нашего общего почтальона. Вопрос был совершенно неожиданный, но я ответил утвердительно, после этого мы вместе пошли домой.

— Ты никогда мне об этом не рассказывал, Хайно!

— Она пригласила меня зайти к ней.

— Я сказала: ты нам об этом никогда не рассказывал.

— Не было повода. Так или иначе, Рита, я зашел к ней, мы сидели у открытого окна, пили шерри, а по улице мимо нас двигалось шествие детишек с фонариками: со своими пестрыми лампионами и сверкающими лунами они направлялись в парк.

— Наверно, она тебя во многом переубедила?

— Вовсе нет, мы вообще о том вечере больше не говорили, а вспоминали свои школьные годы. Мы пытались уяснить себе, всегда ли и повсюду ли от школы требовали того, чего в первую очередь ждут от нее сейчас, чтобы она, коротко говоря, служила только трамплином для занятия высоких руководящих постов.

— Вы все время говорили только об этом?

— Люси показала мне дом, я познакомился и с Иоганной. Она как раз делала яблочный сок самой простой выжималкой, мне не только разрешили, но и велели непременно отведать сока.

Рита Зюссфельд выхватывает из пачки новую сигарету, смотрит на часы и вскакивает с пронзительным криком. Что еще такое стряслось, спрашивает Хайно, а Рита, поправляя ленту надо лбом и размашисто отряхивая пепел с юбки, отвечает:

— У нас же заседание, а я тут заболталась с тобой, надеюсь, они хоть начали без меня. Ты мне потом до скажешь!

Она уже у дверей, а Хайно, указывая ножницами на цветок, спрашивает:

— Может, мне ухаживать за ним?

— Полюбуйся на него, а потом отнеси ко мне.

— Ждать тебя к ужину?

— Сегодня нет, — кричит она уже с лестницы, — скажи только Марет, что завтра придет трубочист, пусть кто-нибудь обязательно будет дома.

Все-таки время от времени им надо возвращаться к прерванной работе, а нам их за этой необычной работой показывать — за разговорами, интерпретацией текстов, оценкой. Поэтому сейчас, во второй половине дня, мы снова откроем дверь в конференц-зал отеля-пансиона Клевер, усадим Пундта и Хеллера за палисандровый стол, сверкающую его поверхность украсим книгами, бумагами, блокнотами, пусть в ярком свете поблескивают две рюмки, из которых, по-видимому, уже пили и, должно быть, намерены пить еще. Хеллер в неизменном бордовом свитере, а Валентин Пундт, под чей стул мы поставим бутылку люнебургского «Кукареку», — в домашней куртке, но и в ней он выглядит все же достаточно строго и официально.

Разговор пока не вяжется, основной темы они намеренно избегают; они ждут, и два педагога, такие непохожие друг на друга, напоминают в эту минуту спортсменов, делающих разминку. За окном мы можем временно приподнять тяжелую завесу туч над Альстером, здесь не исключен даже сноп света, довольно-таки внушительное, пожалуй, даже патетическое светоизвержение, от которого по воде забегали беспокойные блики. В англо-германском клубе в это время происходит прием, скажем, в связи с десятилетним юбилеем агентства по рекламе предметов роскоши; далекие, но видные из конференц-зала вспышки магния возвещают о прибытии гостей; все они в деловых темно-синих костюмах.

И вовсе не Хеллер, от кого скорее можно было бы ожидать подобного нетерпения, а Валентин Пундт предлагает начать без Риты Зюссфельд, она опять сильно запаздывает, этого просто нельзя взять в толк, во всяком случае резонно предположить, что она либо забыла об ожидающих ее коллегах, либо променяла их на что-то другое. Хеллер не возражает, при условии, что Пундт предварительно еще раз наполнит рюмки.

— Вы нисколько не преувеличили, коллега, в вашем самогоне действительно ощущаешь какой-то зов.

— Правда?

Хеллер получает порцию, откидывается в кресле, готовый слушать, и движением руки предлагает начинать — отведать, так сказать, те полезные для педагогики куски, которые Пундт вырезал из обильно начиненного жизненного пирога Люси Беербаум. На этот раз Пундт хотел бы обойтись без предисловия, ему кажется, он нашел именно то, чего не хватает в третьем разделе хрестоматии, и, метнув на Хеллера многообещающий взгляд, он призывает к вниманию: итак, слушайте!

Стол и на этот раз завален рекламными проспектами, на них лежат очки и карандаш. Зеленые обложки — должно быть, каталоги садового инвентаря. Пундт читает: «Все для сада» и, наклонившись, видит попавшие в круг света рисунки лопат, граблей, секаторов, картинки, изображающие сияющих длинноногих девиц, катящих перед собой мотокосилки или тачки по залитым солнцем садовым дорожкам; цены подчеркнуты жирной чертой; ему невольно пришло на ум его первое посещение этого дома, тогда госпожа Майстер выписывала из каталогов названия луковичных растений, главным образом тюльпанов; он помнит, как она изумлялась причудливости их названий. Господин Майстер тем временем перешептывается за занавеской со своей супругой, терпеливо уговаривает ее, объясняет, что это «всего-навсего» Пундт, директор Пундт из Люнебурга, он, мол, сам его пригласил, чтобы передать оставшиеся вещи, ну, знаешь, книги, которые его сын дал кому-то почитать и которые нам вернули в воскресенье.

Где-то в квартире играет проигрыватель, но Пундту не удается определить, откуда именно доносятся звуки. Он сидит, держа свой портфель на коленях, и лишь бегло осматривает скудно освещенную комнату, словно боясь, что все эти предметы изменятся от чересчур пристального взгляда. Но все же он невольно их оценивает. Например, очень длинный латунный рожок для надевания башмаков, увенчанный массивной лошадиной головой вместо ручки, либо фаянсовые фигурки тирольских крестьян в национальных одеждах, он — солонка, она — перечница, либо штопор в виде русалки.

Вот возвращается господин Майстер. Господин Майстер задергивает за собой занавеску и, вытянув руку, чтобы пригасить колыхание материи, говорит, застыв в этой позе:

— Жена просит передать вам привет.

— Спасибо, — отвечает Пундт и добавляет для усиления: — Большое спасибо.

Пока господин Майстер, неслышно ступая, проходит мимо него, направляясь к батарее, на которой стопкой сложены несколько книг, у Пундта возникает чувство, что он должен еще что-то сказать этому кроткому человеку, но ему не приходит в голову ничего лучшего, чем, указав на каталоги, заверить его, что лето наверняка опять наступит.

— Когда мы снова сможем заняться садом, некоторые болезни потеряют над нами власть: простуда, грипп…

— У нас, к сожалению, нет сада, — говорит господин Майстер.

Он берет книги с рифленой батареи, на ощупь они еще теплые. Одну за другой опускает их в раскрытый портфель Пундта.

— У вас нет сада? — удивляется Пундт, на что господин Майстер отвечает:

— Во всяком случае, такого, в котором можно было бы посидеть. Моя супруга только проектирует себе сады, разбивает их на бумаге, ухаживает за ними в воображении. И разрешает мне ими восхищаться.

Они выходят в коридор; в конце его та дверь с матовым стеклом, там умер Харальд.

— Можно? — спрашивает Пундт, а господин Майстер поспешно кивает ему и заученным жестом пропускает его вперед. За матовым стеклом горит свет, музыка слышится отчетливее. Пундт медлит, в нерешительности оборачивается, но господин Майстер, предвидя его колебания, уже обходит директора, стучит и, не дожидаясь ответа, отворяет дверь. Том сидит за письменным столом, тонкий и длинный, в маскировочном халате, а перед ним на столе стопка листов в линейку, несколько листов уже исписаны. На рукаве, повыше локтя — Железный крест. Проигрыватель стоит так, чтобы до него можно было дотянуться рукой, «Songs of Hate and Memory»[13].

— Извини, что мы к тебе ворвались, — говорит господин Майстер и отходит в сторону, чтобы мальчик понял, почему ему помешали.

Том поднимает глаза, узнает Пундта и глядит на него терпеливо, но с все растущим пренебрежением, не проронив при этом ни слова приветствия, ни возгласа удивления. И теперь уже господин Майстер не в силах выдержать молчания, он должен хоть что-то спросить:

— Ты работал?

— Никак нет, папочка, — отвечает Заяц — Беляк и в знак отрицания помахивает шариковой ручкой. — Развлекаюсь как умею, достаю тебя.

— Сколько раз я просил тебя, Том, следить за своей речью.

— Ладно. Могу объяснить: нам задали домашнее сочинение, наконец-то клевая тема — язык рекламы, и так как ты мне ближе всех, папочка, я треплюсь о тебе, про то, что знаю по опыту: «Дорогостоящая улыбка моего папаши». Надеюсь, ты не возражаешь?

— Том, — строго говорит господин Майстер, — рядом со мной стоит господин Пундт, отец Харальда, может, ты все же соблаговолишь встать и поздороваться?

— О, еще бы, конечно! — восклицает Том, скрещивает руки на груди и, пародируя поклон, низко кланяется Валентину Пундту.

Тогда господин Майстер делает вид, что он возмущен, что он вне себя, а может, он и вправду возмущен и вне себя, потому что с трудом составляет какие-то угрозы, долбя при этом согнутым пальцем крышку стола, он чего-то требует, чего-то ожидает, на чем-то настаивает и предлагает раз и навсегда. Мальчик с явным состраданием следит за побелевшим суставом пальца и вполголоса считает удары, обрушивающиеся на стол. А Пундт? Он украдкой оглядывается, идет на поиски, хотя знает, что ничего не найдет, и при этом у него такое выражение лица, будто он не только сожалеет о столкновении между отцом и сыном, но и чувствует себя в нем повинным.

— Наконец-то я буду жить в этой комнате, — говорит Том.

— Да, — говорит Пундт.

— И будет она уютней, чем при Харальде. Неряшливей, но уютней.

— Охотно верю, — говорит Пундт, отвернувшись.

На что мальчик отвечает:

— И уж точно я не стану вести эту проклятую домашнюю бухгалтерию, при которой каждый день должен быть расписан по статьям. Знаете, как Харальд называл это занятие, когда вечером вытаскивал свою тетрадь? Блевотиной! Он так и говорил: пойду, выблюю этот день.

— Хватит, Том, — говорит господин Майстер и, как бы желая успокоить Валентина Пундта, берет его за локоть, но Том и не думает замолкать:

— В конце концов вообще перестаешь что-либо по-настоящему чувствовать и живешь словно только для того, чтобы все записывать. Дерьмо все это! А они еще считают, что указывают нам дорогу в жизни.

— Я думаю, Том, — говорит господин Майстер, — мы не должны тебе больше мешать, — и, слегка подтолкнув Пундта, дает ему понять, что наступил подходящий момент ретироваться. Они не обмениваются ни рукопожатием, ни словом, а только полупоклонами, и Пундт покидает комнату, подозревая, что отец и сын за его спиной торопливо делают друг другу знаки, может быть, в сердцах, а может быть, с ухмылкой сообщников, но он не останавливается, а идет по коридору до входной двери и, поблагодарив, холодно прощается.

Вот так-то. И поскольку его ждет на улице осточертевшая гамбургская осенняя непогодь, он, спускаясь с лестницы, застегивает на все пуговицы свое грубошерстное пальто и поднимает воротник, прежде чем решается шагнуть навстречу колючему ледяному ветру. Он спускается к Альстеру; следом увязывается собака, которая несколько шагов бежит за ним, а потом, поняв, что ошиблась, останавливается под фонарем. Прохожие прячут лица в поднятые воротники и шарфы, а огни фар, словно туманом, притушены круговертью мокрого снега. Вдалеке, под грязно-красным навесом, громыхает по Ломбардскому мосту поезд городской железной дороги, и окна освещенных вагонов сливаются в сплошную светлую полосу. Он идет быстрым шагом, и ему кажется, что расстояние между его башмаками и головой все увеличивается, потому что уже не видит своих ног в непроглядной мгле, которая, однако, заметно рассеивается на уровне лица. И хотя по песчаным дорожкам парка и шагу нельзя ступить, чтобы не угодить в лужу, он шагает именно по этим дорожкам, приноровившись к обжигающему ветру, и не обращает внимания на липкий снег, который так и хлещет его по лицу, будто полирует. Отдавать себе отчет… Как враждебны они сразу становятся, когда требуешь, чтобы они во всем отдавали себе отчет, думает Пундт. А ведь признаваться себе в чем-то, осознавать, фиксировать надо вовсе не во имя аскетизма. Такой самоконтроль должен, скорей, научить по достоинству оценивать свои поступки. И это он называл блевотиной!

Вдруг Пундт слышит резкие свистящие звуки, похожие на хлопанье крыльев. Неужели утки? Разве утки летают в темноте? Он четко различает силуэт лодочного причала, стоящего на сваях, длинный гладкий помост, на котором днищами вверх лежат укрытые брезентом лодки, вытащенные на зиму из воды. Да это же голоса, думает Пундт, голоса людей, во всяком случае ясно, что кто-то попал в беду и громко с кем-то спорит… Теперь его глаза различают на причале, среди перевернутых лодок, группу движущихся силуэтов — и сразу в мозгу возникает образ опасности, — которые обступили неплотным кольцом две фигуры, мужчину и женщину, прижавшихся спинами друг к другу, видно, для того, чтобы со всех сторон отражать нападение.

Гладкие, отсвечивающие зеленым доски уходящего в темноту причала. Декоративные, лижущие сваи волны; округлые днища лодок, похожие на спины спящих добродушных животных, — и все это на фоне пятнистого неба, придающего движущимся фигурам не только пластическую остроту, но и чуть ли не аллегорический смысл. Чем не сцена из какого-нибудь спектакля?

Итак, балет под открытым небом, который исполняют без публики танцоры в меховых и кожаных куртках, в двухцветных тренировочных костюмах, и называется он «Уличное нападение». На помощь никто не зовет, но раздаются глухие угрожающие окрики, чей-то невнятный протест; и этого достаточно, чтобы директор Пундт не смог идти дальше, такой человек, как он, должен остановиться, разобраться в том, что происходит, а разобравшись, подойти поближе, полагая, что потребуется его вмешательство. Одернуть, навести порядок, восстановить мир и тем самым помочь. Он сворачивает к причалу, идет сперва решительным шагом, потом все замедляя ход.

Осклизлые доски требуют от участников представления большого внимания, вынуждают к прыжкам, диктуют расчетливость движений. Итак: préparation! И полегче petits battements dégagés! И после прыжка — grand batlement[14] хотя здесь и нет балетного станка.

Ветер испытывает прочность чехлов на лодках, треплет и бьет о борт непривязанный угол брезента. Две яркие красноватые точки вспыхивают и, описав полукруг, гаснут после каждой затяжки — там курят.

Разве портфель стал тяжелее? Пундту кажется, что портфель прибавляет в весе, пока он идет по скользкому причалу, пока приближается к группе, которая его еще не заметила, пока слышит звуки наносимых ударов и глухой топот по зеленоватому помосту. Женщина всхлипывает, мужчина локтем пытается защитить лицо. Во всем этом хаосе движений неподвижен только один человек. Пундт пристально глядит на него: угловатое лицо с глубокой складкой на лбу, короткая меховая куртка распахнута, на голой груди посверкивает амулет, узкие тренировочные штаны с молнией. Парень стоит поодаль и оттуда властно и угрюмо отдает приказания. Видимо, он привык к беспрекословному повиновению.

Как вмешаться в такую ситуацию, какими словами можно прервать сцену, которую считаешь безобразной? Особенно, когда ты один против многих?

Валентин Пундт в развевающемся от ветра пальто протянутой рукой прорывает кольцо и первым делом кричит: «Прекратить!», потом спрашивает: «Что здесь происходит?», а потом снова кричит: «Прекратить!», затем повелительно вздымает руку — жест, которым, быть может, удается усадить на скамейку расшалившихся школьников, но который здесь, на скользких досках причала, не производит решительно никакого впечатления на бесчинствующих подростков. Он подходит к предводителю. Он угрожает ему. Он говорит:

— Если вы сейчас же не перестанете приставать к прохожим, я позову полицию.

Он резко поворачивается к стоящим от него в двух шагах перепуганным прохожим, которые держат друг друга за руку, и уже готов с соответствующим выражением лица вывести их из круга опасности, как один из парней произносит:

— Вот так чувачок! Хуберт, ты только погляди на этого хипаря!

А другой, в расшитой дубленке, добавляет:

— Вроде староват для таких фортелей, как ты считаешь, Хуберт?

Старый учитель хочет ответить, у него явно вертится на языке слово, которое объяснило бы этим юнцам, что он о них думает, но и гневное движение руки кажется ему достаточным, красноречивый жест, выражающий все его презрение: мол, вы не стоите даже и бранного слова.

И он двинулся было к берегу, к фонарям. Однако поворачиваясь, он вдруг взмахивает руками, не оттого, что поскользнулся на мокрых досках, а потому, что кто-то подставил ему подножку — резкий удар по голеням, и он падает, неудержимо, но как-то замедленно, словно в рапидной съемке, и кажется, он успеет прижать к груди руки, чтобы самортизировать падение. И в самом деле, ему это удается: едва растянувшись во весь рост, он тут же поднимает голову, ищет глазами и находит свой портфель, на котором, будто на пойманном зверьке, чтобы не дать ему убежать, уже стоит сапог на высоком каблуке. Пундт пытается подползти к портфелю. Его взгляд поднимается не выше чьих-то колен, обтянутых узкими кожаными штанами. Первый удар попадает под ключицу, потом он чувствует несколько ударов по ребрам и еще успевает подумать: «Какие твердые носы у их башмаков», как сильнейший удар за ухо пронзает его насквозь, боль эхом прокатывается по всему телу и заставляет его замереть, вытянув голову, словно он сосредоточенно вслушивается в ее непрерывные отзвуки. Руки, на которые он опирался, разъезжаются в стороны, плечи сникают, и он ничком распластывается на скользком помосте, подтягивает одно колено, получает удар, перекатывается на бок и снова вздрагивает от удара. В его теле до тех пор еще сохраняется какое-то напряжение, какая-то скованность, он даже пытается приподнять плечо — пока новые удары не попадают ему в висок и по подбородку, тогда пальцы его разжимаются, тело обмякает, исчезает судорожность, он окончательно повержен.

Теперь им бы надо бежать, кое-кто из них уже ждет сигнала, чтобы смыться, но тот, кого они называют Хубертом, склоняется над Пундтом, отодвигает заточенным стальным прутом воротник пальто, закрывший лицо, долго, изучающе рассматривает его, сосредоточенно, почти торжественно что-то обдумывает. Потом стучит своим стальным прутом по борту одной из лодок и говорит:

— А ну-ка, давайте! — И так как они его еще толком не поняли или не решаются понять, он без слов, жестами объясняет им свой план — столкнуть лодку в воду, швырнуть в нее старика и пустить по течению невидимого во тьме Альстера.

Они стоят неподвижно ровно столько, сколько им можно себе это позволить: он ведь не повторит своего приказа. И вот они обрубают бензеля, снимают с лодки брезент, переворачивают ее и кормой вниз сталкивают на реку. Лодка зачерпывает воду, кренится на бок, качается на волнах. Одному из них приходится лечь на живот, чтобы удержать ее. Позади них, уже в свете фонарей, все еще держась за руки, убегают те двое прохожих. Пусть бегут, а теперь поскорей! Ногами вперед спускают они Пундта в лодку, словно мешок, на какой-то миг он вроде бы опирается спиной о среднюю банку, но тут же валится к борту.

— Конец, где конец?

Чуть потравив веревку, они ведут лодку вдоль причала, все разгоняя ее ход и тем самым определяя направление: за кормой уже завихряются пенистые бурунчики, и тогда последним рывком, энергичным движением они отбрасывают веревку и глядят, как она плашмя шлепается в воду. Им наплевать, куда понесет лодку, когда она, закачавшись на мелкой боковой волне, войдет в конце концов в стремнину. Их шаги громыхают по доскам причала, но это уже не танцевальный шаг, не современный балет, а шаги бегства.

— У кого портфель?

Парень с лисьей мордочкой и длинными, словно шторки, ресницами, вяло огрызаясь: «Почему я, почему всегда я?», поворачивает назад. И как только портфель оказывается у него под мышкой, он припускает со всех ног, думая только об одном — как бы поскорее удрать, выбраться из парка, подняться по асфальтированному проходу на улочку с тесно стоящими уютными домишками, которые в самое ближайшее время будут снесены «ради новой планировки жилых массивов». Там, возле строительного вагончика на колесах с литыми покрышками, стоят экскаватор, гусеничный трактор, седельный тягач, их надо миновать, а потом перелезть через осыпающиеся развалины каменной стены и добежать до входа в подвал дома, из которого уже выселены все жильцы.

Ободранный прилавок, рассохшиеся брошенные бочки — тут когда-то была молочная. Парень с лисьей мордочкой притворяет за собой дверь и пробирается в потемках ощупью. Его ладонь ползет по запотевшей, выкрашенной маслом стене: со старых водопроводных труб падают капли. Сейчас будет ниша, потом дверь, а за дверью должны быть они.

Они уже тут. Они расположились полукругом на ящиках и бочках, отсветы свечного пламени скользят по мокрой одежде, вспыхивают в пивных бутылках. Затхлость и сырость. Они сидят, широко расставив ноги, утомленные, но довольные собой, как люди после хорошо выполненной трудной работы. Лишь один из них, узкоплечий, мрачный, стоит перед плакатом, на котором изображены лошади, обступившие и с удивлением обнюхивающие весьма фотогеничный мотоцикл. Хуберт держит стальной прут, как английский офицер стек. Он ходит взад-вперед; короткие беспорядочные шаги, можно предположить, что он обдумывает нечто важное. При этом он уставился отсутствующим взглядом на колченогий садовый стол, с которого чуть ли не до пола свисает простыня. Как хорошо они друг друга понимают: ему достаточно поднять глаза, и парень с лисьей мордочкой — болезненное выражение лица, синяки под глазами — выходит с портфелем вперед, кладет его на стол и, повинуясь скупому жесту, вываливает из него содержимое: книги, папки с рукописями, пачку чая, бумажные носовые платки. Это все? Еще коробочка со скрепками, больше ничего. Стальной прут ворошит книги, рукописи, вдруг резко поднимается и со свистом обрушивается вниз. Парень с лисьей мордочкой отходит, ему хочется вернуться к своей бутылке пива, но Хуберт, нахлобучив на голову фуражку американского офицера, кивком приказывает ему остаться и сесть за стол.

— Читай!

— Что?

— Возьми книжку, раскрой и читай!

— Я?

— Читай!

— Прямо сейчас?

— Мы хотим хоть раз от тебя что-нибудь услышать, — говорит Хуберт и не то чтобы изображает торжественное ожидание, но и в самом деле исполнен его.

— Что-нибудь?

— Что-нибудь из книги.

Сидящие на ящиках и бочках ржут. Бутылки с пивом беззвучно подносятся к губам. Похоже, что и на этот раз Хуберту пришла в голову гениальная мысль.

— А где читать? Откуда?

— Если уж никак нельзя иначе, то начни с начала, упражнения ради.

Лисья мордочка утыкается в книгу, а гогот нарастает, и вдруг ему удается произнести:

— Да-ты не-мец-кой по-э-зии.

— Ну, вот видишь!

Общий восторг.

— За твое здоровье!

Кончик стального прута залезает между страницами книги.

— Вот тут, малыш. Прочти-ка нам кусочек, все равно какой.

— Что, еще?

Звучат отдельные слова, без смысла, без интонации, словно их ничто не связывает.

— Ода и гимн сбросили отныне балласт мысли и вырвались благодаря Гёте и Шиллеру из сферы логики.

В политических одах Шубарта[15] вместо теоретических рассуждений и умозрительного тираноненавистничества выступает подлинный гнев и выстраданное чувство мести.

Лисья мордочка приподнимается и устремляет на Хуберта умоляющий взгляд.

— Что все это значит, черт побери, я ни фига не секу. Давай что-нибудь другое, только не эту муть.

Хуберт делает вид, что спускается на землю, читает заголовок и подзаголовок рукописи и решает:

— Попробуем-ка вот это, может, поинтересней.

— Почему я, почему именно я? — спрашивает лисья мордочка в отчаянии.

На что парень, сидящий на бочонке, кричит:

— Профессор! С этого дня ты будешь нашим профессором! Мы хотим слушать!

— Тут написано: «Создание алфавита».

— Пусть! Валяй дальше!

— Ладно. Из истории буквы мы знаем, что она есть нечто большее, нежели графический знак, большее, чем носитель определенной информации. Буквы, выстроенные в некий образный ряд, создают смысловой образ…

Он снова прерывает чтение, беспомощно глядит на Хуберта, а тот, приняв многозначительную позу человека, осмысляющего сложный текст, с досадой поворачивает к нему голову и спрашивает:

— Ну, что там еще? Почему заело?

— Такие слова, — объясняет парень с лисьей мордочкой, — я просто не могу их выговорить.

— Они все еще употребляются, — говорит Хуберт. — А теперь давай читай!

Только чаю; Рита Зюссфельд просит нынче вечером только вот о чем: чтобы ей дали чаю и чтобы не мешали.

Чашку можно поставить прямо на пол, возле стула, потому что все свободное место на письменном столе заставлено керамическими пепельницами. Поскольку завтра должно быть принято окончательное решение, она надеется, что они уважат ее просьбу и притворят за собою дверь.

— Спасибо, Марет, и извини меня.

Она кладет ноги на стол и натягивает юбку на узловатые колени, словно ей неприятен их вид. Она раскрывает нашпигованную закладками книгу. Она читает:

Так, значит, правда! Газеты это сообщают, на первых страницах иллюстрированных журналов это подтверждается фотоснимками, с афишных тумб, витрин газетных киосков и заклеенных дощатых заборов огромные черно-бело-синие буквы вопят, что он окончательно и бесповоротно уходит, что ради семьи и личной жизни он повесит сегодня свои бутсы на гвоздь: Чарли Гурк, незаменимый диспетчер середины поля, выдающийся дирижер игры и так далее… сегодня при свете прожекторов прощается со своими болельщиками. В последний раз он будет руководить игрой, организованной в его честь.

Янпетер Хеллер не хотел бы, но вынужден все вновь и вновь глядеть на это сплющенное лицо, на набрякшие веки, на мясистые уши, которые, словно савойская капуста, растут на черепе, едва прикрытом редкими волосами, на поразительно маленький и в самом деле в форме сердечка рот — отовсюду на него глядит Чарли Гурк спокойными, оценивающими глазами, и даже здесь, в кафе «Под радиочасами», он его тотчас обнаруживает в газетах, забытых на столиках, и на плакате, который вывесили в окне.

Кафе сейчас почти пустое, только несколько престарелых режиссеров с радио, явно ставшие здесь уже частью мебели, сидят за соседним столиком и, выпивая, обсуждают очередную сенсацию, о которой завтра все будут говорить. Если Хеллер их правильно понял, речь шла о своего рода погоне, конечно с помощью радиослушателей, за всевозможными знаменитостями, чтобы их затем публично проинтервьюировать.

Такое удобное место Хеллер и не надеялся найти. Между широко раздвинутыми буквами, составляющими название кафе, он видит бензоколонку, а прямо напротив, на той стороне улицы, в траве газона косо торчит — отчего написанное легко разобрать — эмалированная дощечка, извещающая о часах приема д-ра Герхарда Тормелена, специалиста по внутренним болезням. Матовые стекла на первом этаже еще не освещены, только в помещении конторы страхового общества уже горит электричество, и в неоновом свете виден человек, собирающий с письменных столов, за которыми уже никто не сидит, бумаги, папки и бухгалтерские книги.

Кельнерша была из тех, что, оттолкнувшись своим плоским задом от стеклянной двери, трусят к клиенту с выработанным годами выражением брезгливой неприязни на лице — все это с окаменевшей шеей, чтобы не повредить сложнейшего сооружения из пепельных волос, эдакой башни, в которой с успехом могла бы свить гнездо пара аистов, — и с нагловатым видом шепчут: «Чего для вас?» Девицам такого рода Хеллеру всегда хочется сказать: «Прежде чем обратить на вас внимание, мне, увы, придется проверить ваше умственное развитие».

Но он этого не говорит, он даже не поправляет ее.

— Водку. Хлебную водку, если можно.

Но он понимает, что таким дешевым заказом здесь не отделаешься, ему приходится попросить еще и малиновой настойки, чтобы получить право сесть за столик. Ишь как заковыляла она к стойке на своих чересчур высоких пробковых платформах! В какую заученно-интимную улыбку растянулись ее губы, когда она прошла мимо столика, за которым сидели радиорежиссеры! Интересно, как она ходит, когда ей и в самом деле не терпится в уборную, думает Хеллер. Так что же сегодня в газетах? Чарли уходит, этот ментор, этот мотор. Хеллер читает интервью и узнает, что спортивный обозреватель, задающий вопросы, — личный друг Чарли Гурка, поэтому он и сидит у него за столом, попивает кофе и даже продевает два пальца в петли вязанной крючком скатерти. Газета публикует также, включив в интервью, текст телеграммы, посланной теологом Ханкер-Шмюлингом, в которой тот утверждал, что Чарли Гурк — пример для молодежи, пример, достойный всяческого подражания. Такие, как он, составляли славу нации, и всегда…

Хеллер узнает также, что великий стратег середины поля в свободное время, которое выпадает ему так редко, больше всего любит играть со своими двумя сыновьями и тремя дочерьми, что он может часами вести машину, не зная усталости, что, кроме одноэтажного бунгало, ему принадлежат еще два доходных дома, четыре бензозаправочные станции и несколько табачных лавок, где заключаются и спортивные пари. Его любимым напитком по-прежнему остается молоко. Когда его спрашивают, кто он по профессии, он отвечает: путешественник.

Теперь и радиорежиссеры заговорили о Чарли Гурке, он, оказывается, и выбран той первой знаменитостью, за которой будет устроена погоня по Гамбургу: слушатели должны, опознав его по приметам, начать поиск и преследование. Количество и размеры призов для тех, кто его обнаружит, еще не установлены. Как, матч уже начинается? Видимо, они чуть не прозевали начало, потому что один из них вдруг сломя голову кинулся к подвешенному на стене телевизору, все передвинули стулья, позвали Эдит — значит, ее зовут Эдит, — предусмотрительно заказали всем еще по одной, и тут на телеэкране появилось то, что происходило всего за две улицы отсюда: прощальная игра Чарли Гурка.

Хеллер наблюдает за обрюзгшей кривоногой женщиной в пальто в елочку, которая вразвалку, точно утка, пересекает палисадник перед домом, вытаскивает на ходу из кармана футляр с ключами и открывает дверь. И тут же за матовыми стеклами окон вспыхивает, пульсируя, неоновый свет. По движению ее тени он догадывается, чем она сейчас занимается. Старик, держа за руку анемичного ребенка, как и Хеллер, не сводит глаз с освещенного окна — видимо, это пациенты, которые пришли слишком рано.

По телевизору показывают чествование Чарли под такой оглушительный аккомпанемент колокольчиков, дудок и трещоток, что голос обозревателя тонет в ужасающем гаме, однако он не сдается и продолжает свой невнятный комментарий к церемонии, происходящей на зеленом поле, во время которой люди в черных костюмах удостаивают Чарли всевозможных званий, например пожизненного звания почетного нападающего или советника президента немецкой федерации футбола, либо что-то в этом роде.

Кельнерша, не глядя на него, ставит на стол рюмку, а потом, балансируя своей волосяной башней, направляется к радиорежиссерам и позволяет одному из них, а именно тому, кто что-то дополнительно заказывает, положить ладонь на свое чрезмерно выпирающее бедро.

И вправду, почему не он? — думает Хеллер. Почему мы не берем в качестве примера для подражания такого, как он, если теолог уже провозгласил его гордостью нации? Почему я вообще отказываюсь принимать Чарли Гурка в расчет?

Именно в эту минуту Гурку вручают специально вычеканенный по этому случаю памятный кубок. Разве здесь не таится совсем свежая тема для их хрестоматии?

В дверь дома напротив, также открыв ее своим ключом, входит косолапая рыжая девица огромного роста, и мгновение спустя ее тень появляется на матовом стекле.

Грозный гул, тысячеголосый рев нарастает; раздался свисток судьи, возвещающий начало игры, и Чарли сразу же доказывает, чего он стоит — он посылает мяч вперед более чем на сорок метров одним из своих знаменитых изящных ударов, которыми он с завтрашнего дня, в угоду своей семьи, больше не будет радовать зрителей. Каждый хотел бы так ударить по мячу. На стадион набегает волна восторга, замирает и откатывается, когда мяч уходит за пределы поля.

Видимо, он потому не годится как живой пример, думает Хеллер, что в его случае едва ли удастся найти какую-нибудь проблему, обнаружить какое-либо противоречие, представляющие всеобщий интерес. В связи с его жизнью можно поставить только псевдопроблемы. Пожалуй, из этого не вытащишь ничего действительно серьезного.

А вот, должно быть, и они, в темной двухместной машине, которая, громыхая, въезжает на тротуар и останавливается между двумя деревьями с ободранной корой; и, глядя поверх рюмки, Хеллер видит, что первой показывается Шарлотта, соскальзывая с сиденья таким знакомым ему движением бедер, потом появляется и он, этакий добродушный атлет, однако он снова ныряет в нутро машины, чтобы вытащить из него плоский, окантованный металлом чемоданчик. Оба поднимают глаза на освещенные матовые стекла окон, идут, о чем-то разговаривая и жестикулируя, по палисаднику, конечно, она ждет, пока он откроет дверь, и, видимо, просит его не закрывать, чтобы вошли старик с ребенком, которые хотят быть первыми.

Хеллер кивком подзывает кельнершу и заказывает порцию пирога с сыром, и она его нехотя подает.

Когда он подносит ко рту первый кусок, до него докатывается вопль гнева, вопль бешенства и разочарования, потому что они повалили кумира, кто-то подставил ему подножку, и Чарли Гурк растянулся, как и любой другой на его месте; дважды перекувырнувшись на траве, он все же не может подняться. Радиорежиссеры горячо обсуждают, что сейчас видели, возмущение заставляет их схватиться за стаканы, а один подозрительно, почти враждебно пялится на Хеллера — как, мол, в такую минуту ему полез кусок в горло?

Интересно, подставит ли Чарли Гурк в свою очередь кому-нибудь при случае подножку? — спрашивает себя Хеллер и мысленно разрабатывает эту ситуацию, прикидывая, можно ли из нее что-нибудь извлечь для создания портрета человека, достойного подражания, но тут же отказывается от этой идеи из-за духовного убожества окружающей Гурка среды.

Он хотел бы расплатиться, и так как сумму, которая с него причиталась, ему прошептали умирающим голосом, он не без удовольствия принимается громко и отчетливо, в меру своих возможностей, считать марки, стуча каждой монетой об стол, потом, обойдя пепельную волосяную башню, снимает с вешалки плащ, сует в карман сдачу и, не простившись, толкает вертящуюся дверь.

Человек, который так стремительно сбегает с каменных ступенек, так приветливо кивает незнакомому заправщику бензоколонки, так целеустремленно пересекает скользкую, грязную мостовую Ротенбаумшоссе, признается, судя по решительности его действий, что либо он недавно совершил нечто важное, либо ему это еще предстоит. В расстегнутом плаще он прыжком-ножницами перемахивает через калитку палисадника, прорезиненная ткань шуршит от резкого движения. Теперь входная дверь отворена, ее придерживает мешочек с песком. Стрелка указывает, куда надо идти, чтобы попасть на прием к врачу, вон звонок. Человек в его положении должен, конечно, позвонить несколько раз, и, когда со звуком зуммера открывается дверь, он входит в переднюю не с робостью больного, а торопливо, будто его ждут, будто ему надо вручить приятную телеграмму.

На командном мостике, за бюро, окруженная картотечными ящиками, сидит в белом халате Шарлотта, владычествуя над коридором и высокими лакированными дверями; она поворачивается на своем кресле-вертушке то вправо, то влево и просматривает истории болезней. На стенах влюбленные из Витебска в сине-зеленой гамме ходят по воздуху с легкой руки Шагала, рядом — несколько репродукций Бюффе из серии «Tristesse»[17].

— Да, сразу первая дверь, — говорит кому-то Шарлотта, поворачивается, видит Хеллера, и на лице ее отражается такой ужас, словно он вошел, держа под мышкой свою собственную голову.

— Не может быть — ты?

— Как видишь.

Ужас сменяется крайним изумлением, а потом сбивчивыми упреками:

— Почему ты пришел сюда? Почему ты так со мной поступаешь?.. Мы ведь условились созвониться сегодня вечером.

Хеллер выражает сожаление. В ответ на упреки, просьбы, насмешливые вопросы он лишь пожимает плечами — нет, он в самом деле ощущает необходимость, в первую очередь, наверно, из-за его сидячего образа жизни, в основательном медицинском осмотре. Шарлотта ему не верит, она говорит резко и обиженно, она подозревает, что он явился исключительно для того, чтобы скомпрометировать ее, чтобы устроить скандал. Ей приходится, то и дело меняя тон, чтобы поздороваться с вновь пришедшими пациентами, ответить на их вопросы, а когда они остаются наедине, она снова напускается на Хеллера:

— Избавь нас от этого, Янпетер, а уж если тебе и вправду нужен врач, то поищи другого.

Хеллер — частный пациент, он волен выбирать себе любого врача, ему рекомендовали доктора Тормелена как весьма опытного терапевта, вот он и хотел бы проконсультироваться именно у него.

— Будь добра, Шарлотта, запиши меня на прием.

— Ты же знаешь, что у нас с ним уже все решено, я хочу сказать, у меня и Герхарда.

— Именно поэтому, — отвечает Хеллер. — Именно по этому я и надеюсь на его особо внимательное отношение.

Она прикрывает глаза, откидывается в кресле, губы у нее дрожат, но вот она выхватывает из ящика зеленую карточку и начинает ее заполнять, нехотя, правда, но ни разу не останавливаясь, вписывает она все данные в соответствующие графы, в то время как он, изогнувшись, с ироническим восторгом читает строчку за строчкой и воспринимает каждую из них как некую уступку себе:

— Смотри-ка! Оказывается, ты все это еще помнишь!

Не сводя глаз с заколки-бабочки, которой сколоты ее волосы на затылке, Хеллер выражает надежду, что ее бывший муж вызовет у ее будущего мужа положенный интерес. Впрочем, когда Хеллер произносит эти слова, не Шарлотта, а сам он чувствует, что его демонстративное высокомерие звучит неестественно, а поклон, которым он поблагодарил за напоминание о том, что в приемной нельзя курить, получился излишне напряженным.

— Где у вас приемная для частных пациентов?

— Мы не делаем различия, — говорит Шарлотта без всякого выражения. — У нас всего одна приемная.

Но прежде чем притворить за собой дверь, Хеллер видит, что Шарлотта, соскользнув с кресла, рывком поднимает телефонную трубку, и он усмехается, представив себе, как она сейчас бьет тревогу. Предостерегает или согласовывает линию поведения; внимание, здесь хищник, нам нельзя, нам нужно…

Войдя в приемную, Хеллер несколько громче, чем следует, здоровается с пациентами — их оказалось куда больше, чем он предполагал, — от чего некоторые из них, главным образом люди в возрасте, в том числе и двое усталых пенсионеров, вздрагивают и отрывают глаза от журналов, в основном медицинских, но кое-кто держит в руках и растрепанные номера «Землевладельца», из чего можно заключить, что и врач сам относится к этой категории. Хеллер не успел еще решить, какое место ему занять, как у него за спиной разбегается для прыжка мальчишка — в точно таком же бордовом свитере, как у него, с узкими, как щелки, глазами. Громко сопя, мальчишка подпрыгивает и так неожиданно ударяет его грязным кулаком меж лопаток, что он вскрикивает, резко оборачивается и, инстинктивно сжимая кулаки, становится в позицию боксера, но тут же опускает руки и кисло улыбается, потому что мальчик отбегает назад, кидается к хилой, очень молодой женщине, силой протискивается у нее между коленями и кладет ей голову на грудь, словно собираясь послушать ей сердце. Одним глазом мальчик враждебно поглядывает на Хеллера, а женщина делает ему знак узкой, расцарапанной рукой, всем своим видом выражая беспомощность и просьбу ее извинить.

Хеллер был бы не Хеллер, если бы не сел теперь рядом с ней, не закивал бы ей ободряюще, не положил бы мальчику руку на плечо: это неожиданное нападение удалось, мол, тебе на славу. А молодая женщина — ее свитер весь в кошачьей шерсти — тем временем указывает ему на сломанную герань и движением головы привлекает его внимание к шахматной доске, на которой все фигуры валяются, словно сбитые одним ударом: первые итоги ожидания. Но Хеллер решительно: все это пустяки, все это можно поправить, тот, кто за свободное воспитание, не на словах, а на деле, должен быть заранее готов к все возможному ущербу. Так он считает. И добродушно тычет в бок мальчика, который, замученный полипами, равно мерно издает какие-то квакающие звуки.

— Господин Хеллер?

Он нерешительно встает, ему трудно допустить, что его, пришедшего последним, уже вызывают на прием, но женщина с кривыми, как сабли, ногами кивком предлагает ему пройти, нет, не сюда, не к врачу, а в комнату напротив, на «анализы», как она говорит, и, поскольку он убежден, что Шарлотта уже рассказала ей что к чему, он ищет признаки осведомленности в поведении кривоногой, которая кротко берет его за рукав и так же кротко увлекает за собой. Мягко коснувшись его плеча, она усаживает его на стул; на столе, перед пробирками и бутылочками, лежит его медицинская карта.

Бесшумно и как-то вяло садится она рядом с ним, ни слова не говоря, прокалывает ему мочку уха, отсасывает кровь, а затем вытягивает несколько кубиков шприцем из вены. Хеллеру кажется, что она превратилась в растение, которое нежно высасывает из него всю кровь, настолько незаметно и безболезненно она все это делает. Что бы ему такое сказать ей?

— Даже если бы вы меня совсем обескровили, у вас я бы этого не почувствовал.

Женщина пожимает плечами, подходит к столу и говорит, не глядя на него:

— Тогда вы вряд ли смогли бы потом отправиться по своим делам, господин Хеллер.

И не дрогнувшей рукой она протягивает ему бутылочку.

— Нельзя ли вас попросить сдать анализ мочи, если вы сможете, конечно. Туалет рядом с вешалкой.

Он разглядывает горлышко бутылочки, застыв в нерешительности, и ждет повторной просьбы только потому, что хочет продемонстрировать, как охотно готов сотрудничать с ней и с какой серьезностью относится и к этому требованию ритуала врачебного осмотра, но женщина из бегает его взгляда.

Пока Хеллер пытается помочиться в бутылочку, он как бы смотрит на себя со стороны — согбенный и сосредоточенный, устремив глаза вниз, мобилизует он свой позыв, опасаясь, что моча, когда она вырвется наружу спазматическими толчками, не попадет точно в узкое горлышко. Он воображает, какое впечатление произвел бы на самого себя, если б глядел с некоторого расстояния, как он, исполненный тщетного ожидания, моля о скорейшем завершении своего дела, уперев телячий взгляд известно куда, надеется хоть что-нибудь выдоить из своего организма, — он не может удержаться от смеха и отводит бутылочку в сторону. При следующей попытке он, для стимуляции, спускает воду в унитазе, успешно справляется с задачей и, ликуя, бережно несет теплую бутылочку в лабораторию.

Женщина и на этот раз ничего ему не говорит и только наклеивает на бутылочку какую-то бумажку, затем снова берет его за рукав и ведет через коридор в помещение без окон, где из-под копны лоснящихся рыжих волос ему улыбается самый большой рот, какой он когда-либо видел. Женщина из «анализов» громко произносит его фамилию, тем самым передает его в новые руки и, пожелав ему всего хорошего, уходит, а он остается наедине с долговязой помощницей доктора, освещенной торшером. Что теперь будет?

— А теперь, господин Хеллер, мы сделаем манюсенькую, — она так и говорит «манюсенькую», — электрокардиограмму, которая всех нас порадует.

Ее чересчур длинные, вихляющиеся конечности, стремительность движений, громкий безжалостно-радостный голос, какой бывает только у воспитательниц детского сада, да и весь ее облик — все это могло бы смутить неподготовленного пациента и даже обескуражить. Но не Хеллера. Он раздевается, как его просят, снимает вещь за вещью и охотно делает десять требуемых приседаний под громкий счет великанши, прежде чем улечься, раскинув ноги, на холодный клеенчатый топчан. Штекеры, звякая, входят в соответствующие гнезда. Разноцветные провода распутываются и распределяются по местам, контактные присоски прилипают к коже, а в аппарате уже ждет миллиметровая бумажная лента, чтобы записать путаную кривую работы сердца. Великанша присаживается на край топчана и с удовлетворением поглядывает на Хеллера. Как на добычу, думает Хеллер, которую она связала проволокой, и он представляет себе, как она, изменив напряжение тока, уменьшит его сейчас до карманного размера и, сунув в хозяйственную сумку, унесет к себе домой.

— А ну-ка, посмотрим, не пошаливает ли наше сердечко?

Хеллер не отрывает глаз от аппарата, в котором завертелись черные валики, а паукообразные самописцы, вздрогнув, начали что-то чертить, и он теперь выталкивает наружу закручивающуюся в спираль, словно переваренную в утробе, широкую бумажную ленту.

— Видите, — говорит великанша, — уже пишет…

— Я полагаю, развлекательное чтиво, не более того, — подхватывает Хеллер.

— Во всяком случае, двое читателей вам обеспечены, — говорит великанша, меняя штекеры в гнездах, и бросает быстрый взгляд на самописец, который равномерно и без особого темперамента вычерчивает свою линию. Зашифрованное послание она воспринимает с радостью и восклицает так, будто результат касается не только Хеллера, но и ее лично:

— Вот и хорошо! Этого мы и хотели!

Хеллеру разрешается встать и одеться; он допытывается, какие отклонения от нормы она все же обнаружила — собой ведь не устаешь интересоваться, — но великанша лишь качает головой, она ничего не скажет и не имеет права сказать, оценку его общего состояния ему сейчас сообщит сам господин доктор, не будет ли он так добр последовать за ней в кабинет.

Они минуют лабораторию, и перед неплотно затворенной дверью великанша прощается с ним, пожав ему руку и ободряюще улыбнувшись. Хеллер толкает дверь и входит в специальную комнату для ожидания перед кабинетом врача. С диванчика у окна на него глядят те двое пенсионеров, они сидят с пиджаками на коленях, одинаково засучив рукава на левой руке. Они кивают с медлительностью, кажущейся нарочитой, и, учтиво осклабившись, объясняют Хеллеру, что зажимают в сгибе локтя ватные тампоны, дезинфицирующие крошечную ранку от внутривенного вливания.

— У вас что, одна и та же болезнь?

Следующая очередь Хеллера. Сухая и жесткая ладонь то ли гребца, то ли гимнаста стискивает его запястье, втягивает в кабинет и отпускает только у письменного стола, на котором разложены веером и прижаты бюваром тысяча прямоугольных бумажек, напоминающих хозяину кабинета о каких-то обязательствах, сроках и датах.

— Добрый день, господин Хеллер, я доволен, что мы все же встретились. Шарлотта мне кое-что рассказывала, как вы сами понимаете…

— Добрый день.

Молчание. Безмолвное знакомство. Первое разглядывание вблизи. Оценка внешнего облика друг друга: в следующей серии фильма о Зауэрбрухе[18] он, несомненно, смог бы сыграть роль второго ассистента, конечно бессловесную… Борода, видно, не только скрывает безвольный скошенный подбородок, но и призвана выразить сознательный протест. Вот, значит, он какой. Вот, значит, как вы глядит мой предшественник.

— Я хочу вам сразу сказать, господин Хеллер. Я, конечно, знал, что вы в Гамбурге, Шарлотта мне говорила, что вы участник педагогического конгресса…

На что Хеллер отвечает, задумчиво проводя большим пальцем по верхней губе:

— Шарлотта вечно что-то выдумывает, и рассказы ее всегда велики на один размер. Никакой не конгресс, а скромное совещание по поводу издания новой хрестоматии, всего лишь встреча трех соавторов.

— Ах, вот как.

— Да. Если вы внесете во все, что слышите от Шарлотты, поправку на номер, предосторожности ради, то как раз попадете в точку.

Длинный накрахмаленный врачебный халат, сшитый в талию и делающий Тормелена еще более стройным, чем он есть на самом деле, с шуршанием перемещается за письменный стол, сейчас, наверно, последует объяснение — чтобы мы правильно друг друга поняли, господин Хеллер, — прозвучат основополагающие формулировки, однако ничего этого не происходит, и тогда молодой педагог, который производит скорее впечатление человека доброжелательного, нежели себе на уме, заверяет врача, что в обхождении с его женой у него можно кое-чему научиться, успел ведь он накопить в этих делах некоторый опыт.

— Чтобы мы правильно друг друга поняли, господин Хеллер, я все же не думаю, что вы явились ко мне на прием, чтобы говорить со мной о Шарлотте.

Хеллер усмехается, откидывается на спинку кресла и изображает на своем лице выражение полной доверчивости, которое врача явно раздражает. Хеллер знает, что его слова отдают шантажом, по все же произносит:

— Пока что Шарлотта еще моя жена.

— Мне это известно, господин Хеллер, и тем не менее я не вижу оснований обсуждать с вами эту тему. Ни сегодня, ни когда-либо вообще. И хотя вы все же сочли необходимым напомнить мне о вашем браке, я лично не намерен обращать ваше внимание на то, какой характер носит ваш брак последние годы. Если же вам угодно, чтобы я принял вас как пациента…

— Ну конечно, — перебивает его Хеллер, — для этого я сюда и пришел. — И, насколько ему удается, демонстрирует полную покорность и готовность подвергнуться врачебному осмотру.

— Тогда могу ли я вас попросить раздеться до пояса?

— Только до пояса?

— Да, этого достаточно.

В то время как Хеллер с удовольствием разоблачается, он замечает на письменном столе свою историю болезни и приколотые к ней скрепкой желтый и белый бланки, а также нетуго скрученный рулончик миллиметровой бумажной ленты. Пока доктор изучает все это, Хеллер невозмутимо обнажает свои покатые плечи и безволосую, облитую жирком, хоть и не лишенную мускулатуры грудь, всю в пигментных пятнах и прожилках, словно географическая карта, и, так как он вовсе никогда не подозревал, что нагота выставляет напоказ все — и дряблость кожи, и вообще всю физическую непривлекательность, он ждет врача, широко расставив ноги, неколебимо уверенный в победе.

Звонит телефон, но доктор Тормелен снимает трубку лишь на третьем звонке, не отрываясь при этом от чтения, отсутствующим голосом называет себя, медленно поднимает глаза от бумаг, скользит по Хеллеру рассеянным взглядом и, постепенно сосредоточиваясь, останавливает его на фотографии пожилого врача. Он отводит трубку от уха, хотя собеседник еще продолжает говорить — жест, который Хеллер помнит по многим фильмам и который выражает, если не потрясение, то, уж во всяком случае, ту крайнюю степень волнения, когда слова бессильны. Словно в замедленной съемке, подносит он трубку к аппарату, кладет ее, качает головой и касается кончиками пальцев прикрытых век. Затем он ощупью находит ручку ящика и выдвигает его. Он вынимает оттуда пачку сигарет и так торопливо и неумело закуривает, что сомнений быть не может — человек он некурящий. Он курит, уставившись на телефон, плечи его словно окаменели, похоже, он так и будет сидеть.

Хеллер пытается напомнить ему не только о своем присутствии, но еще и о том, что он стоит с обнаженным торсом, и спрашивает:

— Дурное известие? — И тут же добавляет: — Какая-нибудь неприятность?

Тормелен кивает, он не просто держит сигарету, а стискивает ее пальцами с такой силой, что тонкая бумага лопается, и тогда он ломает ее.

— Простите, господин Хеллер, я к этому не был готов.

— От неприятностей никто не застрахован, — с сочувствием говорит Хеллер.

— Мы еще так мало знаем, — продолжает врач, доставая из ящика аппарат для измерения кровяного давления, — но стоит нам забыть об этом, как тотчас же мы получаем жестокое напоминание.

Он деловито просит Хеллера протянуть руку, обматывает ее выше локтя серо-зеленой полотняной лентой, которую закрепляет.

— Надеюсь, это несчастье не касается вас лично?

— Смотря как к этому отнестись: мне сообщили из больницы, что умер один пациент.

Врач нагнетает воздух в полотняную подушечку, Хеллер чувствует, как все больше сдавливается его рука — она словно зажата в прохладных тисках.

— В наше-то время и в нашей стране врач не обязан вывешивать у своих ворот красный фонарь после каждого летального исхода, — говорит Хеллер и слишком поздно замечает, что слова его неуместны и лучше было бы от них воздержаться.

Тормелен как будто его не понял, а если и понял, то не подал виду; быть может, доктор хочет подчеркнутой деловитостью с самого начала внушить Хеллеру, что в этом кабинете неуместны досужие разговоры.

Он еще больше накачивает подушечку, сжатие усиливается, Хеллеру кажется, что он слышит отзвук своего пульса — гулкие удары маленького механического гонга в недрах тела.

Как она только не хитрила, думает Хеллер, чего только не предпринимала, чтобы по поводу всякой болезни проконсультироваться по крайней мере с двумя врачами, просто потому, что каждый врач, как она полагала, может ошибиться; особенно когда дело касалось ее семьи, она так нуждалась в таком перекрестном подтверждении. И он говорит:

— Шарлотта, насколько я ее знаю, никогда бы не удовлетворилась диагнозом одного врача.

— Давление у вас нормальное, — говорит Тормелен, — а теперь я вас попрошу глубоко подышать открытым ртом.

— Да, именно так и обстоит дело, — продолжает свое Хеллер, — если Шарлотте будет предложено два варианта, она всегда выберет худший и будет из него исходить.

— Вы забываете дышать, господин Хеллер.

Стетоскоп бродит по вялой спине, вслушивается в сигналы его организма и вдруг, видно, обнаруживает какие-то посторонние шумы, потому что все чаще и чаще задерживается под левой лопаткой.

— Странно, что опытом не удается поделиться и передать его по наследству тоже нельзя. Словно каждый из нас не желает ни от чего себя избавить. Вам так не кажется, господин доктор?

— Вытяните руки перед собой и дышите равномерно… Так, хорошо…

Этот металлический кружок присосался, что ли, к его спине?

— Видите ли, что до Шарлотты, то у меня в опыте общения с ней есть бесспорное преимущество перед вами, и я не только могу, но и готов бесплатно им с вами поделиться.

— Мне думается, здесь ничего нет, господин Хеллер, говорит врач, — и все же вам следовало бы сделать контрольный снимок. Я дам вам адрес одного моего коллеги.

— Когда слушаешь, как вы говорите, а вернее, как вы молчите, сразу же ощущаешь влияние Шарлотты, — продолжает Хеллер. — Уже и Штефания теперь знает, на какие вопросы лучше не отвечать.

— Можете одеваться, господин Хеллер.

Тормелен возвращается к письменному столу, пишет что-то крупным почерком на прямоугольном листке и подсовывает его под бювар, в то время как Хеллер натягивает свитер, с трудом сдерживая сардонический смех.

— Присядьте, пожалуйста.

Итак, заключение: необходимо, конечно, изучить все данные исследования, оценить их во взаимосвязи, но уже сейчас, после беглого обзора, он может его успокоить: в общем и целом, а это самое важное, господину Хеллеру нечего тревожиться. Хеллер не удивлен и не обрадован, он, собственно, всегда так и думал, и сидит здесь только для того, чтобы перейти к интересующей его теме, но врач не дает ему для этого никакого повода, он заставляет его слушать, выкладывая подряд все только что полученные сведения о Хеллере и объясняя, почему они оба — и врач, и пациент — могут быть совершенно спокойны. Как тщательно выбирает он слова, думает Хеллер, все данные осмотра он излагает как некую эпическую повесть, безостановочно и неумолимо. И как только Хеллер хочет наконец что-то сказать, Тормелен изрекает очередное предостережение и повторяет просьбу непременно сделать контрольный снимок, но говорит он это, уже не сидя за столом, а направляясь к двери, так что Хеллеру ничего не остается, как тоже подняться со стула и двинуться к выходу. Однако он все же ухитряется выкинуть последнее коленце, сказав доктору в спину:

— Раз вы так довольны мной, господин доктор, то, надеюсь, вы не откажетесь выдать мне свидетельство о моей пригодности к брачной жизни.

Тормелен оборачивается и глядит на него с каким-то особым выражением, которое можно понять как сожаление.

— Само собой разумеется, — говорит он уже у раскрытой двери, — все результаты осмотра будут вам выданы в письменном виде.

Хеллер не ожидал такого финала, у него возникает ощущение, что рот его наполняется горькой, вяжущей жижей, какая скапливается в курительной трубке, он делает вид, что не замечает руки, которая протягивается ему, правда, невнятно, а так, словно бы на всякий случай, и сгибается в поклоне, который ему тут же кажется чересчур подобострастным.

Он так нежданно, так внезапно очутился в приемной, что поначалу даже не находит слов, чтобы обратиться к Шарлотте, которая на своем командном мостике изображает чрезвычайную занятость, склоняясь то над ящиками с медицинскими картами, то над пишущей машинкой. Да, плащ, ему надо бы прежде всего взять из приемной свой плащ, хотя бы потому, что там нет уже ни одного свободного стула; все ожидающие пациенты пристально глядят на него, стараясь что-то уловить в выражении его лица, быть может надежду на благополучный исход своих собственных опасений.

— Видишь, Шарлотта, все обошлось вполне благополучно, — говорит Хеллер, — зато мне теперь нечего тревожиться.

Он кажется себе сейчас куда более низкорослым и хлипким, чем был, когда пришел. Шарлотта же, напротив, стала еще более недосягаема на своем командном мостике, и под этой надежной защитой, в полной безопасности, она может себе позволить невыносимо медлить с ответом.

— По твоему виду не скажешь, что ты так уж всем доволен, — говорит она, бегло окинув его взглядом.

— Я? Меня во всех отношениях успокоили, я в полном порядке, получу еще письменное заключение, так что меня можно в известном смысле поздравить.

Чтобы сократить расстояние между ними, он подходит вплотную к высокому ящикообразному пульту, следит, забавляясь, за суетливой деятельностью Шарлотты, которой она пытается отгородиться от него, поворачивает голову вправо и влево, как болельщик на соревнованиях по теннису.

— Ты меня нервируешь, — говорит Шарлотта, — разве ты не видишь?

— Я? — удивляется Хеллер, изображая на своем лице невинное восхищение. — Я только с восторгом наблюдаю за работой модели мозговой клетки, механического мозга если я смею так выразиться.

— Не будь таким высокомерным, Янпетер, я знаю, как ты относишься к моей работе. Мало того, что ты пришел? Ты что, ворвался сюда, чтобы меня скомпрометировать?

Она прощается со стариком тоном доброй знакомой и желает ему скорейшего выздоровления.

— Послушай, — говорит Хеллер, — я хочу сделать тебе одно предложение: отложи-ка ты все эти карточки, надень пальто и пойдем со мной. Пойдем со мной, Шарлотта.

Шарлотта без удивления поворачивает к нему лицо, оценивающе и даже с каким-то печальным недоумением смотрит на него, словно она ожидала если не буквально этого, то какого-нибудь подобного предложения, некоего решения, которое — она это чувствовала — в нем еще не созрело, когда он так неожиданно появился здесь.

— Зачем? — тихо спрашивает она. — Чтобы снова говорить, только говорить. Да и как бросить работу?

— Ее может делать кто угодно, — говорит Хеллер, застегивая плащ. — Уж не думаешь ли ты, что ты незаменима?

— Нет, но я знаю, что мне надо делать.

Хеллер прислушивается к звукам, которые доносятся из кабинета врача, — какое-то прерывистое веселое блеяние. Должно быть, пациент боится щекотки, думает Хеллер. Он опирается обеими руками на ее неприступный пульт и повторяет свое предложение. Но Шарлотта, склонившись над карточками, качает головой. Отступая к дверям, он осведомляется, встретятся ли они сегодня поздно вечером, как было договорено, и она, сперва нерешительно пожав плечами, тотчас спохватывается и говорит, что они ведь уже встретились и этого, наверно, достаточно. И тогда, не очень разочарованный, он спрашивает, когда же он наверняка сможет застать ее дома. И Шарлотта долго соображает, прежде чем сказать, что в ближайшие дни она не может назначить точного времени. Хеллер и это предвидел, но все же ждет, чтобы она с ним попрощалась — я ведь сказал «до свидания» или..? — потом поднимает воротник плаща и уходит.

Если бы кто-нибудь сейчас смотрел Хеллеру вслед, наблюдая за этим удаляющимся пациентом, который вышел из приемной врача совсем не бодрой походкой, а, скорее, с унылым видом и всецело сосредоточенный на самом себе пошел по улице, то он предположил бы самое очевидное, а именно что у Хеллера только что неожиданно обнаружили серьезную болезнь, что ему назначен строгий режим. Наблюдатель, продолжая смотреть ему в спину, мог бы еще подумать, что так идет человек, обремененный каким-то несчастьем или недугом, человек, на которого слишком многое навалилось. Сырость вползает в его замшевые ботинки — подумать только, в такую погоду ходить в замшевых ботинках! Уж не иглами ли это колют ему щеки порывы ветра? Не от этого ли дьявольского массажа его бросает в жар, и кровь начинает стучать у него в висках?

Его обгоняют, спотыкаясь, двое парней, они несут на половину развернутый транспарант, который ветер так и норовит вырвать у них из рук; высоко над их головами раздувается и трепещет полотнище — они спешат доставить его на стадион; ведь Чарли Гурк должен узнать, что и персонал электростанции его сегодня приветствует. Хеллер качает головой, останавливается, прислушивается — только что ветер донес до него, в этот промозглый ноябрьский день, обрывок мелодии рождественской песни, и вот опять «…все-е спи-ит, все-е спи-ит кругом, лишь одино-око бодрству-у-ет…» Поют дети, должно быть это детский хор северонемецкого радио, который репетирует в пустой студии.

Все еще не распрямив плечи, Хеллер ускоряет шаг и только на полпути, там, где кончается ограда радиоцентра, идет медленней. Он шагает теперь по почерневшей листве, мимо блестящих луж, соображая, как покороче пройти в отель-пансион Клёвер; ни один автомобильный гудок его не пугает, ни разу предостерегающая вспышка фар не заставляет шарахнуться в сторону и выйти из оцепенения. Даже мимо неуклюжего, громоздкого здания главной комендатуры он проходит равнодушно и мимо мрачного архива тоже, где, наверно, хранится и его досье.

Он не ошибся — в отеле-пансионе Клёвер есть и черный ход, каменные ступени ведут наверх; в зыбкой темноте Хеллеру кажется, что лестница приведет его на крышу, и оттуда он попадет в чрево дома. Вот и рифленый почтовый ящик, который пытается выплюнуть все, чем его насильственно напичкали, — Хеллер считает себя вправе его облегчить; он выуживает из ящика газеты и письма, проглядывает их и несет к конторке.

За конторкой в белой наколке сидит Магда и, водя толстым пальцем по квитанциям, подсчитывает выручку; она сидит на длинных завязках своего белого передника, путается в цифрах и окончательно сбивается со счета, когда весь почтовый улов с шумом вываливается на конторку. Она с упреком поднимает глаза на Хеллера и подчеркнуто пренебрежительно протягивает ему ключ. Он хотел бы знать, не вернулся ли уже доктор Пундт. Да, он вроде бы собирался прийти в это время, даже чай заказал, но до сих пор его чего-то нету, вон и ключ его висит. Тогда не может ли она принести чай Пундта ему, Хеллеру?

— Куда, в конференц-зал?

— Нет, ко мне в комнату.

— Если вы немного подождете, я принесу вам чай, — говорит Магда и снова складывает обе стопки квитанций.

Хеллер поднимается к себе в комнату, снимает плащ, специальной палкой задергивает шторы, скидывает, не нагибаясь, промокшие стоптанные ботинки и валится на кровать. Он кладет руки под голову, терпеливо глядит на слепящий свет лампы, видимо, сортирует и оценивает свежие впечатления, однако не приходит к окончательному выводу, но вдруг собирает в хоботок губы и выпускает струйкой воздух, словно дует на горячую картошку, берет с тумбочки пачку фотокопий какого-то текста и кладет ее себе на живот. Приподняв ногу, он на редкость прямо вытягивает ее и двигает большим пальцем, обтянутым чересчур тонким носком. Он пишет ногой в воздухе слово, возможно, это слово «дерьмо».

Это уже Магда? Ее хмурое лицо выдает, что ей снова не удалось одолеть пачку квитанций и что она решила, чтобы отвязаться, вначале подать чай.

— Вот вам чай, господин Хеллер.

— Надеюсь, он горячее, чем батареи отопления.

— А у вас недостаточно тепло?

— Многие не приезжают зимой в Гамбург, потому что здесь вечно что-то не ладится с отоплением.

— Таким небось и летом холодно.

— Ну, а в вашей комнате, наверно, жарко?

— У меня даже нет батареи, только электрическая печка.

— И больше никого?

— На что это вы намекаете?

— Может, у вас в постели есть еще какой-нибудь обогреватель?

— Пейте-ка лучше чай, пока он не остыл.

— Ваша комната расположена, кажется, над квартирой хозяйки?

— Это вам незачем знать.

— А вдруг ударят морозы: учтите, я горяч.

— Полегче на поворотах, господин Хеллер.

— Ну так как?

— Пейте чай.

Прижав к бедру фанерный поднос, Магда, посмеиваясь, идет к двери, но, прежде чем выйти, спрашивает лежащего на кровати Хеллера, которому наконец удалось несколько расслабиться:

— Все-таки интересно было бы узнать, что вы здесь, собственно говоря, обсуждаете? А, честно? — И она останавливается, уже взявшись за дверную ручку, рассчитывая на немедленный ответ.

— Что мы обсуждаем? — Хеллер запинается, задумывается и, хоть вроде бы все ясно, не знает, что сказать, но тем не менее продолжает: — Так вот, мы ищем, ищем образ, тип, личность, ну, понимаете, мужчину или женщину, которые могли бы пройти по воде аки по суху и при этом помочь как можно большему количеству людей, также не замочив ног, дойти до желанного берега.

— Вы что, смеетесь надо мной, что ли?

— Ладно, скажу иначе: мы ищем живой пример, ну, своего рода кумир, что ли, кого-то, кто ведет себя так примерно — если вы понимаете, что я имею в виду, — что в силах возбудить и в других людях желание поступать точно так же.

— Так вы, видно, в рекламе работаете? — спрашивает Магда, и Хеллер отвечает с улыбкой после некоторого размышления:

— Да, в известном смысле мы занимаемся рекламой. Подробнее я вам это расскажу, когда приду вас обогревать.

Магда притворяет за собой дверь, и Хеллер поворачивается на бок и подставляет страницы фотокопий под свет лампы, стоящей на тумбочке. Опершись на локоть, он начинает их листать, читает: «Неудавшееся интервью», листает дальше, затем снова возвращается к началу и читает, уже не отрываясь.

Беседа с журналом «В фокусе», которую ведет корреспондент Герман Граф Катулла на сорок четвертый день добровольного заточения Люси Беербаум. Хотя Люси сама назначила час для этой беседы, она от изнеможения задремала на тахте, и Ирэне пришлось ее разбудить. Эта же крупная медлительная девочка с вечно сползающими гольфами открыла Катулле и стенографисту дверь и попросила их обождать в холле. Со второго этажа доносились приглушенные звуки магнитофона, раздался смешок, который, словно испугавшись самого себя, тотчас же смолк. Корреспондент, чуя эффектный контраст, многозначительно взглянул на стенографиста, и оба посмотрели наверх, где какая-то хохотушка никак не могла угомониться.

— Тетя просит вас пройти, — вяло произнесла девочка и тем самым не только заставила их снова поглядеть на себя, но и дала повод задать ей вопрос:

— Тетя?

— Мы с сестрой зовем ее тетей.

Корреспондент, который, должно быть, от избытка сведений никогда не терял выражения тоскливой невозмутимости, пожелал узнать, не состоят ли они действительно в каком-нибудь родстве, на что Ирэна ответила:

— Вообще-то да, но так, седьмая вода на киселе, сейчас уж никто не разберется.

Лицо Катуллы показалось ей знакомым, и она принялась его задумчиво разглядывать, но исключительно для того, чтобы установить, в какой мере он похож на свои фотографии: тонкие губы, словно застегнутые на «молнию», узкий, чуть сдвинутый с оси нос, слегка озабоченное выражение лица от сознания необходимости оказываться в конечном счете правым, неизменно оказываться правым.

— Разрешите, я вас проведу, экономка сегодня выходная, — сказала Ирэна.

Люси не поднялась с тахты, лежа поздоровалась с мужчинами за руку и веселым тоном выразила уверенность, что «В фокусе» никогда, наверно, не придавали значения тому, в какой позе находится интервьюируемый, во всяком случае горизонтальное положение не должно их шокировать и уж никак не может явиться препятствием для разговора. Катулла, привыкший выслушивать комплименты, воспринял и эти слова как своего рода признание и, попросив разрешения курить, сказал, что если ему память не изменяет, то и в давние времена все важнейшие разговоры велись исключительно лежа, ведь римские термы были своего рода более легкомысленным филиалом сената, уточнил он. Оба они, и корреспондент, и стенографист, поблагодарили за кофе, который им сварила Ирэна, и молча разложили все необходимое для работы: рукописные заметки, газетные вырезки, блокнот для стенографирования. Люси лежала на спине не шевелясь, прикрыв одеялом ноги. Губы ее слегка вздрагивали. Как она могла догадаться, что эти типы своими вопросами способны выпотрошить человека словно зайца? Она слышала, что мужчины перешептываются — они явно понимали друг друга с полуслова, будто охотники, расставляющие силки. Ирэна робко спросила, можно ли ей остаться, и корреспондент не видел оснований возражать против этого. Затем он деловито и как-то неохотно в последний раз оговорил протокольные условия интервью: итак, мы опубликуем всю беседу полностью, со всеми отступлениями и разветвлениями… учитывая особые интересы наших читателей, придется затрагивать и аспекты личной жизни… ваша биография будет дана врезкой… краткие выводы, подытоживающие нашу беседу, мы, конечно, ни в коем случае, без согласия… впрочем, день публикации еще не определен…

Люси повернула голову, поискала глазами Ирэну в заполненной сумерками глубине комнаты, подмигнула ей и прищелкнула пальцами. Как бы призывая начать, Катулла взглянул на Люси с профессиональной снисходительностью человека, для которого все разочарования и катастрофы были до сих пор лишь предметом стилистических упражнений.

Вопрос. Госпожа профессор Беербаум, вот уже сорок четыре дня, как вы удивляете окружающих вас людей своим добровольным заточением. Почему вы приняли такое решение?

Ответ. Как вам известно, 21 апреля военные захватили власть в Греции. Среди многочисленных арестованных находятся мои друзья и коллеги. Я хотела привлечь внимание к их судьбе.

Вопрос. Распорядок, который вы установили для себя в своей гамбургской вилле, это что, проявление протеста, солидарности или демонстрация? Как вы сами расцениваете свою акцию?

Ответ. Мое намерение — протестовать, разделив их судьбу.

Вопрос. Чью именно судьбу вы хотите разделить?

Ответ. Моих невиновных друзей.

Вопрос. А кому адресован протест?

Ответ. Тем, кто, воспользовавшись первым попавшимся предлогом, узурпировал власть.

Вопрос. Не могли бы вы подробнее рассказать, как вы практически разделяете судьбу ваших друзей?

Ответ. Я позволяю себе только то, что дозволено им: у меня помещение такого же размера, как их камеры, тот же рацион, те же условия. Таким образом я чувствую себя с ними.

Вопрос. Откуда вам известны рацион и условия, в которых содержатся ваши арестованные друзья?

Ответ. Из писем. Из рассказов и писем.

Вопрос. Ваши арестованные друзья имеют реальных противников: двадцать офицеров, сто пятьдесят танков, три тысячи солдат. Они определяют условия и длительность их заточения. Кого бы вы назвали своими противниками, своими судьями, своими охранниками?

Ответ. Мое воображение. Его хватает, чтобы я могла поставить себя в положение, подобное положению моих друзей.

Вопрос. Если мы вас верно поняли, то вы не делаете различия между настоящим заточением и воображаемым?

Ответ. Есть различия только внешнего порядка.

Вопрос. Госпожа профессор Беербаум, исходя из обстоятельств вашей жизни вас можно назвать «заключенной с экономкой». Вы вольны определить срок вашего заточения. И если нас не обманывают глаза, вы не отказываетесь от присутствия заботящихся о вас родственниц. Не считаете ли вы, что в этих условиях вы обесцениваете заточение ваших друзей, утверждая, будто уравнялись с ними?

Ответ. На основании опыта, я знаю, что воображаемая беда гнетет не менее реальной.

Вопрос. Георгиосу Мангакису, одному из ваших арестованных друзей, удалось передать на волю письмо. В нем он признает, что «в аду допросов потерял человеческое достоинство, вместо него была только боль». Вы не подвергаетесь ни допросам, ни физическим страданиям, ни унижениям. Вы продолжаете, как и раньше, утверждать, что ваше заточение сравнимо с заточением ваших друзей?

Ответ. Представьте себе тюрьму с сотней камер, в каждой камере узник переживает отличное от других, но вместе с тем и одно и то же общее заточение.

Вопрос. Есть ли у вас сведения, что в Греции стало известно о вашем добровольном заточении?

Ответ. Кое-кто знает.

Вопрос. В самых высоких инстанциях?

Ответ. Я это не регистрирую.

Вопрос. Предположим, вы узнаете, что в решающей инстанции стало известно о вашем протесте, но он оставлен без внимания, будете ли вы и тогда его продолжать?

Ответ. Да.

Вопрос. До каких же пор?

Ответ. До тех пор, пока судьба моих друзей не изменится к лучшему.

Вопрос. Если мы вас верно понимаем, то вы своей акцией преследуете нечто основополагающее? Ваш протест направлен против несправедливости вообще?

Ответ. Я хочу одного — заявить, что разделяю судьбу невинных.

Вопрос. Даже если эти невинные арестованы во имя нового общественного порядка, во имя революции, что ли?

Ответ. Нет причины, которая оправдывала бы страдания невинных.

Вопрос. Госпожа профессор Беербаум, мы узнали, что с одним из заключенных вас связывают особые отношения, мы имеем в виду вашего греческого коллегу профессора Виктора Гайтанидеса. Он пользуется известностью как выдающийся биохимик. Не имело ли решающего значения для предпринимаемой вами акции то обстоятельство, что именно профессор Гайтанидес находится среди арестованных?

Ответ. Да, профессор Гайтанидес находится в числе арестованных.

Вопрос. Мы хотим лишь удостовериться, верно ли, что личные мотивы послужили толчком для вашего решения?

Ответ. Такие решения, как мое, всегда имеют несколько побудительных мотивов.

Вопрос. Государственный переворот, происшедший в соответствии с натовским планом «Прометей», увенчался победой новых властителей страны. Насколько уверенно они себя чувствуют, видно хотя бы из того, что они выпустили из тюрем значительную часть заключенных. Если со следующей партией вернется домой ваш коллега Виктор Гайтанидес, прекратите ли вы свое добровольное заточение?

Ответ. К сожалению, я не могу ответить на этот вопрос.

Вопрос. Не поясните ли вы причину своего отказа?

Ответ. Я надеюсь, вы сами знаете, в каких случаях намеки недопустимы. А ваш вопрос содержит намек.

Вопрос. Не считаете ли вы, что когда ученый вашего масштаба решается на подобный шаг, то все приобретает интерес, даже личные отношения?

Ответ. Вы никогда не убедите меня в том, что общественность испытывает интерес к моей личной жизни. Это вы, именно вы, подстрекаете ее проявить любопытство к этим обстоятельствам.

Вопрос. Нам известно, что вы и профессор Гайтанидес друзья юности. Мы знаем также, что ваши научные карьеры складывались одинаково. Предположим, что профессор Гайтанидес был бы единственным ученым, арестованным нынешними правителями. Явилось бы это достаточным основанием для вашего протеста?

Ответ. Да, это было бы для меня достаточным основанием.

Вопрос. В этом случае чью судьбу вы желали бы разделить — судьбу друга юности или судьбу ученого-коллеги, который, как мы знаем, работает с вами в одной и той же области?

Ответ. Вы задаете гипотетические вопросы, а требуете, чтобы я давала конкретные ответы. Я не считаю, что должна перед вами оправдываться в принятом мною решении.

Вопрос. Но вы ведь не сомневаетесь в том, что мы стараемся лишь прояснить подспудные причины вашего поступка, сделать его понятным?

Ответ. Прояснить причины для вас явно значит скомпрометировать вашего собеседника. Вопросы, которым вы отдаете предпочтение, подтверждают мне это.

Вопрос. Значит, вы отказываете читателям в праве узнать все?

Ответ. Ваши читатели всего не узнают. Вы их обманываете, уверяя, будто они все узнают благодаря тому, что вы публично оклевещете своего собеседника или доведете его до того, что он сам себя разоблачит. Припомните свои вопросы. О чем они свидетельствуют? Об унылом высокомерии. Вы пытаетесь дискредитировать мое решение.

Вопрос. Мы просим нас извинить, если у вас создалось такое впечатление. Значит, вы не разделяете нашего мнения, что читатель имеет право узнать нечто большее, чем внешняя сторона факта?

Ответ. Сомневаюсь, узнают ли ваши читатели больше, оттого что вы с самого начала не только развенчиваете мое личное решение, но и пытаетесь заронить в читателях подозрение: глядите-ка, вот что, мол, за этим стоит, понимайте, как хотите. Вы выискиваете темные связи, напоминаете о щекотливых обстоятельствах. Все ваши вопросы содержат в себе предвзятые суждения. Неужели вы этого не замечаете или уже и вправду перестали замечать? Все то, что нельзя разоблачить, осудить, высмеять, в чем нет сомнительного привкуса, видимо, просто не принимается вами в расчет.

Вопрос. Вы не хотите прервать интервью? Либо его отложить?

Ответ. Мне интересно было бы узнать, на чьей вы стороне, разумеется, конечно, если ваше высокомерие вообще разрешает вам выбрать какую-либо сторону.

Вопрос. Что вы имеете в виду?

Ответ. Я не хочу, чтобы кто-либо злорадствовал по вашему поводу, но меня в самом деле интересует, куда вы склоняетесь: в сторону ли заслуживающего уважения парламентаризма или в сторону твердолобых спасителей отечества, которые считали, что Греции угрожает опасность?

Вопрос. Неужели вы ожидаете, что при такой альтернативе мы дадим другой ответ, чем вы сами?

Ответ. Нет, конечно, нет. Теперь я должна просить у вас извинения.

Вопрос. Госпожа профессор Беербаум, не считаете ли вы благоразумным, чтобы мы пришли к вам в другой раз, как только вы себя лучше почувствуете?

Ответ. О, я думаю, что я… что все же я еще в состоянии справиться с вашими вопросами. Наше недоразумение ведь можно считать несуществующим. Продолжайте.

Вопрос. Мы только что были в Греции. Мы на месте смогли убедиться, что по крайней мере в университетских кругах знают о вашем протесте. Кое-кто из наших коллег-журналистов тоже в курсе, но, конечно, писать об этом они не имеют права. Однако как могли бы вы объяснить, что профессор Гайтанидес утверждал, будто знает вас только по годам совместной учебы в университете. Что он полностью отрицает какие-либо дальнейшие связи? И что он назвал ваш протест бессмысленной демонстрацией, которая никому не поможет?

Встречный вопрос. В каком он был состоянии? То есть, как он вам показался?

Ответ. Мы не думаем, что его пытали. Так вы выскажетесь по поводу позиции, занятой профессором Гайтанидесом?

Ответ. В его положении… в его положении любой человек заслуживает того, чтобы к нему не подходили с общей меркой.

Вопрос. Вы и теперь откажетесь сказать что-либо по поводу ваших отношений?

Ответ. Да, я вынуждена отказаться.

Вопрос. Не согласитесь ли вы с нами, что в этих обстоятельствах лучше всего прервать наше интервью?

Ответ. Для вас от меня мало проку… что ж, я не против, можно и прервать.

Вопрос. Но все же вы разрешите поблагодарить вас за эту беседу?

Ответный жест Люси репортер принял, само собой разумеется, за извинение, что она не оказалась на высоте; и он со стенографистом в кислом молчании собрали свои вещи, минутку постояли в нерешительности, словно хотели прежде всего договориться друг с другом, какую вежливую фразу уместнее всего произнести на прощание. Едва ли они могли пожелать Люси Беербаум «всего хорошего», так же как и «удачи» или «приятного уик-энда»; в конце концов репортер сообщил, что он, несмотря ни на что, весьма рад — и стенографист был явно того же мнения. Однако уходить Катулла пока не спешил, напротив, он стоял, задрав голову, и слушал, а наверху магнитофон, уже не стыдливо, не приглушенно, но запущенный на полную мощь, так сотрясал весь дом звуками «О happy days»[19], что не слышать этого было невозможно. И поскольку никто не хотел ответить на его красноречивый немой вопрос, он поделился с Ирэной соображением, что музыка всегда утешала человека и всегда будет его утешать.

— У нее сегодня день рождения, — холодно сказала Ирэна. — У моей сестры. Позвольте проводить вас.

Люси, погруженная в свои мысли, лежала неподвижно, словно в оцепенении, но с открытыми глазами и никак не отреагировала на повторное невнятное прощание мужчин, даже не посмотрела им вслед. Она ничего не сказала и Ирэне, когда девочка подсела к ней и повторила ей некоторые вопросы, которые записала, пытаясь разобраться, почему они вызвали у Люси протест и она отказалась продолжать интервью; и так как Ирэна никогда еще не видела Люси такой — ушедшей в себя, неконтактной, чем-то настолько пришибленной, что она даже дышала с трудом, — девочку постепенно все больше охватывал страх, с расширенными от ужаса зрачками она попятилась к двери и побежала вверх по лестнице.

Там, на втором этаже, она всем помешала, испортила игру. На тахте и кресле не просто в напряженных, но в каких-то мучительно-скованных позах сидели друг против друга, неплотно обнявшись, две пары. Ильза впилась раскрытым больше, чем надо, ртом в рот Удо, а Вера — в Армина; их губы слились так плотно, что казались сшитыми, однако при этом каждая пара бдительно следила за своими соперниками, готовая тут же отметить малейшее нарушение правил игры. Еще не был выявлен победитель, еще обе пары, присосавшись, упорно держались; может, они бы и дальше продолжали состязание, если бы Ирэна не ворвалась к ним со своими страхами. Она выключила магнитофон. К кому ей обратиться, когда их лица так притиснуты друг к другу?

— Простите, что помешала… Ильза, ты можешь меня выслушать?

Ильза спустила ноги с тахты, она прерывисто дышала — очевидно, оттого, что дыхание «рот в рот» было слишком резко прервано, — и, только постучав себя несколько раз ладошкой по груди, спросила:

— Что там стряслось? Я думала, у вас интервью в разгаре. И вообще, неужели нельзя постучать?

— Интервью отложили, — медленно сказала Ирэна и вдруг, повернувшись к остальным, добавила: — А вы уходите, прошу вас, уходите…

— Сегодня мое рождение, — произнесла Ильза с тихой угрозой в голосе. — Это мои друзья, и они здесь останутся.

Тоненькая, вся трепещущая от гнева, она подлетела к магнитофону и снова включила его, правда, несколько приглушив звук.

— Тетя Люси… — сказала Ирэна. — Прошу вас, поймите же, вам сейчас лучше уйти.

Друзья потянулись, оправили свитера, попробовали было встать, вопросительно поглядывая на Ильзу, которая не пожелала им подать никакого знака, но приняла решение:

— Вы останетесь, ведь сама тетя Люси… Да, тетя Люси даже настаивала, чтобы мой день рождения праздновался, и ты это знаешь, ты присутствовала при этом.

Разве она не говорила, что просит с ней не считаться, ее не щадить?.. Вот видишь! Значит, все остаются.

— А я прошу вас уйти, потому что тете Люси плохо, — сказала Ирэна и обернулась к сестре. — Если она не требует, чтобы мы с ней считались, это еще не значит, что мы не должны с ней считаться, верно? Спустись-ка вниз. Погляди на нее.

— Я была у нее сегодня утром, — сказала Ильза, — и знаешь, что она мне велела делать?

— Конечно, знаю, — ответила Ирэна, — она велела тебе вести себя так, будто вся эта история касается только ее одной. Но разве ты в самом деле так думаешь? Тебя это устраивает? Разве когда-нибудь подобные вещи не будут и нас касаться?

Друзья Ильзы недовольно поднялись, поеживаясь, словно на сквозняке, им явно стало неуютно, и они перемигнулись, давая друг другу понять, что приятная часть вечера уже позади.

— Кончай выступать, Ирэна, скажи просто, что ты наконец поняла тетю Люси или, может, даже решила к ней присоединиться?

— Да ты спустись, спустись, — сказала Ирэна, — и погляди, как она лежит.

— Ну как? Когда я была у нее, мы обе хохотали, — сказала Ильза.

Она кинулась к своим друзьям, растопырив руки.

— Нет, пожалуйста, останьтесь, сегодня день моего рождения!..

Но оба мальчика ловким безболезненным приемом подхватили ее с двух боков, подняли на воздух и осторожно поставили в сторонке, освободив себе путь: они решили, что день рождения окончен. Небрежные похлопывания по плечу, легкие прикосновения к подбородкам и щекам — знаки прощания.

— Приветик, старуха! Чего не добрали сегодня, доберем в другой раз.

А Ирэна все это время стояла неподвижно, она наблюдала, как они уходят, следя за тем, чтобы каждому, кто коснется ее небрежным жестом или снисходительно чмокнет в щеку, ответить всего лишь надменным кивком.

Ильза бросилась на тахту, подтянула к подбородку колени и в голос зарыдала, хотя глаза ее были сухи, но, как только гости покинули дом, как только хлопнула входная дверь, она подняла голову.

— Ну, добилась своего, испортила мне день рождения?

— Я думаю, нам надо позаботиться о тете Люси, — сказала Ирэна. — С ней что-то случилось.

— Тетя Люси была согласна, — сказала Ильза. — И чтобы ты знала раз и навсегда… то, что она делает, меня вообще не касается. Все это в своем роде вчерашний день, так же никому не нужно, бесполезно. Жить в этом доме стало просто невмоготу! Теперь я тебе все выложила, иди передавай тете Люси.

Ирэна глядела на сестру без вражды и без изумления, и в голосе ее не было упрека, когда она сказала:

— А я вот что думаю… по-моему, никто не может сделать больше, чем тетя Люси. Ты это называешь вчерашним днем, а я считаю, это могло бы стать завтрашним днем, если бы многие так поступали, а желательно — все. Для меня она живой пример.

— Сочувствие большим тиражом и как всеобщий гражданский долг, так, что ли?

— Нет, Ильза. Протестовать, разделяя судьбу — так это определила тетя Люси.

Высказав свои только что обретенные взгляды, Ирэна вышла из комнаты, и ей незачем было стоять за дверью и слушать, что делает сестра. Она и сама знала, что та, прорыдав некоторое время с сухими глазами, сядет за дневник, чтобы — как всегда, когда что-нибудь выходило не по ее, — торопливым почерком записать свои жалобы и излить таким образом свой гнев.

Похоже, что это голос Магды, думает Янпетер Хеллер, ведь, кроме нее, некому отвечать сперва в коридоре, а потом в комнате Пундта на вопросы, которые равнодушно задает скрипучим голосом некий господин Ворчун.

И, оторвавшись от чтения, он невольно прислушивается к звукам, доносящимся из комнаты Пундта — шаги, скрип никогда не смазываемой дверцы шкафа, — пока у него как-то само собой не складывается убеждение, что рядом происходит что-то необычное. Что это, открывают чемодан? Не похищает ли научный соперник труд Пундта о происхождении алфавита? Хеллер уже ерзает ногами по коврику, чтобы найти ботинки, и после нескольких попыток влезает в них, вот он уже стоит возле кровати и снова прислушивается, но так как ничего не проясняется, бесшумно выскальзывает в коридор, собираясь внезапным своим появлением в комнате Пундта застигнуть непрошеного посетителя на месте преступления, однако как раз тут неплотно притворенная дверь распахивается перед ним, и он сам стоит, ослепленный и захваченный врасплох.

Первое, что он видит, это две жестяные бляхи на ремешках, и, прежде чем успевает сообразить что к чему, уже слышит от Магды объяснение этого визита:

— Ужас-то какой, они напали на господина Пундта и хотели его утопить, кинули в лодку и пустили по Альстеру.

Хеллер кивает обладателям блях и считает, что им совершенно незачем представляться, произнося: «Уголовная полиция». Не дожидаясь приглашения, он заходит в комнату Пундта.

— Вы коллега потерпевшего? — спрашивает одна из блях.

— С господином Пундтом что-то случилось?

— Да уж точно, случилось. Совершенно случайно наряд речной полиции оказался как раз в том месте, так же случайно полицейские заметили плывущую по течению лодку, и только благодаря всем этим случайным совпадениям удалось спасти человека, который был без сознания.

Хеллер, не глядя, пытается нащупать рукой стул, который ему услужливо пододвинули, а усевшись, просит еще раз рассказать — поподробнее, — как благодаря случайным совпадениям коллеге Пундту посчастливилось выбраться в темноте из коварного Альстера. И чем дольше он слушает, тем больше слабеет охвативший его поначалу ужас, не может не слабеть, потому что употребляемые в рассказе казенные слова и обороты становятся своего рода завесой, скрывающей суть инцидента за канцелярской деловитостью протоколов следствия, которые печатают двумя пальцами на пишущей машинке… Исходя из чего нападение в целях грабежа не может быть достоверно доказано… Установлено время преступления… Результаты экспертизы отпечатков пальцев… Вследствие отсутствия наличия свидетелей… А теперь вам надлежит, вы должны, вы не можете обойти молчанием все факты, проясняющие хоть какие-то обстоятельства, связанные с этим делом.

Что спрашивает такой человек, как Хеллер, после изнурительного допроса? Он спрашивает:

— Скажите, а в состоянии ли господин Пундт после всего происшедшего говорить?

Одна из блях отвечает:

— Потерпевший может подвергнуться лишь краткому допросу, если вы это имеете в виду.

Рита Зюссфельд выскакивает из-за стола, за которым они завтракают; на ходу вонзая желтые зубы заядлой курильщицы в половину булочки, намазанной маслом, она объясняет свой поспешный уход тем, что ужасно опаздывает; вбегает в кабинет, хватает кожаный портфель, вытряхивает его содержимое прямо на пол, чтобы выбрать среди разлетевшихся бумаг записи, необходимые для обоснования сделанного ею выбора, к этому присоединяет заметки, найденные в завалах на письменном столе, — и все это она делает с куском булки, торчащим изо рта, словно мертвая добыча в пасти хищника.

А Янпетер Хеллер, прислонив свой портфель к ножке стола, уже во второй раз заверяет горничную Магду, что непременно передаст господину Пундту от нее привет и пожелания скорейшего выздоровления; при этом он не отрывает глаз от газеты, которая и сегодня снова под крупными заголовками повествует о Чарли Гурке, рассказывая среди прочего историю о том, как этот спортсмен, несмотря на предлагавшийся ему аванс в шестьсот тысяч марок, отказался уехать в Италию, ибо считал, что его место среди старых друзей, среди тех, с кем он разделил радость стольких побед и горечь поражений.

После попытки закурить, тыча зажженной спичкой в булочку, Рита Зюссфельд подчеркивает громадным красным карандашом сперва отдельные фразы, а потом ставит на полях огромные, размером во всю страницу, восклицательные знаки, но и этого ей кажется мало, и она принимается искать зеленый карандаш, но не находит его. Зато во время этих поисков у нее спускается петля и на втором чулке, однако она этого не замечает.

Когда молодому педагогу сообщают, что вызванное такси прибыло, он, напевая, поднимает с пола портфель, но направляется к двери не прямо, а идет в обход, чтобы молча прижать Магду к угловому столику, и так же молча, но целенаправленно касается указательным пальцем ее завлекательной груди, на что она, видимо, считая этот жест таким же обычным, как слово «привет», говорит:

— Ну, пока.

Рита Зюссфельд выскакивает на улицу — как, впрочем, всегда — в расстегнутом пальто, садится в машину, рывком трогается и, поворачивая дважды направо по строго установленной системе, подъезжает к недавно открывшейся центральной больнице и останавливает машину под знаком, запрещающим стоянку даже каретам скорой помощи. Зато ей достаточно пролезть под что-то вроде шлагбаума, чтобы оказаться у фруктового магазина, где она просит — Хеллер, наверно, явится с цветами — положить ей в корзинку виноград, бананы и яблоки.

Хеллер и не пытается ответить на те шутливые вопросы, которыми не в меру прыткий шофер развлекает не столько его, сколько самого себя; он не в силах выдавить из себя даже смешка, когда шофер ему признается в том, что готов быть змеей, только бы не мыть холодной водой подмышки. Так как Хеллер предвидит, что Рита явится с цветами, он просит остановиться на минутку перед фруктовым магазином, чтобы купить виноград, бананы и яблоки и два хрустящих пакета сушеных фруктов.

Рита Зюссфельд стучит каблуками по каменному полу огромного, с голыми стенами приемного покоя, и, так как привратник, как она полагает, удрал от пяти одновременно звенящих телефонов, она обращается к молоденькой ученице медсестры, по всей видимости таиландке, с вопросами: не здесь ли мужское отделение, нет ли здесь другого приемного покоя и, наконец, в какой именно палате находится директор Пундт, Пундт — через «дт»? Девушка подымает руки, поворачивает к Рите Зюссфельд ладони, складывает подвижные пальцы в подобие цветочных чашечек, которым надо бы тянуться к солнцу, и приветливо качает головой.

Замешкавшись на пороге, так, что дверь стукнула его в спину, Янпетер Хеллер выходит из туалета, и тут до него доносится из привратницкой радостный возглас. Улыбаясь, он неуклюже двигается навстречу Рите Зюссфельд, которая, прежде чем пожать ему руку, успевает пробормотать какие-то извинения, а он тем временем повернул свои пакеты, чтобы Рита могла прочесть написанные на них советы: «Ешьте побольше фруктов, и будете здоровы». Уж если это не поможет!

— Итак, наш пациент лежит в палате четыреста три, — говорит Хеллер, — и ему как будто стало получше. Вы волнуетесь?

— Немного.

Они поднимаются на лифте, который отмечает каждый этаж благозвучным звоном и, не сотрясая, мчит их наверх, с ними вместе поднимается санитар, темнокожий человек гигантского роста, скорее всего из племени массаи, на их вопрос о том, где находится палата четыреста три, он несколько раз повторяет: «Thank you, thank you»[20]. При этом кланяется, а в руках у него открытый ящик из пластмассы с множеством электрических бритв. Это, должно быть, уже четвертый этаж: пустой коридор, пол, поглощающий звуки. На стенах застекленные акварели, изображающие лекарственные растения: зверобой, очанка, терн, ромашка. Палата четыреста три оказывается пустой, хлопают распахнутые створки окна, декоративно, хотя и зловеще раздуваются шторы — уж не выбросился ли Пундт из этого окна? Это, конечно, трудно предположить, но все же надо бы узнать у дежурной сестры. Ее, естественно, нет на месте, зато у стола с чашками и дымящимся чайником сидит практикантка.

— Мсье Пундт? Да, он у нас, но нам пришлось его перевести в другую палату, потому что он жаловался на отопление.

Теперь уже сомнений быть не может, в палате четыреста семнадцать лежит Валентин Пундт.

— Постучите.

— Постучать?

И они вместе отворяют дверь: вот он, вот он.

Несмотря на повязку, они узнают его, да, это Валентин Пундт, но опухший, зелено-желто-синий, его скрещенные руки торжественно покоятся на одеяле. Трудная минута встречи. Он делает какой-то неопределенный жест, выражающий одновременно беспомощность и радость. Вы, конечно, такого не ожидали. Я, впрочем, тоже.

Передавая ему все, что принесли, они обрушили на него целый ворох вопросов: «Как это могло случиться? Как это было? Почему именно с вами?» Недопустимо, чтобы такое происходило посреди города, считают они, и никак не могут достаточно красноречиво выразить по этому доводу свое недоумение, свое возмущение, полную невозможность поверить в такое. Они требуют, чтобы он рассказал, как было дело, но слушают его не слишком внимательно, сидя по обе стороны его кровати, они настаивают, чтобы он рассказывал не в общем виде, а во всех подробностях, однако то, что Пундт говорит, их не удовлетворяет. Их интересует скрытая причина этой истории, ее тайное основание, словно это так легко понять.

— Гм… все было очень просто, — говорит Пундт. — Я услышал крики, хотел прийти на помощь, а последствия вы сами видите.

Он теребит одеяло, оглядывает то, что они принесли, смеется, когда обнаруживает сушеные фрукты, благодарит и признается своим коллегам, что глоток «Кукареку», может, и не поднял бы его на ноги, но был бы сейчас как нельзя более уместен.

Потом они, словно сговорившись, принимаются утешать Пундта, рисуют ему, чтобы подбодрить, возможность куда худшего исхода, наперебой заверяют его, что они «верят, надеются, убеждены, что все это пройдет, не может не пройти, и рано или поздно все мы снова… а эти подонки, вся эта плесень…» и так далее, и тому подобное.

Первым, кто у постели больного заговорил о деле, был Хеллер:

— Знаете что, господин Пундт, чем больше я думаю, чем точнее стараюсь оценить то, что с вами произошло, тем тверже у меня складывается мнение: почему не вы? Почему не взять ваш поступок за образец поведения, достойного подражания? Под такой шапкой: тот, кто приходит на помощь, должен быть готов к неприятностям. Что вы скажете?

Пундт с серьезным видом отказывается резким движением руки, он как бы обрубает этот вопрос.

— Нет, дорогой коллега, так вы со мной все же не поступите!

Рита Зюссфельд поддерживает его соображением, что эту историю еще надо написать. Ее замечание производит благотворное действие — оно помогает Хеллеру и Рите расслабиться. Они вдруг обнаруживают, что сидят в напряженных позах, и пересаживаются с края кровати на стулья — стулья из металлических трубок, на которых так и хочется раскачиваться.

Где портфели с записями? Что выражает лицо Пундта? Прилично ли в этой палате, когда их коллега в таком тяжелом состоянии, приступить к голосованию? Либо, наоборот, именно сейчас это и надо? Мыслимо ли вообще себе представить, что он сделал выбор, что он в силах его обосновать? Но как, как можно поднять этот вопрос, когда Пундт лежит с пустыми глазами, весь обращенный в себя — огромная, плотно спеленутая бинтами северогерманская мумия.

В то время как они на него смотрят и, желая проявить предельную чуткость, ищут предлог, чтобы начать важный разговор, Пундт думает про себя: «Да, я еще раз все это напишу, с теми же таблицами, с таким же делением на главы. Итак: праматерь алфавитов, развитие от финикийского алфавита к древнееврейскому. Великое странствие алфавита: возникновение монгольского алфавита из позднесирийского. Иероглифическое, узелковое, ребусное письмо: я снова напишу их историю, как только это будет возможно, как только они меня отпустят домой».

Он распрямляется. Его широкая грудь вздымается, кажется, что она увеличилась в объеме, от него словно исходит какая-то грубая сила, и, глядя прямо перед собой, не выразив даже никакого сожаления, старый учитель сообщает, что с этой минуты он выходит из их компании. Он все тщательно взвесил, он отдает себе отчет во всех последствиях, но решение его окончательно.

«Да, если выяснится, что рукопись безвозвратно потеряна, а это, собственно говоря, и так уже ясно, я напишу ее заново», — думает Пундт.

После такого заявления невозможно усидеть на месте; они подходят вплотную к кровати, просят разрешения закурить и, прищурившись, разглядывают Валентина Пундта, который явно ослабел после этой речи и лежит, бессильно вытянув ноги. Рита Зюссфельд первая отвечает на заявление Пундта:

— Не может быть, чтобы это было ваше последнее слово, — говорит она, — особенно теперь, когда мы почти достигли цели.

И еще она говорит:

— Если я не ошибаюсь, то после всей проделанной работы нам остается лишь пустая формальность. Мы остановимся на чем-то и забудем все потраченные усилия.

И еще:

— Мы прекрасно понимаем, дорогой господин Пундт, что в вашем состоянии естественно принять такое решение, и потому твердо надеемся, что вы откажетесь от него, как только вам станет лучше. Рассчитывайте на полное понимание с нашей стороны.

Старый учитель кивает, кивает даже с благодарностью, но в их молчании ему слышится призыв объяснить причины своего решения.

— Вы удивитесь, — говорит Хеллер, — как быстро мы сможем прийти к единому решению, когда обстоятельства этого потребуют. Ведь у каждого из нас уже есть готовое предложение, может, попробуем?

«А ведь второй экземпляр главы об иероглифическом письме должен быть дома», — думает Пундт и уже прикидывает, где его надо искать.

— Прошу вас, поверьте, мое решение никак не связано с моим теперешним состоянием, — говорит он.

«Глава о происхождении силлабического и фонетического письма лежит в чемодане, в гостинице…»

— Оно не связано с болями, которые, несомненно, пройдут. Мое решение имеет принципиальный характер: я понял, я не тот человек, который вправе рекомендовать другим примеры для подражания. Я, если хотите знать, оказался для этого дела непригодным.

— А мы? — спрашивает Хеллер. — Разве мы более пригодны? Мы что, обладаем какими-то особыми качествами, необходимыми для такой работы?

— А это уж я предоставляю вам самим решить, — говорит Пундт. — В моем же случае… Мой личный опыт говорит против меня.

«Введение было озаглавлено: „О чем мне рассказала бирка“. Так я его и снова назову», — думает Пундт.

Неужели Хеллер считает, что может переубедить Пундта? Он напоминает ему о его прежних высказываниях; он ссылается на его, Пундта, утверждение, что живые примеры нужны, и дает понять, что не кто иной, как Пундт, убедил его, Хеллера, в необходимости этой темы. И вдруг такой поворот? Выйти из упряжки? Отказаться от работы, почти уже завершенной?

Пундт, которому эти вопросы кажутся чересчур резкими, защищается, как может, и просит его простить.

— Поймите меня правильно, я хочу сказать, что по-прежнему убежден в необходимости с педагогической точки зрения указывать на образцовые поступки, но я также убежден и в том, что лично я не имею права предлагать какой-то определенный пример. У меня нет права что-либо рекомендовать;

— Почему? — спрашивает Хеллер.

На что директор Пундт отвечает с выражением горькой задумчивости:

— Врачи и учителя могут ошибиться лишь один раз, и даже это может стать непоправимым. Во всяком случае, мои ошибки вышли за границы допустимого, и я не знаю, смогу ли я справиться с их последствиями. Теперь вы понимаете, почему я больше не рискую давать какие-либо рекомендации?

«Но кто же нарисует мне таблицы так аккуратно, как это сделал тогда Харальд? Ведь у него графическое развитие букв, во всяком случае самых древних форм Востока и Запада, становилось самоочевидным…»

— Выходит, грош нам цена, — говорит Рита Зюссфельд, — и вся наша возня с биографией Люси Беербаум пойдет псу под хвост. А может быть, вы, господин Пундт, великодушно разрешите нам использовать ваше имя, при этом вы, конечно, должны быть совершенно уверены, что наш выбор не будет противоречить вашим убеждениям. Ведь, что ни говори, мы втроем считаемся составителями, мы втроем взялись за эту работу.

Пундт качает головой. Кажется, он ожидал это предложение и, когда Хеллер спрашивает, согласен ли он посмотреть текст, как только будет сделан окончательный выбор, и тем самым дать свое благословение, он в знак отказа прикрывает глаза.

— Нет, — говорит Пундт, — здесь полумеры не годятся. Даже если вы остановитесь на одном из моих вариантов, я не считаю себя вправе поставить под ним свое имя.

«Я ни на что не претендую, главы о каролингской строчной букве и господстве росчерка были уже опубликованы; да, что и говорить, написать книгу во второй раз будет легче».

Ну, и что же дальше? А дальше входит сестра-практикантка с чашкой чая, поправляет подушки, кладет на глазах у господина Пундта три куска сахару в чашку и, указав на большие наручные часы, туго стягивающие ее запястье, приветливо предупреждает:

— У господин Пундт должен быть покой, прошу вас. Вы есть родственники господин Пундт?

— Безусловно, — отвечает Хеллер, — родственники по судьбе, если вы понимаете, что я имею в виду.

Итак, что же дальше? Отказаться, бросить все, разойтись? Может быть, послать телеграмму в издательство этому настырному господину Дункхазе: «Разошлись выборе примера подражания благодарностью отказываемся задания»? И еще одну — старшему советнику Коху: «Работа над хрестоматией приостановлена отсутствием примера за который можем нести ответственность»? Что же еще остается, раз Валентин Пундт сам себя бесповоротно дисквалифицирует?

— Надеюсь, еще нет четверти одиннадцатого? — вдруг спрашивает Рита Зюссфельд, а когда Хеллер односложно сообщает ей, что уже двадцать пять минут одиннадцатого, она в панике собирается убегать: дело в том, что на половину одиннадцатого назначено торжественное вручение премии Цюлленкоопа, а она — член жюри, да к тому же премию получает ее кандидат, поэтому ей необходимо там быть, да ей просто невозможно там не присутствовать.

— Извините меня, дорогой господин Пундт, желаю вам скорейшего выздоровления, так или иначе я дам вам о себе знать.

Пундт не имеет ничего против ее ухода, он уже с облегчением понимающе ей кивает, и не только ей, но и Хеллеру, который, однако, еще не высказал своих намерений, а скорее растерянно переводит взгляд с одного на другого и даже спрашивает в конце концов:

— А мне что делать?

У Риты Зюссфельд есть на это ответ: он может, даже должен проводить ее, потому что им ведь надо вместе найти какой-то выход.

— Попрощайтесь с господином Пундтом и пошли со мной.

Хеллер протягивает руку Пундту, но сам несколько удивлен своим жестом, потому что, видимо, собирался еще обрабатывать старого учителя, чтобы сломить его решимость, но тут Рита Зюссфельд его снова поманила, и он лишь говорит на прощанье:

— Что-что, а удивить нас вам удалось.

Как скованно, как неуклюже они еще раз кивнули ему, уже стоя в дверях. Они так торопились уйти, что не заметили скорбной складки у рта Пундта, его неподвижно лежащих вдоль тела рук, его застывшего взгляда, устремленного куда-то вдаль, поверх них.

Что теперь?

В коридоре, в лифте, в приемной — повсюду Хеллер говорил только об одном: он хотел знать, какие истинные причины привели Пундта к его решению.

— Можем ли мы удовлетвориться тем объяснением, которое он нам дал? Не должны ли мы заставить его раскрыть нам все до конца?

— Нет никаких других причин, господин Хеллер. Пошли, нам одним придется теперь со всем справиться, — говорит Рита Зюссфельд, потом повторяет эту фразу и ведет его к машине. С полным безразличием вынимает она извещение о штрафе, прижатое «дворником» к ветровому стеклу, и, даже не взглянув, сует его в карман пальто.

— Садитесь, господин Хеллер, я никогда не запираю машину, потому ее и не крадут.

Краткое обсуждение маршрута, будто подготовка операции в генштабе, а затем начинается — поворот направо и снова направо, какая-то оголтелая езда, постепенно приближающая их к музею, где в Малом зале должно происходить вручение премии Цюлленкоопа.

— Мне-то ясно, — говорит Рита Зюссфельд, — что после всей проделанной работы я не откажусь от нашей затеи. Кроме того, в моей сумке лежит готовое предложение. Хеллеру тоже есть что предложить, он сделал окончательный выбор и продумал аргументы для его защиты, но теперь, когда Пундт выбыл из игры, ему стало как-то не по себе.

— Странно, пока он был с нами, он был для меня только помехой, а теперь мне его не хватает.

— Если вам уж так необходимы помехи, — говорит Рита Зюссфельд, — то, надеюсь, в этом отношении я смогу вам его заменить.

— Значит, мы продолжаем?

— Я сообщу господину Дункхазе, как обстоят дела.

— А я посвящу в наши обстоятельства старшего государственного советника Коха.

— Выходит, наша хрестоматия будет иметь только двух составителей.

— По этому поводу есть возражения?

— Не вижу, какие тут могут быть возражения. Мы приступим к делу, как только кончится эта церемония.

Прямо в гардероб Рита Зюссфельд въехать, конечно не может, но, подпрыгнув, ее машина взбирается на тротуар и даже одним колесом оказывается на ступеньке соседнего подъезда.

— Тут мы можем стать, верно?

И она уговаривает Хеллера спокойно оставить все свое добро в машине — и плащ, и портфель; предосторожности ради они ее не запрут.

— Пошли, наверно, там уже началось.

Вот, а теперь надо приоткрыть дверь зала так, чтобы она не заскрипела; впрочем, они не привлекают к себе ни порицательных, ни враждебных взглядов публики, которая невнимательно слушает, оратор не прерывает своей речи, чтобы наказать их немилостивым молчанием, они скорее незаметно проскальзывают в полутемный зал, пробираются в первый ряд, зарезервированный для сотни почетных гостей, но оказавшийся в итоге почти пустым. Они находят два места рядом возле среднего прохода, прямо перед кафедрой.

С кафедры раздается голос, старческий голос, этакий блеющий фальцет, но очень радостный, каждая фраза звучит, как торжествующий клич, как веселый удар хлыста. Речь идет о долгой, можно сказать, древней традиции, о добродетелях, цветущих только красно-белым, то есть ганзейским цветом, и неповторимых, как доказывает голос с кафедры, вернее, лысый, хрупкий старичок, появившийся теперь рядом с кафедрой, доказывает, ссылаясь на своего деда, обладавшего, помимо присущей всем гамбуржцам купеческой отваги, и мудростью, выразившейся в его любимой поговорке: «Бери и давай».

— Это Цюлленкооп собственной персоной, — шепчет Рита Зюссфельд Хеллеру, — он основатель этой премии.

Удачливый, отважный торговец соевыми бобами, как его дед и отец. Старик этот, одержимый идеями традиций, в один прекрасный день решил, что и в других областях надо способствовать отваге и выдающимся свершениям, поэтому он основал фонды не меньше чем четырнадцати различных премий, в числе которых есть премия за лучшую работу по лечению респираторных заболеваний, так же как и за искусство вести парламентские дебаты.

— У Гамбурга не только есть свои традиции, он сам — традиция, — триумфально вещает с трибуны дед, — и притом неповторимая, м-да. Так вот, чтобы она не была искажена и опошлена, я и учредил эту премию, ибо известные достоинства нашего города не должны быть утрачены, м-да, потому что они еще и сегодня, — при этом прозрачный жалкий кулачок значительно вздымается в воздух, — придают нам и величие и значение.

— Замечаете? — шепотом спрашивает Хеллер, и Рита Зюссфельд, склонившись к нему, отвечает:

— Еще бы!

Хеллер оборачивается, обводит взглядом зал, публики в нем меньше, чем он предполагал, и лица присутствующих выражают не свойственную городу отвагу, а усталую покорность — аудитория даже поражает полным отсутствием энтузиазма. Старика Цюлленкоопа награждают теплыми, но умеренными аплодисментами; будто все хлопают одной рукой, думает Хеллер и сам вроде бы собирается зааплодировать, чтобы наконец сманить с трибуны этого резвого оратора, однако дело обходится без его помощи; два зятя Цюлленкоопа неуклюже подхватывают старца под руки и уволакивают вниз.

Музыка? Может быть, Брамс? Либо — как излюбленная интерлюдия — Гендель? Но музыки нет, потому что Цюлленкооп перевел гонорар, который должны были получить музыканты, на премию за лучший труд по охране окружающей среды.

— А вон Анкер Каллезен, — шепчет Рита, — председатель нашего жюри.

И тот, на кого она указала — выгнутая спина, пятнистое лицо, красный пиджак, манеры циркового дрессировщика лошадей, он даже на трибуну выходит, словно въезжает верхом на коне, — докладывает о работе жюри. Задача, не правда ли, заключалась в том, чтобы из ста двадцати двух полученных рукописей выбрать лучшее сочинение на тему «Гамбургская традиция». Стараниями жюри — он так и сказал «стараниями» — работа эта выполнена с предельной степенью ответственности, с ориентацией на самые строгие требования, а количество трудов и их высокий уровень поистине достойны удивления и доказывают, сколь популярной стала эта премия; после просеивания сквозь крупное сито осталось пятнадцать работ, сквозь мелкое — три, и лишь тайное голосование определило победителя, чей труд под псевдонимом был посвящен анонимной благотворительности в Гамбурге. Жюри считает, что это образцовое исследование отвечает всем требованиям темы, поскольку оно обнаруживает и описывает чисто гамбургскую добродетель: давать анонимно, помогать незаметно, творить добро, не обнаруживая себя.

Сидящие в зале гамбуржцы согласны, они негромко аплодируют, все, кроме Хеллера, который занят совсем другим: он пытается понять причину нарастающего волнения Риты Зюссфельд и угадать, кому адресованы ее тайные, какие-то сообщнические приветственные жесты — незаметные знаки рукой, направленные в одну и ту же сторону. Трудно допустить, что ее приветы обращены к неуклюжим зятьям господина Цюлленкоопа. Тогда, может, к человеку, который сидит за ними? Но тут Анкер Каллезеп решил, что настал момент назвать — для тех, кто еще не в курсе, — имя лауреата. Это отнюдь не новое имя, напротив, в кругу специалистов этого ученого весьма ценят как автора нашумевшей книги «…А ковчег все-таки поплыл», да, пожалуй, и широкая читающая публика с ней знакома, одним словом, про нового лауреата Хайно Меркеля никак не скажешь, что он личность неизвестная. А теперь он просит Хайно Меркеля встать, подойти к трибуне и сказать, если возможно, несколько слов.

— Хайно Меркель? — спрашивает ошеломленный Хеллер, но Рита Зюссфельд с такой горячностью и упорством аплодирует, что не слышит его вопроса, она вскакивает с места и не только продолжает неистово хлопать, но и явно желает привлечь к себе внимание лауреата. Не все, но почти все зрители поднялись со своих мест, чтобы стоя приветствовать Хайно Меркеля, пока тот идет по проходу и, вконец оробев, с излишней поспешностью дважды кланяется, затем нехотя поднимается на трибуну, перебирает листочки, которые держит в руках, складывает их по порядку, проводит по ним ладонью, причем всем присутствующим — даже его врагу во втором ряду — становится ясно, что он вовсе не упоен своим успехом, а лишь с трудом терпит его. Ему хотелось бы поскорее начать говорить, отгородиться от всех подготовленным текстом, ускользнуть от вопросов, посверкивающих в стеклах направленных на него очков, но ему приходится сперва выслушать решение жюри, получить диплом и чек и неоднократно пожимать руки, позируя фотографам.

— Вы разве не член жюри? — спрашивает Хеллер, на что Рита Зюссфельд отвечает:

— Почему вы спрашиваете? По-моему, я вам говорила… Послушайте, что он сейчас скажет.

Итак, Хайно Меркель благодарит жюри, благодарит учредителя премии, благодарит присутствующих, не поднимая на них глаз; он признается, что писал свое исследование, и в мыслях не имея получить за него премию. Не общественный интерес, а скорее личное любопытство подвигнуло его на эту работу, исключительно для самого себя пытался он разобраться в сути явления, именуемого «анонимной благотворительностью в Гамбурге»; он счастлив, что результат его труда получил высокую оценку, и так далее.

— Он впервые получает премию, — шепчет Рита Зюссфельд, — и он ее заслужил.

Склочный старик во втором ряду, который все время что-то неодобрительно бормочет — Хеллер видит в нем личного врага лауреата, — роняет палку, и она с громким стуком падает на паркет. Старик решительно не обращает внимания на глухой ропот неодобрения и продолжает свой вздорный комментарий.

Лауреату нет нужды доказывать ни своей радости, ни своего волнения, ни своего смущения — все это без того видно. Поскольку к нему была проявлена такая благосклонность и его работа так высоко оценена, ему, быть может, разрешат сделать несколько замечаний, особенно ему хотелось бы остановиться на специфической гамбургской щепетильности. В чем она проявляется? Ведь и в других местах тоже зарабатывают деньги, и нередко немалые, но нигде в мире не развилась такая уж щепетильность, чтобы стыдиться больших доходов. А это значит, по его мнению, что в этом городе у всех есть особый традиционный нюх, помогающий в случае чрезмерных прибылей откупаться добровольно взятыми на себя обязательствами перед обществом…

Протест! Враг во втором ряду заявляет протест, но Хайно Меркель его не слышит и разрешает себе, поощряемый робким смехом, продолжать свое рассуждение. Акулы, говорит он, широко распространены повсеместно, но нигде, кроме нашего города, они не стремятся так к тому, чтобы, схватив добычу, тут же получить отпущение грехов. Как они это делают? Очень просто: создают благотворительные фонды. А чтобы никто не напал на акулий след, фонды эти анонимны.

— Неслыханно! — кричит враг во втором ряду и злобно стучит палкой по паркету, а потом снова выкрикивает, уже погромче: — Все мы в этом городе протестанты!

Люди в зале забавляются и хлопают Хайно Меркелю, который уже совсем справился со своей изначальной скованностью и теперь утверждает, что и в других местах тоже творят добро, вот, скажем, в Америке, где каждый колбасный фабрикант считает своим долгом основать в день своего шестидесятилетия какой-нибудь фонд. Но при этом его имя, словно огромный парус, надутый ветром, видно издалека, не правда ли, и выходит, что доброе дело мчит доброго человека в гавань хорошей репутации. А о чем свидетельствует, хотелось бы спросить, добрый поступок, который свершается в безвестности?

— О скромности, — выкрикивает в это время враг, — о достойной уважения деликатности, если вам это так приспичило узнать!

Эти слова Хайно Меркель услышал, он запинается, нерешительно посмеивается, а потом вслух оценивает смысл сказанного и заключает: с одной стороны, верно, скромность, достойная уважения деликатность. Но, с другой… Разве от доброго дела, сделанного тайно, не возникает чувство, что кто-то хочет очистить свою совесть, оставаясь при этом в тени? Недаром говорят, что благодарность оборачивается ненавистью. Одним словом, утверждает оратор, если дающую руку никто не видит, ее нельзя укусить. Таким образом, вполне оправдано предположение, что анонимность благотворительных фондов объясняется желанием избежать укусов.

Враг Хайно Меркеля расценивает этот конечный вывод как «неслыханный», он восклицает несколько раз «неслыханно» и демонстративно шествует через весь зал к выходу, его сопровождают явно неодобрительные хлопки; он уходит под смешки присутствующих.

— Чувствительный враг, — шепчет Хеллер, но Рита Зюссфельд делает отрицательный жест:

— Это Вильгельм Вандерклют, его в городе все знают.

Он взял себе на откуп историю Гамбурга.

И Рита Зюссфельд кивает Марет, сидящей в середине зала, вид у нее строгий, она внимательно слушает, кажется, что в ее глазах таится предупреждение. Предназначено ли оно Рите Зюссфельд? Из-за ее чересчур поспешных и громких аплодисментов? Из-за того, что она афиширует свой восторг? Марет и здесь сохраняет присущий ей скепсис, она довольно сдержанно отвечает на приветствие сестры и тут же снова поворачивается к Хайно Меркелю. Не повышая голоса, он продолжает говорить и переходит к разоблачениям, которые, к его великой растерянности, приветствуют сдержанными аплодисментами. Возможно, именно потому он говорит все тише и тише, что каждый компрометирующий факт вызывает новый взрыв веселья. Хеллеру даже кажется, что оратор постепенно теряет мужество и что он, видимо, опускает целые абзацы своей рукописи, так быстро он переворачивает страницы.

— Вот почему я думаю, что анонимные благотворительные фонды являются чисто гамбургской спецификой. Давайте же порадуемся, что есть на земле место, где каждая удачная сделка сама по себе напоминает об обязательствах по отношению к обществу. Так восславим же город, в котором стало традицией облегчать свою нечистую совесть, пусть даже тайно.

Хайно Меркель поклонился, собрал свои листочки и покинул трибуну, а присутствующие, еще настроенные на продолжение веселой головомойки, сидят, откинувшись на спинки кресел, не в силах осмыслить, что все уже кончилось. Лауреату не пришлось стоять незащищенным перед аплодирующим залом, он успел спуститься вниз, и его окружили поздравляющие: учредители и близкие.

Хеллер протискивается сквозь толпу, чтобы тоже его поздравить, и слышит, как старик Цюлленкооп благодарит Меркеля за речь, которая, как он заверяет, абсолютно в его вкусе.

— Ну и задали же вы нам перцу, дорогой, просто великолепно! Поверьте, за последнее время мне ничего подобного не довелось слышать!

Цюлленкооп тут же приглашает лауреата погостить в его охотничьем домике в Австрии, пострелять глухарей или, на крайний случай, поудить форель в ручьях, прозрачность которых он гарантирует. Но это они обсудят во всех подробностях на банкете. Хеллер протискивает свою руку между двумя черными пиджаками и понимает, что Хайно Меркель пожимает его ладонь, толком не зная, кому она принадлежит, но потом лауреат все же его обнаруживает, за руку подтягивает к себе и, хотя это минута его торжества, тихо спрашивает:

— Ну, как наш живой пример? Уже выбрали?

Хеллер медленно качает головой.

— Возникли новые трудности, — говорит он. — Господин Пундт отказался.

— Люси Беербаум, так сказать, еще котируется?

— Да, и она лидирует среди других претендентов. Так или иначе, но сегодня решение должно быть принято.

Хайно Меркель неожиданно подходит к Анкеру Каллезену, председателю жюри, о чем-то тихо с ним беседует, несколько раз указывая глазами на Хеллера и, видимо, договорившись, возвращается с довольным видом и просит Хеллера принять участие в банкете.

— Быть может, мне удастся вам помочь, господин Хеллер, есть еще кое-какие обстоятельства, не вполне проясненные, и, так как именно я предложил вам кандидатуру Люси Беербаум, я чувствую себя обязанным рассказать вам все до конца. Надеюсь, вы порадуете меня своим присутствием.

— А госпожа Зюссфельд? — спрашивает Хеллер.

— Само собой разумеется, она тоже будет, — отвечает Хайно Меркель.

Сидеть вдвоем в конференц-зале, друг против друга, в напряженно торжественных позах, под экзотическим оружием на стене и вести беседу через огромный раздвинутый палисандровый стол настолько нелепо, что они кажутся себе почтенной английской четой — скажем, губернатор с супругой, которым разделяющее их расстояние дает основание время от времени осведомляться о самочувствии друг друга.

Поэтому Хеллер предлагает перейти к нему в комнату, где, правда, не безумно жарко, но зато уютно, и там ему уже не раз удавалось сосредоточиться.

Итак, они, видимо никем не замеченные, поднимаются в комнату к Хеллеру, вешают влажные пальто на единственную вешалку, выкладывают из портфелей все бумаги на небольшой столик, для которого и лампа-то — чрезмерная тяжесть, и рассаживаются, как умеют: Рита Зюссфельд — на единственный стул, Хеллер — на край кровати. Крошечная фаянсовая пепельница, рекламирующая гамбургское крепкое пиво, стоит наготове. Чтобы не мешали кровельщики, которые то и дело лазают вверх и вниз, Хеллер задергивает шторы и зажигает свет. Итак, все приготовления для совместной работы сделаны. Кто же первым возьмет быка за рога?

Но не успели они еще закурить первую, необходимую для начала разговора сигарету, как в дверь стучат, причем весьма настойчиво, и, не дождавшись разрешения войти, в комнате возникает Магда; уперев свой взгляд в Хеллера, и только в Хеллера, она после чрезмерно затянувшейся паузы спрашивает, не угодно ли чаю. Нет, чаю не надо. Быть может, неопределенно говорит Хеллер, нм захочется выпить чаю, когда работа будет закончена, пока же они нуждаются только в том, чтобы им не мешали.

Может ли горничная после такого ответа уйти не обиженной?

— Похоже, — говорит Рита Зюссфельд, — что вами тут сильно интересуются.

— Не удивительно, — отвечает Хеллер. — В этом пансионе сейчас живут только урологи.

Как приступить к делу, предложить текст и подкрепить свое предложение всевозможными хвалебными оценками? Оба посмеиваются, оба уверяют друг друга, что они полны нетерпеливого ожидания, оба не исключают возможности, что остановились на одном и том же эпизоде.

— Что ж, начинайте.

— Я охотно предоставляю это право вам.

Снова раздается стук в дверь, на этот раз вялый, с паузами, и, даже после того как Хеллер раздраженно просит войти, проходит немало времени, прежде чем дверь отворяется.

— Ах, это вы, госпожа Клевер?

На пороге стоит хозяйка пансиона, как всегда слегка посапывающая, с дрожащими при каждом движении отвислыми щеками. Помимо обычно присущего ее лицу выражения брезгливой пресыщенности, оно выражает сейчас легкое смущение, а слова извинения звучат не очень доброжелательно:

— Прошу прощения, господин Хеллер, если я помешала вашей работе, но…

Что «но»? Тяжелые подвески на цепочке, сбившись, позвякивают, когда она широким жестом обводит стены комнаты.

— …Но здесь, в этом доме, — говорит она, — не принято вдвоем удаляться в комнату, а для работы мы предоставляем конференц-зал. Весьма сожалею, но у нас так заведено.

Это замечание, однако, не мешает ей с унылой приветливостью протянуть руку Рите Зюссфельд, а затем и Хеллеру ткнуть свою мясистую ладонь. Он растерянно пожимает ее, делая вид, что пропустил мимо ушей ее тираду, но потом все же с недоумением спрашивает:

— Вы возражаете, чтобы мы работали здесь, в комнате? Так вас надо понять?

— У нас это не принято, господин Хеллер.

Хеллер, помрачнев, раздергивает шторы, гасит свет, смотрит на свои бумаги.

— А известно ли вам вообще, госпожа Клевер, чем мы здесь занимаемся?

— Мы всегда придерживались этого правила, — устало отвечает госпожа Клевер.

— Хрестоматия, — говорит Хеллер. — Хрестоматия для молодых людей, которая должна им наконец открыть, в каком они мире живут.

— Мой муж неукоснительно придерживался этого правила. Именно поэтому для совместных работ мы предоставляем вам конференц-зал.

Она еще раз выражает свое сожаление, подчеркнуто-вежливо прощается и удаляется в уверенности, что инцидент исчерпан. Что ж теперь?

— Доставим ей удовольствие, — говорит Рита Зюссфельд, — давайте следовать ее этическим нормам. Спустимся вниз.

Взяв в раздражении бумаги и тетради да еще прихватив пальто, они перебираются в знакомый конференц-зал, весьма дурно настроенные, и раскладывают все на палисандровом столе, не переставая ощущать незримое присутствие Пундта.

— Здесь все чувствуют себя в безопасности, — говорит в бешенстве Хеллер, — я от вас, вы от меня, а госпожа Клевер от недремлющего ока общественности. Что ни говори, а для большинства людей воплощением всех опасностей является постель.

— Они отчасти правы, — говорит Рита Зюссфельд. — Может быть, пришло время заказать чаю с ромом?

— Нет, на банкете мы хорошо выпили. Что же нам снова заводиться?

— Да, круг замыкается.

Они перебирают бумаги, сверху — выбранные отрывки, а под ними — рукописные заметки. Что же у них осталось, что задержалось в педагогическом фильтре? Рита Зюссфельд сосредоточилась, она готова начать, но Хеллер все никак не может решиться, он все листает записи, накручивает на палец и без того вьющуюся бородку и вдруг просит еще ненадолго отложить окончательный выбор и объясняет почему. Все упирается в последнюю главу, он еще не прочел последней главы книги о Люси Беербаум, а на банкете узнал, что именно в этой главе, возможно, содержится то, чего им не хватает.

— Если мы прочитаем и последнюю главу, а господин Меркель мне это настоятельно рекомендовал, никто нас не сможет упрекнуть в том, что мы несправедливо обошлись с Люси Беербаум. Кроме того, мы в долгу перед ней самой, — говорит он, — после всего, что было.

Так согласна ли Рита Зюссфельд еще на краткое время отложить окончательное решение? Рита Зюссфельд согласна, и Хеллер пролистывает книгу, находит последнюю главу, облизывает губы и начинает читать вслух.

Есть человек, который должен об этом узнать, которому придется сесть и выслушать, как после всех передряг и споров пришли они наконец к этому мучительному решению, поэтому Рита Зюссфельд резче, чем обычно, тормозит, не выключая фар, захлопывает дверцу машины, толкнув ее ногой, и торопливо идет по палисаднику. Над входной дверью горит маленькая лампочка, так называемая «лампочка от воров», в чье отпугивающее действие Марет свято верит. Все двери притворены. В расстегнутом пальто Рита идет из комнаты в комнату, зажигает везде верхний свет, зовет сестру, потом, подойдя к лестнице Хайно Меркеля, зовет настойчиво, сперва громко, затем все тише и тише, разочарованная, что оказалась дома одна. На кухонном столе, посыпанном мукой, лежат вырезанные формочкой звезды из темного раскатанного теста, звезды с корицей; рядом со смазанным жиром противнем стоит чашка с пролитым на блюдце и недопитым кофе. Серо-белая гусеница сигаретного пепла вытянулась во всю свою длину на другом блюдце, только фильтр, будто ее большая голова, сплюснут. Ножка стула обвита слипшимся передником Марет. Остывающая духовка еще источает тепло.

Рита Зюссфельд идет в свой кабинет, собирается, как всегда, швырнуть портфель на письменный стол, но, уже размахнувшись, резко опускает руку — ее движение затормозило закравшееся вдруг подозрение; она подходит к столу, как подошел бы любой, увидев, что ему небрежно кинули на бювар папку диплома из свиной кожи, в которую вложен разорванный банковский чек. Если бы эту сцену снять в кинофильме, то были бы следующие кадры: нервная рука выхватывает обрывок чека; и а нем видна часть суммы прописью, например пя…сяч; папка раскрывается, на экране запачканный лист диплома с загнутым углом; серо-зёленые клочки бумаги дождем падают на диплом; крупным планом лицо Риты, плотно сжатые губы, проницательный взгляд умных глаз, которые постепенно сужаются от предощущения беды. Чувство тревоги нарастает. Пальцы нервно барабанят по папке. Подозрение перерастает в уверенность — надо действовать.

И тогда Рита Зюссфельд опрометью кидается к двери, взбегает вверх по лестнице и врывается в комнату Хайно Меркеля, чтобы удостовериться в том, чего она так опасалась; она медленно обводит взглядом выдвинутые ящики, открытые настежь шкафы, весь этот ужасающий беспорядок, оставленный с таким безразличием, что сомневаться в сознательном бегстве просто невозможно. Все ясно при самом быстром осмотре: большой чемодан не лежит на шкафу, а корзинка с записями и газетными вырезками исчезла с письменного стола. Быть может, он оставил письмо? Записку? На столе, однако, нет ничего, на кресле — тоже. Рита растерянно обходит вокруг кресла, прежде чем подойти к окну и выглянуть на улицу. Мимо дома проплывают два черных зонтика, вслед за ними, бесшумно, две монахини, они свернули в сад церкви св. Елизаветы — судя по их походке, уроки Гюнтера Грасса не прошли для них даром.

Рита поправляет вязаную ленту на голове, выбегает из комнаты, выбегает из дома, не гася свет, она точно знает, куда ей надо мчаться. Она едет по Ротенбаумшоссе, к вокзалу Дамтор, а следом, колесо в колесо, несется дребезжащая развалина, облепленная розовыми трилистниками, она останавливается рядом у светофоров, так близко, словно ищет контакта. Какие-то юнцы кивают Рите Зюссфельд и жестами показывают, что готовы заключить ее в объятия! Велосипедисту в форме гамбургского патруля — фонарь висит на верхнем кармане кожаной куртки — удается втиснуться между ними у светофора. По привычке Рита Зюссфельд ставит машину возле Американского центра.

А вот и вокзал Дамтор, мрачная мечеть пассажирского движения в стиле модерн, с этого вокзала Марет и Рита всегда уезжали и сюда же приезжали, и он, Хайно Меркель, тоже; это их вокзал.

С группой студентов, стиснутая со всех сторон, Рита Зюссфельд идет по расчерченному белыми полосами переходу, пробирается между отсыревшими дубленками, обходит тех, кто не желает прибавить шагу, пока движение толпы, правда несколько поредевшей, почти совсем не прекращается. «Пропустите! Разрешите пройти!» Молодые люди ворча сторонятся, нехотя отступают на шаг, они намерены послушать следующую песню в исполнении оркестра полиции, который в завершение Недели дружбы выступает здесь с программой народной музыки. Впрочем, все эти облаченные в форму «друзья и помощники», не исключая их гуттаперчевого дирижера, производят весьма унылое впечатление, они играют с мрачным напряжением, окоченевшими пальцами, и при желании в их версии «Down by the Riverside»[21] можно услышать только жалобы и стоны, так медленно и торжественно они это исполняют. Скорее пройти мимо, мимо всего — мимо очередей у билетных касс, мимо всех тех, кто топчется вокруг киосков и жадно уплетает дымящиеся сосиски, мимо визжащих резервистов, которые сбиваются в кучки, чтобы лучше выразить свой восторг, — мимо всего вверх по лестнице, на перрон, откуда отходят поезда дальнего следования.

Ноябрьский сырой туман над блестящими рельсами; ожидающие поезда люди, нахохлившиеся в своих пальто так, что кажется, у них нет шеи; равномерно падающие капли рисуют узор на влажной пыли и обнажают в крошечных кружках изначальную чистоту бетона.

Где бы он мог быть? Как торопливо обходит Рита Зюссфельд перрон из конца в конец, осматривает всех, кто ей попадается на пути; она так пристально вглядывается в озябшие лица, что ей то и дело приходится извиняться; она даже касается рукой подложенного плеча какого-то темно-синего пальто, которое вполне могло бы оказаться его пальто. А вдруг он сел в электричку и поехал на Главный вокзал?

На перроне электрички в потоке входящих и выходящих пассажиров многие напоминают его по походке и осанке, он с тем же успехом может стоять у газетного киоска, как и на платформе, где дежурный в красной фуражке дает сигнал к отправлению. Не Марет ли это? Вон та женщина в распахнутом пальто, которая, работая локтями, пробирается сквозь толпу, поминутно оглядываясь по сторонам, потом, видимо обессилев, останавливается у лестницы, чтобы держать в поле зрения всех поднимающихся и спускающихся: да, это, должно быть, Марет, которая, как и она, Рита, отправилась на поиск и теперь смотрит в ее сторону, но, скорее всего, не видит ее и не замечает ее знаков.

Я иду, Марет, жди меня там, где стоишь, — вот что старается передать своими знаками Рита Зюссфельд сестре и с перрона поездов дальнего следования кидается вниз по лестнице, снова торопливо протискивается сквозь толпу, заполняющую зал ожиданий. Чьи-то руки вцепляются в Риту, она их отпихивает, а одна рука, словно примериваясь, хватает ее за зад, но она несется дальше, даже не оглянувшись. Медленно, ей кажется, невыносимо медленно, подымается она теперь вверх по лестнице, словно включенная в какую-то мрачную процессию, которая на каждую попытку вырваться вперед реагирует весьма раздраженно. Но где же Марет? Ее уже нет на перроне, видимо, она вышла через другой выход; может быть, она скрылась за киоском, а может, тоже села в электричку, чтобы поехать на Главный вокзал. Высоко, под самым куполом, рассыпаются, будто бенгальские огни, искры паяльной лампы. Куда теперь? Стучит в висках, а еще эта ноющая боль в желудке, от которой она как-то нетвердо стоит на ногах; Рита в нерешительности подходит к самому краю перрона, еще раз окидывает его взглядом из конца в конец, а потом уже глядит только в сторону подъезжающего поезда, словно выбирает самый благоприятный или надежный момент, чтобы броситься под колеса.

Она не садится в вагон подошедшей электрички. Подхваченная потоком, она плывет по его течению снова в зал, где опять рассматривает людей, стоящих в очереди у билетных касс, и тех, кто стоит возле телефонов-автоматов. «Anchors away»[22] играет оркестр, это звучит как прощальный привет кораблю, который отправляют на слом. Продавец газет выкрикивает очередную сенсацию — крушение поезда.

Вон та женщина, что торопливо выходит из вокзала в сторону Штефансплац, вполне может быть Марет, но тогда почему она совсем не смотрит на идущих ей навстречу людей? Рита Зюссфельд кидается за ней, пытается ее догнать, даже тихо ее окликает, но в толпе у памятника она теряет ее из виду. У громоздкого памятника павшим воинам явно что-то происходит, прохожие останавливаются, одни выкрикивают угрозы, другие — слова ободрения, там творится почто такое, что требует оценки, причем мнения разделяются. Ясно, что там кто-то орудует молотком, а возможно, и долотом. А это разве не Марет? Рита Зюссфельд пробивается сквозь заслон зрителей, расталкивает всех, протискивается вперед. Но нет, она ошиблась. Теперь ей надо идти назад, ей надо вернуться домой.

Едва она отъезжает, как позади ее машины вспыхивают фары, кто-то, подавая ей знаки, следует за ней на некотором расстоянии, поворачивает, как она, направо и снова направо, стараясь при этом ехать на той же скорости, что и она. Обогнать ее он явно не хочет, но и отстать— тоже, должно быть, один из обычных бессмысленных преследователей, думает Рита и прикрывает рукой зеркало заднего вида.

Она благополучно проезжает мимо старика на велосипеде, тормозит, безопасности ради, завидев господина с собакой, переходящего улицу, ловким виражом сохраняет рассеянного пенсионера для его семьи; сегодня ей все удается, она даже избегает столкновения на неосвещенном перекрестке и, успешно продвигаясь вперед, сворачивает на Хоэлюфтшоссе, а потом на Инноцентиаштрассе.

Он все еще едет за ней? Да, все еще. Словно у него те же желания, что и у нее, или им управляет тот же механизм; он, как и Рита Зюссфельд, замедляет ход, наезжает, как она, одним колесом на тротуар и останавливается перед фонарем.

Да это же Маттисен! Так и есть — редактор Маттисен, сотрудник господина Дункхазе, он проворней ее вылезает из машины, подходит к ней, только чтобы спросить, как далеко продвинулась их работа. И еще — не согласится ли она с ним поужинать?

— Да, — говорит она, — то есть нет, или, может быть, вы подождете меня немного, и я принесу вам нашу рукопись.

— Не торопитесь, — говорит он, — я с удовольствием подожду, я хорошо переношу свое общество.

Рита Зюссфельд, не прощаясь, идет к дому, который освещен ярче соседних домов, подымается по ступенькам и вдруг, повернувшись к машине, машет рукой — не потому, что этого от нее ждали, а просто, чтобы как-то разрядить свое необычное напряжение.

Двери все распахнуты или едва притворены, ничто не изменилось с тех пор, как она ушла, по-прежнему на ее письменном столе лежит папка и разорванный чек, звезды из теста на кухонном столе ждут, чтобы их сунули в духовку. Однако на вешалке она видит волглое пальто Марет, небрежно повешенное на плечики.

— Марет? Где ты, Марет?

Хотя сестра и не отвечает, Рита знает, где она ее найдет, и поднимается по лестнице медленно, но шумно, словно хочет заранее предупредить о своем приходе. Марет уничтожает следы бегства Хайно Меркеля, не поднимает глаз на сестру и не отвечает на ее приветствие. Даже когда Рита входит в комнату, Марет не обращает на нее внимания и продолжает мрачно заниматься своим делом, явно желая уклониться от общения с сестрой. Видимо, надо преградить ей дорогу, чтобы она подняла глаза, пожалуй, лучше всего встать перед открытым шкафом или опустошенной полкой. Боже, с какой сосредоточенностью поднимает Марет с пола его ботинки, как аккуратно ставит их носами вперед, как бережно касается их пальцами, словно желая вдохнуть в них жизнь, впрочем, кто знает…

— Ты могла бы мне ответить, Марет.

Сестра на мгновение замирает в нерешительности и невозмутимо продолжает уборку.

— Что случилось, Марет? Теперь у нас будут такие отношения?

Сестра, не разгибая спины, бросает наконец на нее какой-то неодобрительный, оценивающий взгляд.

— Почему ты не говоришь, что произошло? Почему ты убежала от меня на вокзале?

Движение руки, скупое, отсекающее: не задавай, мол, такие вопросы, они уже ни к чему. Красный шарф, синий шарф, белый шарф — она складывает их один за другим, приглаживает рукой и убирает в шкаф.

— Если ты считаешь, Марет, что я в чем-то виновата, то объясни, в чем?

Ясно, что старшая сестра, хотя она в этом никогда не признается, лишь ждала подобного вопроса или какого-то слова, что явилось бы поводом, потеряв всякое самообладание, обрушить на Риту все накопившиеся упреки, точно Рита могла позволить себе все что угодно, но только не спрашивать, в чем ее вина, Марет поворачивается к ней и с такой яростью взмахивает кожаным ремнем, что раздается резкий, как удар кнута, хлопок.

— Ты и правда не знаешь, что произошло? Все еще не знаешь?

Она явно не в силах говорить, стоя вот так, в напряжении, против сестры, она должна снова чем-то занять руки, чтобы бросить ей в лицо обвинение и высказать свои обиды.

— Ну вот, ты своего добилась, Рита, благодаря тебе он понял, чего он действительно стоит, и, если хочешь знать, на его месте я бы тоже ушла.

Снова застучало в висках и возникла ноющая боль в желудке, от которой ей стало дурно.

— Прости, Марет, но мне надо сесть.

— В его состоянии, при его ранимости, ты же знаешь, Рита, как он подозрителен, как боится всего, что походит на сочувствие. Ему только одно могло помочь: признание со стороны без всякого снисхождения.

Рита Зюссфельд достает из пачки сигарету, но забывает прикурить.

— Но я, Марет, я-то здесь при чем?

— Хайно выяснил, кому он обязан премией, он узнал, кто организовал для него в жюри недостающий голос, понимаешь? Скорее всего, он даже прочел протоколы ваших заседаний.

Рита Зюссфельд замечает, что сигарета начинает дрожать у нее в руке; она быстро перекладывает ее в другую руку, но дрожь не унимается.

— Хорошо, Марет, действительно я хотела ему помочь, признаюсь в этом. Мы обе знаем, что ему нужно в его положении, ты сама это сказала: признание со стороны, одобрение. И я добыла ему признание, но только вот не учла его подозрительности. В этом я должна себя упрекнуть.

— Не только в этом, Рита. Теперь ты, надеюсь, поняла, что можно натворить необдуманным сочувствием.

— Ты с ним говорила? — спрашивает Рита.

— Он позвонил по телефону, — отвечает сестра, — он спросил тебя, но ты еще не вернулась. Он оставил здесь все, что получил твоими стараниями, — чек, диплом, проклятую премию. Да, именно благодаря тебе он узнал, чего он стоит: иждивенец, которого содержат из милосердия, конченый человек, получивший премию только из-за своей болезни.

Немой протест Риты Зюссфельд — она, будто защищаясь, в гневе вздымает руки, но потом медленно опускает их; неясно, поймет ли Марет смысл ее слов.

— Но это и вправду была, на мой взгляд, лучшая работа. Никогда в жизни я не выступила бы за Хайно, если бы не была так убеждена в том, что его исследование неизмеримо выше других. Ты мне веришь, Марет?

Ни одна вещь, которой пользовался Хайно, не кладется как попало назад в ящики и на полки, даже пресс-папье из стекла и латуни бережно расставляются по старым местам. Похоже, Марет легче обвинять сестру, не глядя на нее, когда она приводит все в порядок; сказанные фразы звучат холоднее и неумолимее, словно давным-давно обдуманные. Вот основные обороты ее обвинения: этим ты… теперь для тебя… остается только признать, что…

И тогда Рита тихо спрашивает, куда он уехал или куда собирался уехать, а сестра отвечает неопределенно: ясно только, что это навсегда. Рита предлагает позвонить в Ганновер его школьному другу, тому странному аптекарю, может быть, хоть что-нибудь удастся узнать, но Марет не откликается на это предложение, она знает, что аптекарь тот уже умер, а значит, Хайно не может у него остановиться. Тогда Рита Зюссфельд спрашивает самое себя, что же теперь вообще можно предпринять, и Марет отвечает:

— Можешь радоваться, ты добилась того, чего хотела.

Как это понять? Не значит ли это, что теперь им трудно будет жить здесь вдвоем? Отказ от совместной жизни? Ах, Марет… Рита хочет что-то сказать, но не говорит. Она идет к двери, ждет, когда Марет кончит наконец уборку и хоть разок взглянет на нее. Так все и происходит.

— Да, можешь радоваться, — повторяет Марет.

— Послушай, Марет, послушай и погляди на меня, — говорит Рита Зюссфельд, — ты все выдумываешь, ты полагаешь, что только история с премией заставила его уйти, с премией, которую я помогла ему получить. Уверяю тебя, Марет, это был лишь последний, желанный предлог, он уже давно решил уйти, с того дня, как заметил, насколько зависит от тебя из-за болезни. Он уже давно не мог выносить этой зависимости, поэтому главное, что ему нужно, это стать самостоятельным.

С каким спокойствием выдерживает Рита враждебный взгляд прищуренных глаз сестры и с каким самообладанием отвечает она на вопрос Марет: «Откуда ты это знаешь? Откуда?»

— От него самого. И уж скажу все до конца: у него иногда было чувство, что худшее, что он мог бы тебе сделать, это выздороветь, он боялся обесценить этим те жертвы, которые ты ему приносила во время его болезни. Так он мне сам сказал. Нет, Марет, он ушел не потому, что был разочарован премией, а потому, что должен себе доказать, что может обойтись без тебя.

— Он говорил об этом с тобой?

— Да, — отвечает Рита.

Как ведут себя после такого открытия? Можно ожесточиться в обвинениях, например, или уличить во лжи, в клевете, или отречься. Можно ожидать, что старшая сестра скажет нечто такое, что неминуемо приведет к полному разрыву, но Марет реагирует так, как Рита не могла и предположить: согнувшись, как-то одеревенев, она направляется к креслу-чудовищу, садится в него, стягивает себя кожаными ремнями и защелкивает замки. Нет, она вовсе не испытывает их прочность, а просто неподвижно сидит, словно собирается просидеть так всю жизнь или, что тоже верно, навсегда отучиться чего-то ждать.

Рита не может уйти, оставив сестру одну теперь, когда Марет уже не задает вопросов и даже не пытается разобраться в том, что сейчас узнала. Вот так всегда — выигрываешь в одном, теряешь в другом. Марет вскидывает голову и испуганно следит за сестрой, которая пересекает комнату, но лишь затем, чтобы взять с полки спички, а когда Рита, закурив, снова садится против нее, полная участия, Марет тут же опять опускает глаза.

«Что же теперь делать, Рита, что?» — это она спросит потом, когда признает свое поражение. Но в этот миг ей хочется только отстегнуть замки, побежать к двери и узнать, кто же это так упорно звонит, не нетерпеливо, нет, скорее мягко, но Рита уже опередила ее и спешит вниз, а сестра кричит ей вслед;

— Не оставляй меня одну, надолго не оставляй!

Конечно, Маттисен забеспокоился, он ни в коей мере не собирается ни торопить Риту, ни мешать ей, он просто хотел бы узнать, как долго она еще будет редактировать текст, кроме того, он хотел бы предложить — конечно, в том случае, если возникли какие-нибудь трудности, — совместно довести рукопись до блеска, может, где-нибудь в тихом ресторанчике, за бутылкой вина.

— Как вы думаете?

Рита Зюссфельд прислушивается к тому, что происходит в доме, а потом говорит:

— Не выйдет, увы, сегодня не выйдет, прошу вас понять меня.

— Но Дункхазе, — говорит Маттисен, — Дункхазе должен ведь непременно сегодня прочитать текст.

— Подождите.

Рита Зюссфельд идет в свой кабинет — он видит в открытую дверь, что она торопливо просматривает, листает и откладывает какие-то бумаги, — а потом возвращается с двумя пачками скрепленных страниц и не глядя передает их Маттисену.

— Вот они, обе главы, которые надо будет соединить.

Она просит Маттисена передать Дункхазе рукопись и привет и сказать ему, что эти главы нужно будет слить в одну под названием «Оспоренное решение» или что-нибудь в этом роде, значит, это следует читать с соответствующими оговорками. Может ли она просить его передать все это? Она уверена, что он войдет в ее положение. А теперь она должна извиниться, у них случилась беда, у нее нет выбора, она вынуждена остаться дома.

Маттисен пожимает плечами, сворачивает рукопись в трубку и мягко, словно поглаживая, проводит ею по правому плечу Риты.

— Надеюсь, ничего подобного не произойдет, когда мы будем редактировать окончательный вариант, мне хотелось бы поработать вместе с вами.

— Я могу идти? — спрашивает Рита.

— Ну конечно, я жду, чтобы посмотреть на вас сзади. Вы, кажется, из тех бегунов, которые всегда приходят вторыми, даже если имеют большую фору.

Янпетер Хеллер, вооружившись своей излюбленной газетой, в развалку шагает через холл, стряхивая с пальто снег, прежде чем подойти к конторке и попросить у Иды Клевер ключ. Но его ключа на доске нет; все же он называет свой номер и, пока грузная дама ищет, приветствует горничную, изображая пальцами ножницы, — он то сдвигает, то раздвигает пальцы, — правда, напрасно, Магда, мельком глянув на него, ничего не понимает и вновь склоняется над билетами спортивной лотереи. Бусинки пота, выступившие на ее верхней губе, доказывают, сколько труда приходится положить, чтобы ухватить, а затем удержать свое счастье за решеткой крестиков.

— Ах да, — говорит Ида Клевер, — мы снесли ваши вещи вниз, вы же все равно собрались уезжать, ваша комната уже занята.

Чемодан Хеллера поставили рядом с камином, а папку, придав ей с превеликими усилиями равновесие, положили на чемодан.

— Кто уплатит по счету?

Хеллер сам собирается платить.

— Сколько я должен за все удовольствие? — спрашивает он.

И отсчитывает на конторку под пристальным взглядом госпожи Клевер смятые бумажки, сколотые канцелярской скрепкой, которые он таскает в кармане. Квитанцию Хеллер складывает одной рукой, словно желая продемонстрировать пожилой даме, чего он только не способен сделать одной рукой, — но тут Ида Клевер резко двинула к нему записку:

— Да, чуть совсем не позабыла, это вам.

— Не доплата ли за отопление?

— Ваша жена, господин Хеллер, уже дважды звонила. Просила позвонить ей по этому телефону.

Номер не мой, наверно, номер врачебного кабинета, думает Хеллер, входя в телефонную будку.

Набрав помер, он поворачивается и сквозь пыльный застекленный глазок видит, что обе женщины шушукаются, старшая — озабоченно, молодая — ухмыляясь и тыча в его сторону карандашом.

— Шарлотта?!

— Минуточку.

Шарлотта, видимо, положила трубку на барьер своего командного мостика, чтобы, выказывая кому-то особое уважение, освободить руки для прощального приветствия или чтобы сделать запись в карточке.

— Шарлотта?

— Да, извини, у нас сейчас полно людей.

Он чувствует, как трудно ей начать разговор, представляет себе, как пристально следит она за дверью, торопливо, приглушенно разговаривая с ним, и он тотчас понимает, что позвонила она вовсе не затем, чтобы узнать, здесь ли он еще. Какой-то оттенок в тоне ее голоса говорит ему, что уже произошло нечто необычайное или вот-вот произойдет, какой-то фатальный оттенок в ее тоне настраивает на торжественный лад, подготавливает к чему-то.

— Слушай, Янпетер, я решила уволиться.

— Ты?

— Я еще не сделала этого, но со вчерашнего вечера неотступно обдумываю этот шаг.

— А он знает?

— Если я это сделаю, так из-за него.

Шарлотта умолкает, не оттого, что вынуждена замолчать, а оттого, что разочарована: Хеллер не только не переспрашивает ее взволнованно, он даже не выказывает участия; у нее создается впечатление, что интерес его заметно убывает, когда она расписывает ему их ссору, причина которой, конечно же, его посещение. В машине еще — так он понимает — безобидное подведение итогов дня; в ресторане за ужином уже ядовитые комментарии, целиком направленные на Хеллера; по дороге домой, после выпитого вина, едкие намеки на первый брак; а дома — к счастью, Штефания уже легла спать — бесконечные нудные попреки, полные презрения, пышущие ненавистью.

— Ну, сам скажи, как тут не обидеться? Так вот, я готова взять расчет.

Хеллер вздыхает, Хеллер с удивлением разглядывает телефонную трубку, прежде чем, оценив услышанное и взвесив все последствия, начинает говорить:

— Раз уж ты меня спрашиваешь, Шарлотта… чересчур все это скоропалительно… ты нетерпима… ты перегибаешь палку. Послушай, обдумай все и попытайся понять другую сторону, ты же знаешь, слова часто звучат резче, чем заложенный в них смысл.

Он хочет удержать ее от опрометчивого шага, он хочет вообще остеречь ее от опрометчивых решений.

— Шарлотта? Ты слушаешь?

— Да, да… — И после паузы, упавшим голосом: — Так ты, значит, не советуешь?

— Ну, — отвечает Хеллер, — не так уж решительно. Однако именно сейчас, Шарлотта, я советую тебе выждать и не падать духом… Безотчетные, необдуманные…

Хеллер говорит и внимательно вслушивается в произносимые слова, и чем больше слов им сказано, тем меньше его уверенность, что их воспринимают, что они находят отклик.

— Пойми, Шарлотта, я хочу тебя предостеречь, чтобы ты впоследствии не пожалела о своем шаге.

Дальше она не может его слушать, мешанина голосов вокруг ее командного мостика дает ему понять, что Шарлотту осаждают, что ее теребят; так зачем же он так старается и все еще говорит:

— Ты понимаешь меня, Шарлотта?

Ей надо кончать разговор, она хотела бы знать, позвонит ли он ей еще раз, сюда или домой.

— Прошу тебя, Янпетер, позвони мне еще раз.

В ответ Хеллер бормочет что-то неопределенное. Он попытается. Сквозь глазок в двери телефонной кабины он видит Риту Зюссфельд, та как раз отделалась от пожилой дамы и направляется к нему, и тогда Хеллер торопливо, будто отвечая именно ожиданиям Шарлотты, говорит ей:

— Я попытаюсь, как-нибудь.

Оба вешают трубку не простившись, она раньше, чем он…

Он с таким видом выходит из кабины, что госпожа Зюссфельд ощущает необходимость осведомиться, все ли у него в порядке. На что Хеллер отвечает:

— А что у меня может быть не в порядке?

Энергичное рукопожатие. У него в делах полная ясность, он уладил все, что требовалось уладить, и вещи уже сложил, ему остается только проститься.

Первой Хеллер подает руку Иде Клёвер, а раз его тут же заверяют, что он был весьма приятным постояльцем, он не способен, как ему того хотелось, сквозь зубы процедить свое «спасибо»; да, да, топили в комнатах в меру, завтраки были в меру сытные, обслуживали его тоже в меру. Напротив, он дает понять, что в общем и целом чувствовал себя хорошо; да, да, все было вполне сносно.

После этого он подает руку Магде, неприметно коснувшись ложбинки ее ладони, и ничуть не удивляется, когда горничная, резко оборвав рукопожатие, так крутанула свое крутящееся кресло, что все лотерейные билеты слетают со стола.

Хеллер на ходу бросает:

— Всего вам хорошего.

И в словах его явно слышится облегчение. Он возбужден и, весело подхватив свой багаж, устремляется к двери. Рита Зюссфельд открывает ему обе створки. И что же на улице?

На улице он тщетно ищет глазами уютную ядовито-зеленую машину; Рита Зюссфельд извиняется и невозмутимо объясняет, что сегодня у машины очередная ежемесячная забастовка, с этим Рита ничего поделать не в состоянии. Даже если она заранее обо всем позаботится, раз в месяц аккумулятор садится, с этой причудой Рита смирилась, отчасти потому, что другие преимущества машины с лихвой возмещают ей это неудобство.

Рита предлагает сесть в автобус, в виде исключения.

Хеллеру приходится согласиться. Они садятся в полупустой автобус, Хеллер ставит чемодан между ног, папку кладет на колени; нет, он своим багажом не побеспокоил ни одного пассажира, не то что старик с перекошенным лицом, который втащил с собой обшарпанную детскую коляску, доверху набитую всяким инструментом: тут и ватерпас, и ножовка, и долото — и все обернуто рогожей.

Слишком долго они — Рита и Хеллер — молча выдерживают взгляды друг друга, теперь им нужно что-то спросить, и Хеллер первый задает вопрос:

— Все еще добрые предчувствия?

— Да, как будто да, — отвечает Рита Зюссфельд, — если обе главы слить, то в результате у нас получится вполне приемлемый текст. К сожалению, я не успела проделать этой операции, но Дункхазе и так верно прочтет.

— А вас-то Люси вдохновляет? — неожиданно выпаливает Хеллер.

— Нет, а вас?

— И меня нет, но именно это обстоятельство еще раз подтверждает: Люси-то, что нам надо. Только не Люси в ореоле, не Люси, от которой голова кругом идет, от восторга перед которой немеешь. Спорный, но мерцающий путеводной звездой — вот приемлемый для меня пример. Пример, который и критике подвергнуть никому не возбраняется.

— Случались минуты, — говорит Рита, — когда я охотно пришла бы на помощь нашему примеру; от великих решений, сдается мне, человек становится беззащитным или слишком ранимым. Вот она и казалась мне порой беззащитной.

— А может быть, и ограниченной, — добавляет Хеллер, — той великолепной ограниченностью, что отличает истинно возвышенный пример.

— Мы выбрали Люси как пример, — говорит Рита, — но стоит подумать, скольким молодым людям предстоит с ним столкнуться, и меня, право, страх берет.

Впереди, через ряд от них, вспыхивает внезапно какой-то спор, разумеется, его, как всегда, вызвал контролер; он пытается внушить старику с портативной мастерской, что еще добрых пятнадцать минут осталось до того часа, когда он сможет пользоваться льготным пенсионным билетом; но старик гневно отвечает, что квартира его дочери уже с утра затоплена. Тогда контролер хотел бы знать, каковы условия, на которых, по его выражению, можно пользоваться льготным пенсионным билетом, разве не оговорено специально, что в общественном транспорте проезд с этим билетом разрешен только в определенные часы.

— А это поди обсуди с потопом, — бурчит пенсионер и оскорбленно отворачивается.

Приходится только удивляться, что щуплый контролер вовсе не обескуражен перепалкой, а пытается дознаться, понимает ли вообще пенсионер, что он пользуется своими льготами за четверть часа до обусловленного времени. Когда пенсионер кратко отвечает на это: «пошел ты к черту», контролер просит — а зачем, известно лишь ему одному, — чтобы пенсионер повторил свой ответ.

Но тут уж неизбежно настал черед вмешаться Хеллеру, что он и делает, не поднимаясь со своего места.

— Да как вам не стыдно? Чего вы пристали к старику? Если нужно доплатить, я готов это сделать.

И вовсе не контролер, а пенсионер окрысился на Хеллера:

— А вы чего задаетесь! За кого меня принимаете?

Контролер безмолвно, правда, но с алчным блеском в глазах протискивается мимо детской коляски и, словно бы в отместку, просит Хеллера предъявить билет; он со смаком его исследует, проверяя дату и номер, трет пальцами и даже разглядывает на свет. Со словами «ваше счастье» он возвращает Хеллеру билет и вновь оборачивается к старику, верной своей добыче, на которую следует для начала нагнать страху.

Так, а теперь пусть каждый сам додумает концовку обыденной стычки в автобусе, ибо Рита Зюссфельд делает Хеллеру знак, что им выходить, вон там, вон тот обшарпанный старый дом. Хеллер, подхватив чемодан и папку, ловко обходит спорщиков, прервавших на краткое время остановки свой спор.

— Помочь вам?

— Ничего, ничего, — отвечает Хеллер, — я сам.

Дверь открывается туго, каменные ступеньки сбиты, в подъезде — импровизированная стеклянная клетка, сидящая в ней деловая до грубости девица регулирует движение посетителей и вызывает абонентов через коммутатор; только теперь Рита Зюссфельд спрашивает Хеллера — а тот весь свой багаж прихватил с собой, — собирается ли он уехать в любом случае, сразу же, каковы бы ни были результаты. Видимо, придется уехать, отвечает Хеллер, так уж получилось. Рывками подталкивает он чемодан ногой к стеклянной клетке, точно к тому месту, которое указала ему девица взмахом ресниц, после чего путь к господину Дункхазе им открыт: второй этаж, ищите таблички с тремя барками.

Зигзаги коридоров, а главное, спертый, душный воздух — да, Рита Зюссфельд убеждена, что виной всему воздух в коридорах, от него в глазах какой-то туман, а в голове болезненный гул. Ее качает, она трет глаза, поглаживает виски, но на вопросительный жест Хеллера кивает, успокаивая:

— Ничего, сейчас пройдет.

Еще один поворот, и перед ними стеклянная дверь, а на ней табличка с тремя черными силуэтами стилизованных барок, омываемых немногочисленными, но бурными волнами.

Вот, стало быть, эти барки и мчат к родным берегам дух человеческий, непреходящие ценности, все неоспоримое, мчат в настоящее время под командой господина Дункхазе. Полагается ли здесь стучать?

Ответа на легкий стук Рита Зюссфельд и Хеллер не получают, а потому входят и сразу же, разойдясь в разные стороны, прижимаются к стене, словно стражи у дверей; им ничего другого не остается: на полу и на столах, на батареях отопления и на полках разложены, а на стенах развешены крупноформатные фотографии. У окна, стоя на узкой полоске суши, редактор Дункхазе — тщательно — небрежная прическа, фаянсовая чашка в руке — мрачно разглядывает фотографии на полу, словно обманувшее его ожидания озеро, из которого ничего не выудишь.

У Хеллера тотчас мелькает мысль: а он вполне мог бы сидеть в моем классе. Слева, рядом с Дункхазе, пожилой фотограф, он смущен, клетчатая спортивная кепка сдвинута на затылок; справа, рядом с Дункхазе, дочь фотографа — бледная, плоскощекая, с нашивками американского сержанта на рукаве, — очевидно, она работает с отцом.

Дункхазе здоровается, отвлекшись от фотографий, весьма кратко, скорее намеком, и вновь погружается в тоскливое созерцание. Видимо, редакция предполагает создание фотоальбома, называться альбом должен «Люди нашей страны», а мрачен Дункхазе именно потому, что фотографии не дают представления об их стране, вернее сказать, они иллюстрируют совсем не ту страну, которую он себе представляет. Внезапно одна его нога дрогнула, он осторожно отодвигает фотографии ногой чуть в сторону, разгребает себе брод и рассматривает фотографии под другим углом; но результат столь же плачевный, он с отвращением мотает головой, вздыхает и объясняет семейству фотографов причину своего недовольства:

— Баржи на Рейне… В который раз я вижу этот поблескивающий треугольник на воде, живописную дымку над откосами и, разумеется, неизменные развалины древнего замка… Красота, да, но кладбищенская красота, для вагона-ресторана, пожалуй, сгодилась бы, только не для нас. Или вот еще: краболовный бот в Северном море, снятый сквозь развешенные сети. Да это же истинное благолепие, такую картину только в золоченую рамку вставить, и никому в голову не придет, как чертовски худо живется рыбакам. А вот эти веселые шахтеры, вот тут, под душем после смены… Я и представить себе не могу, чтоб они хоть краем уха слышали что-нибудь о пневмо-кониозе. Превосходные фотографии, изысканные и благодушные, наша трудовая родина, до блеска отлакированная. Старик, получилось как раз то, чего нам никак не надобно.

Доктор Дункхазе залпом выпивает свой чай, оглядывается, ища помощи, на Хеллера и Риту Зюссфельд, обнаруживает, что у них в руках нет чашек, и кричит в соседнюю комнату:

— Ольга, еще чаю и две чашки.

Растерянно блуждает он меж пейзажей, вкруг городских фонтанов и ярко освещенных заводов, раздраженно рассматривает набившие всем оскомину радостные лица — старика виноградаря из долины реки Мозель, служки в Ротте-на-Инне[23]; гамбургских портовиков, а за ним бесшумно следует дочь фотографа, собирая фотографии. Но вот появляется с чаем Ольга, какая-то вконец запуганная; вытянув руки над фотографиями, она несет чашки, наполненные только наполовину, а чашку Дункхазе доливает из бутылки.

— Пейте на здоровье.

— Бог мой, — восклицает Рита, — да это же чистое виски!

На что Дункхазе как бы между прочим роняет:

— Мы называем его чаем, и оно действует на нас, как чай.

Широкий жест:

— Так как же мы поступим с этими ужасающе превосходными фотографиями? Что ты сам предлагаешь, Пауль? Хочешь ты того или нет, но все, на что ты нацеливаешь свой объектив, превращается в жемчужину, даже эта страна. У тебя виноград слаще, снег белее, лица приветливее, и даже дымку ты используешь для украшательства. Ну хоть чуточку меньше совершенства! Эй, любители покоя, да заинтересуйтесь же наконец активными действиями! Ведь даже трущобы вы ухитряетесь показать сквозь игру солнечных бликов. Где у тебя признаки недовольства? Где был твой аппарат, когда толпа демонстрировала против шаха Ирана? Почему он щадит полицейского, избивающего людей? И почему не вступает в союз с молодежью, занявшей пустующий дом на берегу Альстера?

Дункхазе внезапно умолкает, смотрит на дверь, которая осторожно приотворяется. Редактор Маттисен старается не привлекать к себе внимания, высоко, точно аист, поднимая ноги, он пробирается к своему столу, чтобы, надо полагать, просмотреть почту. Но нет, он отодвигает конверты в сторону и садится к телефону.

— Ольга! Чаю!

Пока Ольга еще не вошла, он вытаскивает из внутреннего кармана пиджака рукопись и протягивает ее Дункхазе со словами:

— Согласен, ни черта не выжмешь.

Дункхазе кивает, словно только и ждал этого подтверждения; взгляд его перебегает на Риту Зюссфельд и Хеллера, и, извинившись, что не предложил им сесть, он спрашивает, когда они хотят обсудить свою работу. Никаких конкретных предложений? Стало быть, сейчас.

Да, пожалуй, о фотографиях он еще кое-что мог бы сказать, а об отдельных даже договориться; долгий глоток, короткое раздумье. Привычный переход от одной мизансцены к другой. И уже разворачиваются новые декорации:

— Н-да, друзья мои.

Такое начало не предвещает ничего доброго. Редактор Дункхазе взвешивает на ладони рукопись, изображает на лице признательность и, ткнув пальцем в себя, а затем в сторону Маттисена, говорит:

— Мы оба прочли его, ваш третий раздел, или то, что вы предлагаете как третий раздел. И считаем: вариант интересный. Конфликт достоин обсуждения; политический фон убедительный. Люси Беербаум как живой пример, что бы там ни было, заслуживает всяческого уважения. Мы не отрицаем также, что материал выиграет, если обе главы будут слиты.

— Иными словами, — вступает Хеллер, — вы цените наше предложение, но считаете его непригодным для хрестоматии.

Дункхазе явно не хочет, чтобы выводы были сделаны столь поспешно, в конце концов он с интересом прочел их предложение и, кроме того, полагает, что ему необходимо обосновать свое решение. Освободив себе место на подоконнике, Дункхазе садится, скрестив ноги, отхлебывает из чашки и собирается держать речь; по Рита Зюссфельд пресекает его попытку к пространному объяснению. Она прямо спрашивает:

— Имя этой необыкновенной женщины и ее акция, надеюсь, вам известны?

— Еще бы, — отвечает Дункхазе, — я долго был в дружбе с ее ассистентом, Райнером Брахфогелем, может быть, вы его знаете?

Приходится, однако, признать, что глава эта, пусть сама по себе и весьма содержательная, никак не годится для их хрестоматии. Если он не ошибается, им предстояло отыскать живой пример, пример для современников, такова была возложенная на них задача, об этом они договорились.

— Скажите уж прямо, что знаете лучший, — говорит Рита Зюссфельд.

Узкие джинсы Дункхазе, видимо, режут в шагу, он дергает, словно бы играя, раз-другой застежку «молнию» и слегка раздвигает ноги.

— Речь идет не о наилучшем примере, — говорит он, — скорее уж, мы ищем пример, который подходил бы нам сегодня и в этом смысле отвечал бы нашим требованиям.

— А разве Люси не такой пример? — резко спрашивает Рита и, подтолкнув в бок Хеллера, призывает его выступить с возражением.

Но тот, всем своим видом выражая ироничную заинтересованность, только слушает, словно заранее знает все, что здесь будет сказано, и словно остался здесь только затем, чтобы подтвердились его наихудшие опасения. Оттого он тут же согласно кивает, когда Дункхазе называет поступок Люси примером пассивного протеста, примером, которым можно восхищаться, но который, однако, обречен на этакую благородную безрезультативность. Он, Дункхазе, печется о тех молодых людях, кому они нынче предложат в качестве живого примера старую, во всяком случае пожилую, женщину, сам он еще достаточно молод и потому воспринимает подобное предложение не иначе, как кровную обиду всему молодому поколению. При чтении возникает естественное недоверие. И сомнение. И уж никакой охоты нет почерпнуть что-либо из того, чему учит этот пример.

— Да не ослышалась ли я! — восклицает Рита Зюссфельд.

Но Дункхазе сыплет словами, точно читает бегущую световую рекламу.

— А стоит мне осмыслить факт, представленный нам как пример для подражания, и мое недоверие еще более усугубляется. Отрицание незаконного захвата власти — прекрасно. Но это же чисто личное отрицание, личный протест. Созерцательный, в помыслах. Этакое скорбное «нет!», этакий смиренный протест. Подобным примером не может удовольствоваться воспитательная система, направленная на освобождение человека от зависимости. Нам не годится протест бездеятельный, а потому и безрезультатный. К тому же я не представляю себе, чтобы нашей молодежи по вкусу пришелся пример, который запоминается страдающим и сострадающим.

— Вот-вот, — говорит Хеллер, — а потому уж наверняка пригодится только такой пример, который либо призывает к активным действиям, либо сам активно действует; все остальное, понятное дело, сладенький сироп для малых деток.

Дункхазе не только пропускает мимо ушей сарказм Хеллера, но даже воспринимает его слова так, будто бы сам их высказал, и продолжает:

— В конце-то концов теория и практика политической борьбы подтверждают, что изменений добиться можно только активными действиями. Пробуждать революционный потенциал в школах следует, конечно же, иными средствами — примерами людей действующих.

— Любой ценой действующих, — дополняет Хеллер, — ибо они рассматривают компромисс как величайшее несчастье. Действие как новая форма решения всех вопросов, как религиозное учение, которое неизвестно куда приведет своих последователей. Решение всех вопросов спонтанно возникает в головах его адептов, а земля обетованная оказывается как раз там, где случайно остановился их поезд.

Дункхазе, помедлив, спрашивает:

— Не понимаю, на что вы намекаете?

А Хеллер проникновенно продолжает:

— Я хотел только обратить ваше внимание на новую разновидность гордыни — стремление действовать любой ценой.

— Вот как, — говорит Дункхазе, — подобная мысль не приходила мне в голову, но имеется еще и третий довод против вашего достойного примера, и если вы согласны…

— Вы имеете в виду бесполезность жертвы? — спрашивает Рита Зюссфельд.

— Нет, другое. Досадную склонность вашего высокого примера постоянно оправдываться. Нас усиленно просят все понять. И конца нет мотивировкам. Подумайте сами, сколько времени тратит ваш пример на просьбы о снисходительности. И на саморекламу. Вы же не думаете, надеюсь, что наша молодежь может питать симпатию к подобному примеру. Мы считаем: живому примеру нет надобности оправдываться. Его действия оправданы царящими вокруг порядками. Извините, господин Хеллер, в вашем возрасте Люси Беербаум может, пожалуй, казаться вдохновляющим примером, нам же представляется, что она слишком поздно прочла сочинения Ганди. Ольга! Чаю!

Ольга выскальзывает из соседней комнаты, услужливая мышка, в любую минуту готовая помочь, и опять наливает спецчай из бутылки, ни Хеллер, ни Рита Зюссфельд в нем нужды не испытывают, зато фотографу чай этот очень и очень необходим, и ему Ольга наливает чашку до краев.

— Видишь, Пауль, — обращается Дункхазе к фотографу, — неурядицы случаются в каждой семье, одни и те же неурядицы. — И, обернувшись к Хеллеру и Рите Зюссфельд, продолжает: — Н-да, друзья мои, уж вы не обижайтесь, но третий раздел стоит того, чтобы его еще раз переработать. Хотите, сделайте это к завтрашнему дню, только начисто откажитесь от таких характеров, как Люси Беербаум, этих нежных цветиков ненасильственного сопротивления. Все отношения ныне основаны на силе, и, чтобы уметь достойно ей противостоять, современный живой пример обязан действовать. Не замахивайтесь так высоко и так далеко. Протест квартиросъемщиков, захват пустующего дома, инцидент в школьном самоуправлении — вот вам удобные случаи продемонстрировать высокие примеры действия. Быть может, я ошибаюсь, а, Лотар?

Редактор Маттисен, фигура которого даже за столом — воплощенный знак вопроса, поднимает палец, и палец, как стрелка метронома, покачивается из стороны в сторону: ошибка исключена. Установив сей факт, редактор Маттисен хотел бы добавить: если они ощутят нехватку материала или примеров, то у него имеется кипа благодарственных писем за анонимную, не раз оказанную помощь, и, ежели его пригласят, он готов и в данном случае приложить все свои силы, и так далее.

Дункхазе улыбается. Он возвращает им рукопись для любого угодного им применения. Может ли он твердо рассчитывать на новое предложение, ну, хотя бы завтра во второй половине дня? А теперь, с их позволения, он займется текущей работой; он смеет надеяться, что не обидел их.

К удивлению Риты Зюссфельд — на ее шее вспыхивает язык пламени, а сигарету она закуривает так нервозно, что ломает две спички, — Хеллер поднимает воротник, поводит плечами и небрежно ловит рукопись, которую Дункхазе бросает ему мимо фотографа.

— Ну что ж, мы пошли.

Рита Зюссфельд упирается, она сбрасывает руку Хеллера со своей руки, она не позволит вот так просто взять и увести себя; хоть приговор обжалованию и не подлежит, но кое-что она должна высказать.

— Да знаете ли вы вообще, — начинает она, — как долго мы втроем работали, пока решили предложить именно этот пример? Сколько мы прочли, проанализировали, отсеяли? Представляете ли вы себе, какие трудности мы одолели, прежде чем прийти к единому мнению?

По лицу Дункхазе, считающего, что с отзывом и проистекающими из него выводами он покончил, ясно видно, как озадаченность переходит в раздражение, а раздражение рождает аргументы.

— Прошу прощения, — говорит он, — но согласитесь, мы обсуждали не трудности, которые вы одолели, а сданную вами работу. Только ее мы и оценили.

— Он прав, — говорит Хеллер и решительно протягивает к Рите руку, чтобы увести ее. — И чем дольше вы будете защищать свои позиции, тем сильнее окажутся его позиции. К тому же вы слышали: истинному примеру нет надобности оправдываться.

На прощанье Хеллер маскирует свое презрение подчеркнутой почтительностью, а Рита Зюссфельд объявляет, что для нее представление еще не кончилось, у нее есть еще что сказать и что возразить, они обязаны выслушать ее, она не считает себя побежденной, пока ей не докажут ее неправоту, — и так далее в таком роде.

После чего они гуськом покидают комнату и гуськом же следуют по зигзагам коридора, шагающий впереди Хеллер, как и следовало ожидать, внезапно ощущает на шее жжение и зуд, между лопаток у него саднит, в затылке гудит, а коленки подкашиваются, и, чем дольше они молча вышагивают друг за другом, тем муторнее становится у него на душе, тогда он притормаживает, а как только Рита Зюссфельд его догоняет, хватает ее за руку, подталкивает к лампочке, освещающей ее искаженное гневом лицо, и, подчеркнуто растягивая слова, говорит:

— Если вы не перестанете злиться, мое пальто вспыхнет ярким пламенем, оно уже дымится.

Попытка высвободиться, стон, пренебрежительный взмах руки.

— Ах, оставьте, господин Хеллер.

Уже на ходу Хеллер, через плечо обращаясь к Рите, уточняет, что именно ее так взбесило: двойное разочарование. Первое — отклонение их предложения и второе — его, Хеллера, отказ от всякой попытки защититься.

— Вы злитесь оттого, что я не защищался, верно? От того, что я не внес ясности, не ответил ударом на удар, не уничтожил его. Вам было бы легче, если бы я горой встал за нашу главу, а не искал бы защиты в иронии.

Твердая поступь ее шагов служит единственным ему ответом, и Хеллер после паузы продолжает:

— Быть может, вы даже упрекаете меня за то, что, опрометчиво смирившись с его приговором, я предал нашу работу. Но если упрекаете, тогда я вам кое-что скажу. Пусть у меня опыта маловато, но одно я понимаю с первого взгляда: стоит убеждать человека или нет. Дункхазе относится к тому типу людей, которых никто ни в чем не убедит, любое чужое мнение настораживает их, они воспринимают его как опасный авторитет, они никогда не откликнутся на оказанное им доверие, если его выразить возражением. Единственное, в чем можно при этом найти удовлетворение, это придержать язык.

Рита не отвечает ему, они молча подходят к стеклянной клетке, Хеллер поднимает свой чемодан, пропускает Риту вперед, и она первой выходит на улицу.

Холод, ветер, что-то кольнуло в груди, дыхание перехватило. Ветер гонит к ним с другой стороны улицы известковую пыль, там сносят еще вполне пригодный для жилья дом, вместительное старое обиталище, колошматят и потрошат его, и, поддаваясь на точные удары, оно с такой же точностью разваливается.

Что же дальше? Не удобная ли это минута, чтобы распрощаться?

— Да, — говорит Рита Зюссфельд, наматывая перчатку на пальцы, — я надеялась, что вы чуть энергичнее станете обороняться, зададите ему жару, окажете сопротивление, ну, сами знаете. В конце-то концов мы за это время стали специалистами по вопросу о высоких примерах.

— Специалистами, увы, без примеров, — отвечает Хеллер, раздумывая, не поставить ли чемодан, чтобы попрощаться с Ритой; но оказывается, ему и решать нечего, Рита кидается мимо него на мостовую и останавливает такси.

— Ну вот, а теперь мы доставим вас на вокзал.

Он, пожалуй, даже не удивлен, что она садится с ним и на свой манер называет цель их поездки:

— Один раз до Главного вокзала, если можно.

Они молча сидят рядом, взволнованные одними и теми же эмоциями, ощущая горький привкус расставания. Много надо бы им сказать друг другу, за разговором и ехать было бы куда приятнее, да, признай они взаимно хоть в двух-трех словах свою вину, быть может, и горечь исчезла бы, но они вовсе о том и не думают, они разглядывают стройки, мелькающие мимо, и два темных лимузина в сопровождении эскорта мотоциклистов; из-за этих лимузинов им приходится долго стоять. Только перед самым вокзалом Рита интересуется, все ли у Хеллера готово к отъезду; и Хеллер признается, что еще не купил билета и даже не знает, когда ближайшие поезда на Дипхольц. И еще он признается, что уезжает не в лучшем настроении, во всяком случае настроение у него совсем не то, какого бы он желал себе. Он осторожно заталкивает целлофановую обертку, которую Рита, сдернув с пачки сигарет, подчеркнуто небрежно бросила на пол, под сиденье рационально-элегантного такси, в котором все: коврики, искусственные цветы, чехлы — напоминает ему истинно немецкую гостиную.

— Но одно дело нас еще ждет, — говорит Рита Зюссфельд.

— Какое же?

— Потом, потом, в зале. Нам ведь надо решить, как мы поступим дальше.

Рита Зюссфельд принимает на себя командование, пробивает ему дорогу сквозь толпу шумно тараторящих иностранных рабочих и школьников из провинции; дети только что вернулись с экскурсии, они объехали гамбургский порт и, готовясь к неизбежному сочинению, пересказывают друг другу все, что увидели. Рита, ведя за собой Хеллера, огибает груду багажа двух турок, неоспоримо свидетельствующего, что в поезд можно прихватить полное оборудование электрокухни, следует дальше мимо матросов, мимо каких-то бездельников, мимо здоровенных полицейских прямо к доске с расписанием поездов.

— Нам нужно бременское направление.

Хеллер кивает, Хеллер уже решил окончательно, у него только нет билета. И Рите Зюссфельд надо уладить кое-какие дела. Они расстаются, договорившись встретиться на минуточку в кафе-молочной, за столиком в углу, если удастся…

Пока Хеллер, покупая билет, называет кассиру станцию назначения, Рита пробивается к киоску и ждет, чтобы освободилась крутящаяся колонка с открытками — видами Гамбурга.

Хеллер с билетом направляется не к месту встречи, а к фронту осажденных телефонных будок.

Рита Зюссфельд, крутанув колонку, разглядывает цветные виды Гамбурга — порт в летние дни с «Михелем», лебедей на Альстере, Санкт-Паули ночью — и останавливает свой выбор на фотографии водолазного бота, рядом с которым ясно различается рубка затонувшего лихтера: «Спасательные работы на море».

Хеллер, попав наконец в свободную кабину, набирает номер, ждет, пока прогудит пять раз, набирает другой номер, ждет, пока прогудит только четыре раза, и выходит из кабины с видом человека, получившего приятнейшее сообщение. Как он размахивает своей папкой! С каким видимым облегчением идет он к кафе-молочной!

Рита Зюссфельд захватила столик в углу и уже заказала для него малину с молоком — попробуйте сказать, что вы терпеть не можете малины, — а теперь привлекает его внимание к почтовой открытке, к адресу, написанному печатными буквами.

— Пундту?

— Да, Валентину Пундту, — подтверждает Рита Зюссфельд. — Придумайте-ка, что мы ему напишем.

Хеллер в хорошем настроении, он предлагает сообщить их старшему коллеге час отхода поезда на Бремен, присовокупив, разумеется, пожелания скорейшего выздоровления, но Рита Зюссфельд укоризненно отмахивается, уставившись на открытку, а затем внезапно вскидывает глаза, словно у нее блеснула идея, которую она, однако, тут же отвергает, не произнеся ни слова.

Так что же? И как им вообще-то следует поступить? Хеллер по столу тянет открытку к себе, переворачивает, разглядывает водолазный бот и, почавкав и почмокав, наконец говорит:

— А почему не сообщить ему о нашем крушении? Почему бы коллеге Пундту не узнать, что мы с нашим проектом налетели на риф, именуемый Дункхазе?

— Во-первых, — заявляет Рита Зюссфельд, — мы не должны забывать, что он болен, и, во-вторых, я вовсе не ощущаю себя потерпевшей кораблекрушение. Конечно же, не завтра, но уже в ближайшие дни Дункхазе прочтет наш новый проект, а еще лучше сразу два наших проекта. Это и от вас зависит, господин Хеллер, сумеем ли мы быстро, взяв, так сказать, быка за рога, подготовить для него материал.

Хеллер помешивает пластмассовой ложечкой малину с молоком, отчего на молоке вздуваются и лопаются пузыри, встряхивает легонько картонный стаканчик, но так и не решается поднести его к губам. Сдавленный протяжный стон возвещает его нерешительность и уж по крайней мере отсутствие всякой охоты.

— Между нами говоря, я сам себе кажусь прыгуном, которому все поднимают и поднимают планку — куда выше, чем он в силах прыгнуть.

— Подумаешь, — говорит Рита, — нельзя же вот так взять и бросить работу в разгаре спора.

— Но если высота непреодолима, — продолжает свою мысль Хеллер, — я отказываюсь от дальнейших попыток.

— Так, значит, и вы капитулируете?

Хеллер неопределенно крутит рукой, он не может и не хочет ничего сказать, нет, не сейчас и не здесь, но он даст о себе знать, это он обещает, окончательный ответ она при всех обстоятельствах узнает вовремя. Рита Зюссфельд задумывается над его словами, она не разочарована и не огорчена, она, кажется, довольна и тут же двигает к нему открытку и свою шариковую ручку и предлагает писать Пундту, а сама, прикрыв глаза, пьет молоко.

— Итак: «Дорогой господин Пундт…» Это мы уже написали, а что дальше?

Рита Зюссфельд уставилась на его руку, на готовую писать руку, шариковая ручка покачивается, вздрагивает, чертит в воздухе какие-то узоры, и лишь невидимая преграда не дает ей опуститься на открытку.

— И о чем вообще есть смысл сообщать Пундту? Какое сообщение годится для больного?

«Дорогой господин Пундт» — это уж точно. Рита Зюссфельд, сидя рядом с ним, молчит, что не стоит ей никакого труда, она настроилась терпеливо ждать. Нужно ли его порадовать, рассердить, обидеть или только приветствовать? И можно ли рассчитывать на интерес с его стороны?

«Дорогой господин Пундт», да; но внезапно Хеллер нацеливается ручкой на открытку, сжимает губы, замирает на мгновение, словно бы в чем-то убеждаясь, и начинает писать, читая вслух каждое слово:

— Перед самым моим отъездом нам удалось найти вполне современный вдохновляющий пример — это исправно действующая ветряная мельница, каковая при достаточно сильном движении воздуха неустанно крутит у всех на виду свои четыре крыла. Сие доверительно сообщает вам, попивая молоко с малиной, ваш Янпетер Хеллер и желает скорейшего выздоровления.

Написав, Хеллер бросает ручку на стол и онемевшими пальцами подвигает открытку к Рите Зюссфельд. А Рита? Она не затрудняет себя чтением текста, она лишь ставит сбоку подпись. Вздрогнув всем телом, словно бы она замерзла, Рита коротко желает Хеллеру доброго пути и поспешно покидает зал через дверь-вертушку. Хеллер смотрит на колеблющуюся в ее руке открытку и спрашивает себя, в чем его вина и почему Рита столь поспешно уходит.

Когда журналисты однажды спросили Зигфрида Ленца, кем бы он стал, если б не было на свете такой профессии — писатель, он не задумываясь ответил: учителем. И назвал два предмета, которые вел бы с особой охотой: немецкий язык и физкультуру.

Это признание многое приоткрывает в творчестве Ленца.

В молодости легкоатлет-копьеметатель, он пользуется среди своих коллег незыблемой репутацией специалиста по спорту. Прекрасному и яростному миру спорта он посвятил несколько рассказов и роман «Хлеба и зрелищ». Его лучший, самый известный роман носит название «Урок немецкого».

Обыгрывая это обстоятельство, западногерманские критики охотно пользуются спортивной и педагогической лексикой, когда пишут о Ленце. То его называют «прирожденным спринтером, который вообразил, будто он стайер» (имеется в виду, что рассказ ближе природе его дарования, чем роман), то «примерным мальчиком немецкой литературы».

Любопытно, что так Ленца назвали задолго до появления романа «Живой пример». И нужно отметить, что при всей журналистской хлесткости этого определения доля истины в нем есть. Ленц трудолюбив, он прилежно выполняет свои «уроки» — последовательно решает заданные временем задачи. В беседе с читателями он признался однажды, что за рулем ни разу в жизни не превысил скорости 90 км. Так же методичен и дисциплинирован Ленц-писатель.

И в этом разгадка его чрезвычайной плодовитости как писателя. За четверть века своей литературной деятельности он выпустил двадцать две книги; то есть почти ежегодно он знакомит читателя со своим новым детищем, будь то роман или пьеса, сборник рассказов или статей. Ленц из породы тех, имеющих нарастающий успех беллетристов, которые, не производя никакой «революции» при своем вступлении на литературное поприще, легко уловили, однако, «дух времени», естественно и пластично усвоили носящиеся в воздухе, как бы напрашивающиеся, подсказанные временем формы. В творческой биографии Ленца отразилась вся движущаяся панорама западногерманской литературы — от первых, несколько нетвердых, озирающихся на чужеземные авторитеты шагов до уверенного осознания себя в роли одной из ведущих литератур Запада.

Макс Бекман (1884–1950) — немецкий художник, график и скульптор. — Здесь и далее примечания переводчиков.

«Полуночное письмо» (англ.).

«Кто избавит меня от сжигающего жара?» (англ.)

Гном — персонаж из сказки братьев Гримм «Румпельштильцхен».

«Да будет так» (англ.) — одна из популярнейших песен битлов.

УФА (UFA.g. — Universum Film A.g.) — киноконцерн, основанный в Германии в 1917 г., выпускал фильмы мелодраматические, исторические, приключенческие и др., проникнутые националистическим духом, в 30–е годы приспосабливался к национал-социалистскому режиму.

Награда за заслуги в области науки, литературы и искусства.

В Библии («Исход», гл. XIV) рассказывается о том, как Моисей простер свой жезл над Чермным (Красным) морем и, превратив его в сушу, перевел через него израильтян.

Хеллер имеет в виду немецкую народную легенду о крысолове, который не получил от жителей города Хамельна обещанного ему вознаграждения за истребление крыс и в отместку вывел из Хамельна всех детей и заманил их в реку.

«Последний вальс» (англ.).

«Всего лишь путник в зале ожиданья» (англ.).

Чувственный аппарат бога (лат.).

«Песни памяти и гнева» (англ.).

Приготовились! Малый батман! Большой батман (франц.). — названия движений в балете.

Кристиан Фридрих Шубарт (1739–1791) — немецкий композитор и поэт, представляющий демократическое направление движения «Бури и Натиска».

«Голубка» (исп.).

«Грусть» (франц.).

Зауэрбрух — известный немецкий хирург.

«О счастливые дни» (англ.).

Спасибо (англ.).

«Там, на берегу» (англ.).

«Поднять якоря!» (англ.).

Ротт-на-Инне — город, известный своим католическим собором.