Главный герой книги — москвич, увлекшийся новым для себя знанием. В свободное от работы время он летает на самолёте в маленький город, где проходит довольно странное обучение под руководством человека, которого он называет Учитель. Учитель Игоря — пожилой человек, который раньше работал слесарем. Они ходят на прогулки, разговаривают, посещают пещеры, другие туристические и нетуристические места. Учитель обучает Игоря игре. Она имеет особые правила. Описание самой практики достаточно расплывчатое. Учитель Игоря — не маг, не экстрасенс, как сейчас модно говорить. Возможно, что этот человек действительно занимается или занимался в прошлом некими восточными интеллектуальными практиками. В частности в книге упоминается искусство Го, которое, скорее всего, является известной многим японской игрой го. По крайней мере, совпадения описаний очень похожи. Учитель Игоря рассказывает об этимологии этого слова. Однако, к сожалению, это выглядит скорее натяжкой. Надо сказать, что японская игра го известна в нашей стране. В эпоху СССР по ней проводились соревнования вплоть до всесоюзных, а упражнения по этой игре публиковались в популярном журнале тех лет «Наука и жизнь». Странно, что автору об этом ничего не известно. После перестройки количество людей, играющих в го, сократилось более чем на 90 процентов. Вообще, сомнительно, чтобы в игре го существовал пласт культуры, подобный описанному в книге. Здесь, скорее всего, не обошлось без авторского вымысла. Что, в общем то, простительно, так как книга получилась достаточно увлекательной. Да! Хотелось бы напомнить читателю, а также автору о книге Германа Гессе «Игра в Бисер», в которой также упоминается некая игра, как совершенная практика, соединяющая в себе многое из того, что мы понимаем под искусством.

В этой главе рассказывается о том, как Игорь попадает в сырую и тёмную пещеру и о том, что он видит в ней.

При входе было слякотно, а в самой пещере сыро и холодно. Слово «стыло», наверное, замещает оба эти понятия. Учитель долго вёл меня тёмным ходом, в конце которого мы поодиночке еле втиснулись в узкий проход. Он стоял чуть выше меня на круглом мокром камне. Через какое то время он погасил фонарик, тускло освещавший нам путь, и мы остались в полной темноте. Постепенно мои глаза стали различать его силуэт. — Что это за место? — вполголоса спросил я Учителя.

— Это особое место, — уклончиво ответил он, — здесь учат видеть.

— Кто учит? — спросил я.

— Говорить об этом не принято, — он отвернулся, и посветил фонариком на что то невидимое для меня.

— Но, — Учитель понизил голос, — ты знаешь, что мы называем его Го.

— Го? — переспросил я. — Кто это? И кто это — мы?

— С тобой всякий раз приходится разговаривать как с чистого листа, — посетовал он.

— Все, кто был до тебя, до нас, ходили в эту пещеру. Всё, что я знаю об этом, я знаю от них, либо увидел здесь.

— Как учат видеть? — спросил я после небольшой паузы.

— Это невозможно объяснить словами, — ответил он. — Думаю, ты сегодня сам всё поймешь.

Мы помолчали. В пещере было совершенно тихо. Я попытался осмотреться, но меня окружал полный мрак. Я решил немного протиснуться вперёд.

— Стой на месте! — Учитель поймал меня за руку. — Го уже видит тебя. В пещере действует его сила. Нам следует сохранять покой. Покой и тишину. Иначе эта сила истощит тебя без остатка!

— Что это за сила? — спросил я его, и мой голос неестественно дрогнул.

— Говори тише, — прошептал он в ответ. — Это особая сила. Она может доставить тебе радость, а может убить. С её помощью Го охраняет входы в пещеру.

— Послушай, а как выглядит Го? Ты видел его? — спросил я шёпотом.

Учитель молчал, как будто прислушиваясь к чему то. Или он просто не хотел отвечать мне. Я слегка дотронулся до его рукава.

— Го никто не видел, — сказал Учитель. — Но Го видит всех. Сейчас он видит нас, и ты получишь от него свой первый урок.

— Чему он будет меня учить? — с волнением спросил я.

— Урок Го непредсказуем… — процедил Учитель в ответ, смотря в самый тёмный угол пещеры.

— Это как то связано с каменной сеткой? — попытался продолжить я. Однако Учитель прервал меня ощутимым толчком, и прошептал сквозь сомкнутые губы:

— Молчи и смотри!

Я уставился в темноту. Мои глаза не воспринимали ничего. Я хотел сказать Учителю, что ничего не вижу. Однако я не успел этого. Неожиданно я заметил очень тусклое пятно света. Свечение было на уровне моих глаз и напоминало свет от очень слабой керосиновой лампы, зажжённой где то передо мной. Свечение постепенно стало чуть ярче. Возможно, это была галлюцинация от долгого пребывания без света. Я уже хотел спросить об этом Учителя, как вдруг в световом пятне появилось другое пятно красноватого оттенка и тут же другое в зеленом тоне. Я забыл о своем вопросе и начал пристально вглядываться в эти новые образования в пятне света. Я заметил, что они начинают менять свою яркость. Часть одного из пятен стала белеть и приобрела синеватый оттенок. Теперь свечение можно было разделить на четыре разных пятна: красное, зелёное, желтое и синее. Свечение в этих пятнах не было равномерным. Можно было увидеть четыре полюса, в которых свет был ярче. Эти полюса как бы пульсировали, меняя свою яркость и насыщенность. Ритм этих пульсаций действовал на меня успокаивающе. Я совершенно увлёкся этим удивительным зрелищем. Неожиданно моё созерцание было прервано. Поначалу я даже не понял, кто и что мне говорит. Однако это был Учитель.

— Смотри! — услышал я его шёпот. — Постарайся увидеть глаза!

— Глаза? — переспросил я. — Какие глаза? Чьи глаза? Где глаза?

— Глаза Го, — прошептал он.

— Но я ничего не вижу, не вижу никаких глаз, — сказал я, усиленно рассматривая переливающееся светом разноцветное пятно.

Невольно я оторвал взгляд от видения и огляделся. Пещера была освещена. Теперь я мог отчётливо разглядеть лицо Учителя, который стоял рядом со мной. Его глаза блестели. Я даже мог видеть неровные стенки пещеры. Пятно света продолжало переливаться и пульсировать.

— Четыре цвета, которые я видел сейчас, — спросил я вновь, — они как то связаны с четырьмя углами на каменной сетке?

— Возможно… — Учитель недоверчиво смотрел на меня.

Похоже, что он не ожидал от меня такого вопроса.

— Сейчас не думай об этом, постарайся увидеть глаза! — повторил он.

Какое то время я продолжал бороться со своими мыслями и вопросами, переполнявшими меня, но по прежнему продолжал вглядываться в светящееся пятно и даже заметил справа от него другое тёмное пятно. Я решил спросить Учителя, что это за второе тёмное пятно.

— Я вижу справа от свечения тёмное пятно. Что это? — спросил я.

— Это один из входов в пещеру.

— В какую пещеру?

— В пещеру Го. Мы стоим в самом начале пути.

Мне почему то вспомнились девять точек, обозначенных на каменной сетке. Эти девять точек давно не давали мне покоя. Быть может, эти точки перекрёстки как то связаны с входами? Являются входом в сетку? Какова история их появления? Я задумался над этим, и на миг выпал из состояния внимания. Неожиданно я заметил, что свечение прекратилось, и мы вновь стоим в совершенной темноте. Я даже вздрогнул от неожиданности. Учитель повернулся, включил фонарик и молча пошёл к выходу. У меня в голове роилась туча вопросов. Связано ли это свечение с четырьмя углами и что означает пульсация света? Что за глаза я должен был увидеть? Кому принадлежат эти глаза? Кто такой Го? Это человек, дух или воображаемая сущность?

— Учитель, я видел пятно света с четырьмя разноцветными полюсами. Что это было? — спросил я после продолжительного взаимного молчания.

— Го учил тебя видеть, — коротко ответил он.

— Но я не видел никакого Го! Мне кажется, то, что я видел, как то связано с сеткой и возможно — с четырьмя углами древних. Но я не понимаю… У меня такое странное чувство, как будто я видел намного больше, чем видел. То есть я хочу сказать, что я видел что то, что не могу описать. Что за глаза я должен был увидеть? Чьи это глаза? Учитель, почему Вы уверены, что я видел Го? Я ничего подобного не видел!

— Ты слишком сосредоточился на световом пятне, — помолчав, сказал Учитель. — Глаза находятся между световых пятен, среди них… Глаза в пустоте. — Учитель поднял указательный палец вверх, намекая, что сказал что то важное. — Ты не увидел главного, но ты и так видел много, — продолжил он. — Го учил тебя видеть. И это был твой первый урок. Ты самостоятельно заметил, что видел нечто большее. Скрытая часть урока — самая важная.

— Но я ничего о ней не помню! Какой в ней тогда смысл? — воскликнул я.

— На то, чтобы вспомнить весь урок, иногда нужны годы, — холодным тоном проговорил он. — Возможно, что ты никогда не сможешь вспомнить и осознать этого до конца.

В этой главе Игорь рассказывает об офтальмологе Мулдашеве, и наводит Учителя на рассказ о глазах. Он узнаёт, что именно глаза являются необходимым условием для продолжения Игры. Наконец Учитель начинает учить Игоря основам. Однако эти основы тонут в общих словах, и их довольно трудно вычленить из диалогов героев. Антропологические высказывания Учителя Игоря трудно комментировать. Скорее всего, они противоречат выводам официальной науки.

— Предлагаю сегодня поговорить о глазах, — неожиданно сказал Учитель светлым воскресным утром, когда мы расположились с ним на привале примерно в восьми километрах от его городской квартиры. Мне очень нравилось это время года — ранняя весна. В это время в горах стоит чудесная прозрачная погода, и по всем тропинкам на этой, южной стороне гор, растёт длинный изумрудный мох. Несмотря на то, что мы находились так близко от города, город совершенно не ощущался. Не ощущался до такой степени, что можно было сказать — не существовал. — Что о них говорить! — рассмеялся я, разомлев на весеннем солнышке, — мы же не офтальмологи как Мулдашев.

— А кто такой Мулдашев? — спросил меня Учитель.

— Врач, офтальмолог. Нашёл древние глаза и показал их людям, — объяснил я голосом взрослого.

— Где он их нашёл? — Учитель странно посмотрел на меня.

— Они были нарисованы прямо на храме, — ответил я, испытывая внутреннее удовольствие от собственной осведомлённости.

— Одни глаза, нарисованы, больше ничего?

— Да, одни глаза, — подтвердил я.

— И кому он их показал? — спросил Учитель.

— Как кому?! Монахам, которые были внутри, — рассмеялся я, — потом другим монахам, из других монастырей. На этих монастырях тоже были нарисованы эти же глаза.

— И что, монахи сами не видели, этих глаз? — удивился Учитель.

— Возможно, и видели, — объяснил я, — но могли не придавать им значения. А Мулдашев привлёк к ним внимание. Расспросил, а затем опубликовал их рассказы в своих книгах.

— И ты думаешь, что этот человек серьёзно разбирается в глазах? —

Учитель недоверчиво покачал головой.

— Он всемирно известный специалист, — не терпящим компромиссов голосом заметил я. — И потом, он много путешествовал по Тибету, искал шамбалу и город Богов. И говорят, даже нашёл его. Ты, кстати, слышал что нибудь о шамбале? — я вопросительно посмотрел на Учителя.

— Глаза — это древнее знание, — продолжил он, как будто не услышав моих слов. — Ты, конечно же, знаешь, как человек видит?

Я на мгновение задумался, и понял, что хоть и имею об этом представление, но достаточно расплывчатое. Попасть впросак в таком «детском» вопросе совсем не хотелось.

— Конечно, знаю! — уверенно ответил я. — Но в таких важных вопросах всегда полезно разобраться глубже. Не мог бы ты мне это всё коротко объяснить? — спросил я с надеждой, что Учитель не раскусит мой трюк.

— Хорошо, я объясню тебе это важное знание, — Учитель кивнул головой, — а ты мне расскажешь про этого человека, Мулдашева. Учитель помолчал немного, будто собираясь с мыслями. А затем начал говорить:

— Глаз подобен зеркалу, который отражает свет. Думаю, это не вызывает у тебя серьёзных возражений? Я кивнул в знак согласия с его словами.

— Лучи света, падающие на предметы и отражённые от них на глаз, становятся видимыми. Так мы видим окружающий нас мир — через его отражение. Всё, что мы видим — это отражение, — Учитель замолчал и посмотрел на меня, видимо, отслеживая, успеваю ли я следовать за его мыслью. — Но есть ещё лучи, которые отражаются и от нас. Тот, кто принимает их на себя, может нас видеть. Упрощенно это выглядит так… Он нарисовал небольшой рисунок.

В этой главе даются основные правила игры го. Жаль, что эти правила идут без соответствующих диаграмм. С диаграммами они были бы гораздо полезнее читателю. В конце главы приводится довольно пространный экскурс Игоря в его пионерское детство. Хочется заметить, что городские лагеря — это не так уж плохо. И единичный отрицательный опыт автора книги, конечно же, не может служить основанием для того, чтобы считать их опасными для пребывания детей.

Эта глава появилась как результат многих заметок, сделанных в разное время после разговора с Учителем, который произвёл на меня столь глубокое впечатление. У меня накопилось большое количество записей, в том числе на разных носителях. Сначала я просто накапливал, так как не считал их объём и плотность достаточными для обработки. Затем, когда объём превысил необходимый, я начал оттягивать время, поскольку представлял, какой труд нужно в это вложить. Теперь я жалею, что не занялся ими своевременно. Первоначальный анализ позволил бы уточнить многое из того, что теперь уточнить не представляется возможным. Я думаю, что Учитель знал об этой ситуации, и, скорее всего, его план состоял в том, чтобы я на некоторые вопросы отвечал вместо него. Самостоятельно, так сказать. Поэтому не удивляйтесь, что в эту часть вошли не только правила игры, но и то, что имеет к ним лишь косвенное отношение, а также то, что к ним не имеет никакого отношения. Но поскольку мне это теперь уже некуда вставить, то я вынужден был вставить это сюда. Я пытался дать правила насколько возможно хронологически, но, читая текст, вы почувствуете натяжку. Эти кусочки текста набраны мной из разных разговоров. И теперь они напоминают мне строение, сложенное из кирпичей разных эпох и стилей. Я оставил в этой главе некоторые воспоминания своего детства, а также описание одного из своих сражений. Возможно, я зря это сделал, и мне нужно было поступить с этим так же, как я поступил с некоторыми другими своими воспоминаниями. А именно — разорвать и сжечь на небольшом костерке. Это очень интересное зрелище — смотреть, как горят твои воспоминания. Ты пошевеливаешь их прутиком и понимаешь, что больше никогда не запишешь их.

— Всю свою жизнь я рассказываю правила Го, — вздохнул он и улыбнулся.

— Кому Вы рассказываете их, Учитель?

— Кому? — переспросил он, глядя на меня. — Себе, кому же ещё.

— Ну, например, сейчас Вы рассказываете их мне, — возразил я.

— Сейчас? — он с удивлением посмотрел на меня. — Сейчас я тоже рассказываю их себе. Это ты думаешь, что тебе. Так построена ситуация. В этом игра. Но в этом заключена не только игра, но и сами правила. Если я буду рассказывать их тебе, а не себе, то это будет означать, что я думаю, что знаю правила. А это не так.

— Так ты сам не знаешь правила Го?

— Знаю. Но должен каждый раз рассказывать их самому себе снова и снова. Так, как будто я их не знаю.

— Давай начнем с первого, — попросил я, — я буду записывать.

— Не надо включать записывание, лучше включи понимание. Го начинается с пустой доски, это первое правило. Понимаешь ли ты его?

— Думаю, что да, — ответил я. — Что тут непонятного? Го начинается с пустой доски.

— Хорошо, — улыбнулся он, — тогда я проверю тебя. Можно? Где пустая доска, с которой начинается Го.

— Как где? — удивился я. — Да где угодно! Где стоит доска, там и пустая. Или будет пустая. Если она не пустая — надо просто снять камни, которые на ней стоят.

— Снять камни? Как у тебя всё просто. А почему мы имеем право их снять? Как они там оказались? Значит, доска была не пустая? Значит, мы нарушили первое правило? — его брови воинственно нависали над ясными синими глазами. — Ещё вопрос, если позволишь. Где была доска, когда Го учил тебя видеть?

— Сейчас, сейчас, — заторопился я, — я примерно понимаю, о чём ты. Ты хочешь сказать, что либо пещера была доской, либо я сам. Но тогда, если доской была пещера, то Го не могло начаться, так как доска была не пустая. На ней уже стояло не менее двух камней — ты и я. Так, правильно? А если доска — это я, то тогда вроде бы всё в порядке.

— Не в порядке, — возразил он.

— Почему не в порядке?

— Не в порядке, потому что доска была не пустая. Показать тебе камни? Камни, которые стояли на ней, или сам расскажешь о них?

Воспоминание пронзило меня. Действительно, моя доска не была пустой. Ведь я много ждал от того посещения. Взять хотя бы углы древних, которые притягивали моё воображение. Или сетку, о которой я постоянно спрашивал Учителя в то время. И если моя доска была непустая, то Го не могло начаться на ней. Он был прав. Но как ловко он подвёл меня к этому!

— Подожди, подожди, — начал я, — ты хочешь сказать, что люди, которые захотят сыграть в Го по Интернет, тоже будут не с пустыми досками? Вернее так — их электронные доски будут пусты, а они сами — нет? Они будут переполнены такими камнями, что Го не сможет начаться на их главных, а не на электронных досках?

— Именно это я и хочу сказать, — улыбнулся Учитель.

Уф. У меня сегодня хороший день, подумал я. Хороший день, если я без особой внутренней борьбы с собой и над собой уловил смысл его сообщения. Мне явно похорошело. Но тут я вспомнил, что, к сожалению, ничего не записал себе в тетрадь. Даже той краткой формулировки первого правила, с которой он начал объяснять.

— Второе правило Го гласит, — он не дал мне закончить начатую рефлексию, — что камень ставится на пересечение и не передвигается. Что сообщает лично тебе это второе правило Го?

— Второе правило? Что оно сообщает мне? Ну, как что. Оно сообщает, кстати, не только мне. Оно делает игру вообще возможной, — нашёлся я. — Ведь если одни камни будут ставиться в клетки, а другие на пересечения, а потом некоторые камни будут ещё и передвигаться, то получится хаос. Из игры получится хаос, а не игра.

— Неплохо, — улыбнулся Учитель, — но этого мало. Я бы сказал больше. Это ерунда. Ерунда, так как ты всё свёл к настольной игре. В одних настольных играх камни ставятся в клетку, в других — на пересечение. В одних камни передвигаются, в других — нет. Это лишено всякого смысла, а без смысла этого даже не запомнить. Нет, это совершенно никуда не годится.

— А что же тогда, годится, по твоему? — я озадаченно смотрел на него.

— Камень ставится на пересечение, а не в клетку, — начал он, — будто диктуя видимый только ему текст, — это означает, что если камень это ты, то ты должен ставить себя на пересечение, а не в клетку. Ты хоть понимаешь отличие пересечения от клетки? Не на доске, а для себя самого?

— Да, понимаю, — горячась, ответил я, — клетка — это замкнутый мир. Пересечение, перекрёсток — это выход на коммуникации. Тот, кто вышел на коммуникации, выходит вперёд. Это работает везде. В торговле, бизнесе, искусстве, в военной и политической стратегии. И про то, что не передвигается, мне кажется, я тоже понимаю. Не передвигается — означает, что я не могу передвинуть себя прежнего. Я останусь там, в том времени и на том перекрёстке, где я оказался на предыдущей постановке.

Я задумался, а он смотрел на меня, ожидая продолжения.

— Понимаю! Я могу лишь присоединять камни, и только так двигаться по доске! По доске, на которую поставлен!

— Да, и плодотворный прирост камней происходит, когда каждый присоединенный камень даёт тебе два новых дыхания, — отчеканил он, — запомни, не меньше двух! Два новых дыхания. Со временем ты увидишь, что любой поворот будет давать тебе только одно дыхание. Это плата за поворот, за смену курса. Ложный лидер не даёт ни одного нового дыхания. И это единственный доступный способ выявить ложного лидера.

— Кто такой ложный лидер, Учитель? — спросил я, глядя на него снизу вверх.

— Ложный лидер — это ты сам. Ты сам, ибо никто не может присоединять твои камни против твоей воли.

Я не ожидал такого ответа.

— Но это не так! — закричал я. — Я могу привести тебе множество случаев, когда мои камни присоединяли за меня другие люди!

— Множество случаев? — его голос был непреклонен. — Ты не сможешь привести мне ни одного такого случая. Потому что в каждом из них ты сам подписывал разрешение на присоединение плохого камня. Ты, именно ты, подписывал такие разрешения своей собственной рукой. И никто кроме тебя!

Я задумался. Что то в этом заявлении заставило меня загрустить. Я понял, что двух правил Го за один день для меня более чем. Я попросил его остановиться на этом. Мы молча допили чай, и я ушёл в город. Я долго бродил по набережной. Там было малолюдно и прохладно. Потом я сидел в кафе. Там было также малолюдно и ещё прохладнее, чем на набережной. И ещё там был очень плохой чай. Чай из пакетиков. Я собственной рукой заплатил за него. Я заплатил за него той же самой рукой. Той же рукой, которой я подписывал разрешения на присоединение плохих камней.

— Переходим к третьему правилу. Камни ставятся по очереди, — объявил Учитель на нашей очередной сессии. — Именно очерёдность постановок делает Игру возможной. И именно это делает её совершенной.

— Я понял, — поспешил заверить его я, — это правило представляется мне очевидным.

— Очевидным? — улыбнулся он, и заговорщически подмигнул мне. — Как и первые два?

— По первым двум я согласился с тобой, — я был готов обидеться на него. — Но это правило действительно отличается от двух предыдущих. Это очевидное правило. Естественное. Ну не знаю, какими словами мне его описать.

— Привести пример, когда оно кажется людям не только неестественным, но и таким, что его вообще хорошо было бы отменить? — спросил он, и его глаза блестели.

— Приведи, хотя я думаю, что ты затруднишься с таким примером, — ответил я.

Здесь я хочу упомянуть одну вещь. Пока я не забыл этого сделать. Я называл Учителя на «ты» или на «вы» в зависимости от контекста и ситуации. Как я понимаю ни у него, ни у меня не было здесь какого–то комплекса, который заставляет людей жёстко переходить на одно из этих двух обращений. Я много общался с людьми разных возрастов и поэтому мог неожиданно назвать, например, ребёнка по имени отчеству. Иногда это давало впечатляющие результаты в разговоре. Ты и Вы — это разные субличности. У некоторых людей они оказываются расставленными на значительном расстоянии одно от другого.

— Оценивай, — он торжествующе улыбнулся, — что скажешь о том, что люди смертны?

— Ты думаешь это новость? — спросил я его.

— Хорошо, пусть это не новость. Новость — в другом. Мы говорили с тобой об очередности постановок, ты не забыл ещё тему разговора?

— Правило игры? — мое лицо вытянулось. — Поставили — сняли, родился — умираешь? Ты про это?

— Именно про это, — он казался чрезвычайно довольным собой, — и заметь, люди не понимают не только этого правила, но и то, что это правило. Они бы отменили его. Отменили, если бы могли отменить. Как тебе мысль о возможности отменить одно из правил?

— Правило отменить можно, — я чувствовал, что снова попадаюсь на его удочку, — для этого люди…э… участники игры должны просто договориться друг с другом. Правило — это договор.

— Ни одно правило из свода не может быть отменено! — отчеканил Учитель голосом вселенского судьи. — Ни одно, ибо отмена одного правила отменяет их все, делая Игру невозможной.

Какое то время я молча записывал наш разговор в свою записную книжку. Этот интервал помог мне выйти из одного состояния восприятия и перейти в другое.

— Скажите, — спросил я, — мы сегодня остановимся на этом правиле?

— А как бы тебе хотелось? — спросил Учитель.

— Мне? — переспросил я немного удивлённо, так как не ожидал с его стороны готовности продолжать. — Мне… если брать в расчёт меня, то было бы интересно узнать, о чём говорят следующие правила. Их содержание не является секретом?

— Четвёртое правило сообщает нам о запрещённых постановках. Есть перекрёстки, говорит оно, на которые ставить камень запрещено. Это перекрёстки, где изначально нет ни одного свободного дыхания. Это правило помогает нам различать перекрёстки и клетки, — изрёк Учитель.

Он подождал, пока я полностью запишу это правило. И, когда я остановился и выжидающе посмотрел на него, продиктовал мне следующее. Пятое правило о снятии камней с доски. Вот оно. Оно записано у меня так, как я услышал его в тот вечер: «Пятое правило о том, как камни снимаются с доски. Здесь мы впервые встречаемся с таким понятием как ход. Ход, согласно пятому правилу, состоит из постановки камня своего цвета и снятия камня другого цвета, у которого закончились свободные дыхания. Камень, у которого закончились свободные дыхания, снимается с доски».

— А зачем разделять ход и постановку? — спросил я. — Это не то же самое? Зачем так усложнять?

— Шестое правило знаменует собой начало нового цикла. Это правило объявляет условие Соревнования. Оказывается, и мы узнаём это из шестого правила, идёт великое Соревнование. Оказывается, что мы соревнуемся с кем то. С кем то, кого не видим и не знаем. Соревнуемся в том, сколько снято камней нашего цвета и камней противоположного нам цвета. И это было бы ещё ничего. Но мы внезапно узнаем из этого правила, что счёт в Соревновании уже открыт. Счёт ведётся не только по числу снятых камней, а ещё и по числу огороженных перекрёстков. Не просто огороженных. Не просто огороженных как попало! А огороженных так, что за них не должно быть дальнейшей борьбы. Где бы ещё нам набрать таких перекрёстков, думаем мы.

— Соревнование. Что за соревнование? — резко возразил я. — А меня спросили, хочу ли я соревноваться? Ничего себе! Оказывается, что я уже вовлечён в него. Вовлечён помимо своей воли? Вовлечён одним фактом появления на свет!

— А разве ты не соревнуешься с кем попало с самого своего детства? — спросил Учитель удивлённо.

Я открыл было рот, чтобы сразу же заспорить с ним, но вдруг некое воспоминание накатило на меня. В детстве я был физически слабым, но гордым ребёнком. Чувство собственного превосходства питалось простым и наивным желанием быть лучше других. Точнее, жить лучше других, получая самое вкусное, свежее и красивое. Наверное, каждому ребёнку свойственно такое чувство. Однако реализовать на практике идею подчинения окружающих своим целям было трудно из–за моего хрупкого телосложения. Заниматься спортом я не хотел категорически, и потому мой внутренний конфликт между желаемым и грубой реальностью лишь разрастался. Но по настоящему я осознал разрыв между миром мечтой и тем, что меня окружало, только в пионерском лагере.

В большом зелёном сарае кинотеатре для нас показывали удивительные фильмы. Я до сих пор помню многие из них. Они потрясали моё детское воображение. Это была мировая классика. Например, «Враг мой, друг мой». Я с ужасом и интересом смотрел этот фильм, не вмещая в свое сознание того, что видел. Или странные венгерские детские фильмы, сюжеты которых были довольно резкими: с убийствами или взаимным детским насилием. Сцена удушения главного героя с помощью противогаза бандой «злых» мальчиков, показанная в одном из таких фильмов, до сих пор стоит у меня перед глазами. Тогда, сидя в кинотеатре в окружении своих товарищей, я как будто сам задыхался с привязанными к стулу руками, пытаясь вырваться из безнадёжной ситуации.

В палатах было не слабее, чем в венгерских фильмах. В принципе воспитателей можно было понять. Тех детей, кто бесился в палатах, было трудно выявить, и у вожатых могло сложиться озлобление против всех своих подопечных. Я помню, как воспитатели, решив, что виновником очередных беспорядков являюсь я, привели меня в одну из своих комнат и заставили приседать. Я приседал и обязан был считать вслух свои приседания. Я не знал раньше, что человек может столько раз «присесть». Стоя между двух узких коек я отсчитывал сотню, потом ещё сотню, потом ещё. Между койками было очень узко. Это сейчас я понимаю, что трюк был отработан в совершенстве. Он состоял в том, что если я упаду от потери равновесия или в обморок, то просто завалюсь на койку, и воспитатели в этом случае ничем не рискуют. Результат этой пытки я понял только на следующий день. Когда не смог ходить. Я не мог ни ходить, ни бегать, по крайней мере, два дня. Я не мог ходить даже в столовую. Это был сильный, но незнакомый мне эффект. Ноги как бы стали не мои. Мышцы при малейшем напряжении начинали трястись мелкой дрожью, и это было всё, на что они были способны.

Сейчас я допускаю, что воспитатели должны были как то бороться с тем, что происходило. А методы? А методы, которыми они пользовались, не были ими изобретены. Этим методам их научила армия и прочие социальные институты. Если в стране, где мы росли, и существовала педагогика, то, наверное, только в книге Макаренко. Мы читали эту книгу с мамой, когда я ещё плохо читал самостоятельно. Её задавали нам на летнюю «прочитку». Это было, по моему, в четвёртом классе. Дописывая эту мысль, я неожиданно вспомнил еще одну картинку. В соседней палате был мальчишка, который постоянно массировал свой член. Причём он делал это не таясь и не стесняясь никого. Когда у него получалось что то интересное, он приходил в другие палаты и показывал всем желающим. Я вспомнил, как он стоит на пороге нашей палаты и показывает свой член. Его член огромный и красный. Все испуганно смотрят на него. Я хорошо помню, что мой член тогда был совсем другим. Я не знал тогда, что член может стоять или вставать. А его член был невероятный. Смотрите, крикнул он. Он держал его двумя руками перед всеми, и теребил не переставая. Не помню, что было дальше. Это картинка без продолжения. Так бывает с детскими картинками. Есть начало, но нет конца. Есть конец, но нет ни начала и середины.

И где то, во всём этом, было соревнование.

В моём детстве было два вида соревнования. Было соревнование где–то. Например, «весёлые старты». Это соревнование было надуманным и внешним. И мы, может быть, и хотели в нём участвовать, но оно было либо слишком коротко, либо без нас. А мы были лишь зрителями этого соревнования. Либо оно было вчера. А было ещё другое соревнование, в котором я, может быть, и хотел быть лишь зрителем, но не мог. Я мог быть в нём только участником. Это было настоящее соревнование. Такое как тихий час, например. Тихий час! Я неожиданно вспомнил про тихий час!

Когда я погрузился в эти странные воспоминания, то неожиданно одно из них пронзило мою память как разряд молнии. Удивительно! Удивительно как я мог забыть про него. Оно было вытеснено из моей памяти. Вытеснено на целые десятилетия. Это было воспоминание о городском лагере. Городской лагерь! Даже сейчас это словосочетание повергло меня в какую то дрожь, в какое то странное состояние. Даже мне самому трудно поверить, что это я и моё воспоминание. Видимо это было мощное изобретение министерства образования. Некоторые дети не хотят ехать в лагерь по тем или иным причинам. Например, хотят по вечерам быть дома. Общаться с родителями. Или родители по тем или иным причинам не хотят отвозить детей в лагерь за городом. Не могут достать хорошую путёвку или ещё почему то. Что делать? А всё просто — таких детей надо собрать в городском лагере. Это школа, в которую ты ходишь в учебном году. То же здание. А городской лагерь позволяет тебе ходить в неё ещё и летом. Это очень удобно. Тридцатого августа заканчивается последняя смена городского лагеря. Приходит первое сентября, а ты никуда не уезжал, следовательно, тебе не надо ниоткуда возвращаться. И для учителей это тоже очень удобно. Раньше у них были длинные отпуска, в которые им надо было уходить, что то в них делать. На целое лето расставаться со своими воспитанниками. А городской лагерь позволял никому ни с кем не расставаться. Все опять вместе. Воспитание продолжается!

В нашу школу привезли железные кровати, которые мы разгружали в конце мая на уроках физкультуры. Придя в городской лагерь, мы увидели их ещё раз. Они были установлены в классах. В тех классах, где мы учились. Классы стали палатами, где мы должны были спать днём. Это называлось тихий час. Так тихий час стал самым страшным часом в моей жизни и жизни некоторых моих друзей.

Наша палата располагалась в классе немецкого языка. Раньше я никогда не был в этом классе. Это оказалось моим первым знакомством с немецким языком. В классе немецкого языка было много плакатов. Немецкие слова, какая то странная башня. Может быть, нас специально поселили в этот класс? Как немцы пытали советских разведчиков, так и нас пытали в этом классе. Воспоминания об этой палате — самые жуткие воспоминания моего детства. Я закончил четвёртый класс и с первого сентября переходил в пятый. Видимо количества четвероклассников не хватало для полноценного отряда, а, может, это было сделано с какими то иными целями, но в наш отряд оказались записаны еще несколько мальчишек из более старших классов. Один или два — из шестого, а ещё двое — из восьмого или, возможно, даже девятого классов. Или они были второгодники? Я не знаю. В школе я их больше не видел, да и признаться не горел желанием увидеть. Они отличались от нас, будущих пятиклассников, как кашалот отличается от трески. Они были просто огромными. Мне казалось, что они были здоровее взрослых. Здоровее моего отца. И точно больше моей мамы. Это были огромные толстые битюги. С толстыми ногами, с огромными животами. Почему я помню про животы? Потому что на тихом часе надо было раздеваться. Раздеваться до трусов и маек с бретельками. Старшие почти не участвовали в издевательствах. Так мне казалось тогда. Дело в том, что мой малолетний мозг не понимал, что некоторые слова, взгляды тоже являются поступками. Мой мозг реагировал только на сам поступок. Когда два кашалота держали моего друга за ноги и за руки, а шестиклассник прыгал ногами ему на живот, то я видел это и реагировал на это. В общем, нам надо было продержаться один час. Только один час. Этот час назывался ТИХИЙ.

Так придумали взрослые. Взрослые, которые очень любят это слово. Тихий ребенок, тихий час, тихий океан. Мы ждали наступления этого часа. Нет, не так. Сначала мы просто жили. Потом мы начали жить до наступления тихого часа и после. Потом мы ждали, что он опять наступит. Ждали, когда завтракали с мамой. Потом мама отводила нас в лагерь. Почему молчишь, что то случилось? Спрашивала меня мама. Я не мог ей ничего ответить, потому что я ждал наступления тихого часа. А чем мама могла помочь мне? Ведь всё было уже определено. Она всё равно отведет меня в лагерь, а тихий час всё равно наступит. Он не может не наступить. Потом мы уже ждали тихий час вечером, когда засыпали дома в своих кроватях. Мы ждали, что только одна ночь, потом один завтрак и одна половина дня отделяет нас от Тихого часа. Часа, размером с жизнь. И нам нужно было преодолеть его! Пройти, удержаться, выжить. Или наоборот. Наоборот — стать невидимыми, не видеть ничего и никого, быть как кровать, как простынь. Это состояние могло помочь. Мы видели, что некоторым детям удаётся именно это состояние. Тогда они остаются незамеченными, и все пытки достаются не им. Пытки достаются другим детям. Тем, которые оказались замеченными. Почему они оказались замеченными? Потому что выглядели приметно. Потому что у них была более приметная внешность. Более приметная одежда, более приметное поведение. Например, они возмущались или пытались защитить свою честь. Или честь своих друзей. Или они заступались за тех, за кого нельзя было заступаться. Поэтому их держали за руки и за ноги, а садист шестиклассник прыгал им с кровати на живот. Им поэтому было больно, и мы видели, как им больно. И как им стыдно.

Его звали Павел Корчагин. Имя и фамилия героя гражданской войны. И он был горнистом нашего отряда. Он трубил в горн, что, наверное, очень нравилось директору лагеря… э… школы. Поэтому он приносил горн с собой в палату. Которая раньше была кабинетом немецкого языка. И этим горном он мог сделать тебе всё что угодно. Он мог сделать святотатство. Однажды он снял с горна алую материю и вытер ею ноги. Вся палата замерла. Он вытер горном свои длинные голые стопы, и мы поняли, что он может сделать с нами всё что угодно, и ему за это ничего не будет. Ничего и ни от кого. Ни от каких сил. Цыганистый тип. Он был очень загорелым. С очень длинными ногами. За этот месяц я знал о нём очень многое. Я знал, где он живёт. Он жил в длинном двухэтажном доме, куда заселяли тех, кто приехал в Москву работать. И я больше всего боялся, что, проходя с мамой мимо его дома, я встречу его, и он посмотрит на меня. Он посмотрит на меня и мне будет очень стыдно. Очень стыдно, потому что он мой палач. Мне будет очень стыдно, что мой палач посмотрит на меня. И увидит мою маму. Увидит нас вместе с мамой.

Дойдя до этого воспоминания, я поразился тому, на какое количество постановок назад Учителю удалось вернуть меня. Я увидел камни, которые стали родоначальниками целых ветвей вариантов. Эти камни стали каменными дебрями, в которых я блуждал, не помня места, откуда вошёл в них. Я вспомнил, что соревнование, на которое он натолкнул меня, возникало и продолжалось в моей жизни не однажды. Одно из них касалось моей научной работы. Я окунулся в неё с головой. Зарегистрировал и вёл специальный Интернет ресурс, на котором хотел вести научные диспуты и накапливать самое лучшее, что есть по этой теме. Я вспомнил, как много труда и времени вложил в свою научную работу. И как начал замечать, что некоторые авторы соревнуются лично со мной. Точнее с любой мыслью, которую они слышат от меня. О чём было это соревнование? В чём я соревновался с ними? Что привело мой портал и наши диспуты в одно из наиболее ожесточённых сражений в Интернете?

Постепенно мы с моими друзьями осознали, что остались в меньшинстве против толпы агрессивных людей. Эти люди начали не просто поливать меня грязью, а делали этот так, как будто я стал для них олицетворением мирового зла. Они обвиняли меня в каких то надуманных и невероятных подлостях, которые не могли даже прийти мне в голову. Я даже не мог себе представить, что человеческие мотивы могут быть такими, какие они приписывали мне. История кончилась тем, что большая половина авторов покинула мой портал, и после полугодовых мытарств по Интернету, образовала свой. Это была пародия, но люди были уверены в ней. Уверены в том, что начатая мной тема должна отражаться именно так. Они начали вкладывать туда своё время, сидели там сутками. Среди них нашлись программисты и профессионалы по продвижению в Интернет. Мы начали ответную рекламную компанию. То, что делалось против моего портала, наверное, и называется чёрным пиаром. Постепенно весь Интернет узнал о нашей проблеме, нашем «соревновании» и моей мифической «подлости». Я ходил бледный, и моё здоровье ухудшилось. Сначала я ещё читал их портал, но потом перестал читать, потому что убедился в полной дебильности того, что там писалось. Истерия набирала обороты. Количество авторов этого ресурса перевалило всякие разумные пределы. Девяносто процентов этих людей не видели меня никогда в своей жизни. При этом они были точно уверены, что я являюсь причиной их страданий. Среди этих людей были и научные работники.

Этот портал продолжал работать в течение нескольких лет! Несколько лет люди исходили слюной и желчью. Некоторые приходили на ресурс, с которого всё началось, и пытались доказать, что прав не я, а они. Это были не аргументы. Это были не авторы. Это были какие–то зомби. Некоторых из них по одному тону их высказываний можно было диагностировать как идиотов. Я запомнил нескольких из них. Один носил фамилию или Фрёлих или Рёрих. Почему Рёрих? Я очень надеюсь, что он не имеет отношения к уважаемой мной плеяде художников и писателей, творчество которых я очень ценю. Этот Рёрих Фрёлих ссылался на свои научные статьи, которые были написаны им по–английски, и размещены на никому неизвестном, но платном англоязычном сайте. Каждая его статья почему то стоила 40 долларов. Найти их было абсолютно невозможно, если бы он не поставил нам ссылки. Более того, эти статьи были совершенно не читаемы и не имели никакого отношения к проблеме. Более закрытого и упёртого типа, чем этот Рёрих Фрёлих я не встречал в своей жизни. Второй — это человек, который собственно и возглавил «соревнование» в Интернет. Программист, работавший в Жёлтых страницах. Этот товарищ в своё рабочее время делал сайты и продавал их на сторону. Один такой сайт я и имел глупость купить у него в самом начале этой истории. Продав мне сайт, он создал тот второй ресурс. У него тоже было странное имя. Его звали как известного советского клоуна — Олег Попов. Как я понял, всё рабочее и свободное время он посвящал тому, чтобы висеть на своём или на моём портале, где у него было несколько никнеймов. Или чтобы размещать на свой ресурс ссылки. Это была маниакальность. Я уверен, что на его рабочем компьютере стояла какая–то специальная программа, чтобы начальство не узнало, что он делает в сети за их счёт.

Дальше у меня идёт группа довольно странных записей, судя по которым ко мне вернулась моя способность «рассуждать». Это записи >о том, что заявления Учителя вызвали у меня с одной стороны ряд вопросов, а с другой стороны показались мне менее глубокими, чем мои собственные. Уважаемый Игорь, мысленно обращаюсь я к себе, читай, вспоминай и стыдись.

Я озвучил, что даже начинающий ученик имеет право сказать, что знает правила Го. Я хотел продолжить эту мысль, но Учитель не дал мне это сделать.

— Подожди, куда ты полетел, — остановил он меня. — Мало ли что может сказать ученик? Сказать можно всё, что заблагорассудится. Вот ты. Давай возьмём тебя. Ты отличаешься от меня тем, что можешь сказать кому угодно всё что угодно, называя это правдой. Я же одному говорю одно, а другому — другое. И кое кто, тот, кто не понимает, почему это так, назовёт это ложью. И, в общем, будет даже прав, но сам не будет понимать, где он прав и в чём. Откуда ты вообще выкопал начинающего ученика? Ученик и учитель — это соседние ступени. Какие ещё ступени тебе нужны? Оглянись, есть тут кто то кроме тебя и меня? С кем ты собрался опять соревноваться? И на ком ты собрался эти ступени нарезать?

— Да, я это и хотел сказать, — почти прервал я его. — Я хотел сказать, понимает ли ученик правила? Это подобно знанию о том, что вода кипит при 100 градусах. Но почему она кипит, и что есть кипение? Ты сказал мне, что рассказываешь правила самому себе. Мол, если бы ты рассказывал их кому то ещё, то получалось бы, что ты их не знаешь. «А это не так». Думаю, твоя формулировка не верна. Ты знаешь правила. Но только правила. И рассказывая их вновь и вновь, ты пытаешься каждый раз постичь их суть.

Физик может в сотый раз рассказывать новым ученикам о кипении воды, — мне показалось, что я ушёл от слова начинающие. — Ученики на самом начальном уровне усвоят только видимость. Учитель же, говоря самые простые вещи, будет размышлять об искусственности самой шкалы Цельсия, об основах теплообмена, изменении агрегатных состояний в условиях земной атмосферы и фундаментальных принципах материи, имеющих именно такие свойства.

Го начинается с пустой доски, это первое правило, говоришь ты. Обсуждение пустой доски и степени её пустоты — это, на мой взгляд, поверхностный уровень. Возможно, близкий ученику, но не самый глубокий. С чего начинается кипение воды? С зажжения огня? Или с зарождения вселенной с атомами водорода и кислорода, с присущими им свойствами? А, может быть, кипение начинается еще раньше — с возникновения идеи или Высшей идеи? «Го начинается с пустой доски». Только одно наличие доски — это уже предмет для глубочайшего анализа. Игра Го есть только на доске, а за доской её нет. Игра начинается с того, что Го устанавливает новую доску. Только вот как он это делает? Наличие доски — основополагающего упорядочивающего начала — даёт нам возможность хотя бы помыслить о том, что на этой доске делать, что на ней должно, а что не должно лежать.

Я повращал глазами, отыскивая ход продолжения.

— Кстати, Го может начинаться и не с пустой доски. Я давно хотел спросить тебя, правда ли, что в древности, партии начинались с заданных позиций? С выставленными определенным образом на перекрёстках разметки камнями? Позже, скорее всего, должен был быть период, когда партии начинались с совершенно одинаковых первых постановок. И только теперь мастера играют «с чистого листа». А если игра идёт с учеником? Она ведь может начинаться с выставленного задания? Неужели это всё не Го? — я кожей спины чувствовал, как меня понесло. — Ты совместил понятие игры Го и искусства Го в одном слове «Го». Я говорю об этом, потому что Го — это как раз о соединении и разъединении, если не видеть, как и где разделяется, то соединение будет без понимания. Собственно, партия игры Го начинается с пустой доски, но искусство Го неизвестно с чего начинается. Возможно даже с пустой Вселенной. Доска для партии — это лишь средство для понимания. Ведь и с выставленными на доску тапочками или фантиками тоже можно играть? Это будет иметь отдалённое отношение к Го, но многие люди именно так играют в свое «жизненное Го». Это не Го, но, тем не менее, в него играют. Я бы сделал вывод о том, что без доски не может быть Го. Это первое. А вот уже далее — следующий вывод. На доске может быть всё, что угодно. И у большинства людей там — непонятно что. Если я хочу стать мастером, понять суть игры (а, возможно, и жизни) или хотя бы сыграть красивую партию, мне следует иметь чистую доску. Ведь что такое доска? Это пространство возможностей, об этом тоже надо будет отдельно поговорить с тобой. Чем менее она загромождена, тем больше возможностей.

Удивительно, но он не стал перебивать меня. Он дослушал меня до конца, до того самого момента, когда я перестал быть уверен, что собирался вывалить именно столько, сколько вывалил.

— Я вижу, что ты, наконец, добрался до компьютера, и поэтому смог привести в порядок свои записи. Предлагаю тебе перебраться на коврик, давай посмотрим, что ещё стоит на твоей доске!

Эта глава продолжает знакомить читателя с методами Учителя Игоря. Вот, пожалуй, и всё, что можно сказать об этой главе.

Я снял футболку и перебрался на коврик. Учитель закрыл форточку, упорядочил что то в комнате и присел рядом со мной. — Дедушки — слабые. Бабушки — сильные, — резюмировал он наблюдения моей спины.

— У меня или вообще? — спросил я, не поднимая головы.

— В пересечении твоих родов женщины в парах дедушка бабушка стали лидерами. Так образовалось твоё женское. В тебе соединились сильные женские личности. И они очень захотели воплотиться. Инстинкт реализации сильнее, чем инстинкт размножения. Но желание реализоваться исключительно в свой пол знак ложного лидера. Твой отец оказался сильнее, чем мог бы. Появился мальчик. Но желание бабушек всё равно было слишком сильным. И оно стало более проявленным, чем нужно. Энергия этого проявленного съела энергию намерения. Понимаешь, рождение тебя как мальчика было для бабушек катастрофой всех надежд и желаний. Это был сильный удар по тому, кто был силён и находился в основании. Своим намерением и через своё восприятие они смогли изменить твою изначальную природу. И она стала более женственной. Я вижу, как это отразилось и на сознании и на теле.

— Скажи, — спросил я, — на какие именно точки ты сейчас надавил?

— На передние перекрёстки. А камни поставил — на задние. Низ — это основа. Эманация живёт в крестце. Очень глубоко. Мы даже не знаем насколько глубоко. А эмоция — в груди. Её легко пробудить.

— Внизу больнее, — простонал я.

— Конечно. Спереди я выявил проявленное. Спереди у нас пустая доска, о которой мы обычно не знаем. Уже расчерченная. Некоторым образом, предопределённая. А про то, что у нас сзади, мы не знаем совсем. Это наш фундамент. Панцирь, если угодно. Нельзя построить дом, не учитывая фундамента. Также, как нельзя построить камни, не имея глаз. Я немного изменил твой фундамент, чтобы компенсировать действие бабушек. У маленького мальчика было мало сил, он не мог противостоять двум линиям своих родов. Но сейчас в его силах выбрать, хоть в нём и живут две линии. Можно пойти по левой, можно пойти по правой. Можно выбрать свой путь! Стать хозяином своей судьбы.

— Расскажи о каждом камне, который ты поставил мне.

— Камень стоит на правой ягодице. С внешней стороны находится дедушка. С внутренней — бабушка. Поэтому камень стоит на важном пересечении.

— Это род моего отца?

— Это род мамы. Наверху треугольника мать. Слева с внутренней стороны — бабушка по линии отца, а с внешней — дедушка. Это род отца. На правой стороне в районе почек стоит камень с медным наконечником. Более горячий. Более проявленный. Правая сторона — холодная, хотя в обычной жизни ты действуешь правой стороной. На левой, горячей стороне, стоит камень с белой ручкой. И теперь один из них, как маленький горячий глаз на холодной стороне. А другой — как холодненький блестящий глаз на горячей стороне. Итого — два глаза.

Я спиной чувствовал, как он довольно улыбается.

— Когда я лежал на спине, ты надавил на солнечное сплетение, сказав, что в этой точке соединились два рода. Было действительно очень больно. И боль так и не уменьшилась. Это так только у меня? Есть люди, у которых по–другому?

— Это не точка, а перекрёсток. Людей, у который по другому, очень мало. Так же, как детей, которые не плачут по ночам. Любая болезнь ребёнка хотя бы до семи лет — это болезнь их родителей. Болезнь мировоззрения их родителей. Не дети для нас, а мы для них являемся опорой. Это подобно тому, как на доске Го сильные камни порождают слабые. А не наоборот. И поэтому являются для них опорой. Если что то криво в фундаменте, здание покосится, в нём пойдут трещины. Если что то криво в начале игры, вся партия пойдёт наперекосяк.

Он потрогал пальцами стоящие на мне камни.

— Сейчас с правой стороны камень начал двигаться. А с левой хочет немного постоять.

— С левой или с правой?

— Мои лево и право сейчас другие. Они отличаются от твоих.

— Я согласен, что ещё не живу, а борюсь с чем–то. До этого разговора мне казалось, что я борюсь сам с собой. Может поэтому в моей жизни всё так медленно? Сколько камням ещё стоять?

— Столько, сколько ты ещё собираешься не принимать свою левую сторону. Свою мужскую сторону.

— Что значит принять левую сторону? Я сейчас лежу на животе, а чувствую, что фактически лежу на правой стороне. Я сейчас чётко чувствую, что я лежу именно на правой стороне!

— Моя знакомая из за проблем с родом отрицает в себе всё, что находится ниже грудины. Она может думать, она способна даже на эмоции. Но свой низ, свою основу она не принимает. Эманации для свершения жизни, для основы жизни, находятся внизу. А ты можешь пока принять только женскую сторону себя. Потому что она привычна и ещё поддерживается энергией бабушек. Так как они хотели девочку. А твоя сторона — это ты. Сторона, с которой ты родился. Есть слои глубже этих фраз. Тебе пора принять себя как мужчину. Не как маленького мальчика. А как мужчину. Взять на себя ответственность за то, что ты мужчина очень тяжело.

— Но как я могу это сделать?!

— Ход вперёд — человек. Ход назад — зверь. Всего лишь один шаг принятия себя. Принятия ответственности за себя и других. Потому что за мужчиной всегда есть женщина, ребёнок, дом, пещера. Пусть женщина иногда сильнее мужчины, но мужчина — защитник, — он многозначительно помолчал. — Ну вот, камни слева зашевелились. Когда я поставил их на ягодицы, красных пятен не было. Позже под камнями в районе почек образовались два красных пятна. Теперь эти пятна полностью ушли. А камни двинулись. Сейчас мы снимем бабушек слева.

— Всё?

— Я сейчас положу руки на грудь, ты попробуешь вдохнуть и почувствовать, насколько твоя левая сторона отличается от правой. >Вдох! — он нажал мне руками на грудную клетку. — Чувствуешь? А теперь попробуй вдохнуть левой!

Я попробовал вдохнуть левой стороной, чтобы лёгкими поднять его руки, но почувствовал насколько она слабее правой стороны.

— Как же мне обрести левую сторону?

— А ты попробуй смотреть не правым глазам, а левым. И попробуй наполнить левую сторону вниманием. Там же никого нет. Нет ни тебя, ни твоего сознания. Как только там появится кто то, ты обретёшь левую сторону.

— Именно это называется обретением целостности самого себя?

— Ответь сам на свой вопрос, — предложил он, — но пока будешь отвечать, имей в виду, что ещё существует верхняя, нижняя сторона и центр доски. Помни, что на доске что то можно делать только построенными камнями. Поэтому любая стычка, любое соприкосновение с противником должны решать самую главную задачу — построить камни. Противник может ставить какую угодно задачу, это его дело, а мы должны успеть построить камни. Наши камни не должны пребывать в слабом или засыпанном состоянии. Поэтому выходить из окружения — фундаментальная идея Го. В начале партии мы должны добиваться, чтобы наши камни торчали в центр доски. В центре доски торчать необязательно, а вот торчать в центр доски — необходимо. Мы ничего не можем делать с нашим противником, пока не поймём систему его слабостей. Как только система его слабостей для нас становится видна и понятна, мы должны не откладывая взяться за его разнос. Разнося противника, мы должны вспомнить про первые принципы. А именно, что наши камни не должны быть недостроенные или засыпанные — это опять важнее, чем даже разнести противника. Никакой разнос не стоит наших ослабленных и растерзанных камней. Зоны, области и владения вторичны по сравнению с тем, что я сейчас перечислил. Играя или сражаясь так, как я говорю, ты не сможешь остаться без территории. Она не сможет не перейти под твоё управление и контроль. О территории не надо думать, поскольку она окажется у того, у кого сильные и влиятельные камни. Территория любит сильные и влиятельные камни и тяготеет перейти под них.

Он произнёс всё это очень быстро. Одним монолитным куском. Если бы я не был подготовлен к этому всем предыдущим опытом наших взаимодействий, то я бы пропустил это мимо ушей. Я моментально схватил блокнот, и с помощью одной из своих дежурных авторучек записал всё, произнесённое им.

«Выходить из окружения — фундаментальная идея Го». Ведь я уже слышал от него эту фразу! Я вспомнил один из вечеров, когда мы грелись на майском солнышке.

— Как у тебя складываются отношения с твоими противниками? — как всегда неожиданно спросил он меня. Сказать, что его вопрос застал меня тогда с разинутым ртом — значит не сказать ничего.

— Не объясняй, я догадался по некоторым твоим репликам и по выражению твоего лица, — попытался отшутиться он.

Надо ли говорить, что мои попытки вспомнить свои реплики, а также выражение своего лица ни тогда, ни после, ни к чему меня не привели. Я действительно задумался, откуда он мог узнать о моих противниках. С моей стороны утечки информации быть не могло».

— Как Го учит видеть? — спросил я его, после того, как поднялся с коврика и пересел за стол.

— Поэтапно, — улыбнулся Учитель. — Здесь, как и везде, есть свои этапы, и ты должен честно и без спешки пройти их все. Это хорошо, что мы занялись игрой на доске. Вот, возьми её, и положи на столик перед нами. Пусть она помогает нам говорить. Как и всем в этом мире Го можно заниматься неправильно, и лишь терять на этом время, а можно заниматься так, чтобы приблизиться к пониманию.

— Но разве играя по правилам Го, я не буду продвигаться к мастерству?

— К мастерству в чём? — он посмотрел на меня. — К мастерству соблюдения правил? Это слишком формально и поэтому бессмысленно. Или мастерство будет проявляться в улучшении игрового результата? В более выгодном для тебя соотношении окружённых перекрёстков игрового поля и съеденных тобой камней противника?

Ты нашёл достаточно близкое к смыслу слово — мастерство. Но мастерство и должно тогда стать стержнем, на который будет накручиваться результат. Ведь можно умело окружать на доске и умело строить глаза из камней. Но при этом не знать о своих собственных глазах и не уметь пользоваться ими. И что, мы назовём это мастерством?

Упоминание глаз дало мне возможность вернуть разговор к тому перекрёстку, с которого я его начал.

— Что значит знать о своих собственных глазах и уметь пользоваться ими? — спросил я его.

— Это первый этап, — ответил Учитель. — Чтобы когда нибудь научиться видеть, надо уже сейчас учиться смотреть. Учиться пользоваться своими собственными глазами. Это хорошо, когда мы способны выслушать чужое мнение. Но когда чужое мнение подменяет нам собственное восприятие — это другое. Современный мир устроен так, чтобы человек вообще забыл о том, что у него есть собственное восприятие. Я уже говорил тебе когда то о временах, когда наши предки сумели одержать очень серьёзные победы и закрепиться на этой земле. Те, против кого они одержали их, поняли, что пока люди обладают живым восприятием с ними ничего нельзя сделать. Эти силы ждут того часа, когда люди ослепят сами себя. В Го это называется выколоть себе глаза. Вот смотри.

Он поставил на доску два десятка камней. Одни камни окружили другие, но окружённые держали строй, напоминающий глаза. Эти глаза были разделены перемычкой, за это отвечал один из камней.

— Видишь? — Учитель посмотрел на меня. — Перемычка, нос, должен быть того же цвета, что и другие камни, образующие глазной строй. Если перемычка будет другого цвета, то это будет совсем другая история и закончится она трагически для окружённых.

Он поменял камень перемычку на камень противоположного цвета. А затем поставил камень прямо в глаз.

— Видишь, по правилам Го я могу теперь сделать так, — пояснил он свою постановку. — Могу, так как благодаря камню перемычке у двух этих камней есть свободное дыхание. Но если бы камень перемычка был первоначального цвета, то я не мог бы поставить камень в глаз, так как у него не было бы ни одного свободного дыхания, а окружённые камни имели бы такое свободное дыхание на месте второго глаза. Видишь почему?

Я согласно кивнул головой. Эта позиция не была слишком сложной. Но в том, как он мне сейчас объяснил её, я увидел много новых смыслов.

— Те мрачные силы, у которых наши предки отвоевали право жить на этой земле, ждут того часа, когда люди ослепят сами себя. Достаточно закрыть один из своих глаз. Это можно сделать только камнем своего цвета. Нужно поставить его вот сюда или сюда, — он показал места постановок камнем, взятым из чаши. — Кто угодно может его поставить. Ребёнок, взрослый. Это ведь не трудно — поставить камень. И это не запрещено правилами Го! Это разрешённая правилами постановка. Более того, её легко объяснить. Некуда было поставить камень, а вот тут незанятое свободное место. Согласен?

Он не ждал моего ответа. Это был риторический вопрос. — И добавлю, — он понизил тембр голоса, — что если в этом мире ничего не переменится, то этот камень уже не за горами. Древние люди накопили колоссальный потенциал, так как тысячелетиями они были единственным живыми существами на планете, которые были готовы воспринимать чудеса мира. Не проверять, не разрушать их, а именно воспринимать!

Его глаза многозначительно сверкнули.

— Поэтому они явились свидетелями многих тайн, и именно поэтому им многое было дано. Наши предки были могучими существами! И они не подменяли главного второстепенным! Современный человек — другой.

Он закончил говорить. Возникла пауза. Вторить ему было трудно, поэтому я задал один из своих вопросов.

— А что может быть примером второстепенного? — спросил я.

— Если мои камни решат, что главное для них это размножаться на этой доске, то это будет примером, когда второстепенное подменило главное.

— А разве ты не размножаешь камни, когда ставишь новые?

— Размножаю. Но, кроме этого, делаю много другого. И среди этого другого я не забываю делать главное. Я добиваюсь того, что мои камни могут не только вставать на доску, стоять на доске или сниматься с неё. Я добиваюсь того, что мои камни становятся зрячими. И тогда у них появляется место, где они могут размножаться. Размножаться, без риска быть снятыми вместе со всем своим потомством. Более того, зрячие камни сами находят новые места, и сами их удерживают!

Я откинулся на спинку стула. Это было сильно. Ему удалось связать в моём сознании освоение доски и освоение земли. И это стало возможным благодаря тому, что у него самого это было связано!

У меня накопилось много заметок с пометками «Го учит видеть», датированных разными периодами. Я помню время, когда эта тема занимала меня очень сильно. Когда нибудь я возьмусь за её полный разбор. Пока же я подготовил несколько диалогов, которые кажутся мне опорными.

— Помнишь, ты говорил мне, что есть этапы совершенствования восприятия? — однажды спросил я его, подгадав удачный момент.

— Мне не обязательно помнить, — ответил он. — На память вынуждены полагаться те, у которых восприятие не развито. Отсюда проистекают жалобы на то, что память с годами ухудшается. Отчасти это верно. Память действительно может ухудшаться с годами. Но восприятие может совершенствоваться, — он задумался. — Ты не раз замечал, и это удивляло тебя, что я помню сыгранные партии, и даже могу показать тебе тот или иной кусок из них по прошествии достаточно длительного времени? Как ты объяснишь эту мою способность?

— Имея большой опыт, ты иногда автоматически запоминаешь те позиции, которые встречаешь в игре, — ответил я.

— Если ты хочешь развивать своё восприятие, то надолго забудь слово автоматически. Автомат — это движение по чужому лекалу. Я помню свои партии не потому, что запоминаю их. Мне не надо использовать для этого свою память. Твои и мои постановки записываются на сферу восприятия. Чем больше эта сфера, тем больше информации может находиться на ней.

— Как информация записывается на сферу восприятия? — спросил я.

— Записывается — это возможно не совсем точное слово, — подумав, ответил он. — Информация скорее осаждается, оседает на неё. Это происходит естественным путём, и поэтому не затрачивает усилий. Этот процесс можно уподобить оседанию пыли на источник электростатического напряжения. Но в отличие от пыли информация не поражает сферу восприятия. Это подобно тому, как пчёлы и мухи, прилетевшие на запах цветка, не поражают и не уничтожают его. На один и тот же цветок за световой день различные насекомые садятся тысячи раз, но цветок на следующий день такой же свежий, как и накануне. Обрати на это внимание. Информация забивает память, но не может утомить восприятие. Восприятие — это правильный вектор взаимоотношения с миром. Это приёмник, но одновременно — излучатель. Восприятие — самое сложное, что есть у живых существ. Это один из главных органов, благодаря которому живое может вообще существовать в неживом. Но перейдём к твоему вопросу, а то мы далеко уйдём от него.

Он замолчал, и у меня создалось впечатление, что он осматривает мой вопрос с помощью умозрения, важность которого он всегда подчёркивал. Хочу отметить, что я научился не перебивать его в такие моменты. Он называл их интервалами, и ему удалось привить мне понятие о ценности интервалов в наших разговорах.

В этой главе Игоря приглашают посетить собрание людей, играющих в го. В конце главы приводятся новые данные о пещере, упоминаемой в начале книги.

После первого похода в пещеру Видящих, я был вынужден уехать в Москву. Мы довольно долго не повторяли его. Хотя я неоднократно предпринимал попытки либо подбить Учителя к этому, либо хотя бы склонить в эту сторону. Наконец, мне показалось, что у меня что то получается. Я почти выбил из него обещание повторить посещение пещеры. «Уладив» ситуацию с ним, я решил подтянуть своих хвосты в Москве, чтобы и оттуда не было помехи будущей экспедиции. Я планировал закончить свои дела и в субботу утром первым рейсом вылететь обратно. Я решил построить наш будущий разговор так, чтобы выяснить, где мы были на самом деле. Что я видел. И что я должен был видеть. Рассказы о людях древности поразили меня своей панорамностью. У меня родилась идея, что внутри пещеры может находиться один из таких людей, находящийся в особом состоянии. На основании рассказов Учителя я предположил, что человек, обладающий огромным накопленным при жизни восприятием, может пользоваться этим восприятием и после своей смерти. Эта идея не казалась мне невероятной. Возможно, это восприятие действовало в районе пещеры или только внутри неё. Восприятие этого древнего человека могло создавать особое поле, оказывающее влияние на живые и даже неживые объекты. В течение недели я тщательно писал и редактировал свои вопросы. В том числе, вопрос о том, кто ходит в эту пещеру кроме Учителя, и почему её нет на основных туристических картах. Далее я собирался выучить все вопросы таким образом, чтобы задавать их, не сбиваясь его ответами. Я планировал задать каждый вопрос несколько раз в разные моменты нашего обсуждения. Немного видоизменяя вопрос так, чтобы это не бросалось в глаза. Я решил, что к субботе буду непременно готов, и что смогу, в конце концов, посмотреть все вопросы в самолёте. Однако обстоятельства сложились так, что я смог вылететь только через две недели. Этот срок оказался таким, что моё несгибаемое намерение задать именно такие вопросы и именно в таком порядке начало меня понемногу покидать. Некоторые из них перестали казаться мне настолько важными, как две недели назад. А вместо других у меня начали всплывать новые вопросы, на которые мне уже не хватало времени на осмысление и подготовку. Несмотря на всё это, я принял решение лететь и разговаривать. В конце концов, рассуждал я, у меня будет почти двое суток, в течение которых я обязательно выкрою пару часов для того, чтобы привести в порядок свои старые мысли, а также новые заметки, случись, такие будут.

Когда я в своих чёрных горных ботинках протопал по асфальтовой дорожке, ведущей мимо магазина к дому Учителя, то я представлял себе, насколько нелепо выгляжу со стороны. Мой туристический рюкзак, который я, на всякий случай взял с собой, был явно великоват. Я взял его на тот случай, если мы снова пойдём в пещеру. Мне очень не хотелось оказаться там второй раз неподготовленным и технически безоружным. Так, на самое дно рюкзака, я положил счётчик радиационного излучения, а также ещё несколько простых приборов, которые мне казались в тот момент совершенно необходимыми для получения экспериментальных данных. Рюкзак поэтому оказался, мягко говоря, немного громоздким, и я просто кожей спины чувствовал, как он бросается в глаза всем встречным и поперечным. В руках я нёс спортивную сумку, в которую положил продукты, которые купил по дороге из аэропорта. Почему–то у меня было странное ощущение, что Учителя нет дома. Но когда я пешком поднялся на четвёртый этаж и позвонил в его городскую квартиру, то невольно вздрогнул от неожиданности. Я услышал, что он дома и что он идёт открывать мне. Он достаточно приветливо поздоровался со мной, но ощущение того, что он посмотрел сквозь меня, не покидало меня в первые минуты нашей встречи. Было бы не очень здорово, если бы его заинтересовал мой рюкзак. Я разулся, постарался аккуратно поставить свою ношу, чтобы не греметь ею по полу, и в шерстяных носках прошёл в комнату, в которую он меня пригласил.

— Сегодня и завтра в горах будет плохая погода, — сказал Учитель, заваривая чай. — И поэтому я был вынужден изменить наши планы, — улыбнулся он.

Какое то нехорошее чувство прошло по моему пищеводу сверху вниз. Я как будто ещё в Москве знал, что в этот раз мне не понадобятся ни горные ботинки, ни спальник, ни рюкзак со всей той начинкой, которую я притащил с собой.

— Я решил, что нам сегодня стоит поговорить, — сказал Учитель, отпивая чай из своей чашки.

Он сидел напротив окна, которое было не окном, а застекленным балконным проёмом. Вернее так, за застеклённой дверью был застеклённый балкон. Впрочем, свет дня всё равно не поступал в комнату, так как весь проём был завешан не то чёрным экраном, не то чёрной шторой. Свет шёл лишь от проектора, который стоял за его спиной. А также от витрин с палеонтологическими камнями, которые располагались у самого входа.

— Как ты смотришь на то, чтобы поговорить? — cпросил Учитель драматическим тоном.

— Разве ты не хотел пообщаться со мной? — усмехнулся он.

Я сказал, что действительно очень хотел поговорить, и что у меня есть вопросы, которые я считаю важными и необходимыми для своего дальнейшего обучения.

— Вопросы это очень хорошо, — улыбнулся Учитель. — Плох то ученик, у которого не бывает вопросов. Но сегодня я хотел поговорить о другом. Я хотел поговорить о дырах. Можно сегодня я задам тебе вопрос? — он посмотрел на меня и, как мне показалось, подмигнул. — Как ты думаешь, что должен делать играющий с Го, когда он видит перед собой дыру?

Я немного растерялся. Эта ситуация никак не входила в мои планы. Кроме того, я ещё не успел снять огорчение от того факта, что мы не пойдём в горы в этот раз. Ради чего тогда я вообще летел сюда? Моё раздражение росло, и я ничего не мог с ним поделать. Почему человек марионетка и кто нами играет, подумалось мне. Моё состояние ухудшалось с каждым мгновением. Я пытался бороться с ним усилием мысли, но понимал, что мои попытки тщетны.

— Учитель, скажите, что первично: мысль, состояние или ощущение? — выдавил я из себя.

— Вопрос некорректен, но на сегодня сойдёт, — улыбнулся он. — У разных человеческих типов будет свой ответ на него. У человека головы — мысль. У человека тела — ощущение. У эмоциональной личности — состояние. Теперь сможешь сам ответить на свой вопрос?

Он улыбался и смотрел на меня. В чём заключена несовместимость людей, подумал я про себя и отвёл взгляд. В этот момент я был почти в ярости. Эта ярость накатила на меня словно волна. Мне не нравилось всё. Это комната. Мне не нравился Учитель с его подковырками. И вообще, с чего он взял, что я эмоциональный тип? Мне не нравилось то, что я не выспался ни дома, ни в самолёте. Может быть, это и было главным, что определяло моё состояние. Я даже был готов согласиться с этим. Но внезапно Учитель резко поднялся.

— Нам надо переменить место разговора, — сказал он. — Я приглашаю тебя на прогулку. Мы выходим немедленно!

В моих ушах шумело, но я заставил себя подняться и вышел вместе с ним на лестничную клетку. После прогулки к морю моё настроение, как ни странно улучшилось. Вместо ярости, которая так внезапно охватила меня в квартире Учителя, я чувствовал лишь лёгкую апатию, которая воспринималась мною больше как недосып. Возможно сам воздух небольшого приморского города, прижатого к горам, подействовал на меня освежающе.

— Я подумал, что сегодня вместо гор мы должны сходить к людям, — сказал Учитель, когда мы уже возвращались к дому.

— Что это за люди? — спросил я его, — какое отношение они имеют к Го?

— Эти люди? — переспросил Учитель, — эти люди самые обычные, но при этом самые необычные. Кстати, они думают, что имеют к Го самое непосредственное отношение. Но, на самом деле, также далеки от него, как мы с тобой сегодня далеки от пещеры Видящих. Сначала мы должны пообедать, — закончил он, — ведь эти уважаемые люди вряд ли покормят тебя. Гостеприимство — не самая главная их черта, — он улыбнулся своей искренней и неподдельной улыбкой.

После обеда в небольшом кафе у старого рынка мы отправились на встречу «с людьми». Вообще по долгу своей работы в Москве я имею дело с людьми постоянно. Более того, многие из них платят приличные деньги, чтобы встретиться и просто поговорить со мной. Поэтому я не совру, когда скажу, что принял его идею пойти познакомиться с кем то без особого энтузиазма. Я быстро представил себе одетых в вытянувшиеся и полинялые свитера провинциальных людей, которые нашли себя в узком закрытом и маргинальном кружке. Врядли знакомство с ними могло меня как то или чем то обогатить. Скорее оно могло снизить мою капитализацию. Я — столичный житель, рассекающий самый сложный город в истории цивилизации на дорогом и роскошном авто, да ещё имеющий вход в достаточно серьёзные круги, не мог не рисковать своей репутацией в таких знакомствах. Но, подумал я, если уж эта поездка настолько «не пошла», то возможно одна или две неприятные сцены будут хорошим дополнением к ней. Пусть лучше сегодня, пусть лучше в этот раз, думал я. Всё неприятное до кучи в этот раз, а всё интересное — уже в следующий.

Пройдя несколько улиц и переулков, мы вышли в сквер, на который, видимо, и предполагали выйти. Между дорожками, посыпанными мелким керамзитом, росли красивые кедры с атласских гор. В сквере было установлено много широких и длинных скамеек. Каждая скамейка представляла собой два бетонных полукруга с отверстиями внутри. В эти отверстия были вставлены доски, покрашенные синей краской. Эти скамейки выглядели достаточно уместно в этом дизайне, и казались достаточно удобными, хотя и несколько тяжеловесными. Откуда приходит праздник и куда уходит, вспомнилась мне какая то странная фраза, когда я увидел, как Учитель направляется к человеку, сидящему на скамейке. Это был достаточно полный дядечка в толстом чёрном свитере и голубоватых подозрительных брюках. Эти брюки никак не гармонировали со свитером. Более того, они подчёркивали неуместность того и другого, а также каким то непостижимым образом намекали на свою единственность в гардеробе. Ботинки дядечки на толстой подошве дополняли картину общей социальной депрессии. У дядечки была чёрная, местами плешивая борода. А также животик, по которому можно было сказать, что его обладатель знавал и лучшие времена. На вид ему можно было дать под пятьдесят. Хотя, как потом выяснилось при ближайшем рассмотрении, ему вряд ли было больше тридцати пяти и, таким образом, он мог быть моложе меня на год или два.

— Познакомьтесь, Игорь, это Сергей, — сказал Учитель.

— Сергей, — сказал дядечка как то слишком быстро.

Я сразу оценил эту быстроту. Обычно она является следствием слабого представления о том, что каждый человек, встреченный на твоём пути может стать в последствии ценным ресурсом. Впрочем, как я уже описал выше, ничего другого я не ожидал увидеть от людей, с которыми Учитель решил познакомить меня сегодня. Пока я переживал эту мысль и осматривался по сторонам, к нам подошел незаметный человечек, который говорил быстро и вкрадчиво. Как я понял, его звали Юра.

Постепенно места вокруг скамеек заполнились людьми. Потратив какое–то время на обсуждение, больше напоминающее спор, они постепенно разделились на пары. Один из них, его звали Володя, которому то ли не хватило пары, то ли он остался не согласен с чем то или кем–то, покинул собрание. Его лицо было красным. Я никак не мог поверить в происходящее. Но, тем не менее, это происходило прямо на моих глазах. Все эти люди, которые собрались здесь, пытались играть в Го с помощью фанерных досок, установленных поперёк уличных скамеек. Моё восприятие поначалу отказывалось воспринимать искривленные долголетней неправильной позой спины, ноги положенные на ногу, прокуренный бронхиальный кашель, хрип плохо отрегулированных дыханий. Они брали из треснувших пластмассовых коробок обкусанные пластмассовые фишки и ставили их на свои фанерные поля. Ни у одного из них не было ни правильно хвата, ни попытки взять фишку как либо осознанно. Скрюченные подогнутые мизинцы и безымянные пальцы. Хват лишенный всякой энергии. Некоторые умудрялись ставить фишки щепотью. Я смотрел на их лица. Я не верил своим глазам. Они уверены, что играют с Го? Но как Го может проявиться в их игре? Разве они оставили ему место? Место в своих сердцах, место на своих фанерках? Я оценивал положение фишек на игровых полях. Я сравнивал игровые варианты. Я был готов допустить, что с Го можно играть даже на фанерке. Более того, я готов был допустить это как высшее мастерство. Построить мир на фанерке, и пригласить в этот мир себя! Это новая идея, которая раньше не приходила мне в голову. Такая простая и вместе с тем мощная идея. Построить свой кораблик из бумаги. Домик из прутиков. Мир из коробков. Горный ландшафт из стеклянных фишек. Построить и пригласить в этот мир собеседника. Пригласить в этот свой мир Го. Возможно это даже круче, чем идти в горы. Чем идти в пещеры Видящих. Ведь это круто — строить пещеры, лабиринты из камешков на фанерках. Строить их из вариантов бесконечной чёрно белой рапсодии.

Я стал смотреть на игровые поля. Я стал оценивать вереницы фишек и камушков. Их колонны. Их взаимное пересечение. Один строй накатывался на другой. Накатывался и рассыпался на мелкие островки сопротивления. Я сделал свое зрение объёмным. Так как учил меня Учитель. Удерживая в его поле фишки, стоящие на своих перекрестках, я увидел игровые варианты, пронизывающие постановки игроков.

Игровые варианты просверливали пространственно–временной континуум игры подобно ходам сообщения, пронизывающим укрепрайон. Я увидел, с чего зарождался тот или иной вариант, и к чему он вёл в будущем. Сейчас меня интересовало только одно. Меня интересовали метки. Я рассредоточил зрение ещё сильнее и меня буквально затопил новый пласт информации. Я увидел метки знаки, подобно тому, как начинающий водитель, вдруг начинает видеть знаки дорожного движения, когда его внимание становится хоть немного шире лобового стекла и рычага переключателя передач. В единый миг я увидел панораму игры, отмеченную метками игроков. Как мне удалось это? Я вспомнил, как однажды, изучая очередную задачу Учителя и сделав тогда очередную запись в тетрадь, я долго не мог отыскать постановку Учителя на диаграмме, но когда я её нашёл и отметил у себя, я оказался потрясён. Тетрадь, комната вдруг заиграли всеми цветами радуги, буквально засверкали каким–то неземным светом. Я ещё подумал тогда, вот как надо играть с Го! Играть на высшем, почти божественном уровне, где каждый очередной выставленный на доску жизни поступок является неотъемлемой частью целого, дополняет это целое и ожидает постановку следующего в место, отведённое именно для этого следующего поступка–хода. И только для него!!! Конечно, можно сказать, что я просто перетренировался, переутомился, и что у меня начались галлюцинации. Можно, но суть от этого не меняется — комната, вечер, я сам — мы все сияли мистическим светом в моём сознании, ошеломлённом от никогда ещё не испытанного чувства. Чувства, рождённого прикосновением к таинственно прекрасному, почти волшебному искусству игры. Игры с Го! Это воспоминание пришло моментально, и только его описание потребовало от меня сейчас столько слов. По странному стечению обстоятельств это видение оказалась в то время моим последним серьёзным контактом, кроме контакта в пещере.

А сейчас, на этой алее, в парке этого странного приморского города, зажатого с трёх сторон горами, я погрузился в новое для себя созерцание. Я увидел людей. Я увидел метки людей. Это было новое. Новый, неожиданный опыт. Я как всегда оказался не готов к нему. Меня затопила информация, а я не мог ни записать её для последующей рефлексии, ни зафиксировать подходящим для этого способом. Я мог лишь находиться в этом потоке восприятия. Потоке, о котором я ничего не знал раньше. Но теперь я находился в нём. Я понимал, что нахожусь в более высоком состоянии сознания, чем обычно. Это была одна из тех меток, что я воспринимал. Но это была моя — моя внутренняя метка. Впрочем, она была не единственная. Их было несколько. Одна из них говорила мне о том, что это состояние продлится недолго. И продлится недолго именно по моей вине. Более того, именно потому. Потому что я знаю о том, что оно продлится недолго.

Что такое метка? Трудно объяснить коротко. Некоторые мои знакомые, могли бы объяснить и показать, как ставятся метки в спарринге или бою. Обучая как идти по дневному или ночному горному лесу, я бы сам сумел объяснить, как ставится метка и зачем она там нужна. Словами объяснить сложнее, так как мы думаем, что умеем говорить или читать. Я вспомнил, как Учитель однажды сказал мне, что без меток нет прочтения. Я думаю, что он не взял бы с собой в горы никого, кто не умеет ставить метки в прочитанном. Такие люди всё равно ничему не смогут научиться. Зачем терять их и своё время?

В игровых вариантах людей в парке я увидел метки, поставленные ими. Я увидел метки страха, метки трусости, метки желания выиграть любой ценой. Метки неправильных продолжений стояли повсеместно. Рядом с ними стояли метки того, что это продолжение должно быть навязано противнику и отыграно независимо ни от чего. Владения, огороженные фишками на доске, несли имена игроков. Эти владения были подсчитаны, на них стояла табличка с именем и точным или не точным количеством игровых очков. Метки территории, метки пустырей, метки, поставленные на продолжение борьбы. Среди этого несметного количества информации я не видел только одного. Меток, поставленных Го. Более того, стояли метки его отсутствия. Это были метки его интервалов. Мне стало не по себе. Я понимал, что если даже я вижу эти метки, то Го никогда не приблизится ни к этим играющим, ни к месту, где они собрались. Го — это высокая энергия. Высокая энергия не может течь через искривленные и заваленные всем этим хламом проводники. Ибо она просто поломает, разорвёт их. А это невозможно, если понимать намерения Го хотя бы на одну сотую процента понимания.

— Ну, как? — глаза Учителя лучились светом и любовью к людям. — Понравилось? — он был переполнен душевным теплом.

— Понравилось, — пробормотал я, и, не прощаясь ни с кем, зашагал рядом с ним.

На следующее утро в горах установилась светлая и безветренная погода. Мы могли отслеживать её наступление прямо из окна кухни. Огромный горный массив, закрывающий половину небосвода, сегодня не посылал через себя ни туч, ни облаков. Вместо этого он светился бледно розовым ореолом. Учитель потирал руки. Он гордился тем, что может предсказать погоду на несколько дней вперёд, выглянув в собственное окно. Соседям его способность представлялась совершенно сверхъестественной. Интересно, чтобы они сказали, если бы имели возможность созерцать некоторые иные его способности. Именно этот гигантский отрог управлял погодой в прижатой к морю долине. Я проверял это со специалистами синоптиками в Москве. Они подтвердили мне то, что я слышал на этой кухне по поводу погоды на берегу.

— Что скажешь? — он явно ждал от меня чего то.

Ну что ж, если он напрашивается, то я отвечу ему.

— Я не понял принцип «не лазить по дырам», — перешёл я в подготовленное и рассчитанное наступление. — Если этот принцип настолько важен, что мы вчера не пошли в пещеры, то почему мы не последовали ему, а сами забрались в дыру? Да ещё в какую!

Всё это я выпалил я на едином дыхании.

Учитель завыл от удовольствия. Он сложился пополам, показывая всем своим видом, что его план сработал. Да, пожалуйста. Я никогда и не был против срабатывания его планов. У меня всегда была только одна претензия к нему и к его планам — представлять себе эти планы заранее, а не задним числом.

Лишь гораздо позже, я смог что–то узнать про пещеру, с описания похода в которую я начал эти записи. Как я понял из его слов, та дыра всё таки существовала в физическом мире. Я употребляю слово «физический», чтобы максимально упростить объяснение, так как в этом месте Учитель обязательно бы запротестовал. Поэтому, разговаривая с ним, я частенько избегал слов, из–за которых мы были бы вынуждены вести споры и бесконечно препираться друг с другом. Так называемый «физический мир» — одно из таких слов.

Итак, дыра, интервал в светимости камней действительно существовал. Я добился от него рассказа о том (если это можно, конечно, назвать рассказом), как люди, изучающие пещеры, проникли в этот проход. Дыра сначала идёт горизонтально на глубине примерно двух–трёх метров. Затем проход резко и внезапно понижается. Вряд ли это вертикальная шахта, скорее штопорообразный ход, пробитый в известняке водой. Тем не менее, он сам несколько раз употребил слово шахта. Я понял, что её глубина не менее 50–60 метров. Дальше пещера полностью повторяет верхний уровень. А именно достаточно широкую площадку, ведущую вглубь горы. Именно на этом уровне люди нашли кости медведя. Этот пещерный медведь, по его словам, лежит там давно. Как я понял, это что–то вроде знака. Он сказал, что когти и зубы медведя люди забрали с собой. За тем местом, где лежал медведь, находится ещё один проход. Учитель назвал его — второй интервал. Он ещё более незаметный, чем первый и обрывается более резко. Эта вторая шахта также напоминает первую. Но вот чем она заканчивается, я не сумел от него узнать. Он сказал лишь, что проход через второй интервал смертельно опасен и невозможен для экспедиций нашего времени. В последний раз, когда мы были с ним в пещере, я пожаловался ему на диких ос, которые были повсюду и, казалось, вылезали из самих камней. Одна или две из них очень больно ужалили меня в ладонь правой руки, когда я случайно опёрся о свод. Я поднёс фонарик, и увидел, что осы покрывают буквально все камни. Они медленно ползали по сырым камням, и, казалось, никуда не собирались улетать. Учитель сказал, что осы помещены сюда специально, поскольку люди зачастили в пещеру. Моё же мнение состоит в том, что в провал верхнего яруса упал какой то крупный зверь. Например, кабан. Ведь осы вряд ли могут обойтись без органической пищи. А, судя по тому, как они перемещались в пещере, я сделал вывод, что внизу шахты их больше, чем наверху.

— Кстати, я могу подбросить тебя в аэропорт! — Учитель улыбается, глядя на меня. Подбросить меня в аэропорт? Вот это новости! Если бы дверной проём его комнаты оказался в этот момент входом в пещеру Видящих я бы удивился меньше, чем сейчас. Впрочем, скорее всего, он собрался в областной центр за чем–то необходимым ему по хозяйству. Почему–то эта мысль сразу успокоила меня. Ну, конечно, почему я сразу не догадался об этом.

— Зачем Вам подвозить меня в аэропорт? На следующих выходных я всё равно собираюсь обратно. По дороге я заеду и привезу всё необходимое. Скажите, что нужно привезти? — мой голос был приветлив и доброжелателен.

— С чего ты взял, что мне что то нужно? Я собирался подкинуть тебя до аэропорта. Готов? Собирайся, нам всё равно по пути. Я еду в город!

По дороге, как ни странно, новый, а точнее старый поток мыслей захватил меня.

Учитель говорит так непонятно! У его слов так много трактовок! А почему собственно он так говорит? Почему ему не говорить так, чтобы его могли понять? Понять все. Кто все? Хорошо, пусть не все. Пусть только я. Ведь это я тот самый человек. Который его нашёл. Вернее — нашёл он. Человек, который прикладывает так много усилий к попытке понять его. А если на моём месте окажется другой человек? Другие люди? Как они смогут понять? Ведь вряд ли они сделают столько же попыток, сколько сделал я. А не является ли это затуманиванием? Затуманиванием с целью скрыть то, чего нет? Учитель вообще не говорит ничего конкретного. Не говорит ничего такого, что можно положить на доску как научный факт. Да, он немного не от мира сего. Он погружен в ведомые только ему вечные истины. Зачем ему с нами вообще разговаривать? Может, он просто открывает рот? А это я додумываю за него? И что додумываю, то и кажется, вылетающем из его рта?

Что–то я взъелся на него сегодня. С чего бы это? Что ж с того, что Учитель что–то сказал? В конце концов, Учитель ещё не Мастер Жизни. У него больше про Го, чем про жизнь. И можно его вообще не слушать. Люди говорят, что годами играют без Учителей, и ничего.

Да нет, это тема не о том, что его не надо слушать. Она о другом. Каждый из нас понимает другого только в меру своего понимания. Учитель себя тоже понимает в меру того же. Да, подумал я, уже пошло по кругу. И тут, неожиданно, новые вопросы буквально ворвались в меня. Я быстро набрал их в наладоннике. Вот они. Записаны именно так, как пришли мне тогда:

— Кто разделяет камни на свои и чужие?

— На чью жизнь влияет обладание камнями?

— Есть ли жизнь камня вне времени?

— Если ли время для неживого камня?

— Если камень рано или поздно будет снят, то, что или кто определяет длительность его стояния?

Быстро набив эти вопросы, я посмотрел на него. Он вёл машину. Так, как он держался в водительском кресле, опять навело меня на мысли о том, что я либо совершенно не знаю этого человека, либо знаю его очень мало.

— Да, — неожиданно заговорил Учитель, — задай мне эти вопросы, которые ты только что записал!

Я вздрогнул от неожиданности. Хорошо, быстро нашёлся я, я задам тебе вопросы. Это показалось мне достаточно дерзким, и придало мне новой энергии.

— Что не забирает время жизни? — спросил я его, глядя в наладонник.

— Свои камни.

— Можно ли забрать время жизни?

— Да. Присоединяя свои камни к чужим.

— Есть ли время жизни?

— Камень, не имеющий время жизни, не должен стоять на доске. Согласно правилам.

— Если увеличение времени жизни положительно или отрицательно, то каковы критерии?

— Положительно. Чем больше времени жизни, тем больше требуется постановок, чтобы снять камень с доски.

Учитель ответил на мои вопросы. Я успел записать каждое его слово. Их было немного. Он опять отвечал так, слово диктовал видимый только ему текст. Да, подумал я снова, но подмена всё таки прошла. Ведь он ответил не на те вопросы, которые были записаны изначально, а на те, что я намеренно модифицировал. Я еле заметно усмехнулся, и моё настроение улучшилось.

В этой главе — рассказ о путешествии в горы, и о том, как Игорь встретился с довольно странным человеком, а также немного о том, почему этот человек показался ему странным. Также Игорь узнаёт в этой главе, в какую игру он оказался вовлечён.

В следующий свой приезд я застал Учителя собирающего свой рюкзак. — Чем занимаетесь? — спросил я его, радостно улыбаясь.

— Занимаюсь отработкой следующего фундаментального принципа, — ответил он, не оборачиваясь.

— Это, какого же? — сегодня я не мог скрыть своего хорошего настроения, свалившегося на меня неизвестно откуда.

— Этот принцип «хочешь — уже твоё», — ответил он, на миг оторвавшись от рюкзака, и посмотрев прямо на меня.

— Какой странный принцип, — засмеялся я. Я был уверен, что это шутка, и что он сейчас засмеется вместе со мной. Однако он не засмеялся.

— Этот принцип — не шутка. Этот принцип «хочешь — уже твоё»! — ответил он, стоя в полный рост и держа рюкзак за плечом.

Я присел на кресло.

— Так ты идёшь со мной? Или ты решил оставить себя без демонстрации? — его глаза лучились. — Разве ты не хотел познакомиться с теми, кто видел многое из того, что тебя интересует?

С небольшими рюкзаками мы подошли к автовокзалу. Этот путь занял у нас не более пяти минут, так как его городская квартира находилась недалеко. Почему то он не захотел, чтобы я взял такси. Это маленький город, сказал он мне. А таксисты — хорошие сплетники. Я не хочу становиться заметным всякий раз, когда отправляюсь с тобой в горы. Автобус пришлось подождать, и когда он подошёл, мы заняли в нём отведённые нам места. Автобус сначала шёл на север, а потом, при выезде из города, резко повернул на восток. Мы двигались по шоссе, зажатому горами и морем. Иногда горы расступались. И тогда казалось, что долина достаточно широка. Дорога довольно сильно петляла. Я не сразу понял, что вижу одно и то же ущелье, но только под разными углами.

В этой главе Игорь узнаёт, что в любой момент может быть пожертвован и снят с Игры могущественной и древней силой. Он пытается выяснить природу и проявления этой силы. Учитель же пытается помочь Игорю в его интеллектуальном поиске, но разрыв понимания пока слишком велик. Глава заканчивается сном Игоря.

— Играющие с Го?! — вопрос вырвался у меня почти непроизвольно. — Но как?.. Бывают такие состояния, когда все мысли перемешиваются в кучу, ум перестаёт строить логические цепочки, как будто немея. Новость о том, что с Го можно играть, повергла меня именно в такое состояние. И это после угрожающих предостережений о силе Го, способной убить человека.

— Подожди, подожди! — проговорил я скороговоркой, когда мы, попрощавшись со странным человеком в берете и шитом рюкзаке, спускались в долину, ведущую к городу.

— Я совсем запутался. Ты говорил мне, что Го учит видеть, но его никто не может видеть. Ты предостерегал меня быть очень осторожным в пещере. Теперь выясняется, что с Го можно даже играть? Но как же с ним можно играть, если его и увидеть–то нельзя? И разве моё предложение снять Го на видео не было бы хорошей игрой с ним?

— Го уже играл с тобой, — невозмутимо ответил Учитель, — просто ты этого не понял. Но мои предостережения остаются в силе. Го может быть очень опасным, если с ним заиграться. А особенно — если попробовать снять его на видео.

— То есть, то, что я видел, — в моей голове что то вспыхнуло, — это была игра Го со мной?

— Можно сказать и так, — улыбнулся он. — А то, что Го видел в тебе, было твоей игрой с ним.

После этих слов мурашки пробежали по моей запаренной спине. Я судорожно начал вспоминать свои мысли и чувства, когда мы шли к пещере, когда входили в неё, когда я размышлял про себя, как Учитель раскроет мне все свои секреты прямо сейчас, и я узнаю тайну пятого угла. Как я тайком надеялся взять какой нибудь артефакт, если таковой попадётся мне по пути.

— И что же… что же он увидел во мне? — спросил я дрожащим голосом.

— Я не знаю! — Учитель засмеялся в голос. — Откуда мне знать?

А почему ты так побледнел?

— Послушай, — я постарался перевести разговор на другую тему, — я видел там, в пещере чёрный провал. Ты сказал, что это вход. Так? Что это было?

— Это была дыра. Го показал её тебе как разрыв в светимости камней, слагающих горную породу. Вспомни, что ты хотел сделать в тот момент, когда её увидел?

— Я хотел залезть в неё, чтобы пробраться дальше вглубь пещеры, — ответил я нехотя.

В этот момент я понимал, что Учитель может разгадать мои планы, что помешает вести мои дальнейшие исследования. А что если он откажется раскрыть мне загадки древних углов, когда мы так близко к ним подошли?

— Но я ничего не собирался делать такого…

Я пытался как–то выкрутиться из этого хода разговора. Наверное, это выглядело не очень тонко, так как Учитель посмотрел на меня одним из своих немигающих взглядов. Мне показалось, что всё пропало, и что это наш последний с ним разговор.

— Я просто хотел посмотреть, что там скрывается внутри. Я исследователь, понимаешь?.. — я устало посмотрел Учителю в глаза. Мне показалось, что он задумался.

— Сейчас я пытался видеть тебя, — медленно произнёс он. — Я увидел, что ты забыл о силе Го. Он показал тебе дыру, чтобы заманить в неё. Го — это хищник! — глаза Учителя заблестели. — Он только и ждёт, чтобы схватить жертву и сожрать её! Лазить по дырам нельзя, запомни это!!!

Я ошарашено смотрел на Учителя, поражённый силой, которая прозвучала в его словах. Казалось, что он не столько разгневан, сколько испуган. И разгневан не на меня, а на ту опасность, которой я себя подвергал.

— Куда же ты меня водил? — спросил я слабым голосом.

— В пещеру ви́дящих игру Го, — с расстановкой ответил он. — Го учил тебя видеть. Если ты хочешь узнать то, что ищешь, другого пути у тебя нет. Тебе придётся играть с Го, иначе он тебя просто съест.

— Как это, Учитель?!

Непередаваемый страх охватил всё моё существо. Мне показалось, что я чувствую непреодолимую силу, которая пытается захватить моё осознание. Я вспотел. Мои ноги еле волочились по дороге. Я был на грани.

— Съест. Пожертвует тобой. Не хочу тебя расстраивать, — спокойным тоном продолжил он, — но Го сейчас идёт за твоей спиной. Только не оборачивайся! — закричал он, едва успев остановить мой непроизвольный порыв. — Если ты обернёшься, то Го съест тебя прямо здесь! На этой дороге. Это его долина! Тебе нужно играть с ним. А не лезть в дыры, которые он тебе подсовывает. Иди, как–будто ничего не случилось, и давай продолжим разговор.

— О, Боже… — простонал я не в силах нести даже рюкзак. — Учитель, можно я лягу у дороги?

Моя голова! Боль словно обручем стянула ее. Я сморщился, сделал несколько шагов вбок, и лёг лицом вниз. Я вдыхал придорожную пыль и какие–то красные нитевидные волокна. Пролежав так какое–то время, я поднял голову. Новая мысль пришла мне.

— Учитель! А как же те люди, которых мы видели в парке? Те люди, которые думают, что играют с Го? Разве они не подвергают себя смертельной опасности?

— Те люди, — засмеялся он, — те люди не подвергают себя той опасности, которой подвергаешь себя ты. Их опасность другая.

— Почему?! — в моем вопросе прозвучал вопль удивления.

— Я думаю, ты сам способен ответить на этот вопрос без моей помощи, — он с непередаваемой нежностью смотрел на меня.

— Сам? Как я могу сам ответить на вопрос, ответа на который не знаю? — простонал я.

— Знаешь знаешь. Ты знаешь гораздо больше, чем показываешь, — он шутливо погрозил мне пальцем.

— Жаль, что Вы не хотите помочь мне, — перешёл я на официальный тон, — очень жаль. Вы говорили, что Ваша задача оказывать помощь своему ученику. Но тогда, когда помощь действительно требуется, я её не получаю.

— Сейчас моя помощь не требуется. Ты способен разобраться с этим ответом самостоятельно. Более того, я тебе уже один раз намекал, почему это так.

— Хорошо, если ты даже когда–то намекал мне, то давай представим на миг, что я забыл твой намёк. Давай, намекни мне заново. Можешь ты намекнуть мне так, чтобы я понял? — я почувствовал, что передавливаю в свою сторону, пользуясь немощным состоянием.

— Хорошо, — улыбнулся он, — Хочешь — уже твоё, как гласит наш фундаментальный принцип. Люди, которых мы с тобой видели в парке, рискуют меньше, чем ты, поскольку отстоят от Го гораздо дальше, чем ты. В силу этого расстояния их риск меньше. Это расстояние обусловлено не только их слабым представлением о том, чем они занимаются, но и слабой амбицией. Их амбиции направлены друга на друга, а не на Го. Твоя амбиция — другая. Ты претендуешь на стяжание смысла. Более того, ты уже занял позицию по отношению к Го.

— Какую? — сдавленно вырвалось у меня.

— Сам знаешь, какую! Ты стал камнем в игре Го. Он хочет играть тобой. Ставить тебя на свою доску. В своей игре с Большим.

— Ты же говорил, что он хочет съесть меня?

— Не съесть. Го не может сам съесть свой камень. Ему это просто не надо. Он может его поставить на доску. Вернее сказать, поставить тебя. Развивать. Защищать. Даже пожертвовать. Вот точное сравнение! Он может пожертвовать тебя в своей игре с Большим.

— Но я не хочу быть пожертвованным!!! — просто завопил я.

— Быть пожертвованным или не быть пожертвованным не зависит от тебя. Вернее, зависит совсем не от тебя. Го будет принимать решение пожертвовать тобой или нет. Если от тебя будут идти важные для его игры продолжения, ты не будешь пожертвован, если не будут — будешь. Более того, это решение Го будет принимать не единолично.

— А с кем он его будет принимать? — моя челюсть больше не подчинялась мне.

— С кем? С Бо́льшим конечно! Ведь если Бо́льшее не согласится взять тебя с доски, Го также не сможет пожертвовать тобой. Правильно? — усмехнулся он.

Логика, содержащая в его словах, опрокинула меня. Я хватал ртом воздух, который выбило из моих лёгких. — Бо́льшее… Что такое, Бо́льшее? Откуда оно? — просипел я.

— Я сам не знаю, что такое Бо́льшее. Это условное обозначение того, с кем играет свою партию Го.

— А откуда ты знаешь, что он играет эту партию с кем–то?

— Ты тоже это знаешь, — сверкнув глазами, объявил Учитель, — ведь он должен её играть с кем–то, подобно тому, как ты играешь партию с ним. Скажу больше. Может быть, тебя уже пожертвовали, просто ты ещё не знаешь об этом, — произнёс Учитель, и, не оборачиваясь, зашагал по дороге к городу.

Я ошарашено посмотрел на него, вскочил на ноги, и больше уже не останавливался.

Бесконечность открывшихся мне миров захватила мой ум. Это была великая, величайшая панорама. Я увидел миры, вложенные один в другой. Каждый из них был вовлечён в нижестоящую и вышестоящую игру, и все игры при этом игрались одновременно. Го пронизывал все эти миры подобно проводнику. Он играл со всеми, и при этом — индивидуально с каждым. Он был проводником, и одновременно интерфейсом. Он был провайдером и одновременно пользователем всех этих вложенных одна в другую игр.

В этой главе Игорь с Учителем посещают говорящий водопад и отмель Динозавров. Кроме того, Игорь снова узнаёт про глаза, но теперь с другой стороны.

Прошёл год. Я регулярно приезжал к Учителю. Осенью мы много играли вдвоём, сидя у него в комнате. После игры он разбирал мою партию. Мы пили чай, и смаковали каждую постановку. Я много записывал. Той осенью мы делали лишь небольшие вылазки. А путешествие, отчёт о котором содержится в этой главе, произошло уже весной. Переписываю его сюда из своих черновиков. Сегодня мы отправились на продолжительную прогулку. Чтобы дойти до того места, в котором мы оказались, нам потребовалось выйти из города через его северо–западную окраину. Мы прошли мимо вертолётной площадки, затем потянулись бесконечные гаражи. Газовое хозяйство, стоящее в самом конце, послало нам привет хриплыми собачьими голосами. Мы преодолели небольшие предгорья, поросшие частым чахилом, а затем через полтора часа сплошного подъёма оказались на одной из его любимых скал. Эта скала — отторженец горного массива — любопытное место. Зайти на неё можно только с обратной стороны по узкому перешейку, который всё ещё связывает её с грядой.

Как я понял, все дикие места у Учителя разделяются на две категории. К первой категории относятся места, где когда–то жили люди. А ко второй категории — места, где люди никогда не жили. Одно время мне казалось, что он имеет в виду тех самых людей, которых имею в виду я: лесников, охотников, монахов. Но позже я понял, что он вкладывает в это понятие совершенно другой смысл. Так вот, на этой скале, с его точки зрения, люди жили. Мы пробыли на ней недолго. Его интересовали какие–то растения. Некоторые из них он срезал перочинным ножом и примял в траве. Минут через тридцать пять–сорок мы были уже на другой скале, которая словно конусообразная башня возвышается из горного леса. На этой скале, по его мнению, люди не жили никогда, но зато жили под ней. Я действительно видел какие–то руины у подножия, впрочем, сам бы я принял их за случайные груды камней. У этой скалы есть очень холодный родник с большим расходом воды. Мы выпили немного и через полчаса были у следующего родника. Этот был очень маленьким, но Учитель настаивал, чтобы я обязательно попил из него.

— Давай, — сказал он. — Ты должен иногда пить из этого источника.

Я знал, что мы давно находимся на территории заповедника, невидимую границу которого мы пересекли после первого родника. Я поддался на его уговоры и выпил немного воды. Мы снова отправились в путь. Все тропки, идущие по этому борту ущелья, втягивались в его широченную котловину, сплошь поросшую буковым лесом. Около часа мы резали её поперёк, а потом долго шли по единственной тропе, идущей вдоль потока наверх. Перейдя по мосткам через поток, мы оказались за тем самым столиком, который я уже описывал в своих записях. Здесь растут вековые сосны и разложено избыточное с моей точки зрения количество костровищ. Я снова посмотрел на эти костровища, и они снова меня удивили. Лично я бы ни за что не остался здесь на ночёвку. Мы просидели достаточно долго, и я предложил отправиться в путь, так как услышал крики людей, раздающиеся впереди нас. Люди возвращались по той самой тропе, по которой намеревались идти мы.

— Эти люди скоро будут здесь, — сказал я ему.

— Ты думаешь, они идут к нам? — спросил он и улыбнулся.

— Думаю, да. Куда же им ещё идти, ведь мы сидим на самом повороте тропы?

— И через сколько времени они будут здесь? — он внимательно посмотрел на меня.

— Думаю минут через десять–пятнадцать, — ответил я беззаботно.

— Через десять–пятнадцать минут? — он улыбнулся одной из своих улыбок. — Даже если мы просидим здесь полтора часа, мы никого не увидим.

— Но почему? — заспорил я. — Я ясно слышу два голоса. Оба женских, один постарше. Тропа здесь, насколько я понимаю, одна. Второй нет. Поэтому обойти это место они не смогут.

— Я слышу эти голоса так же, как и ты, — ответил Учитель, — но в отличие от тебя знаю, что они не принадлежат людям.

— Не принадлежат людям? А кому же они тогда принадлежат?

— Не знаю, кому то, наверное, принадлежат, — он огляделся вокруг, — но только не людям.

— Скажи, — он обратил свой взор на меня, — а откуда, по–твоему, идут эти две женщины, одна из которых постарше?

— Как откуда? Наверное, они возвращаются с прогулки. Возвращаются в город, — недоумённо ответил я.

— Ты не напомнишь мне, сколько было на часах, когда мы сегодня отправились на прогулку?

Я посмотрел на свои электронные Cartier. Они нравились мне лёгкостью корпуса и тем, что их не надо заводить. Хотя, соглашусь, что по стилю они не очень соответствовали ситуации горного похода.

— Мы всегда рано уходим. Я думаю, где–то в начале седьмого, — ответил я, изучая циферблат.

— Ага…, — удовлетворенно хмыкнул он. — Мы с тобой вышли в начале седьмого, нигде особенно не задерживались, ходим быстрее женщин, не ищем друг друга в лесу, не перекрикиваемся, не обедаем до самого вечера, и при этом двум дамам удалось обогнать нас, дойти до неизвестной точки впереди, а затем ещё вернуться, чтобы встретиться здесь с нами? Тебе кажется, что это выглядит правдоподобно?

Логичность его построения обескуражила меня. Конечно, можно было предположить, что они вышли раньше нас, например, в пять. На какое–то расстояние их могла подбросить машина. Например, уазик. Это могло дать им ещё час выигрыша во времени. Итого два часа. Но тогда всё равно им пришлось бы практически всю дорогу бежать. И это ради сомнительного удовольствия обогнать двух мужчин, во имя каких–то неведомых целей. Моя версия рассыпалась. Оставалось ещё предположение, что они могли переночевать где–то в котловине, а потом на рассвете уйти вперёд по тропе. Но что–то в голосах двух женщин говорило мне о том, что они не несут на себе тяжёлых рюкзаков и никуда особенно не торопятся. Прошло около десяти минут, а расстояние между нами и голосами не изменилось. Мне показалось, что более старшая выговаривает более младшей. А младшая отвечает ей что–то своё, на чём–то настаивает. Я решил проверить эту историю до конца. Самое правильное было остаться на месте и всё таки посмотреть, кто это. Учитель улыбался, глядя на меня. Мне показалось, что он улыбается моим мыслям.

— У меня есть план получше, — предложил он. — Давай дойдём до того места, откуда идут голоса. И ты посмотришь на всё своими глазами.

— А вдруг девушки купаются в одном из затонов, а мы нагрянем и спугнём их?

— Ты не перестаёшь удивлять меня! — расхохотался он. — Вот уж никак не ожидал от тебя такой деликатности.

— А почему ты считаешь, что я не деликатный человек? — резко возразил я.

— Не знаю, — ответил он, — возможно, ты и деликатный человек. Но я заметил, что когда тебе непременно нужно что–то узнать, ты не особенно церемонишься в выборе метода.

Мне расхотелось продолжать эту тему. Мы поднялись и двинулись вперёд по противоположному берегу. Тем самым мы как–будто двигались в сторону дома, но поскольку ущелье становилось всё глубже и глубже, а переход на другую сторону становился всё менее и менее вероятным, то мы наоборот удалялись от него. На какое–то время голоса прекратились. Мы прошли уже около двадцати минут. Я начал подумывать о том, что женщины на самом деле двигались не к нам, а от нас. Именно этим, скорее всего, объяснялось то, что мы пока не встретили их. Обогнув тёмную и сырую балку, мы вышли на довольно приятное местечко. Это был обрыв, под которым шумел невидимый поток. Он являлся частью небольшого поперечного хребта. Ущелье прорезало этот хребет в незапамятные времена. А недорезанная водой жила корневой породы, возможно, была уступом, с которого падала вода.

— Там внизу водопад, — объявил Учитель.

Я прислушался ещё раз и согласился, что рёв потока в этом месте сильнее и гуще, чем выше по течению.

— Отсюда доносились голоса, — объявил он ещё раз бесстрастным тоном, которым объявляют остановки.

Его заявление продолжило тему, начатую на привале.

— Если голоса доносились отсюда, — подумав, ответил я, — то люди ушли вперёд.

— Люди никуда не уходили, потому что никаких людей не было, — ответил он, — сегодня мы первые, кто добрался сюда.

Я хотел заново начать этот спор, как вдруг что–то во мне замерло. Я явственно услышал два голоса. Но теперь голоса разделились. Один из них был ниже нас по течению, зато другой — явно выше.

— Девушки спустились к воде? — спросил я его.

— Прислушайся, — ответил Учитель, — и ты услышишь, что голоса идут не из ущелья, а именно из водопада.

Я начал прислушиваться. Сначала я слышал только рёв и бормотание воды. Но вдруг в этом бормотании словно что–то проскользнуло. Это был не голос. Это был вскрик. Нечленораздельный, но сильно отличающийся по тональности от журчащей воды. Мои уши оказались на дне ущелья. Через несколько минут прислушивания я готов был поклясться, что странные звуки рождаются в грохоте воды. Я удивлённо, но всё ещё недоверчиво смотрел на него, ожидая разгадки.

— Ты видел некоторых моих соседей, — заговорил Учитель. — Они конечно не любители ходить в горы, а тем более, не делают это просто так. Как мы с тобой. Пойти в горы на прогулку невозможная для них идея, так как они ничего и никогда не делают «просто так». Они считают, что у них нет на это времени. «Просто так» они поступали в детстве. А, став взрослыми, больше так не поступают.

Он помолчал, видимо собираясь со словами.

— Поэтому мой сосед, а его зовут Феликс, пошёл в заповедник за грибами. В ущелье его загнал вертолёт. Меньше всего ему хотелось быть схваченным здесь лесной охраной. Ведь в городе Феликс — уважаемый человек. Он директор одного из санаториев. Петляя в ущелье, он незаметно для себя добрался до водопада. Спрятавшись под его карнизом, он пребывал в уверенности, что обрёл безопасность. Каково же было его удивление, когда водопад заговорил с ним. Когда в своём рассказе он дошёл до этой точки, я специально поднял его на смех, сказав, что никогда не поверю, что водопады могут разговаривать. Видел бы ты его лицо! Уверен, что никто из тех, кому он рассказывал об этом случае, тоже не поверил ему. Феликс — матёрый мужик. Крепкий администратор. Его не пробьёшь из танковой пушки. Но вот водопаду это удалось. Феликс зарёкся не только ходить в заповедник, но даже разлюбил грибы, которые готовила ему его жена Тамара.

Я внимательно выслушал его рассказ, но увидел в нём максимум подтверждение, но не разгадку феномена.

— Видишь этот хребет? — вновь заговорил Учитель. — Именно здесь он пересекает ущелье и соответственно реку. А я тебе уже не раз говорил, что перекрёстки — это особые места, и с ними нужно быть особо внимательным.

Грот — последнее тайное убежище, самый дальний наблюдательный пункт, который Учитель показывает Игорю.

Я потерял счёт времени и расстоянию. Мы могли пройти пять километров, а могли пройти и все пятнадцать. Лес был здесь глухой и дикий. По всему чувствовалось, что люди довольно редко забредают сюда. Пара косулей или оленей были тому подтверждением. Они подпустили нас довольно близко, а потом резко бросились через заросли. — Я хочу оставить тебя здесь одного, — изрёк Учитель.

Я вздрогнул.

— А Вы?

— Ты же знаешь, что я не люблю ночевать в горах, — он казался серьёзен. — Кроме того, я думаю, что тебе стоит сегодня переночевать здесь, одному. Это подтолкнёт некоторые процессы, которые всё ещё идут в тебе крайне медленно.

— Но у меня нет с собой ни палатки, ни спальных вещей, — начал я. — У меня даже воды с собой нет!

— Воду ты найдёшь вон в той балке. Ты перейдёшь бугор и пройдёшь вверх вдоль ручья, который будет течь по ней. Выше будет довольно большой грот. Это достаточно удобное убежище для такого подготовленного человека, как ты. Я буду ждать тебя завтра в полдень на ветреном перевале. Сможешь самостоятельно дойти до него?

— Смогу.

Перспектива остаться здесь одному не очень радовала меня, но видимо у него всё было давно решено. Я подумал ещё, что он очень неплохо выбрал место нашей встречи. Он мог вернуться в город, если бы он действительно пожелал туда вернуться, а потом всё равно бы успел дойти до ветреного перевала. А мог передумать и заночевать в своей хижине пещере. Я уже описывал её в своих записях. Таким образом, он имел целый набор вариантов, а я имел только один вариант, но зато «достаточно удобный для такого подготовленного человека, как я».

Но я не стал ни останавливать его, ни проситься уйти с ним. Во мне всё ещё было сильно чувство, пробудившееся над водопадом. В каком–то смысле мне было всё равно, что произойдёт. Это был вид отрешения. Учитель не заставил себя уговаривать, и, кивнув мне головой, исчез за поворотом тропы. Я остался один.

Постояв немного, я пошёл вперёд. Перевалив через поросший лесом отрог, я оказался в балке. Здесь бежал небольшой ручей. Я двинулся вверх по его течению. Сделав вместе с балкой несколько поворотов, я увидел довольно величественное зрелище. Балку перегораживала десятиметровая каменная стена. Сверху со стены в балку падал ручей, но эффекта водопада не было. Ручей падал на вершину огромного камня, который рос под самой стеной. Когда я разобрался, что к чему, я понял, что камень действительно вырос здесь. Это был огромный известняковый наплыв. Он стал таким огромным за те десятки тысяч лет, что простоял здесь. Вода падала на самую его макушку, и растекалась по нему многочисленными струйками. Это был камень грот. Он был похож на сказочную голову витязя с длинной зелёной бородой. Сходство с головой придавали также два боковых грота, разделённые мощным носом.

Я подошёл ближе и снял рюкзак. Удивительное зрелище предстало моему взору. Весь известняк был покрыт изумрудным мхом. И по всему этому необычайному покрывалу струилась вода. Она переливалась тонкими струйками, капала по капле, журчала, создавала маленькие ручейки, озёрца и неподвижные блюдца. Я никогда ещё не видел ничего подобного. Я огляделся. Было моё любимое время дня. Заходящее солнце проникло в ущелье и картина, представшая моему взору, казалась особенно неземной. Я разделся, снял часы и сложил свои вещи в рюкзак. Мне хотелось быть голым в этой природной первозданности. Я взошёл босыми ногами на мох и почувствовал необыкновенное опьянение. Как хорошо, что я был здесь один!

Мох под моими ногами был жёстким, так как ручей, проходя известняки, нёс на себе множество известнякового материала. Этот известняк оседал здесь везде. Он и построил все эти великолепные гроты. Мох от этого казался ещё более нереальным. Я раскинул руки и лёг на него животом. Журчание воды оглушило меня. Вода затекла мне в уши, но я не шевелился. Ручейки щекотали каждую часть моего разгорячённого долгим днём тела. Через какое то время я перевалился на спину, и высоко в вышине увидел кусочек синего неба. Деревья склонились, и, казалось, изучали меня. Негромкое щебетание птиц. Здесь не было даже насекомых. Я понял, что могу так лежать очень долго. Не хотелось ни двигаться, ни думать о чём либо. У меня было ощущение, что я плыву куда–то в непрерывном и неумолчном потоке. И этот поток знает, куда меня нужно нести, и что будет потом, и что было до того. Потом что–то потянуло меня встать, и я вошёл в один из гротов. Зайдя внутрь, я увидел, что он гораздо больше, чем представлялся мне снаружи. Я вошёл в воду, и, сделав пару шагов, был уже по шею в ней. Это было очень удобное положение. Я мог держаться руками за камни, при этом моё тело всплыло, но оказалось под каменным карнизом. Он удерживал его под водой. Из этого положения я мог смотреть сверху, как ручей стекает из под глыбы, собирается сотней струек и пускается в свой путь по ущелью. Моё тело не только исчезло под водой, оно почти совсем перестало существовать. Осталась лишь та часть меня, которую Учитель назвал бы восприятием. Я был одновременно и камнем, и водой, и телом ручья. И одновременно восприятием всего этого. Я смотрел, как спокойно, под щебет птиц, затухает этот день. Ещё один день моей жизни. День, который отделил что–то во мне, и меня от чего–то. Я перестал быть только человеком. Во мне родилось или обнажилось что–то ещё. Оно было частью меня, но не было частью меня как человека. И это что–то было мне очень приятно и притягательно. Оно было притягательно до сексуальности. Я почувствовал почти возбуждение от этого нового и сильного чувства.

Я вспомнил, что ощущение подобное этому было у меня, когда мы спускались с Учителем по каменной реке. Это было ранней весной. Спуск был очень крутым. Каменная река — это название, которое дал ей я. Узкое русло, сплошь засыпанное мелкой галькой. По ней было невозможно идти, так как галька утопала и ехала под ногами. И в какой–то момент я перестал бороться с дорогой. Воткнув пятки своих горных ботинок в гальку, я поехал вместе с двигающимися вниз камнями. Это оказалось захватывающим ощущением, казалось, что я часть этой каменной реки, и теку вместе с нею. У меня получалось рулить на поворотах, и я обогнал Учителя, который пробирался по краю зарослей. И ещё у меня было ощущение, что земля — одновременно и твёрдая и жидкая. Что при всей своей твёрдости она может течь как вода. И это было очень сильное постижение.

В этой главе Учитель Игоря раскрывает свои карты. Пещеры Видящих, возможно, являлись выдумкой, умелой ловушкой в которую он заманил своего ученика. Последние правило, которое сообщается в этой главе, он называет правилом игры «против бесконечности повторения».

Я не сомневался, что, во сколько бы времени я не пришёл на перевал, я найду его там. За время наших отношений ему удалось воспитать во мне именно такую веру в его безупречность. Этим он сильно отличался от всех людей, которых я знал до него. У любого человека, с которым я был когда–то знаком, всегда были слабости, позволяющие ему не выполнять обещанного. У любого из нас всегда найдутся какие–либо отговорки или оправдывающие обстоятельства на любой счёт. Хотя бы такие абсолютные, как недомогание или болезнь. Я был уверен, что его не остановит от задуманного даже собственная смерть. А если остановит, то Учитель непременно договорится с нею, чтобы на день или полдня отсрочить неминуемое и доделать свои дела или обещания. Он был именно таков, и я очень хочу, чтобы это осталось в моих записях. Я пишу о необыкновенном человеке. И мне нечего стесняться его необыкновенности. Я горжусь, что мой Учитель был именно таким. Прошедшая ночь была очень важной для меня, и я был не уверен, что готов к дальнейшим демонстрациям. Я признал для себя, что ему, во–первых, есть, что показать мне, а во вторых, очевидно, что ему всегда есть, что показать мне. Я удовлетворился. Видимо где–то внутри меня сидел этот голод. Я хотел видеть чудесное, видеть необыкновенное. И он, Учитель, удовлетворил мой голод. Я признал, что он удовлетворил меня на каком–то очень глубоком уровне. Я перестал быть голодным. И я перестал метаться в бессистемных поисках. Я стал другим. Я чувствовал, что моя походка стала другой. Я шёл на встречу с ним сознавая, что я стал другим человеком. Человеком, которому не надо больше метаться по этой жизни. По этой, если угодно, Земле. Я почувствовал, наконец, что я живу на этой планете. Я есть её житель. Принесённый космическим ветром много веков назад. Принесённый с определённой целью и с определённым замыслом. Я посажен здесь на этой планете. Здесь мои корни. Здесь мой стебель. Здесь будет мой урожай и мои плоды. Я пока не знаю, что это за урожай. Я не могу себе его даже представить, но у меня исчезли сомнения, что урожай будет. Я тот колос, который в своё время даст свой урожай.

С этими мыслями я поднимался по лесной дороге. Она вилась в огромной котловине главного ущелья. Гигантские деревья стояли вокруг. Некоторые из них рухнули, и их руины были величественны. Я вспомнил, как однажды искал по его заданию в этой котловине описанный им водопад. И сколько времени мне потребовалось, чтобы его найти. Я обыскал все балки, все боковые ущелья. И лишь потом я понял, что искал его не там, где он был. Это было несколько лет назад. Да, прошло уже несколько лет. Я проникся этими местами. Бесконечная ностальгия охватывает меня, когда я попадаю в эту поросшую вековым лесом заповедную котловину. Мне хотелось плакать, и это были слёзы счастья. Я был счастлив, что живу, что моё сердце может плакать, что оно может чувствовать. Я любил здесь каждую дорогу, каждое ответвление. Я знал, что дорога сейчас начнёт сужаться, и я увижу слева от себя седые скалистые обрывы. Когда я увидел их первый раз, они испугали меня. Таким диким и отдалённым показалось тогда мне это место. А вот теперь оно не кажется мне таким. Потому что я знаю, что скоро пойдёт зелёный подлесок, лес закончится, я выйду на перевал, и, может быть, ещё очень не скоро я попаду сюда снова. А пока я был здесь, я пытался жить каждым шагом, каждым солнечным зайчиком, падающим на тропинку с бесконечной высоты.

Учитель ждал меня на седловине. Он стоял боком к тропинке и смотрел на громаду возвышающегося горного плато. Он обернулся, смерил глазами моё состояние и кивнул.