Жили-были бедный торпарь[1] с женой, и ничего-то у них на свете не было, кроме пятилетнего мальчика по имени Улле, маленькой хижины, козы Жемчужинки да ещё козла Цветика.

День-деньской торпари на подённой работе трудились; вот и огородили они выгон, где козы могли сами пастись – травку щипать. Сынку Улле оставляли они каравай хлеба с молоком, запирали его в хижине, а ключ под крыльцо клали.

Однажды вечером воротились они домой, а Жемчужинки и Цветика – как не бывало. Люди же, которые по просёлочной дороге мимо проходили, рассказали, будто видели, как злой старый тролль с Высоких гор уводил их с собой.

То-то было горя да слёз! Жить торпарю с семьёй стало куда хуже прежнего, вместо козьего молока Улле наливали в его кружку одну воду. А хуже всего было то, что, кто его знает, вдруг страшный тролль вернётся назад, сунет Улле в мешок да и унесёт с собой в гору.

Торпарь с женой каждый день предупреждали Улле, чтобы он не глядел в окошко, не ровён час старый тролль пройдёт мимо и Улле ему приглянется. А коли уж так случится, что тролль и вправду явится и постучит в дверь, то Улле, учили они, должен крикнуть: «Папа, папа!» – чтобы тролль подумал, будто торпарь дома. Тогда старый тролль испугается и уберётся восвояси.

А чтобы Улле узнал тролля, родители описали его как можно точнее. И уродлив-то он до ужаса. Вместо бровей у тролля-де кусты растут, рот – до ушей, нос – толстый, словно репа, а вместо левой руки у него волчья лапа.

Ясное дело, Улле поостережётся и будет защищаться, заверил он родителей. Ведь он смастерил себе настоящее оружие для защиты. Он вбил гвоздь в полено – и получилось копьё. Фаянсовой миской Улле наточил старый перочинный нож – и получился меч.

– Берегись теперь, старый тролль! А не то худо будет! Достанется тебе на орехи.

Однажды, когда Улле чистил своё оружие, он услыхал, как кто-то копошится за дверью. Улле выглянул в окошко и увидел какого-то малого с мешком на спине. Тот стоял на коленях и шарил рукой под крыльцом. Это был сам тролль, который явился за Улле и теперь искал ключ, чтобы войти в хижину, но Улле не признал старика; вовсе не так описали тролля его родители.

– Эй, что ты ищешь? – спросил Улле.

– О, я потерял монетку, и она закатилась под крыльцо. Не выйдешь ли ты ко мне и не поможешь ли мне её отыскать?

– Нет, – ответил Улле. – Отец с матушкой заперли меня, чтоб я не угодил в лапы злого старого тролля.

Тролль исподлобья взглянул на Улле. Любопытно, понял ли малыш, кто он такой.

– Но я-то ведь не похож на старого тролля? – спросил он, желая испытать мальчика.

– Да нет, тебя-то я не боюсь, – решил Улле. – А вообще-то я и старого тролля нисколечко не боюсь. Пусть только явится, получит от меня! Есть у меня тут и копьё, и меч, ты не думай! Глянь-ка!

Старый тролль посмотрел в окошко и стал уверять, что он ничего не видит. Тут-то он и спросил у Улле, не лежит ли ключ в таком месте, где он может взять его, чтобы войти в дом и получше разглядеть меч и копьё.

– Ясное дело, лежит, – заверил его Улле. – Ключ лежит под сломанной нижней ступенькой справа.

И в самом деле ключ был там. Старый тролль тотчас отворил дверь и вошёл в хижину.

По правде говоря, Улле обрадовался гостю. Сидеть в одиночестве ему порядком надоело, он оживился и с гордостью стал показывать старому троллю, как остро он наточил нож и какое чудесное копьё можно смастерить из гвоздя и полена. Вот было бы хорошо, если бы явился старый тролль! Досталось бы ему за то, что он украл их коз!

– Пойдём со мной в лес, – сказал старый тролль, – прогуляемся, тогда, может, и коз своих найдёшь. Я примерно знаю, где тролль прячет скотину.

Улле показалось, что старик дело говорит. Как было бы здорово, если бы удалось выкрасть Жемчужинку и Цветика!

– Пойдём же, пойдём! – уговаривал мальчика старый тролль.

– Ну ладно! – согласился Улле.

Завтрак он решил взять с собой, потому что путь к троллевым пастбищам предстоял не ближний. Разломил тут Улле каравай хлеба и рассовал ломти по карманам. Но один ломоть, как гостеприимный хозяин, предложил троллю. Хозяин ведь должен всегда делиться тем, даже немногим, что у него есть.

Однако же тролль наотрез отказался от угощения:

– Нет!

Откуда же Улле было знать, что у троллей есть одна такая маленькая особенность: они никогда не делают зла тому, от кого получили какой-нибудь подарок.

Тогда Улле съел свой завтрак один и, перед тем как пуститься в путь, протянул руку старому троллю, чтобы тот вёл его куда надо. Но тролль оттолкнул Улле со словами:

– Держись за мою правую руку – левая у меня болит.

И показал мальчику, что левая рука у него обмотана большим шейным платком.

– Ой! Ой! Бедняга! – пожалел его Улле. – Дай-ка я подую на твою больную руку, и она скоро поправится.

Но старый тролль не захотел этого. Он думал только о том, как бы им поскорее уйти, пока никто их не увидел. Дело, верно, пошло бы быстрей, сунь он мальчонку в мешок. Но раз тот сам идёт с ним по доброй воле, он по крайней мере хоть часть дороги обойдётся без тяжёлой ноши.

И вот пустились они в путь – старый тролль, а за руку рядом с ним Улле со своим копьём и мечом под мышкой, чтобы быть наготове, если им встретится злой старый тролль.

Вскоре Улле устал и сел на камень – поесть. Он уже проголодался.

Покосился на него старый тролль: не пора ли мальчонку в мешок сунуть?! Как бы там ни было, а тролль немало досадовал на то, что Улле нисколечко его не боится. Разве это дело! Куда легче было бы сунуть мальчонку в мешок, если б он орал и брыкался, как другие дети. И тогда тролль надумал напугать Улле.

– Слышь-ка, Улле, – сказал он, – подумай, а что, если я всё-таки старый тролль и есть?

– Да?! – произнёс Улле и поглядел на старика. – Нет, тролль вовсе на тебя не похож. Вместо бровей у него кусты растут, а у тебя таких бровей нет. Рот у него – до ушей, а у тебя такого нет. Вместо левой руки у него волчья лапа, а у тебя тоже такой нет. Меня не проведёшь.

– А на кого похож я? – спросил старый тролль.

– Сдаётся, на самого обыкновенного человека, – решил Улле.

Старому троллю стало так смешно от этих слов, что он громко расхохотался. И в тот же миг Улле исхитрился кинуть ломтик хлеба ему прямо в глотку.

– Это тебе за то, что ты добрый, а ещё за то, что никакой ты не старый тролль, – сказал мальчик.

– О-хо-хо, о-хо-хо! – закашлялся старый тролль и попытался выплюнуть хлеб. Но ему это не удалось. А лишь только тролль проглотил ломтик хлеба, он уже не мог смотреть на Улле прежними глазами.

Вот так чудо! Теперь, получив от мальчика ломтик хлеба, он не желал ему больше дурного – наоборот.

– Вон что, стало быть, по-твоему, я смахиваю на человека, – сказал он. – Никто мне никогда ничего подобного не говорил. Но коли я смахиваю на человека, то я, верно, и вести себя должен по-человечески. Вот послушай-ка!

Тролль вынул небольшую дудочку из кармана и сыграл какую-то песенку. И тут Улле показалось, будто слышится ему, как козы блеют.

Тролль снова заиграл на дудочке.

Улле опять прислушался и услышал вдруг топот множества козьих копытец, одни легко, другие тяжело топтали лесной хворост и мох.

Старый тролль заиграл в третий раз.

Тут что-то светлое замелькало меж деревьев, и в ту же минуту к Улле бросились Цветик и Жемчужинка, батюшкины с матушкой козы. Они сразу признали хозяйского сынка и давай его тормошить, давай его бодать. Сомнения нет, это были они, их украденные козы, целы и невредимы. Улле не помнил себя от счастья; он кричал от восторга и прыгал на одной ножке.

Но что это? Следом за Цветиком и Жемчужинкой появилась чуть ли не сотня маленьких козлят, нежных и хорошеньких, словно белые комочки мягкой пушистой шерсти.

– Откуда они? – спросил Улле, глядя на старого тролля.

– Видишь, сколько рождается козлят, когда их родители, как Цветик и Жемчужинка, пасутся у старого тролля с Высоких гор, – ответил тролль и потрепал Улле по волосам. – Однако же пора в путь, надо тебе успеть домой раньше отца с матушкой.

И не успел Улле вымолвить слова, как тролль, кивнув ему головой, поспешно исчез среди деревьев; тролли терпеть не могут, когда их благодарят. Подивился было сперва Улле, куда девался этот старичок, но тут же и думать забыл о нём и вместе со всем стадом отправился домой.

Только кто бы им ни встретился на пути, все останавливались и диву давались при виде маленького мальчика с двумя козами и огромным стадом козлят. Немало людей пошли следом за Улле до самого его дома, а когда он впустил своё стадо на выгон, изгородь со всех сторон облепили зеваки.

А тут отец с матушкой вернулись. Увидели они своего сынка посреди огромного стада коз, да так тут же и сели. Рассказал им Улле свою историю, а они только руками всплеснули да заохали.

Кто бы это мог быть? Ну, который играл на дудочке и позвал коз? Похоже на троллевы проделки, на волшебство, но не может быть, чтобы старый тролль выказал вдруг такую доброту?!

– Нет, это не он, – сказал Улле. – Хоть брови у него и густые, но они вовсе не похожи на кусты. И хоть рот у него большой, но всё же не до ушей. И никакой волчьей лапы на левой руке у него нет. Она только обмотана шейным платком, потому что рука у него болит.

– Ой! Ой! – закричали торпарь, его жена и все люди, что столпились вокруг козьего выгона. – Стало быть, это был всё же старый тролль; это он как раз и перевязывает свою волчью лапу, чтоб его не узнали, когда он рыщет по округе.

Улле без конца оглядывался по сторонам. И всё не мог понять, как это получилось: не вязался подарок тролля с тем, что о нём рассказывали, об этом старике.

– Ну, стало быть, и старые тролли могут быть добры, да, и они тоже, – наконец сказал Улле.

И никто из тех, кто видел коз с козлятами, перечить ему не стал. Однако ни один человек на свете прежде в это не поверил бы.

На камне в глухом бору сидел Никлас, а рядом с ним стояла корзина, полная древесной коры. Он собрал её, чтобы жена добавила её к скудному запасу спорой[2] ржаной муки, которую ему выплатили за подённую работу в господской усадьбе.

А иначе этой муки не хватило бы на все голодные рты в его лачуге! Однако же Никлас так устал и был в таком отчаянии, что не мог идти дальше, прежде чем немного не передохнёт. И вот он сидел, думая о том, когда же придёт конец великой нужде, что обрушилась и на него самого, и на его соседей. Засуха сожгла почти все посевы и всю траву, а в ту страну, где свирепствует засуха, всегда приходят следом голод и нужда. Тысячи людей и целые стада скотины умерли или пали с голоду, да и кто знает, скольким суждено пережить грядущую голодную зиму.

Вдруг он услышал скрежет лопаты, который бывает, когда она наталкивается на мелкие камешки. Сквозь кусты, возле которых он сидел, Никлас увидел старого тролля, вскапывающего землю под высокой сосной.

Тролль работал не разгибая спины, пыхтел, но дело у него спорилось. Вскоре он, отбросив лопату, вытащил большой кожаный мешок и развязал его.

В тот же миг рядом с троллем на краю ямы слегка приподнялся большой камень и показалась голова старой троллихи.

– Послушай-ка, муженёк, – сказала она, – ты не забыл, что тебе надо посеять шесть зёрнышек пшеницы вместо четырёх? Муки-то мне для пирушки побольше надо!

– Хорошо, что напомнила об этом, – ответил, почесав голову, старик, – но я и сам бы не забыл.

Старая троллиха исчезла, закрыв лаз вместо творила камнем. А Никлас подивился: какой же добрый урожай можно получить из шести зёрнышек пшеницы!

Однако старый тролль отсчитал шесть пшеничных зёрнышек из кожаного мешка, завязал его и снова спрятал. Потом посадил по одному зёрнышку в каждом углу поля, а два – посередине да и уселся в траву с таким видом, словно чего-то ждал.

Никлас тоже стал ждать вместе с ним: очень уж хотелось поглядеть, что из всего этого получится. И вскоре на его глазах случилось настоящее чудо. Там, где были посажены зёрнышки, проклюнулись зелёные стрелочки и тут же полезли из земли всё новые и новые росточки. Они тянулись в вышину, покрывались колосьями, и внезапно перед Никласом раскинулось и заколыхалось целое пшеничное поле. Колосья набухали, желтели и стали под конец такими тяжёлыми, что свисали до самой земли.

Тогда старый тролль топнул оземь ногой, и из-за каменных глыб и земляных куч выползла целая орава маленьких троллят. Они вырывали пшеницу с корнем, отряхивая тяжёлые колосистые снопы в огромные мешки, которые притащили с собой. И посыпались из колосьев спелые, золотистые зёрна. Когда мешки наполнились доверху, троллята взвалили их себе на спины и исчезли вместе со старым троллем. Исчезли словно дым среди кочек и горных расселин.

– Вот это урожай так урожай! – сказал самому себе Никлас и отправился в поле – поглядеть, не достанутся ли ему какие-нибудь брошенные колоски.

Но троллята, верно, поработали на славу – в поле не осталось ни одного зёрнышка. Землю устилала одна лишь сухая, смятая солома.

«Пойду-ка я лучше к той сосне да возьму мешочек. Такой урожай мне по душе пришёлся», – подумал Никлас.

Но, освободив корни сосны от мха и земли, Никлас не обнаружил ни малейших следов мешка, и, сколько он ни разрывал землю руками и острым камнем, ему так ничего и не удалось найти. А время шло, близился полдень. Пора было идти на подёнщину. В конце концов Никлас взял корзинку и отправился с ней домой. А поиски клада решил отложить до следующего дня. Утром, едва рассвело, он снова отправился в лес, взяв с собой лопату.

Но когда он подошёл к тому месту, где вчера было поле, оно уже исчезло, а хуже всего то, что он не мог узнать сосну, под которой лежал кожаный мешок. Никлас стал в надежде копать то под одной, то под другой сосной, но всё напрасно. Он так упрямо копал, что не замечал времени и опоздал на подёнщину. Староста отругал его и урезал долю ржаной муки, которая причиталась ему в уплату за труды. Но это его ничуть не остановило. На другой день он уже снова был в лесу, снова опоздал на подёнщину и снова у него урезали долю муки. Жена плакала, ругала его, что он слоняется по округе, словно бродяга с просёлочной дороги, и сетовала, что Никлас заставляет её и детей голодать. Ни словом не выдал Никлас, чем он занимается, потому что знал: тот, кто ищет клад, если хочет найти его, не должен об этом говорить.

Однажды утром, когда он, как обычно, рыл землю, увидал его случайно какой-то старый торпарь и давай над ним насмехаться.

– Так, так, любезный мой Никлас, ты хочешь найти клад, – уязвил его старик. – Однако днём тебе это не удастся. Человеческим рукам никогда, кроме как ночью, не добраться до троллевых сокровищ.

– Ах так, – сказал Никлас и бросил лопату, потому как знал, что старый торпарь сведущ во всех тайных, скрытых от людей делах. – Тогда попытаю-ка я счастья ночью.

Но старик только засмеялся в ответ.

– Невелика от этого польза. Невелика польза, – повторил он. – Если кто и найдёт клад, он не сможет вытащить его наверх, прежде чем взойдёт солнце. За это же время тролли так запугают, что не захочешь и клада, а выпустишь сокровище из рук или же вымолвишь какое ни на есть словечко, а сокровище – раз! – и исчезло. И оглянуться не успеешь! Тролли-то знают немало волшебных заклятий. Они нашлют на того, кто ищет клад, шипящих змей и прожорливых волков, так что хоть бы ноги унести. Ищи, любезный Никлас, ищи клад, коли тебе это по душе. Только, боюсь, ничего тебе не найти.

С этими словами заковылял старый торпарь дальше, рассказывая всем и каждому, кто только хотел его слушать, о том, что Никлас ищет клады в лесу.

Вся округа смеялась над Никласом. А жена его лила слёзы и бранила мужа за все его глупости. И он и вправду перестал ходить в лес по утрам. Однако же вместо этого стал ходить туда по ночам, когда все другие спали. Поутру же возвращался он такой сонный и усталый, что не в силах был справлять подённую работу и получал муки ещё меньше прежнего. В лачугу его пришла настоящая нужда, да и сам он голодал, отощал, кожа да кости стал.

И всё-таки продолжал искать клад, потому что найди Никлас клад – и он стал бы счастьем и спасением не только для самого Никласа, жены и детей, но и для всей страны.

Однажды ночью, только Никлас подошёл к камню, на котором в первый раз сидел, подсматривая за старым троллем, взошёл месяц. И тут вдруг будто пелена спала с глаз бедняка, он тотчас узнал сосну, под которой старый тролль спрятал кожаный мешок.

Несколько ударов лопатой – убраны слой земли и камни, и вот уже виднеется что-то круглое, толстое и гладкое!

Мешок! Ведь это кожаный мешок!

Никлас отчётливо видел его при свете месяца. И, дрожа от радости, начал окапывать мешок, чтобы легче было приподнять его. Потом он нагнулся, обхватил обеими руками мешок, приподнял его и стал тащить. Но не тут-то было, мешок прочно сидел в земле.

Казалось, будто кто-то крепко-крепко держит его снизу.

Никлас изо всех сил тянул мешок, дёргал его и рвал. Но всё напрасно. У того, кто ему противился, была такая хватка, словно вместо пальцев у него железные клещи.

«Ладно, – подумал Никлас, встав на колени возле ямы, – видно, ничего больше не остаётся, как простоять здесь до самого раннего утра. Только бы не напали на меня чудовища».

Вглядываясь в кустарник, он прислушивался к малейшему шороху. Вскоре он и вправду услыхал какой-то хруст и треск, и из кустов прямо на него выскочил страшный, мерзкий волк с разинутой пастью.

Никлас не на шутку испугался, он подумал: не всё ли равно умереть в пасти зверя или же медленной голодной смертью зимой. А раз так, то троллям, если они прячутся за деревьями и смотрят на него, не видать его страха.

И Никлас, не отрывая острых глаз от чудовища, ещё крепче обхватил руками мешок.

Волк страшно скалил зубы и всё шире разевал пасть, готовый вот-вот проглотить человека. Но внезапно он застыл на месте, словно наткнулся на острый взгляд Никласа, взгляд, подобный направленному на него оружию. И волк, повизгивая, пополз назад, а под конец исчез в зарослях кустарника.

Однако же вскоре послышалось шипение, и на ветвях дерева, прямо над головой, Никлас увидел извивающееся змеиное туловище, а беспощадные сверкающие глаза на плоской голове неотрывно разглядывали его. Никлас содрогнулся от ужаса, но и тут не выпустил мешок из рук; пристально и бесстрашно смотрел он в сверкающие глаза чудовища. И глаза змеи медленно угасали под его взглядом, а потом потухли, и Никлас не увидел больше ни глаз змеи, ни её туловища.

«Слава богу, – подумал Никлас, – теперь-то я знаю, как одолевать чудовищ, если кто-нибудь явится».

Но никто больше не появился. Зато вскоре Никлас услыхал далеко-далеко какой-то человеческий голос. Казалось, кто-то кричит. И вскоре он ясно расслышал, что зовут его и что это голос его соседки.

– Никлас, Никлас! – кричала она. – Иди домой! Твоя жена помирает!

Никлас задрожал так, что чуть не выпустил мешок из рук. Его дорогая жена умирает, и он, быть может, никогда больше её не увидит! Но, если он выпустит мешок из рук и побежит домой, его дети, пожалуй, тоже умрут с голоду. Зато, если он удержит мешок, и его дети, и десятки других людей смогут жить счастливо.

И Никлас держал мешок, хотя сердце в груди разрывалось от горя.

Но тут до него снова донёсся крик:

– Ау, отец! Ау! Ау!

Это старший сын Никласа кричал так, что эхо разносилось в лесу далеко вокруг.

А следом раздался третий голос, голос маленькой дочери Никласа – Гудрун:

– Батюшка, батюшка, где ты? Где ты, милый батюшка?

«Только бы они меня не нашли, – думал он. – Хоть бы месяц закатился, чтобы они меня не увидали».

Но месяцу нужно было ещё долго плыть по небу, прежде чем он снова добрался бы до лесных верхушек. Всё отчётливей и отчётливей слышались голоса, и тут Никлас увидел, как все трое звавших его мелькают между деревьями. Он как можно плотнее прижался к земле. Но у мальчика был соколиный взгляд, и он тотчас обнаружил отца.

– Вот он, вот он! – закричал сын.

И в тот же миг все трое – соседка, сын и дочь – уже стояли возле Никласа, рассказывая ему, как бедная умирающая лежит на смертном одре, тоскуя по мужу.

Но он не отвечал и только неотрывно смотрел на них.

– Только бы нам раздобыть матушке какой-нибудь сытной еды, может, она и оправилась бы, – говорил мальчик. – Если ты дашь мне кафтан, батюшка, я бы мог пойти к лавочнику и продать его.

Как ни хотелось Никласу отдать сыну свой кафтан, он всё равно не мог бы этого сделать, потому что тогда ему пришлось бы выпустить из рук кожаный мешок. И он холодно покачал головой.

– Никласу его кафтан дороже жизни жены! – воскликнула соседка. – Всякому видно, что ему нет дела ни до жены, ни до детей. И не стыдно ему здесь прохлаждаться, когда в лачуге его полным-полно бед. А что это он держит в руках? Сдаётся мне, что это большущий камень!

Мальчик с девочкой тоже наклонились, чтобы взглянуть.

– Да это всего-навсего большая гранитная глыба! – сказал мальчик.

– Господи боже, он совсем ума решился! – вскрикнула соседка. – И хоть бы слово вымолвил! Тролли наверняка околдовали его! Надо спасти Никласа.

И она попыталась было оторвать его руки от кожаного мешка. И тут он так дико взглянул на неё, словно собирался укусить, и соседка вместе с Гудрун испуганно отпрянули назад.

– Придётся привести людей, чтобы освободить его от троллей, хочет он того или нет, – сказала соседка. – Пойдёмте, дети, да побыстрее.

И с этими словами она исчезла в кустах вместе с детьми.

Никлас так испугался, что крупные капли пота градом покатились по его лбу. Неужто теперь, когда он так близок к тому, чтобы овладеть сокровищем, они явятся и выхватят мешок у него из рук?

Спустя некоторое время он услышал шорох в кустах и задрожал от ужаса при мысли о том, что, быть может, кто-то идёт, чтобы вырвать сокровище у него из рук. Но это была всего лишь Гудрун, которая вернулась обратно. При ясном свете месяца её маленькое личико сияло красотой и нежностью. Подойдя к отцу, она обвила руками его шею.

– Не бойся, милый батюшка! – сказала она. – Ты, ясное дело, думаешь, что нашёл клад. Но никто больше не придёт и не отнимет его у тебя. Скоро месяц зайдёт, и тогда трудно будет отыскать дорогу сюда. А я обману людей и уведу в другую сторону. Ты же тем временем лежи здесь, пока солнце не встанет и ты сам не увидишь, что держишь в руках всего лишь камень.

Ни на одну минутку не поверила она в то, что он нашёл клад, но всё равно хотела помочь отцу. И Никлас почувствовал себя таким счастливым оттого, что она беспокоилась о нём. И слёзы выступили у него на глазах, пока он молча лежал на земле, не спуская глаз с Гудрун. А она-то подумала, что отец горюет об умирающей матушке.

– Не печалься о матушке, милый отец, – сказала она. – Я пойду к лавочнику и продам мои длинные волосы, а он даст мне какой-нибудь сытной еды. – И, улыбнувшись ему, Гудрун исчезла в кустах.

И в тот же миг Никлас страшно испугался за неё. Каково там придётся ей одной в дремучем лесу? Удастся ли ей уйти от волка, который караулит в лесной чаще? И в самом деле через несколько минут он услыхал вдруг крик. Ему показалось, будто Гудрун кричит:

– Батюшка, помоги!

В отчаянии выпустил он из одной руки мешок, который тут же стал тяжёлым, как свинец. И тотчас же под землёй послышался глухой смех.

«Тролли смеются надо мной, – подумал он. – Может, это вовсе и не Гудрун кричала, а всего лишь сова».

И он опять обеими руками вцепился в мешок. А крики повторялись снова и снова. И он не мог различить, кто это кричит – Гудрун или сова. Он то вскакивал, готовый бросить мешок, то вдвое крепче охватывал его руками. Пот ручьями стекал по его лицу, но он знал, что должен спасти жизнь стольких людей! И ещё крепче сжимал в руках мешок.

Под конец он освободил одну руку, а его другая рука сразу ощутила вдвойне тяжесть мешка, собрал с камней мох, заткнул им уши, а затем крепко закрыл глаза. Что бы ни случилось, он не хотел больше ничего видеть и слышать. А этой ночью было что видеть и слышать. И как он ни затыкал уши, невозможно было не услыхать такого страшного шума. Казалось, целая кавалькада диких охотников промчалась мимо него. И как Никлас ни жмурил глаза, он видел такие яркие молнии, будто всё небо было объято пожаром.

Но он решил: будь что будет. Он не знал, сколько времени пролежал так, держа клад своими онемевшими пальцами, наконец ему показалось сквозь опущенные веки, что уже брезжит рассвет.

И в ту же минуту до него внезапно донеслось его собственное имя. Его выкрикивали вперемежку с отчаяннейшими проклятиями.

– Повесить его, сжечь, посадить на кол! – кричали голоса.

Казалось, сотни ног ринулись прямо к нему.

«Теперь-то уж они меня нашли. Они думают, что это из-за меня жена умерла с голоду, и хотят, чтобы я поплатился за это. Настал мой последний час», – подумал Никлас. И когда он почувствовал, что люди совсем рядом, он открыл глаза.

К нему подходили все парни их округи с дубинками в руках. Вот они уже совсем близко. Вот замахиваются дубинками, чтобы размозжить ему голову, – но ни единого слова не вымолвил Никлас. Он только ждал, не выпуская мешка из рук.

Вдруг косой луч солнца прорезал лес. Он озарил лица парней, озарил он и кожаный мешок. И мешок в руках у Никласа сразу стал таким лёгким, что Никлас потерял равновесие и упал на спину.

Но всё-таки поднялся и удивлённо оглянулся вокруг. Куда девались все эти парни с угрожающе поднятыми кольями? И тени их не мелькнули перед глазами.

Неужто он недавно видел всё в таком страшном ложном свете?

Но он не стал задаваться вопросом, видел ли он всех их на самом деле или нет. Кожаный мешок-то уж во всяком случае был у него в руках. Гордый, словно король, взвалил он мешок на спину и зашагал домой. Но, когда он отворял двери в горницу, сердце затрепетало у него в груди; он подумал, что увидит жену мёртвой в кровати. А Гудрун?.. Может, все уже сидят и оплакивают её?

Но то, что он увидел, заставило его застыть в изумлении на пороге. Ведь у очага стояла его жена и варила молочный суп к завтраку. За ручной прялкой сидела Гудрун и пряла. А её длинные волосы сверкали, словно золото, в лучах солнца.

И тогда он понял: всё, что он видел в лесу, – только призрачные видения, с помощью которых тролли хотели заставить его выпустить сокровище из рук. Но это им не удалось.

И, бросив свою ношу на пол, он рассказал жене и детям, какое счастье и богатство заключено в этом кожаном мешке.

И они, не переставая удивляться, заплакали от радости.

Внезапно Гудрун заметила, какой необычный вид у отца: его голову словно обсыпало снегом.

– А что, батюшка, разве нынче шёл снег? – спросила девочка и потянулась к отцу, желая стряхнуть белые снежинки с его волос.

Но это был не снег. Просто волосы Никласа поседели за эту ночь, потому что никому не удаётся бесследно победить в битве с троллями.

Анне-Лисе было уже целых семь лет, но её и близко не подпускали к отцовскому и материнскому садику. Видишь ли, неподалёку жил большой медведь, которого все боялись, даже мама, хотя она вообще-то была не из трусливых.

Есть на свете медведи добрые: едят только ягоды, орехи и мёд. Но этот медведь был не такой. Он задирал и коров, и овец, и коз, а мог задрать и человека, если тот, на свою беду, вдруг повстречается с ним. Может, он не всегда был такой жестокий, может, это люди сделали медведя злым, травя его копьями и ружьями, рогатинами и волчьими ямами. Кто его знает! Но правда лишь то, что из-за этого медведя Анна-Лиса вынуждена была как паинька сидеть дома. И потому, знай же, она была жутко зла на Мишку.

– А какое оно с виду, это страшилище? – спросила она маму.

– У медведя длинные острые зубы и косматая шерсть, а хвост и на хвост не похож – какой-то маленький огрызок вместо хвоста. У него четыре лапы, но иногда он ходит только на двух. Пасть у него красная, а сам он чёрный, каким бывает углежог, пока не смоет с себя сажу.

– Ух ты! – удивилась Анна-Лиса.

Она видела, каким приходит из лесу, где жгут в яме уголь, её отец: чёрный, страшный и совершенно неузнаваемый. Но стоило отцу, бывало, умыться, и он снова становился красивым и родным – лучшим другом мамы и Анны-Лисы.

И потому она спросила:

– Почему же тогда этот Мишка не моется?

– Да представь себе, он моется. Но это не помогает, от этого он красивее не становится. И всё из-за того, что он злой.

«Ой, ой, – подумала Анна-Лиса, – хоть бы мне никогда не повстречаться с Мишкой». И она стала расспрашивать маму, есть ли в лесу добрые звери.

– Ясное дело, есть, – ответила мама.

И стала рассказывать дочке о всех крошечных насекомых в лесу и о червяках, которых нельзя обижать, если хочешь быть добрым.

– Правда? – спросила Анна-Лиса. – Тогда я не стану их обижать.

Мама рассказала ей и о птицах, которые так прекрасно поют, и о весёлой белочке, которая радостно машет своим пушистым хвостиком. Но если дёрнуть белочку за хвостик, она тотчас очень сильно опечалится.

– Правда? – повторила Анна-Лиса. – Тогда я не стану дёргать её за хвостик.

Мама рассказала ей и о Миккеле-Лисе, который так нагло и высокомерно держится с зайцем, а людей боится. И о зайце, таком шустром, проворном и таком вкусном, когда он попадает в котёл.

– Мумс, мумс, как вкусно, – сказала Анна-Лиса и облизнулась. Она была самой настоящей маленькой лакомкой.

Однажды маме надо было пойти в город – купить башмачки для Анны-Лисы. Прежде чем отправиться в путь, она приготовила три бутерброда.

– Бутерброды утолят твой голод, – сказала мама. – А если ты не наешься досыта, можешь пойти в сад и сорвать красивое яблоко, которое висит на самой нижней ветке.

«Не наемся я досыта тремя бутербродами, – подумала Анна-Лиса. – Мне ведь разрешили выйти в сад и сорвать красивое яблоко». Она прокралась на крыльцо и огляделась по сторонам. Но Мишку-Медведя она так и не увидела. «Никого здесь нет», – подумала Анна-Лиса и побежала к яблоневому дереву. Ах, до чего же красивое было яблоко на самой нижней ветке! Крепкое, как маленькая репка, с одной стороны – красное, с другой – золотистое, такое сочное и сладкое, что у девочки слюнки потекли.

Но только она с аппетитом откусила самый первый кусок, как увидела незнакомую малявку, которая, извиваясь, выползла из земли. Анна-Лиса ничуть не испугалась. Да нет же, вовсе нет, у неё только чуточку побледнело личико. И она спросила:

– А ты кто такой?

– О, я всего лишь бедный маленький червяк, – ответила малявка. – И вылез я, чтобы раздобыть себе еду и кров.

– Бедняжка, – пожалела его Анна-Лиса. – Хочешь попробовать моё яблоко?

– Спасибо за угощение, – ответил червяк.

Анна-Лиса протянула ему яблоко, но не успела она опомниться, как червяк проворно забрался туда, чем изрядно испортил ей настроение.

– Спасибо тебе, Анна-Лиса, – поблагодарил устроившийся в яблоке червяк. – Теперь у меня до конца моих дней есть кров и еда. Поставь мой домик осторожно на землю и иди потом лугом, вот ты и придёшь к ореховому дереву. Передай ему от меня привет, и тебе, верно, разрешат наесться досыта орехов!

Да, делать нечего! У Анны-Лисы от голода свело её маленький животик. А червяк испортил яблоко. Ей надо было пройти лугом к орешнику. И вот она уже там.

– Доброе ореховое дерево, – сказала Анна-Лиса и вежливо поклонилась, – я должна передать тебе огромный привет от червяка и спросить, могу ли я полакомиться твоими орехами.

– Пожалуйста, – прошелестело дерево и чуть опустило ветви, чтобы Анна-Лиса смогла дотянуться до орехов. Анна-Лиса приподняла подол своего передника и наполнила его доверху большими, красивыми, коричневыми орехами. Поблагодарив ореховое дерево за доброту, она только было собралась повернуть домой со своей добычей, как вдруг что-то зашипело в орешнике: ритч, ратч, чьитт, чьитт, чьитт. И на ветке совсем рядом с ней очутился какой-то коричневый мохнатый зверёк, злобно помахивающий своим пышным хвостиком.

Анна-Лиса вовсе не испугалась, да нет же, нет, у неё только слёзы выступили на глазах. У зверька были длинные, острые зубки, так что это вполне мог бы быть медведь. И потому голос Анны-Лисы задрожал, когда она спросила:

– А-а-а ты-ы кто такой?

– Я – белочка, хозяйка всему орешнику. И я вылезла из дупла, чтобы собрать орехи. А ты кто такая?

– А я Анна-Лиса, а мои хозяева – мама с папой. И я тоже вышла из дому за орехами.

– Я тебе покажу, как собирать мои орехи, – прошипела белка и больно куснула Анну-Лису за руку.

– Ой-ой-ой! – Анна-Лиса опустила подол передника, и орехи, словно горох из стручка, посыпались на землю.

– Убирайся прочь отсюда! – закричала белка.

Анна-Лиса заплакала и убежала. Она бежала, бежала, сама не зная куда – лишь бы подальше от орехового дерева. Когда же она остановилась и вытерла слёзы, то увидела, что вся земля под ногами была красной от крупной спелой брусники.

«Какое замечательное место!» – подумала Анна-Лиса.

Она уже наполнила доверху передник ягодами и уже собралась было вернуться домой, как вдруг услыхала, что кто-то барабанит по земле! Да так чудно! И совсем рядом увидала она зверя, который был во много раз крупнее белки. Он стоял на задних лапках, у него были длинные острые зубы и короткий хвост. «Если это не медведь, то, по крайней мере, очень на него похож», – подумала Анна-Лиса. И, стуча зубами, спросила:

– Т-ты к-к-кто та-а-к-кой?

– Я – заяц, – ответил зверь и стал шевелить своими длинными ушами, приветствуя девочку. – А ты думала, я кто?

– Я думала, ты – медведь, – сказала Анна-Лиса.

Заяц так и покатился со смеху! И он хохотал, хохотал, пока у него не лопнула губа. Глядя на него, рассмеялась и Анна-Лиса. Но тут она выпустила из рук подол передника, и красные ягоды дождём посыпались на землю. Миг – и заяц уже тут как тут, взял да и слопал все ягоды.

– Что же я стану есть? – расстроилась Анна-Лиса. – Ведь я голодная.

– А у тебя что, дома есть нечего? – спросил заяц.

– У меня есть три бутерброда, но я хотела бы и чего-нибудь вкусненького на закуску, – ответила Анна-Лиса, этакая лакомка.

– А я знаю средство, как тебе помочь, – сказал заяц. – Если ты пройдёшь чуть дальше в лесную чащу, ты встретишь маму-козу. Это она варит вкуснейший сыр. Он такой сладкий, такой хороший.

– Мумс, мумс, как вкусно! – причмокнула Анна-Лиса. – Сыр – самая моя любимая еда.

И, пожав лапку доброму зайцу, она попросила простить её за то, что приняла его за злющего медведя.

– Слишком большая честь для меня, – прошепелявил заяц своей раздвоенной губой. – Но помни, будь очень вежлива с мамой-козой. Видишь ли, она немного обидчива.

Анна-Лиса пообещала быть вежливой. А заяц, пошевелив ушами, длинными прыжками кинулся прочь через брусничник. Анна-Лиса же всё дальше и дальше уходила в лесную чащу. Её животик сводило от голода, ведь червяк испортил её яблоко, белка не дала орехов, а заяц слопал ягоды.

«До чего трудно жить на свете! – подумала Анна-Лиса. – Но если я раздобуду большой кусок сыра, то-то мой животик обрадуется!»

– Ме-е-е-е-е, – услыхала она у самого уха и увидела козу.

Тут-то Анна-Лиса и позабыла всё, о чём предупреждал её заяц. Она не поздоровалась, не поклонилась, не попросила вежливо у козы сыра, она сразу закричала:

– Сыр, сыр, дай мне скорей сыру, да побольше!

А ей не следовало бы так говорить.

– Ме-е-е сыр, ме-е-е сыр! – заблеяла коза. – Сама ты ме-е-е – сыр!

И, наставив свои ужасные рога на голодный животик Анны-Лисы, сердито боднула его. Вот тебе и сыр!

Сидит Анна-Лиса в лесу, вздыхает, потирает свой животик.

– Ой-ой-ой, сколько неприятностей! – вздохнула Анна-Лиса. – Червяк обманул меня, белка укусила, заяц одурачил, а коза боднула. Что же было бы, если бы я встретила в лесу самого злющего медведя?

Тут в лесу всё захрустело, ветки и сучья затрещали, и из лесной мглы вышла высокая чёрная фигура. Она шла прямо, как человек, и была похожа на углежога, пока он не смоет с себя сажу.

«Медведь», – подумала Анна-Лиса.

Она так испугалась, что не могла ни слова вымолвить, ни пальцем шевельнуть. Она только полными ужаса глазами смотрела на страшную фигуру. Наверно, это разъярило зверя, и, как ей показалось, он разинул пасть и высунул длинный красный язык.

– Мама, мама, медведь! – закричала Анна-Лиса и бросилась бежать.

Стук-стук-стук! – забарабанили её башмачки.

Но чёрная фигура, удивлённо глядя ей вслед, воскликнула:

– Эй ты, глупая девчонка, никакой я не медведь! Я Ханс-углежог и иду прямо из угольни в лесу.

Однако Анна-Лиса не слыхала его слов, она неслась сломя голову, не видя, что лес становится всё гуще и темнее. И она поняла, что дорога не приведёт её домой, к маме. Но она знала, что далеко-далеко, в лесной чаще, есть яма, где отец её жёг уголь. Туда-то она и хотела добежать. Хижина отца была сложена из прутьев, веток и жердей, так что Анна-Лиса могла бы там переночевать. Тогда, верно, отец проводит её утром домой.

– Ой-ой-ой-ой! – Теперь она уже не думала о том, что хочет есть и пить. Только бы ей добраться до отцовской хижины!

А что это такое? Разве это не хижина из прутьев и жердей прислонилась к упавшей сосне? И разве не сидит на земле перед хижиной огромный чёрный старик? До чего ж он некрасивый, стало быть, это не отец. Тогда это, пожалуй, какой-нибудь другой углежог, их ведь так много в лесу.

Анна-Лиса бросилась прямо в объятия старика и закричала:

– Милый, добрый, хороший, спаси меня от медведя, спаси меня от медведя!

– Кто ты? – проворчал старик.

– Я – мамина и папина Анна-Лиса.

– А как ты думаешь, кто я?

– А ты, верно, углежог.

– Ты так думаешь, – сказал старик. – Но ты должна знать…

Оказывается, Анна-Лиса оказалась в объятиях у самого Мишки-Медведя.

– Пойдём-ка к моей старухе, – смущённо проворчал Мишка. Он взял Анну-Лису на руки и внёс её в хижину, где играли два медвежонка, а сама же фру Медведица стояла в углу и готовила ужин из орехов и мёда.

– Кто это с тобой, отец? – пробурчала она.

– О, это всего лишь маленькая девочка, которая прыгнула прямо ко мне в объятия. Она такая лёгкая, совсем пустая от голода, так что лучше всего, если ты дашь ей поесть.

Анне-Лисе дали и орехов, и мёда, и ягод. Она наелась так, что чуть не лопнула. А потом оглядела горницу.

– У вас тут очень уютно, – сказала она, – но если бы мама была здесь, она бы прибрала получше.

– Что это такое – «прибрать»? – спросила фру Медведица.

– А вот сейчас, фру, вы увидите, – пообещала Анна-Лиса.

И она стала подметать и убирать в хижине точно так, как мама подметала и убирала у них дома. Оба малолетних мишки прекратили играть и, засунув лапки в пасть, с удивлением уставились на Анну-Лису. А она только и делала, что толкала их с одного места на другое.

– Не путайтесь под ногами, мальчишки! Если не можете помочь, так по крайней мере не стойте на дороге. Марш отсюда!

И медвежата послушно переступали с места на место. Ну и зауважали же они Анну-Лису! А матушка Медведица, всплеснув лапами, пробормотала:

– Нет, никогда в жизни не видала такой дельной девчонки. Я думаю, мы оставим её у себя. Как по-твоему, отец?

– Ни за что! – сказала Анна-Лиса. – Потому что мне нужно домой, к маме, да побыстрее. Но раз вы, фру, так вкусно накормили меня, я тоже хочу хотя бы немножко вам помочь. Извините, если я спрошу вас, но вы, фру, никогда не моете своих мальчишек?

– Каждый день, – несколько оскорблённо пробормотала матушка Медведица.

– Тогда, верно, у фру нет настоящей сноровки для такой работы, – сказала Анна-Лиса. – Идите за мной, мальчишки, и я сделаю из вас людей.

И, взяв медвежат за уши, она потянула их за собой к лесному роднику.

– Какие удивительные у вас рыльца! Можно подумать, что вы поросята, – засмеялась Анна-Лиса.

Мишки страшно сконфузились и не нашлись даже что ответить. Но, когда Анна-Лиса обмакнула свой передник в воду и стала тереть их изо всех сил, медвежата заплакали:

– Так матушка никогда не делает, так матушка никогда не делает.

– Как же она делает?

– Она облизывает нас.

– Ну что я говорила! – воскликнула Анна-Лиса. – Вы – настоящие поросята. Как я вас ни тру, вы белее от этого не становитесь.

И тут ей внезапно пришло в голову, что мама говорила о медведе. Как ни моешь медведя, он от этого белее не становится. Анна-Лиса не испугалась, нет, она совсем не испугалась. У неё только слегка подкосились ноги. Она выкрутила свой мокрый передник и направилась к хижине.

– А теперь я пойду домой, – сказала она входя.

– Тогда нам, верно, нужно проводить тебя, – пробормотал господин Медведь. – А не то может прийти медведь и утащить тебя.

И тут он давай хохотать, и бормотать, и подталкивать свою старуху в бок. Ну прямо страх, до чего он развеселился. «Нет, медведь не может быть таким весёлым», – подумала Анна-Лиса и, успокоившись, протянула руку, благодаря хозяев за гостеприимство. А потом с батюшкой Медведем с одной стороны, с матушкой Медведицей – с другой и с двумя медвежатами, идущими не отставая сзади, Анна-Лиса шла домой. Но при виде этой странной компании бежали сломя голову люди и звери.

– Почему все убегают от нас? – спросила удивлённо Анна-Лиса.

– Это, верно, потому, что у тебя такой храбрый вид, – ответил батюшка Медведь.

– Подумать только, – заважничала Анна-Лиса. – А я никогда прежде за собой этого не замечала.

Услышав это, батюшка Медведь опять расхохотался, ну прямо затрясся весь от смеха, даже идти дальше не мог, вот до чего развеселился. Однако маме было не до смеха, когда она увидела, как всё медвежье семейство, переваливаясь, движется к её дому. Она только недавно вернулась и, не найдя Анну-Лису в доме, пошла искать её в саду. И вот тут-то она увидела Анну-Лису меж двух громадных медведей, а за её спиной – двух медвежат, которые забавлялись, толкая и кусая за уши друг друга.

– Мама, мама! – закричала Анна-Лиса. – Не убегай хоть ты от меня. Я ведь только маленькая Анна-Лиса.

– Скорее, дитя! – воскликнула мать. – Беги скорее, пока медведи не съели тебя!

Но думаешь, Анна-Лиса заторопилась? Нет, ничуть; она внезапно застыла на месте и большими глазами смотрела то на медведя, то на медведицу. И вдруг воскликнула:

– Да, так я и думала, потому что из этих мальчишек совершенно невозможно сделать людей. Фу, стыдись, старый Мишка, что ты обманул меня! Почему ты не сказал, что ты медведь?

Тут Мишка почесал у себя за ухом; вид у него был крайне сконфуженный:

– Но ты так бесстрашно кинулась ко мне, девочка. И мне не хотелось пугать тебя. Ну а теперь, раз уж нас узнали, лучше нам, пожалуй, уйти обратно в лес.

– И не думай даже об этом! – воскликнула Анна-Лиса. – Вы пригласили меня на орехи и мёд, а я приглашаю вас на три бутерброда. Милая мамочка, наверно, угостит нас кофе.

Что тут оставалось маме делать? Ей, верно, надо было только радоваться, что медведи оказались так милосердны к её Анне-Лисе. Но ей не хотелось пожимать им лапы, и поэтому она спрятала руки под передник, поклонилась и спросила, не будут ли господа так любезны войти в дом. Сначала, ясное дело, медведи зацеремонились. И может, они так и простояли бы ещё до сегодняшнего дня и всё церемонились бы и церемонились, если бы Анна-Лиса не толкнула как следует медвежат и они не побежали стремглав в дом. А потом церемониться уже больше не стоило.

Потом настал вечер, медведи отправились восвояси, а Анна-Лиса уже лежала в своей постели. Йон Блунд – Йон-Закрой Глазки, шведский бог снов, как раз собирался сомкнуть на ночь её веки, когда она внезапно села в кровати и сказала:

– Послушай, мама, как ты думаешь, люди разбегались и прятались от меня? Или, может, от медведей?

– Ясное дело, от медведей, – ответила мама.

– Ой, ой! – засмеялась Анна-Лиса. – До чего ж люди трусливы!

И тут она заснула.

Жила-была старая-престарая карга – троллиха; шла она однажды лесом с берестяным коробом на спине. А в коробе сидел её большой и уродливый детёныш. Волосы троллёнка походили на свиную щетинку, зубы были острыми-преострыми, как шило, а на мизинце – коготок. Однако троллиха считала, что пригожее её детёныша на всём свете не найти.

Вскоре подошли они к такому месту, где лес чуточку поредел. Там проходила дорога, вся в ухабах, скользкая от оплетавших её древесных корней, а по дороге ехали верхом крестьянин с женой.

Лишь только троллиха глянула на них, как решила шмыгнуть обратно в лес, чтобы люди не увидели её. Но тут она заметила, что крестьянка держит на руках ребёнка, и мысли троллихи тут же приняли другой оборот. «Давно хотелось мне посмотреть, может ли человеческий детёныш быть таким же пригожим, как мой», – подумала она и спряталась за большим ореховым деревом, росшим у самой обочины дороги.

Но, когда всадники проезжали мимо, троллиха нетерпеливо высунулась чуть дальше, чем нужно, из-за дерева, так что лошади увидали её огромную чёрную голову. Встав на дыбы, они в испуге понесли, чуть не выбросив из сёдел и крестьянина, и его жену. Те, закричав от страха, едва успели схватиться за уздечки и в тот же миг скрылись из виду.

Морда троллихи исказилась от досады, потому что она едва успела бросить взгляд на человеческого детёныша. Но тут же успокоилась, потому что ребёнок лежал прямо у её ног.

Он выпал из материнских объятий, когда лошади стали на дыбы, но, к счастью, рухнул в высокую кучу сухой листвы и был цел и невредим. Он громко кричал, но, когда старая карга-троллиха склонилась над ним, он так изумился и отвлёкся, что мгновенно смолк и протянул ручонки, желая вцепиться в её чёрную бороду.

Совершенно ошеломлённая троллиха стояла, разглядывая человеческого детёныша. Она смотрела на тоненькие пальчики с розоватыми ноготочками, ясные голубые глазки и крошечный алый ротик. Всё больше и больше удивляясь, ощупывала она мягкие волосики, гладила щёчки ребёнка. Она никак не могла взять в толк, что дитя может быть таким розовым, таким нежным и хорошеньким.

Мигом сорвав со спины берестяной короб, троллиха вытащила оттуда собственного детёныша и посадила его рядом с человеческим. И, увидав, какая громадная разница между ними, она, не в силах совладать с собой, громко завыла.

Между тем крестьянин с женой обуздали лошадей и вернулись, чтобы отыскать своего ребёнка. Хотя троллиха слышала конский топот, но с места не сдвинулась, а так и осталась сидеть рядом с человеческим детёнышем – всё не могла наглядеться на него досыта. Однако, увидев крестьянина с крестьянкой, она тут же и решилась. Собственного детёныша оставила у дорожной обочины, а человеческого сунула в берестяной короб, взвалила на спину и бросилась в лес.

В тот же миг прискакали всадники.

Чудесные люди были эти крестьяне, всеми уважаемые, богатые, и владели они большой усадьбой в плодородной долине у подножия горы. Женаты они были уже много лет, но детей у них, кроме этого ребёнка, не было. Понятно, что они не чаяли найти сына.

Крестьянка на несколько лошадиных корпусов опередила мужа и первая увидела детёныша, лежавшего у дорожной обочины. Троллёнок орал изо всех сил, призывая свою маму-троллиху. И уже по этому ужасному вою крестьянке следовало бы понять, что за дитя лежит на земле у обочины. Однако же она страшно боялась, что малыш разбился, и лишь подумала: «Слава богу, он жив!»

– Ребёнок здесь! – крикнула она мужу и, соскользнув с седла, поспешила к троллёнку.

Когда к ним подъехал крестьянин, он увидел: жена сидит на земле, а лицо у неё такое, будто она глядит на ребёнка и глазам своим не верит.

– Зубки-то у моего были вовсе не как шило, – рассуждала она.

А сама троллёнка туда-сюда поворачивает.

– И волосики у моего вовсе не как свиная щетинка, – жаловалась она.

И в голосе её всё сильнее и сильнее слышался испуг.

– Да и коготка на мизинце у моего вовсе не было.

Крестьянин подумал, что жена его не иначе как ума лишилась. Он быстро соскочил с коня и подошёл к ней.

– Глянь-ка на ребёнка и скажи, почему он такой чудной? – молвила крестьянка и протянула троллёнка мужу.

Взял он детёныша из её рук, но только глянул на него, как тотчас трижды плюнул да и отбросил его от себя подальше.

– Да это же троллёнок! – вскричал он. – Это не наше дитя.

Жена крестьянина по-прежнему сидела у обочины. Была она не больно сметлива и не могла сразу понять, что же приключилось.

– Что ты сделал с ребёнком?! – крикнула она.

– Да разве ты не видишь, что это подмёныш? – спросил муж. – Троллиха подкараулила нас, а когда лошади понесли, украла нашего ребёнка, а сюда подложила одного из своих троллят.

– Но где же мой сынок? – спросила жена.

– Он – у троллей, – ответил муж.

Тут только жена поняла, какая беда их постигла. Побледнела она, словно перед смертью, и муж испугался, что она вот-вот умрёт.

– Наш ребёнок, верно, где-нибудь неподалёку, – попытался он утешить жену. – Пойдём в лес, поищем его.

С этими словами привязал он к дереву лошадь. Жена поднялась было, чтобы последовать за ним, но заметила, что троллёнок лежит на самой дороге и его в любую минуту могут растоптать лошади. Уж очень они тревожились оттого, что он рядом.

Одна мысль о том, чтобы коснуться подмёныша, заставила крестьянку содрогнуться. Но она всё же подвинула его чуть подальше в сторону, чтобы лошади до него не добрались.

– Здесь валяется погремушка, которая была в руках у нашего мальчика, когда ты уронила его! – крикнул крестьянин из зарослей. – Теперь я знаю, я на верном пути.

Жена поспешила за ним, и они ещё долго бродили по лесу в поисках ребёнка. Но не нашли ни его, ни троллей. А когда сгустились сумерки, пришлось им назад к лошадям воротиться.

Жена плакала и ломала руки. Муж шёл стиснув зубы и не вымолвил ни слова, чтобы утешить её. Был он старинного, славного рода, что угас бы совсем, не родись у него сын. Вот он и гневался на жену за то, что она уронила на землю ребёнка. «Уж ребёнка-то ей следовало бы беречь как зеницу ока», – думал он. Но у него не хватило духу попрекать её – видел, в каком жена горе.

Только он помог ей сесть в седло, как она вспомнила о подмёныше.

– Что нам делать с троллёнком? – спросила она.

– А куда же он подевался? – удивился муж.

– Он там лежит, под кустом.

– Хорошо бы он там и остался, – горько усмехнулся крестьянин.

– Надо бы нам всё же взять его с собой. Нельзя ведь бросать его посреди дикой, безлюдной пустоши.

– Нет, можно, – отрезал муж и вдел ногу в стремя.

Жена подумала, что муж вообще-то прав. Нечего им печься о троллевом отродье. Она пустила было лошадь вскачь, но не успела та сделать и нескольких шагов, как крестьянке стало невмоготу ехать дальше.

– Каким бы ни был троллёнок, он детёныш, – сказала она. – Не могу я бросить его здесь, на съедение волкам. Подай мне малыша!

– Я этого не сделаю, – ответил муж. – Пусть его лежит где лежит.

– Если ты не подашь мне его сейчас, то мне придётся вернуться сюда за ним нынче же вечером, – молвила жена.

– Сдаётся мне, мало того, что тролли украли у меня дитя, – пробормотал крестьянин, – так они заставили мою жену повредиться в уме.

Но всё же он подобрал детёныша и подал жене. Ведь он сильно любил её и привык ей потакать.

На другой день все жители округи прознали про случившуюся беду, и все самые мудрые и сведущие поспешили в крестьянскую усадьбу, чтобы дать совет и наставление.

– Тот, к кому в дом попал подмёныш, должен избить его толстой палкой, – сказала одна старушка.

– Зачем же так жестоко обходиться с ним? – спросила крестьянка. – Хоть он и уродлив, всё же не причинил никому зла.

– Если троллёнка бить до тех пор, пока не потечёт кровь, примчится троллиха, бросит тебе твоё дитя, а своё заберёт с собой. Я знаю многих, кто вот так получил своих детей назад.

– Да, но те дети прожили недолго, – вставила другая старушка. И крестьянка про себя подумала, что это средство – не для неё.

К вечеру, после того как она немного посидела одна в горнице с найдёнышем, она так безумно затосковала по собственному ребёнку, что и не знала, как ей быть. «Может, всё-таки сделать, как мне посоветовали?» – подумала она. Но так и не смогла решиться избить троллёнка.

Тут же в горницу вошёл крестьянин, в руках он держал палку и спросил, где подмёныш. Жена всё сразу поняла: он хочет последовать совету мудрых старушек и избить троллёнка, чтобы получить назад своё родное дитя.

«Хорошо, если он это сделает, – подумала она. – Я такая глупая. Я никогда не смогла бы избить невинного детёныша».

Но только муж ударил троллёнка, как жена кинулась к нему и схватила мужа за руку.

– Нет, не бей его! Не бей его! – умоляла она.

– Ты, верно, не желаешь получить назад нашего ребёнка, – сказал муж, пытаясь вырвать свою руку.

– Ясное дело, я хочу получить его, – ответила жена, – но только не таким путём.

Крестьянин поднял было руку, чтобы снова ударить детёныша, но, прежде чем он успел это сделать, жена заслонила троллёнка собой, и удар достался ей.

– Боже небесный! – воззвал крестьянин. – Теперь мне понятно, ты собираешься подстроить всё так, чтобы наш ребёнок остался у троллей на всю жизнь.

Он молча постоял в ожидании, но жена по-прежнему лежала на полу, защищая своим телом троллёнка. Тогда муж, отбросив палку, в гневе и печали вышел из горницы.

Потом он всё удивлялся, почему не сделал по-своему, хоть жена так ему противилась. Но что-то его остановило. Не мог он ей перечить.

Снова прошло несколько дней в горе и печали. Тяжко матери терять дитя. Но хуже всего на свете получить вместо него подмёныша. Это ещё пуще нагоняет тоску и не даёт покоя.

– Не знаю уж, чем и кормить детёныша, – сказала однажды утром крестьянка мужу. – Не желает он есть то, что я ему ставлю.

– Ничего удивительного, – ответил муж. – Разве ты не слыхала, что тролли ничего, кроме лягушек да мышей, не едят?

– Но ты ведь не потребуешь, чтобы я пошла к лягушечьему пруду и добывала ему там корм? – спросила жена.

– Нет, ясное дело, я этого не потребую, – усмехнулся муж. – По мне, лучше всего было бы, если бы он умер с голоду.

Прошла целая неделя, а крестьянка всё никак не могла заставить троллёнка что-нибудь съесть. Она расставила вокруг него разные лакомства, но троллёнок только кривлялся да плевался, когда она хотела заставить его что-нибудь отведать.

Однажды вечером, когда, казалось, он вот-вот умрёт с голоду, в горницу примчалась кошка с крысой в зубах. Крестьянка вырвала крысу у кошки, бросила её подмёнышу и быстро вышла из горницы, чтобы не видеть, как он ест.

Когда же крестьянин заметил, что жена его и впрямь начала добывать подмёнышу лягушек, мышей да пауков, его охватило такое к ней отвращение, что он не мог дольше его скрывать. И слова доброго сказать он ей тоже не мог. Но из дома насовсем не уходил – она ещё сохранила какую-то долю своей власти над ним.

Но этого мало. Слуги тоже начали выказывать неуважение и непочтительность хозяйке. А хозяин перестал делать вид, будто он этого не замечает. И хозяйка поняла, что коли она и впредь будет защищать подмёныша, то тяжек и горек станет ей каждый божий день. Но уж такой она уродилась: если на её пути вставал кто-нибудь, кого все ненавидели, она старалась изо всех сил прийти бедняге на помощь. И чем больше страданий выпадало на её долю из-за подмёныша, тем бдительнее следила она за тем, чтобы ему не причинили ни малейшего зла.

Спустя несколько лет в полдень крестьянка сидела одна в горнице и накладывала заплатку за заплаткой на детскую одёжку. «Да, – подумала она, – не ведает добрых дней тот, кому нужно заботиться о чужом ребёнке».

Она всё латала и латала, но прорехи в одёжке были такие большие, и их было столько, что, когда она смотрела на них, слёзы выступали у неё на глазах. «Однако это уж точно, – подумала она, – коли б я латала курточку собственному моему сыну, я бы прорех не считала».

«До чего же мне тяжко с этим подмёнышем, – снова подумала крестьянка, увидев ещё одну прореху. – Лучше всего было бы завести его в такой дремучий лес, чтобы он не мог найти дорогу к нам домой, и бросить его там».

«Вообще-то не так уж трудно избавиться от него, – продолжала она разговаривать сама с собой. – Стоит хоть на миг выпустить его из виду, как он утопится в колодце, или сгорит в очаге, или же его искусают собаки, а то и лошади растопчут. Да, от такого злого и отчаянного, как он, избавиться легко. Нет ни одного человека в усадьбе, кто бы его не ненавидел, и, если бы я вечно не держала троллёнка возле себя, кто-нибудь уж воспользовался бы случаем убрать его с дороги».

Она пошла взглянуть на детёныша, спавшего в углу горницы. Он подрос и был ещё уродливей, чем в тот день, когда она увидела его в первый раз. Ротик превратился в свиной пятачок, бровки походили на две жёсткие щётки, а кожа стала совсем коричневой.

«Латать твою одежду и сторожить тебя – это ещё куда ни шло, – подумала она. – Это самая малость из тех тягот, которые мне приходится выносить из-за тебя. Мужу я опротивела, работники презирают меня, служанки насмехаются надо мной, кошка шипит, когда видит меня, собака ворчит и скалит зубы, а виноват во всём – ты. Однако то, что животные и люди ненавидят меня, я бы могла ещё вынести. Хуже всего то, что всякий раз, когда я тебя вижу, я ещё сильнее тоскую по собственному ребёнку. Ах, любимое моё дитя, где же ты? Спишь, поди, на подстилке из мха и хвороста у троллихи?!»

Дверь отворилась, и хозяйка поспешила снова вернуться к шитью. Вошёл муж. Вид у него был повеселее и заговорил он с ней поласковее, так, как давно уже не говорил.

– Сегодня в селении ярмарка, – сказал он. – Что скажешь, не пойти ли нам туда?

Обрадовалась жена его словам и сказала, что охотно с ним пойдёт.

– Тогда собирайся, да побыстрее! – распорядился муж. – Придётся нам идти пешком, ведь лошади в поле. Но, если мы пойдём горной тропой, поспеем вовремя.

Немного погодя крестьянка уже стояла на дороге, красивая, разодетая в лучшее своё платье. Такой радости не выпадало на её долю уже давно, и она вовсе позабыла про троллёнка. «А вдруг, – внезапно подумала она, – муж хочет просто заманить меня с собой, чтобы работники могли тем временем, пока я им не мешаю, убить подмёныша?» Она быстро вошла в горницу и вернулась с троллёнком на руках.

– Ты что, не можешь оставить его дома? – спросил муж, но, казалось, он не сердился и говорил мягким голосом.

– Нет, я не смею отойти от него, – ответила жена.

– Дело твоё, – сказал муж, – но тебе, верно, будет тяжело тащить такую ношу через перевал.

Они пустились в путь, но идти было трудно, дорога круто поднималась в гору. Им пришлось вскарабкаться даже на самую вершину скалы, прежде чем дорога свернула к селению.

Жена внезапно почувствовала такую усталость, что и ногой шевельнуть не могла, и всё пыталась уговорить рослого троллёнка идти самому, но он этого не желал.

А муж был такой довольный и ласковый, каким не бывал с тех самых пор, как они потеряли собственного ребёнка.

– Дай-ка теперь мне подмёныша, – сказал он, – я понесу его немного.

– О нет, – отозвалась жена, – я справлюсь и сама; не хочу, чтобы ты возился с троллевым отродьем.

– С какой стати тебе одной из-за него надрываться? – спросил муж и взял у неё детёныша.

А когда крестьянин взял детёныша, дорога была как раз всего тяжелее. Скользкая и коварная, бежала она краем горного ущелья над самым обрывом и была такой узенькой, что на ней едва помещалась нога человека. Жена шла позади и очень скоро начала бояться, что с мужем, который несёт троллёнка, что-нибудь случится.

– Иди медленней! – закричала она; ей показалось, что он слишком быстро и неосторожно стремится вперёд. Вскоре он и вправду споткнулся и чуть не уронил в пропасть детёныша.

«Если бы подмёныш и в самом деле упал, мы бы избавились от него навсегда», – подумала крестьянка.

Но тут же поняла, что муж намеревается сбросить ребёнка вниз, в ущелье, а потом сделать вид, что это был несчастный случай. «Да, да, – думала она, – так оно и есть. Он подстроил всё это, чтобы сжить подмёныша со свету. А я бы и не заметила, что это – умысел. Да, лучше всего не мешать ему сделать так, как он хочет».

Муж снова споткнулся о камень, и снова подмёныш чуть не выскользнул у него из рук.

– Дай мне детёныша! Ты упадёшь вместе с ним, – сказала жена.

– Нет, – отказался муж. – Я буду осторожен.

В тот же миг крестьянин споткнулся в третий раз. Он протянул руки, чтобы схватиться за ветку дерева, и троллёнок упал. Жена шла за мужем по пятам, и, хотя она совсем недавно говорила самой себе, что хорошо бы избавиться от подмёныша, она ринулась вперёд, схватила подмёныша за одёжку и вытащила его на дорогу.

Тут муж повернулся к ней. Лицо его совершенно исказилось, стало злым и некрасивым.

– Не очень-то ты была расторопна, когда уронила нашего ребёнка в лесу! – гневно крикнул он.

Жена ни слова не промолвила в ответ. Она так опечалилась из-за того, что он только притворялся ласковым, и заплакала.

– Отчего ты плачешь? – жёстко спросил он. – Невелика была б беда, урони я подмёныша. Идём, а не то опоздаем.

– Пожалуй, у меня нет уже охоты идти на ярмарку, – сказала она.

– По правде говоря, и у меня охота пропала, – согласился с ней муж.

По дороге домой он всё спрашивал себя, сколько ещё сможет выдержать такую жизнь с женой. Если он употребит силу и вырвет троллёнка у неё из рук, между ними всё может наладиться, полагал он. Но только он собрался вырвать у неё из рук уродца, как вдруг встретился с её взглядом, грустным и боязливым. И он ещё раз совладал с собой ради неё, и всё осталось по-прежнему, так же, как и было.

Снова минуло несколько лет, и вот однажды летней ночью в крестьянской усадьбе случился пожар. Когда люди проснулись, горница и каморка были полны дыма, а чердак пылал, словно сплошное море огня. Нечего было и думать о том, чтобы погасить огонь или спасти дом, самим бы ноги унести, чтобы не сгореть.

Выскочив во двор, крестьянин стоял, глядя на свой горящий дом.

– Одно хотел бы я знать: кто навлёк на нас эту беду! – произнёс он.

– Ну а кто ещё, как не подмёныш? – спросил работник. – Он уже давным-давно собирал щепки, солому да и поджигал их то в самом доме, а то вокруг него.

– Вчера он собрал целую кучу сухих веток на чердаке, – вмешалась служанка, – и как раз поджигал её, когда я его увидала.

– Ну, значит, троллёнок поджёг ветки поздним вечером, – решил работник.

– Тут и сомневаться нечего, это его надо благодарить за нашу беду.

– Кабы он и сам сгорел, – сказал крестьянин, – я бы не стал печалиться, что в пламени погибла моя старая хижина.

Не успел он вымолвить эти слова, как из дома выбежала хозяйка; она тащила за собой детёныша. Тут муж кинулся к ней, выхватил подмёныша у неё из рук и швырнул его обратно в горящий дом.

Огонь вырывался как раз из окон и крыши, жара была нестерпимая. Испуганная, бледная как смерть, жена лишь на миг бросила взгляд на мужа. Потом повернулась и кинулась в дом за троллёнком.

– Можешь сгореть вместе с ним, да, да, и ты тоже! – крикнул ей вслед муж.

Но она всё-таки вернулась, и подмёныш был с ней. На руках у неё виднелись страшные ожоги, а волосы были почти сожжены. Когда она появилась во дворе, никто не сказал ей ни слова. Она подошла к колодцу, погасила несколько искр, которые рдели на подоле юбки, и села, прислонившись спиной к бадье, которой доставали воду из колодца. Троллёнок лежал у неё на коленях. Он быстро заснул. Она же по-прежнему сидела, бодрствуя, и, словно оцепенев, неотрывно глядела прямо перед собой печальными глазами. Толпы людей сновали мимо неё к горящему дому, но никто с ней не заговаривал. Всем она, как видно, казалась такой ужасной и отвратительной, что никто не смел к ней приблизиться.

На рассвете, когда дом сгорел дотла, к ней подошёл муж.

– Нет у меня больше сил выносить всё это, – сказал он. – Ты ведь знаешь, тебя я покидаю неохотно, но я не могу больше жить вместе с троллем. Я пойду теперь своей дорогой и никогда не вернусь назад.

Когда жена услыхала эти слова и увидела, что муж повернулся и ушёл, она почувствовала, как в душе у неё словно что-то оборвалось. Хотела она поспешить за ним следом, да троллёнок тяжёлым камнем лежал у неё на коленях. У неё не хватило сил стряхнуть его с колен, и она так и осталась сидеть.

Крестьянин направился прямо в лесную чащу, думая, что идёт этой дорогой, верно, в последний раз. Но едва он успел чуть подняться в гору, как навстречу ему выбежал какой-то мальчуган. Статный и пригожий, он походил на молодое деревцо. Волосы мальчугана были мягкие как шёлк, глаза же сверкали точно сталь.

«Ах, таким был бы мой сын, если бы удалось сохранить его! – вздохнул крестьянин. – Таким был бы мой наследник! Не то, что этот чёрный нелюдь, которого жена моя притащила домой, в усадьбу».

– Здравствуй! – поздоровался крестьянин. – Куда путь держишь?

– И тебе здравствуй! – ответил ребёнок. – Коли отгадаешь, кто я, узнаешь и куда я иду.

Услыхал крестьянин его и побледнел.

– Ты говоришь так, как говорят люди в моём роду, – сказал он. – Не будь мой сын в плену у троллей, я бы сказал, что это ты.

– Да, на этот раз вы, батюшка, отгадали, – засмеялся мальчик. – А раз вы, батюшка, отгадали, так знайте же, что я иду к матушке.

– Не ходи к матушке, – сказал крестьянин. – Ей дела нет ни до тебя, ни до меня. Сердце у неё не лежит ни к кому, кроме большого чёрного троллёнка.

– Вы так думаете, батюшка? – спросил мальчик и заглянул в глаза отцу. – Тогда, может, поначалу мне лучше с вами остаться?

Крестьянин почувствовал такую радость, что слёзы чуть не хлынули у него из глаз.

– Да, оставайся только со мной! – произнёс он, схватил мальчика и поднял его на руки. Он так боялся ещё раз потерять сына, что пошёл дальше, не выпуская его из объятий.

Так прошли они несколько шагов, и тут мальчик заговорил.

– Хорошо, что вы несёте меня на руках осторожно, не то что подмёныша, – сказал он.

– О чём ты? – спросил крестьянин.

– Ведь троллиха несла меня на руках по другую сторону ущелья. И всякий раз, когда вы спотыкались и чуть не роняли подмёныша, она тоже падала вместе со мной.

– Что ты говоришь? Вы шли по другую сторону ущелья? – спросил крестьянин и глубоко задумался.

– Я никогда прежде так не боялся, – продолжал мальчик. – Когда вы бросили троллёнка вниз в пропасть, троллиха хотела бросить меня следом за ним. Кабы не матушка…

Крестьянин чуть замедлил шаг и стал выспрашивать мальчика:

– Расскажи, как тебе жилось у троллей?

– Иногда бывало трудновато, – ответил мальчик, – но, когда матушка бывала ласкова к троллёнку, троллиха бывала ласкова ко мне.

– Била она тебя? – спросил крестьянин.

– Не чаще, чем вы били её детёныша.

– Чем тебя кормили? – продолжал расспрашивать мальчугана отец.

– Всякий раз, когда матушка давала троллёнку лягушек и мышей, меня кормили хлебом с маслом. Когда же вы ставили троллёнку хлеб с маслом, троллиха предлагала мне змей и репейник. Первую неделю я чуть не умер с голода. Кабы не матушка…

Не успел ребёнок произнести эти слова, как крестьянин круто повернул назад и начал быстрыми шагами спускаться в долину.

– Не знаю, как это могло получиться, – сказал он, – но, сдаётся, от тебя пахнет дымом пожара.

– Ничего тут удивительного нет, – сказал мальчик. – Ведь прошлой ночью меня бросили в огонь, когда вы швырнули троллёнка в горящий дом. Кабы не матушка…

Тут крестьянин так страшно заторопился, что почти бежал. Но внезапно он остановился.

– А теперь скажи, как получилось, что тролли отпустили тебя на волю? – спросил он.

– Когда матушка пожертвовала тем, что было для неё дороже жизни, тролли уже потеряли власть надо мной и отпустили меня, – произнёс мальчик.

– Разве она пожертвовала тем, что для неё было дороже жизни? – спросил крестьянин.

– Да, верно, так оно и было, когда она позволила вам уйти, ради того чтобы сохранить троллёнка, – ответил мальчик.

Жена крестьянина по-прежнему сидела у колодца. Она не спала, но словно окаменела. Она не в силах была пошевельнуться, и всё, что творилось вокруг, она не замечала, как если б и вправду умерла. И тут вдруг она услыхала, как вдали кричит её муж, он звал её по имени, и сердце её забилось снова. К ней опять вернулась жизнь. Она открыла глаза и огляделась вокруг, словно человек, только что оправившийся от сна. Стоял ясный день, светило солнце, выводил трели жаворонок, и казалось совершенно немыслимым, что и в этот чудесный день ей снова придётся тащить на плечах свою беду. Но внезапно она увидела обуглившиеся брёвна, которые валялись вокруг, и толпы людей с чёрными, закопчёнными руками и разгорячёнными лицами. И поняла, что пробудилась к ещё более горестной жизни, чем прежде. Но всё-таки в ней осталось ощущение того, что страдания её подошли к концу. Она оглянулась: где же подмёныш? Он не лежал больше у неё на коленях, и нигде поблизости его не было. Если бы всё было, как прежде, она бы вскочила и начала его искать, но теперь она как-то непостижимо почувствовала, что это не нужно.

Она услыхала вновь, как со стороны леса зовёт её муж. Он спускался вниз к усадьбе по узкой тропинке, и все чужие люди, что помогали гасить пожар, побежали ему навстречу и окружили его так, что она не могла его видеть. Она слышала только, как он всё снова и снова звал её по имени, словно ей тоже надо было поспешить ему навстречу, ей, как и всем остальным.

И голос его возвещал об огромной радости, но она всё-таки продолжала сидеть тихо и безмолвно. Она не смела шевельнуться. Наконец целая толпа людей окружила её, и муж, отделившись от остальной толпы, подошёл к ней и положил ей на руки прекраснейшего ребёнка.

– Вот наш сын. Он вернулся к нам, – сказал он, – и спасла его только ты, и никто иной.

Звали его Тикка. Ну, того самого портного, ты его знаешь, маленького весёлого паренька, который умел пришивать пуговицы так, что они не отрывались даже тогда, когда честный крестьянин, бывало, наестся досыта. Все любили этого портного – прилежного, аккуратного и непьющего. Лучшего портного и не пожелаешь! Правда, был у него, бедняги, один грех, да только не по его вине. Меньше Тикки ростом во всём селении никого не было. Человек добродушный, он смеялся вместе со всеми, когда высмеивали его маленький рост. Но про него не скажешь, что он из тех, кто мог стерпеть всё что угодно. Однажды Харьюс Мортен, огромный, грубый детина, обвинил Тикку в том, что он-де украл два локтя домотканого сукна, которое предназначалось на куртку Мортену. Тикка тут же выгнал Мортена из горницы, швырнув в него поленом, да так проворно, что не успел Мортен опомниться, как уже барахтался на четвереньках в снежном сугробе.

И ещё один человек терпеть не мог Тикку. То был Никку, сельский музыкант. Тикка умудрялся так же бойко играть на гармонике, как Никку на своей скрипке. Когда сельские мальчишки играли в волчок на просёлочной дороге воскресным полднем, а девушки веселились на лужайке близ лачуги Тикки, Тикка садился на сосновый пень у озера и играл так, что даже кусты можжевельника пели. Девчонки начинали плясать, волчок вертеться, а рыжий петух с торпа Вииттала так хлопал крыльями, словно собирался взлететь. Никку сидел багровый от зависти и ждал, что его попросят сыграть какой-нибудь танец. Но никто его не просил, всем куда больше по душе была гармоника Тикки.

Однажды летним вечером Тикка вот так же играл девушкам из селения и вдруг подумал: ведь ему уже тридцать лет, скопил немало денег он своей проворной иглой. Почему бы в таком случае не жениться? Девушки, правда, подшучивали над маленьким портным, но всё-таки любили его. Стало быть, дело только за тем, чтобы выбрать хорошую невесту. Раздумывал Тикка недолго. На примете у него были две девицы: самая маленькая и самая высокая во всём селении. Одна из них и должна была стать его женой. Крошечная, милая, кареглазая Майу, дочь Вииттала, самая маленькая в селении, была ничуть не выше Тикки, и с тех самых пор, как ей исполнилось семь лет, их связывала крепкая дружба. А самой высокой светловолосой Нилле из усадьбы Анттила стоило лишь выпрямиться, и Тикка уже с трудом доставал до тесёмок её фартука; но их тоже связывала крепкая дружба.

Парни маленького роста любят высоких девушек. Вот Тикка и решил посвататься к Нилле: девушке статной, да к тому же богатой. Нарядился он в праздничную одежду, вставил цветок подсолнечника в петлицу и отправился в усадьбу Анттила. Нилла посмотрела на него с высоты своего роста так, как колокольня смотрит на стог сена, похлопала по плечу и спросила, что он собирается сделать, чтобы заслужить её благоволение.

– Всё, – ответил Тикка.

– Ну ладно, – сказала Нилла, – когда я поеду в церковь, мне понадобится мягкая меховая полость. Поймай четырнадцать лисиц, сшей мне полость из лисьих шкур, и я подумаю.

Тикка был искусный охотник. Вскоре он поймал четырнадцать лисиц, сшил из их шкур меховую полость и отнёс её Нилле.

– Хорошо, – сказала она, – но мне понадобится ещё свадебное покрывало, да к тому же красивое-прекрасивое! Поймай триста дятлов, поскольку тебя зовут Тикка – а «Тикка» означает «дятел», – сшей из их хвостовых пёрышек покрывало, и я подумаю.

Сказано – сделано. Поймал Тикка триста дятлов, сшил из их хвостиков мягкое, как шёлк, свадебное покрывало и отнёс Нилле.

– А покрывало и в самом деле недурное, – сказала Нилла. – Но пойми, чтобы пойти к венцу, мне нужен красивый убор. Поищи в реках жемчужниц да собери мне такое жемчужное ожерелье, которое бы два раза обвило мою шею, и я подумаю.

Тикка посмотрел на Ниллу снизу вверх так, как стог сена смотрит на колокольню, и призадумался: этот наказ был потруднее двух прежних, но тем не менее Тикка отправился в путь. На целых два прекрасных лета пропал из селения маленький портняжка. Словно угорь зарывался он в речную тину, словно золотоискатель промывал песчаное дно озёр и наконец собрал жемчужное ожерелье, которое два раза могло бы обвить шею девушки. Взял он ожерелье и отправился к Нилле.

– Ну, теперь ты подумаешь о моём предложении? – спросил он.

Нилла взвесила на руке жемчужное ожерелье, примерила его, обвив вокруг шеи, и наконец ответила:

– Спрошу-ка я теперь отца.

И стали отец с дочерью советоваться, как бы им избавиться от неотёсанного портного.

– Тикка, – сказал наконец хозяин усадьбы Анттила. – Ты парень хоть куда: упорный и на великие подвиги горазд. Так вот, видишь ли, есть у меня сестра и выдана она замуж в Швецию; вот и хотелось бы мне узнать, как она там поживает. Но уж слишком далеко отсюда, да и трудно переплыть море. Раз уж ты такой расторопный да умелый портной, пришей-ка ты Финляндию к Швеции наискосок через Ботнический залив, да так, чтобы мне, не переплывая море, поговорить с сестрой. А когда дело будет сделано, я отдам тебе Ниллу в жёны.

Тикка призадумался. Стог сена ещё раз взглянул на колокольню, а стог сена был вовсе не глуп. Тикка прекрасно понял хитрость хозяина усадьбы, ещё раз подумал, стиснув зубы, а потом ответил, что, дескать, попытается.

Чтобы узнать, как поступить, Тикке много времени не потребовалось. Он пошёл к старушкам из селения и наказал им сплести длинные канаты. Всю зиму старушки только и делали, что плели эти канаты. И наплели их столько, да таких крепких и длинных, что ни одна лодка не могла бы выдержать подобного груза. Пришлось Тикке нанять галеас. И вот однажды прекрасным летним утром он обвязал одним концом длинного каната сосну на финском берегу. Кроме того, чтобы извлечь какую ни на есть выгоду от тяжких своих трудов, он раздобыл пять тысяч крючков, на которые ловят лососей, и нацепил на них наживку из салаки. Канат обещал принести богатый улов.

Ну так вот, поплыл Тикка на галеасе и кинул в воду свой канат. С погодой ему повезло. Случилось так, что всю неделю море было такое спокойное, словно простокваша в миске. Попытка Тикки удалась так великолепно, что уже через несколько дней он крепко обвязал другим концом своего длинного каната сосну на шведском берегу. На обратном пути Тикка осмотрел все крючки и снял с них столько лососей, трески и камбалы, что устроил в ближайшем селении большую рыбную распродажу и с лихвой окупил свой длинный канат. После этого пошёл Тикка в усадьбу Анттила и сказал хозяину:

– Здравствуй, тесть. Я пришил Финляндию к Швеции. Отдай мне Ниллу в жёны.

Хозяин немало удивился. Но был он хитёр и пронырлив и быстро нашёлся что ответить.

– Славно, хорошо, что ты пришил нас к Швеции, но одного ещё только недостаёт. Не могу ведь я спросить твой длинный канат, как поживает моя сестрица.

– Как её зовут и где она живёт? – спросил Тикка.

– Моя сестра, мадам Андерссон, живёт в городе Эрегрунд прямо против нас, на другом берегу моря. Ты ведь можешь забросить ей крючок. Может, она схватится зубами за твой длинный канат.

– А если я соединю нас со Швецией так, что ты, дорогой батюшка, сможешь задать вопрос, как поживает твоя сестрица, получу я Ниллу в жёны?

– Ну это уж точно, замётано, свадьба будет в День святого Михаила, – с довольной ухмылкой сказал старик, уверенный, что снова надул портного.

Тикка дал понять: ему-де нужны свидетели этого обещания.

– Двадцать, коли хочешь. В доме полно народу, который вернулся из церкви.

И хозяин усадьбы Анттила, смеясь, рассказал всем прихожанам о своём обещании.

Харьюс Мортен, который тоже положил глаз на Ниллу и случайно оказался среди прихожан, сказал Никку, музыканту:

– Давай подкараулим, когда в День святого Михаила он придёт свататься к Нилле. Тогда я уведу её прямо из-под носа, а ты исполнишь свадебный марш, чтобы выгнать Тикку.

Никку, ясное дело, согласился сыграть такую весёлую шутку, и оба недруга Тикки уговорились встретиться в назначенный день.

Тикка ходил мрачный как туча и всё ломал голову, что ему делать. Не может же он выудить своим длинным канатом какую-то там мадам в Эрегрунде. А переплыть море, крепко-накрепко связать её канатом и притащить сюда он тоже не может. Но Тикка слышал об удивительном новом устройстве, которое называется телеграф. С его помощью люди могут разговаривать между собой издалека посредством проволоки. Проложи он такую проволоку через море в Швецию – и он одержит верх над хозяином усадьбы Анттила. Ничто не должно остановить храброго портного, который уже пришил друг к другу две страны с помощью пенькового каната.

«Ещё один стежок, и дело сделано», – подумал озадаченный Тикка.

И решил он отправиться по белу свету и узнать, что же ему делать. «Ясное дело, я не могу задать вопрос и получить ответ с помощью длинного каната, – думал он. – Верно, то, что люди называют телеграфом, должно быть какой-нибудь трубкой».

И стал спрашивать Тикка всех портных, какие только встречались ему на долгом его пути, что ж это такое – телеграф. Никто толком ему ничего сказать не мог, и только в Нюстаде один из портных посоветовал:

– Сходи-ка в гавань. Там пришвартован небольшой пароход, который завтра выйдет в море с телеграфом на борту.

Тикка пошёл в гавань, нашёл небольшой пароход и увидел там большие бухты медной проволоки, которую готовились опустить в море.

– Можно мне поплыть с вами? – спросил Тикка капитана. – Я портной и уже однажды пришил Финляндию к Швеции.

– Раз ты такой славный малый, плыви с нами. Ты должен совершить ещё один подвиг, – ответил капитан, который как раз случайно был в тот день в весёлом расположении духа.

На пароходе Тикка вместе с матросами разматывал проволоку. Пароход продвигался вперёд, а телеграфный кабель тем временем постепенно сбегал с бухт в море. Пароход держал курс на запад, море порой менялось – то полный штиль, то сильное волнение. Если пароход шёл медленно, кабель ложился легко, но, когда налетал шторм, пароход набирал скорость, да такую, что, казалось, кабель вот-вот лопнет. Тикка неустанно следил за ним да трудился над ещё одним своим великим портновским стежком. На третий день кабель был проложен, и Швеция так крепко сшита с Финляндией, что шов этот ещё и по сей день держится.

– Это счастье, что с нами был портной, – сказал капитан. – Отважный Тикка, ты заслужил награду. Чего ты желаешь?

– Я желаю, – ответил Тикка, – первым телеграфировать из Нюстада в Эрегрунд.

– Будь по-твоему, – таков был ответ. – В столь скромном желании отказать нельзя.

Пароход вернулся в Нюстад, и Тикка телеграфировал: «Крестьянин из усадьбы Анттила спрашивает, как поживает его сестра, мадам Андерссон, в Эрегрунде».

Через час пришёл ответ: «Мадам Андерссон шлёт привет и благодарит. Ей в горло попала лососья косточка, и мадам как раз возвращается от доктора, но теперь она поживает хорошо и пригласила мадам Рёрстранд на чашечку кофе».

– Выдай мне свидетельство, что я в самом деле получил эту телеграмму и что я пришил телеграфным кабелем Финляндию к Швеции, – попросил Тикка капитана.

Получил Тикка свидетельство и отправился назад в своё селение. Когда он проходил мимо торпа Вииттала, Майу мыла в ручье бидоны из-под молока. Работящая и весёлая, такая нежная в своём бедном платьице, стояла она у ручья и так по-доброму, так тепло смотрела на Тикку, который, весь в поту и пыли, шагал по дороге.

– О, до чего ж у тебя усталый вид! – сказала она. – Не хочешь ли немного сыворотки – освежиться?

Тикка не возражал, и Майу побежала за кружкой своей прекрасной свежей сыворотки. У них на торпе была корова.

– Откуда идёшь? – спросила Майу.

– Из Нюстада, я пришил Финляндию к Швеции, а теперь иду требовать, чтобы в воскресенье в церкви огласили мою помолвку с Ниллой из усадьбы Анттила.

– Знаю, – вздохнула Майу. – Счастья тебе, дорогой Тикка! У тебя – богатая невеста.

– Майу, – спросил Тикка, – посватайся кто-нибудь к тебе, потребовала бы ты в подарок от жениха полость из лисьих шкур, покрывало из птичьих хвостиков и ожерелье из настоящего жемчуга?

– А на что мне такие побрякушки? – удивлённо спросила Майу.

– Ну а посватайся, Майу, кто-нибудь к тебе, послала бы ты его как последнего дурака бродить по свету и заставила бы его пришить два государства друг к другу?

Майу засмеялась:

– Матушка послала бы его вычистить собственные сапоги и причесать чуб.

– До свидания, Майу.

– До свидания, Тикка. Счастья тебе!

Всю ночь в одинокой лачуге Тикка не смыкал глаз – всё о сватовстве думал. Наутро, а был как раз День святого Михаила, оделся Тикка понарядней, положил в карман свидетельство капитана и пошёл в усадьбу Анттила. Никку и Харьюс Мортен были уже там, скрипка – настроена на свадебный марш, а все – в ожидании: какое будет необыкновенное веселье, когда Тикке откажут и под звуки музыки с позором выставят за дверь. Одна Нилла не радовалась. Отец хотел выдать её замуж за Харьюса Мортена, которого она терпеть не могла. И она уже подумывала: может, она станет счастливей, если выйдет замуж за скромного портного.

Тут появился Тикка и храбро прошёл в горницу.

– Доброе утро, батюшка. Я здесь, собственно, по праву и требую, чтобы ты выполнил своё обещание. Вот прихожане – свидетели того, что Нилла должна стать моей женой.

– Так-так, – произнёс, скорчив, как обычно, свою хитрую рожу, старик. Никку же меж тем снова начал настраивать скрипку. – Стало быть, сестрица моя в Эрегрунде попалась-таки на крючок. Славно будет узнать, как поживает эта скромница.

Тикка вытащил телеграмму из кармана и прочитал:

– «Мадам Андерссон шлёт привет и благодарит. Она подавилась лососьей косточкой, и мадам как раз возвращается от доктора, но теперь она поживает хорошо и пригласила мадам Рёрстранд на чашечку кофе».

– Это ещё что такое! – воскликнул, побагровев от злости, старик. Меж тем Никку так сильно провёл смычком по струнам своей скрипки, что одна из них лопнула. – И не стыдно тебе насмехаться надо мной!

– Вот моё свидетельство, – сказал Тикка и протянул старику бумагу.

Все столпились вокруг хозяина усадьбы Анттила, чтобы разглядеть диковинный документ. Харьюсу Мортену, который не умел читать, пришлось расспрашивать других, что там написано. А там было написано, что портной Тикка пришил друг к другу обе страны с помощью телеграфного кабеля, проложенного через море. Там было написано, что он собственной персоной запрашивал по телеграфу, как поживает мадам Андерссон, и затем получил нижеследующий ответ. Так что Тикка вовсе не хитрил; изворотливый старик был пойман в собственные сети, и ему пришлось признать, что у Тикки законные права на Ниллу. Никку спрятал скрипку с лопнувшей струной под мышку и незаметно скрылся. Но Харьюс Мортен надменно заявил, что не намерен уступать дорогу такому вот ничтожеству. Нилла тоже должна сказать своё веское слово.

Нилла и в самом деле хотела сказать своё слово, но только в пользу портного. Колокольня нежнейшим взглядом смотрела теперь сверху вниз на стог сена и уже протягивала, словно два флагштока, свои длинные руки, чтобы обнять Тикку. Но он, отступив назад, сказал:

– Спасибо вам, батюшка, за то, что вы хотите отдать мне Ниллу в жёны. Но дела нынче обстоят так, что я этого больше не желаю. Слишком долго бегал я как последний дурак ради неё и ради вас по свету. Она слишком высока для такого малорослого парня, как я. Отдай её в жены тому, кто больше ей под стать. Прощай, батюшка, прощай, Нилла. Останемся до конца добрыми друзьями.

Неожиданно стог сена исчез – будто ветром сдуло, и колокольня осталась в своём гордом величии. Прихожане шептались, поглядывая на старика, и скалили зубы. Старик так и затрясся от злости и с досады швырнул трубку. Ударилась о плиту его лучшая трубка да и разбилась. Беда ведь редко приходит одна.

Однако все в селении знали, что Тикка посватался к Нилле, но не все знали, что он отказался от своей невесты. Велико же было удивление, когда в воскресенье после Дня святого Михаила в церкви была объявлена помолвка портного, честного и овеянного славой Иошуа Тикки, с торпарской дочкой, честной и добродетельной Марией Вииттала.

– Вот парочка так парочка – одно конопляное зёрнышко женится на другом, – одобрительно кивали люди, – разве конопляное зёрнышко подходит к сосновой шишке, разве могут они ужиться в одном гнезде?

Тикка и Майу зажили счастливо. Одинакового роста – не надо одному смотреть сверху вниз на другого, – одинаково работящие. Свою старую, ветхую лачугу они починили и покрасили. На окошке у них цвели бальзамины, а три тучные коровы кормили Тикку и его жену молоком и маслом. Нилла же – колокольня – с досады вышла замуж за Харьюса Мортена, и хоть Никку и сыграл им свадебный марш, это счастья не принесло. Мортен промотал наследство жены, которое она получила после смерти богатого крестьянина из усадьбы Анттила, и заложил жемчужное ожерелье Ниллы за домотканую куртку у Тикки. Покрывало же из птичьих хвостиков использовали вместо пугала, а моль съела полость из лисьих шкур.

– Не плачь, Нилла, – сказала Майу. – Я сшила новую юбку твоей старшей дочке, а в следующее воскресенье приведи к нам вечером детей, они смогут сплясать сельскую польку под гармонику Тикки.

Так что колокольня по своей бедности стала ниже стога сена, хотя стог сена так и не дорос до высоты колокольни. А когда Тикка и Майу, маленькие и пригожие, словно куклы, семенили по церковному холлу, жители селения говорили:

– Два сапога – пара.

А Швеция и Финляндия пришиты друг к другу горами на севере, кабелем Тикки и многим-многим другим.

Жил-был некогда в Персии король, а звали его Шах Надир. Был он несметно богат и властвовал над множеством прекрасных стран и миллионами людей.

Высокие залы его дворцов полнились золотом и драгоценными камнями, а корабли его бороздили все моря и океаны. Когда он появлялся в своей столице, Исфахане, его окружали телохранители в серебряных доспехах, а пятьдесят тысяч всадников на великолепнейших конях с золотыми уздечками и сёдлами, блиставшими драгоценными камнями, всегда были готовы по малейшему его знаку ринуться вперёд – завоёвывать мир. Однако же могущественный Шах Надир не мечтал больше о войнах и завоеваниях. Он одержал в своей жизни немало побед, но теперь стал стар и немощен и редко покидал мягкие пурпурные диваны королевского дворца. И лишь порой, когда благодатная прохлада струилась вниз с гор, он садился в разукрашенный золотом паланкин, который несли восемь чернокожих рабов, одетых в шитое серебром платье, и велел нести себя на смотр войск или на единоборство зверей.

У Шах Надира было, как это принято на Востоке, множество жён, а также множество сыновей. Однако от сыновей ему было мало радости: неблагодарные, тщеславные, они посягали на жизнь и корону отца. Потому-то он и отсылал их прочь от двора в отдалённейшие провинции, которыми они правили как наместники. А дома с Шах Надиром жила лишь его единственная, дорогая ему дочь, принцесса Линдагуль, которую он любил превыше всего на свете.

Такого имени, как Линдагуль, никогда прежде в Персии и не слыхали. Но дело в том, что мать принцессы была родом с далёкого Севера. В молодости она попала в плен к африканскому пирату и в конце концов, благодаря несравненной красоте, была продана персидскому шаху. Он возвысил её, сделав своей супругой, и любил гораздо больше всех остальных жён. Прекрасная шахиня, которая уже умерла, назвала свою единственную дочь Линдагуль, что значит «Липа золотая». Этим именем шахиня хотела сказать, что принцесса так же чиста и прекрасна, как солнце, чьи золотые лучи играют весной среди листвы чудесных лип Севера.

Принцесса Линдагуль унаследовала царственную осанку отца, а фигуру и черты лица – матери-северянки. Сердце её было благородно и нежно. И потому во всём обширном государстве Шах Надира не было никого, кто бы не любил её.

Старый шах хорошо знал об этом, и его гордое сердце смягчалось всякий раз, когда он смотрел на своё дитя. Одно её слово могло смирить его жесточайший гнев, и не было на свете ни одного её желания, в котором бы он мог ей отказать. Не отказывал он ей и тогда, когда она просила за какого-нибудь несчастного узника. Он самозабвенно любил дочь, и была она ему дороже всех его подданных. Да, пожалуй, он любил её гораздо больше, чем Аллаха, своего бога. И это обожествление дочери навлекло на него гнев Аллаха.

Никому не жилось так прекрасно и вольготно, как принцессе Линдагуль. Через окошко со стёклами из горного хрусталя солнечные лучи проникали в её мраморный дворец. Там она покоилась по ночам на мягких шёлковых подушках, а когда наступало утро, служанки провожали её в чудесный бассейн из слоновой кости и перламутра. Днём она шила шёлком и золотом, играла на цитре или гуляла в саду под пальмами, слушала пение птиц или же резвилась как дитя среди бабочек и роз.

Ведь принцессе Линдагуль было всего двенадцать лет. Однако же двенадцать лет на Востоке – всё равно что шестнадцать на Севере.

Не очень-то хорошо жить в роскоши и видеть, что все твои желания исполняются по малейшему мановению руки. Многих начинают одолевать при этом гордость и прихоти. Принцесса Линдагуль была не из таких. Но мало-помалу и ей стало скучно. Она не знала, почему так случилось, но полёт бабочек, аромат цветов и звуки цитры больше не веселили её; она с удивлением стала замечать, что частенько ей хочется плакать. Отчего это происходило, ни она, ни её служанки понять не могли.

Наконец ей показалось, что она уразумела, почему она больше не может радоваться; должно быть, потому, что чувствовала себя пленницей в собственном дворце. Она желала хотя бы раз порадоваться людской толчее в большом городе Исфахане. И потому-то однажды, когда отец снова навестил её, она попросила его позволить ей увидеть великое единоборство зверей, которое должно было происходить в день рождения шаха. А так как Шах Надир ни в чём не мог отказать дочери, он согласился исполнить её желание, хотя принцесса в первый раз почувствовала, что делает он это крайне неохотно.

Шах Надир был могущественным повелителем, грозой половины Азии, а у подобных властителей всегда много врагов. Один из них был и Бум-Бали, король великанов из Турана, дикой страны гор и пустынь к северу от Персии.

Этот Бум-Бали во время своих разбойных набегов на дальнем Севере захватил в плен лапландского колдуна по имени Хирму. Тот мог обернуться любым зверем, а потом снова обрести свой прежний облик.

И вот когда Бум-Бали узнал, что в Исфахане будет великое единоборство зверей, он призвал к себе Хирму и спросил:

– Презренный пёс, хочешь жить?

Хирму ответил:

– Господин, да не умалится никогда твоя тень! Тебе ведомо, что верный твой пёс хочет жить!

– В первый день месяца мухаррам, – сказал Бум-Бали, – будет великое единоборство зверей в Исфахане. Прими обличье тигра и укради для меня принцессу Линдагуль, гордость шаха и всей Персии.

– Твой верный пёс исполнит повеление своего господина, – поклонился лапландский колдун.

И вот в Туран прибыл персидский охотник на зверей, выловил всех хищников, каких только смог, и отвёз их в клетках в Исфахан.

Настал первый день месяца мухаррам, и все приготовления к празднику в столице Персии подошли к концу. Самых свирепых зверей из Индии, Аравии, Турана и даже из пустыни Сахары держали наготове в боковых помещениях рядом с большой круглой ареной, вокруг которой более шести тысяч зрителей заняли свои места на галереях. Ради их безопасности между галереями и местом единоборства возвели могучую железную решётку.

Рано утром весь город пришёл в движение. Принцесса Линдагуль радовалась словно дитя тому, что вылетит, как птичка из клетки, что увидит столь увлекательное зрелище, а в роли актёров – диких зверей со всего света.

Зрители собрались, затем прибыл и шах в сопровождении блистательной свиты телохранителей и дочери, дивно прекрасной принцессы Линдагуль. Она ехала верхом, под чадрой, как принято на Востоке, в сопровождении своих служанок, на прелестнейшей маленькой зебре, пыжившейся от гордости, что несёт на себе такую ношу. И, хотя люди не могли видеть лица принцессы, все знали благодаря молве, как она прекрасна и добра. Все знали что своими мольбами она не раз спасала жизнь несчастных узников и что каждый день посылала она своих служанок с целебными снадобьями и хлебом к беднякам Исфахана. И, когда теперь она впервые показалась народу, её встретил ликующий хор тысяч голосов.

Быть может, принцесса и покраснела, но никто этого не видел. Она села рядом с отцом на вышитые пурпурные подушки, лежавшие на драгоценном ковре королевского балкона. И единоборство зверей началось.

Множество разных зверей уже сразились друг с другом, когда на арену вывели большого индийского слона; на спине у него была небольшая башенка с четырьмя стрелка́ми из лука.

Противником слона был королевский тигр, необычайно огромный и красивый, наречённый в честь князя тьмы Ариманом. Чтобы раздразнить его, стрелки́ посылали из лука стрелу за стрелой. Тигр сидел, весь съёжившись, сверкая глазами и махая хвостом. Казалось, он принял решение не вступать в единоборство. Но вот стрела задела его морду. Послышался страшный рёв. Некоторое время Ариман хлестал песок хвостом, потом одним гигантским прыжком кинулся на хобот слона. Тот в свою очередь взвыл от боли и, обмотав хоботом тигра, поднял его и с такой силой швырнул оземь, что, казалось, сокрушил его насмерть. Однако же это было не так. Через минуту Ариман поднялся, взлетел на спину слону и глубоко вонзил зубы в его шею. Вне себя от боли слон пытался избавиться от врага, но напрасно. Силы его убывали, он медленно опустился на землю, башня была уничтожена, а стрелки́ из луков бежали.

После того как Ариман немного отдохнул, на арену вывели огромного льва, наречённого в честь князя света Ормуздом. Зверям хотели бросить живого ягнёнка, но это было не для глаз принцессы Линдагуль, которая и так уже вдоволь насмотрелась на кровавое зрелище. Она махнула рукой: дрожащий маленький ягнёнок был спасён, а вместо него хищникам кинули дохлую собаку. Голодный лев тотчас ринулся на добычу. Тигр был сыт, потому что напился слоновьей крови, но, завистливый по природе, он также бросился вперёд. Со страшной силой схватились между собой Ормузд и Ариман, князь света и князь тьмы. Вся окрестность повторяла эхом их мерзкое рычание, песок вихрился, терзаемый их лапами, и окрашивался их кровью. Долгое время исход битвы был неясен, но наконец лев подмял под себя тигра и разорвал его грудь. Ариман был мёртв. Ормузда с триумфом повели с арены.

Представление было окончено, и многие зрители спустились с галерей, чтобы осмотреть мёртвых хищников. Принцессой Линдагуль также овладело любопытство: ведь до этого ей доводилось видеть лишь цветы и певчих птиц.

В сопровождении служанок и стражи она, как и все, спустилась вниз, и рабы расстелили у её ног шитые золотом ковры, чтобы она не испачкала туфельки об окровавленный песок.

Чего ей было бояться? Всех хищников, которые ещё оставались в живых, заперли в надёжные клетки, а самый свирепый из них, огромный тигр Ариман, лежал мёртвым на песке. Принцесса подошла к мёртвому Ариману и, восхищённая красотой тигра, решила просить отца отдать ей во дворец эту великолепную тигровую шкуру.

И тут внезапно «мёртвый» тигр поднялся на задние лапы, прыгнул на принцессу, схватил её своими страшными зубами и помчался прочь.

Крик ужаса вырвался из груди тысяч зрителей, но ни у кого не хватило смелости выхватить из страшной пасти его добычу. Только молодой доблестный принц Абдерраман преградил дорогу хищнику, схватился за его окровавленную грудь и стал биться с ним. Несчастный принц: тигр откусил его правую руку, и, прежде чем подоспела помощь, принц, истекая кровью, уже лежал на песке. А тигр, перепрыгнув через барьер, исчез с принцессой Линдагуль в зубах.

Велико было горе старого Шах Надира, велико было горе Исфахана, да и всей Персии. Пять тысяч всадников на конях с золотыми уздечками тотчас поспешили на поиски принцессы. Они обыскали каждое ущелье в Туране, где поймали свирепого тигра, но всё напрасно. А когда всадники объехали не только Туран, но и половину Азии, вся рать вынуждена была вернуться в Исфахан с печальной вестью о том, что никаких следов принцессы не найдено.

Шах Надир рвал на себе седые волосы и проклинал свой день рождения, который стоил ему самого дорогого на свете. Он повелел всем подданным надеть траур, а во всех мечетях служить молебны о том, чтобы наконец нашлась принцесса Линдагуль. Он велел также возвестить, что тому, кто вернёт его дочь, он отдаст её в супруги и всю Персию в придачу.

Надежда на столь высокую награду прельстила многих князей и заставила их отправиться на поиски исчезнувшей дочери шаха. Но рано или поздно все вернулись назад, так и не найдя её; все, кроме одного. И этот один был принц Абдерраман. Он дал священную клятву искать принцессу целых пятнадцать лет – найти её или умереть.

Похить принцессу настоящий тигр Ариман, наша сказка на этом бы и кончилась. Ведь для королевского тигра нет на свете ничего святого, даже если это самая прелестная на свете принцесса. Но на сей раз всё было иначе. Колдун Хирму воспользовался сражением зверей, чтобы исполнить повеление великана Бум-Бали в свою пользу. Такое сокровище, как принцесса, он хотел сохранить для себя. И, вместо того чтобы подарить пленницу Бум-Бали в Туране, он быстрыми прыжками помчался с ней к себе домой, в далёкую Лапландию.

В Лапландии стояла в то время мглистая осень. Старая лапландка Пимпедора варила в чуме кашу в котле над очагом, меж тем как её сын Пимпепантури в ожидании еды разглядывал свои оленьей кожи пьексы. Пимпепантури был мальчик добросердечный и скромный, но чуточку недалёкий и вдобавок совсем не чуточку ленивый. Хирму очень хотел выучить его на колдуна, но из этого так ничего и не получилось. Пимпепантури больше любил есть и спать, нежели учиться чему-нибудь полезному…

Вдруг старая лапландка повернулась к сыну и спросила:

– Ты ничего не слышишь?

– Я слышу, как трещит огонь, а каша кипит и булькает в котле, – зевнув, ответил Пимпепантури.

– А разве ты не слышишь, как словно кто-то рычит вдалеке?

– Верно, – согласился Пимпепантури. – Это волк, который тащит одного из наших оленей.

– Нет, – возразила старая лапландка. – Это возвращается домой отец. Его не было целых четыре зимы. Я слышу, как он рычит, будто дикий зверь. Должно быть, он очень торопится домой.

И в этот миг появился в обличье тигра Хирму с принцессой Линдагуль в зубах. Он положил её на покрытый мхом пол чума и, приняв свой прежний облик, воскликнул:

– Жена, нет ли чего поесть? Я прибежал издалека.

Старая лапландка от испуга чуть не свалилась в котёл. Но она знала своего старика и пообещала ему вкусную еду, если он расскажет, где был все эти четыре зимы и что это за красавица кукла, которую он притащил с собой.

– Долго рассказывать, – отрезал колдун, – позаботься о нашей красавице кукле и дай ей тёплого оленьего молока, чтобы она ожила и пришла в себя. Она знатная фрёкен из Персии, она принесёт нам счастье.

Но принцесса Линдагуль вовсе не умерла. Она не была даже ранена, но потеряла сознание от страха.

Когда же принцесса очнулась, она лежала в своём наряде из серебристой ткани на оленьей шкуре, разостланной на покрытой мхом земле в лапландском чуме. Было темно и холодно; отсветы огня падали на тесные стены и старушку, поившую её оленьим молоком. Принцесса подумала, что попала в подземные чертоги мёртвых, и заплакала оттого, что она, такая молодая, отлучена от солнца Персии и благодатных садов роз Исфахана.

Колдун меж тем стал раздумывать, как овладеть сокровищами Персии.

– Не плачь, прекрасная принцесса, – сказал он. – Ты не умерла, тебя просто похитил свирепый тигр, а мой доблестный сын, рыцарь Морус Пандорус, спас тебя. Мы станем твоими рабами и будем служить тебе с величайшим усердием до тех пор, пока не сможем увезти тебя обратно в Персию.

– Что это ты врёшь, старик? – сказала колдуну на своём языке честная лапландка.

– Моя жена говорит, – продолжал Хирму, – что, если ты захочешь взять в мужья нашего сына, доблестного и прекрасного рыцаря Моруса Пандоруса в супруги, мы тотчас же отвезём тебя обратно в Персию.

Пимпепантури не понимал по-персидски. Он страшно удивился, когда отец толкнул его к принцессе и нагнул его неуклюжую спину так, что это должно было изображать поклон.

Линдагуль не была бы принцессой и дочерью гордого Шах Надира, не оскорбись она подобной дерзостью. Она посмотрела на колдуна, посмотрела на его неотёсанного сына такими глазами! Нет, она не посмотрела, она сверкнула глазами – ведь в Персии умеют сверкать глазами, – да так, что оба они, и отец, и сын, испугались насмерть.

– Нет, так не годится! – сказал колдун. – Сперва надо её укротить!

И он запер принцессу в маленький чулан в чуме, пообещав ей половинку оленьего сыра и ковшик воды из талого снега. День прошёл в кромешной тьме, и лишь северное сияние светило в щёлку чума.

Линдагуль плакала. Да, она плакала так, как только плачешь, когда тебе двенадцать лет и ты – персидская принцесса, которая жила раньше в розовых садах и мраморном дворце, а потом вдруг одна-одинёшенька очутилась, голодная и холодная, в зимней Лапландии. Наконец принцесса заснула. И тогда рядом с ней оказался добрый Нукку Матти, властелин прекрасных снов. Тот, кого шведы называют Йон Блунд, а датчане и норвежцы – Оле Лукойе, что означает: Оле – Закрой Глазки. Уж не знаю, как называют его в Персии… Нукку Матти взял принцессу в свои объятия и перенёс на Фьедер-хольм, Острова-Пушинки, где весёлые сны порхали вокруг принцессы. Так проходили недели и месяцы, ночь за ночью в царстве снов. Линдагуль стала терпелива и больше не плакала. Сны предсказали ей: «Жди, скоро явится твой избавитель».

Но кто освободит её? Кто найдёт дорогу туда, где далеко вокруг в снегах нет никакой дороги? Правда, старая лапландка подумывала о том, чтобы освободить Линдагуль, но не смела сделать это из-за своего старика. Пимпепантури тоже подумывал было освободить её, но для этого он был слишком ленив.

Так прошла зима, начало светить солнце, снег таял, плясали комары. И тогда колдун подумал: «Теперь она укрощена!» Он пошёл к ней и спросил, хочет ли она обратно в Персию. Ей нужно было только взять его сына в супруги, и тотчас оленья упряжка умчит её на юг.

Линдагуль подумала о юном принце Абдеррамане, который некогда пролил за неё кровь на песке Исфахана. Прикрыв лицо, она не ответила ни слова.

Ну и разгневался же колдун! Он запер Линдагуль в глубокой пещере в горах, а потом и говорит ей:

– Морошка уже созрела. Теперь тебе придётся считать каждый день, если ты не пожелаешь ответить мне «да». Сегодня ты получишь тридцать ягод на еду и тридцать капель росы для питья. С каждым днём ты будешь получать на одну ягоду морошки и на одну каплю росы меньше. А как минет тридцать дней, я спрошу тебя, что ты надумала.

Так Линдагуль и в самом деле просидела тридцать дней взаперти в пещере. Теперь в пустынной Лапландии было светло днём и ночью, но в пещере – всегда темно. Ягод морошки и капель росы с каждым днём становилось всё меньше и меньше, но щёчки Линдагуль не поблёкли, и она по-прежнему оставалась спокойна и терпелива. Ведь всё, в чём она терпела нужду днём, Нукку Матти и чудесные сны возмещали ей по ночам. Линдагуль думала о принце Абдеррамане, пела восточные песни и радовалась, когда эхо повторяло их на горных склонах.

На тридцатый день к ней явился колдун с последней ягодой морошки и последней каплей росы, завёрнутыми в листочек лапландской карликовой берёзки, и спросил:

– Ну ты надумала?

Линдагуль снова прикрыла лицо, но не ответила ни слова.

– Даю тебе ещё один день сроку на раздумье, – сказал колдун, – а сейчас у тебя появится многочисленное общество.

С этими словами он отворил пещеру, и словно живое облако ринулось в дверь. То была целая туча голодных лапландских комаров, тысячи тысяч комаров. Они летели до тех пор, пока не заполнили всю пещеру.

– Желаю тебе много радости с твоими новыми знакомыми! – пожелал ей злой колдун и запер дверь.

Линдагуль не поняла, что он имеет в виду. Она не знала ни лапландских комаров, ни персидских тропических жуков. В прежние времена служанка целый день стояла рядом с ней, отгоняя воздушных чудовищ. И сны пощадили её, так и не дав понять, что такое человеческая злоба. Они тотчас окутали её плотной пеленой тончайшего тканья, сквозь которую не могли проникнуть комары. Изо всех сил кусали они твёрдый гранит скалы, но сочли его слишком скудным и, подобные серой паутине, расположились наконец лагерем на стенах пещеры.

В полдень тихонько отворилась дверь, и в пещеру вошла старая лапландка Пимпедора с кувшином в руке, а следом за ней Пимпепантури.

– Бедное дитя, – сказала кроткая старушка, – мне жалко тебя, но я не смею выпустить тебя отсюда, потому что мой старик превратит меня тогда в пеструшку. Вот тебе кувшин со смоляным маслом. Смажь своё тело – это лучшее средство от комаров. Тогда они тебя не съедят.

– А это тебе копчёный олений окорок, чтобы ты не умерла с голоду, – добавил Пимпепантури. – Я отгрыз от него кусочек, уж очень проголодался по дороге, но на кости есть ещё мясо. Я украл ключ от пещеры, пока отец спал, но я не смею выпустить тебя, потому что он превратит меня тогда в миску с простоквашей. И тебе вовсе не надо брать меня в мужья. Бьюсь об заклад, что ты и настоящего пальто состряпать не сумеешь.

– Нет, этого я, конечно, не сумею, – ответила принцесса Линдагуль и поблагодарила мать и сына за их доброту. Но тут же растолковала им, что не хочет есть и что комары её не кусают.

– Ну возьми всё же смоляное масло, на всякий случай, – сказала старая лапландка.

– Да возьми всё же и олений окорок, – попросил Пимпепантури.

– Большое спасибо, – поблагодарила Линдагуль.

И тут дверь за ними закрылась. Ночь миновала, а утром пришёл колдун, ожидавший найти свою пленницу такой покорной, какой только становятся, когда тебя до полусмерти заедают комары. Но, когда он увидел, что Линдагуль так же цветёт, как и прежде, и что она снова прикрывает своё лицо, он страшно разгневался.

– Выходи! – приказал он.

Линдагуль вышла на свет ясного дня, нежная и лёгкая, как эльфа.

– Теперь слушай, что я надумал, – продолжал колдун. – Ты станешь цветком вереска на лапландской вересковой пустоши и проживёшь столько, сколько живёт вереск. Погляди на солнце, оно стоит низко над окоёмом. Через две недели и один день наступят первые полярные холода, когда все цветы вереска умирают! И накануне этого дня я в последний раз спрошу, что ты надумала.

Тут он замолчал, словно уже ждал желанного ответа. Но, когда Линдагуль снова молча прикрыла своё лицо, он голосом, дрожащим от гнева, воскликнул:

– Adama donai marrabataёsan!

На языке природы это означает: «Человеческая жизнь, прими обличье цветка вереска!»

Колдун научился этому заклинанию однажды осенним вечером, когда южный ветер из африканских пустынь улёгся на отдых в горах Лапландии. Ветер знает все слова, поскольку все слова бросают на ветер.

Только колдун вымолвил эти ужасные слова, как Линдагуль показалось, будто все цветы на пустоши выросли, превратились в деревья и прикрыли её своей тенью. На самом же деле это она опустилась в землю. Миг – и вот уже никто не мог бы узнать её среди тысячи тысяч цветов вереска, которые жили и умирали на вересковой пустоши Лапландии.

– Через две недели, в этот самый день! – пробормотал колдун.

Меж тем как всё это происходило на севере, принц Абдерраман блуждал по свету. Не было такой горы в Азии, такой пустыни в Африке, селения или города в Южной и Средней Европе, которые бы он ни обыскал, – но всё напрасно. Глубоко скорбя, возвращался принц обратно в Персию, а его верный пёс Валледивау бежал за ним следом. И вот однажды случилось так, что пёс загнал в камыши утку-крякву, поймал её и принёс живой своему господину. Принц хотел убить утку, но она закрякала:

– Подари мне жизнь, а я что-то скажу тебе взамен.

– Я дарю тебе жизнь, диковинная ты птица, – согласился удивлённый принц. – Но что ты можешь мне сказать?

– Скачи в Лапландию! – прокрякала утка и тут же исчезла в камышах.

Лапландия? Никогда принцу не доводилось слышать о стране с таким названием. Когда же он спросил, где находится Лапландия, то услыхал в ответ:

– Скачи на север, только на север, и не останавливайся до тех пор, пока не кончится дорога, не кончится лес и тебе не найти будет человеческого жилища с очагом, выложенным из камня.

«Удивительно», – подумал принц, но последовал совету и поехал на север, только на север, и не останавливался, пока не кончилась дорога, не кончился лес и уже не видно было никакого другого человеческого жилья, кроме чумов кочевников. Стоял последний день августа. Ещё светило солнце, но небо переливалось всеми цветами радуги, дул прохладный северный ветер, а как только он уляжется, ударит мороз.

Принц скакал уже много дней, не видя и следов человека, когда вдруг у подножия высокой горы заметил чум из звериных шкур. Он подъехал ближе, чтобы ещё раз задать свои бесполезные вопросы. И вдруг, к неописуемому своему изумлению, обнаружил надпись на склоне горы и прочитал имя «Линдагуль». Колдун высек это имя над дверью горной пещеры, где была заточена Линдагуль, чтобы найти это место, когда он передвинет свой чум.

Принц вытащил левой рукой саблю и хотел ринуться в чум, но в этот миг по дороге, ведущей к вересковой пустоши, предстал колдун.

– Верни мне принцессу Линдагуль! – воскликнул принц. – А не то я отправлю тебя в царство Аримана.

Колдун был хитёр, и лукавство не раз спасало ему жизнь, но после столь неожиданной встречи он растерял всю свою находчивость. И ничего лучше не мог придумать, как превратиться в песца, который быстрыми прыжками кинулся в горы. Тем самым он надеялся спастись от сабли принца, но он забыл про пса, следовавшего по пятам за своим господином. Лишь только Валледивау увидел, что песец удирает, он стал охотиться за ним. Песец проскальзывал сквозь все расселины и перепрыгивал через все горные пропасти, но Валледивау оказался ещё проворней и настиг песца на самой высокой горной вершине, разорвал на куски и съел его сердце. А как только сердце было съедено, колдуну настал конец. Когда пёс вернулся с окровавленной мордой, принц понял, что произошло. Но где же Линдагуль?

Он вошёл в чум.

Пимпедора варила оленье мясо, а Пимпепантури спал на мягкой мшистой подстилке, чтобы принести хоть какую-нибудь пользу в ожидании обеда.

– Женщина, – сказал принц, – ваш муж мёртв. Отдайте мне Линдагуль, и с вами не случится ничего дурного.

– Вот беда, он мёртв, – сказала старуха, как видно, не очень-то опечалившись. – Да настал конец его злобным проделкам. А Линдагуль ищите среди вереска на пустоши. Мой старик превратил её в цветок вереска, а ночью ударит мороз. И тогда принцессе конец.

– О любимая моя, малютка Линдагуль, неужто ты умрёшь нынче ночью?! – воскликнул принц и кинулся в отчаянии прямо на поросшую вереском землю необозримой пустоши.

Тысяча тысяч бледно-розовых цветов, как две капли воды похожих друг на друга, ожидали там смерти.

– Подожди, – сказала старая лапландка, – я припоминаю слова, которые превратили Линдагуль в цветок вереска. Мне было жаль это дитя, и я спряталась за камень, поглядеть, что сделает мой старик. И я услыхала, как он говорит:

– Adama donai marrabataёsan!..

– Ах, – вздохнул принц, – что пользы от этих слов, если мы не знаем тех, которые снимают заклятие.

Пимпепантури, решив, что долго нет обеда, вышел из чума. Когда же он услыхал сетования принца, он задумчиво дёрнул себя за чёлку и сказал:

– Когда батюшка хотел снять заклятие, он имел обыкновение переставлять слова.

– Да, правда твоя, – подтвердила старая лапландка.

Взобравшись на скалу, принц Абдерраман закричал что есть сил над всей бескрайней вересковой пустошью:

– Marrabataёsan donai Adama!..

Но слова эти прозвучали впустую, ни один цветок на пустоши не шелохнулся, солнце быстро склонялось к окоёму, а ветер улёгся.

Принц боялся, что не сможет правильно выговорить слова на незнакомом ему языке, и всё повторял и повторял заклинание, переставляя слова и меняя их окончания. Но всё напрасно. Только один раз ему показалось, будто вереск на отдалённом бугорке чуть приподнялся, вслушиваясь в его слова. Но тут же опустился вновь на бескрайнюю, однообразную, безутешную пустошь.

– Солнце садится, – предупредила принца старая лапландка. – Если ты сейчас же не найдёшь нужные слова, ударит мороз и будет слишком поздно.

Багровый диск солнца катился уже совсем рядом с краем неба. Стояла тишина. Холодный и влажный вечерний туман, предшественник мороза, словно пеленой окутал поля и пригорки. Всё, что росло, всё, что хоть краткий миг осмелилось цвести в Лапландии, было обречено теперь на смерть.

Принц Абдерраман побледнел от ужаса, голос изменил ему, и он едва слышно смог выговорить слова, которые ещё не произносил:

– Marraba donai Adama taёsan.

И вот на отдалённом бугорке поднялась веточка вереска. Туман уже окутал окрестность, но из тумана выросла стройная фигурка. И, когда принц, затаив дыхание, несколькими прыжками достиг этого бугорка, ему навстречу шагнула Линдагуль, такая бледная, словно её уже коснулось первое ледяное дыхание смерти. В последнюю минуту принц нашёл нужные слова.

Он понёс принцессу в чум, и заботами старой лапландки к ней мало-помалу вернулись силы. Пимпедора была счастлива. Пимпепантури забыл от радости свой долгожданный обед, который так и сгорел в котле.

Первыми словами принца была благодарственная молитва Аллаху, а потом он спросил Линдагуль:

– Что ощущаешь, превращаясь в цветок вереска?

– Это всё равно, что вернуться в раннее детство и не знать ничего иного, кроме как пить, спать и быть счастливой, – ответила принцесса.

– А что ощущаешь, когда снова пробуждаешься к жизни?

– Это всё равно, что пробудиться ясным утром после глубокого и спокойного сна.

– Завтра возвращаемся в Персию.

– Да, – ответила Линдагуль. – А эта добрая старушка и её сын, которые пожалели несчастную пленницу? Возьмём их с собой и подарим им дворец в Исфахане.

– Нет уж, спасибо, – возразила Пимпедора. – Мне больше по душе мой чум в Лапландии.

– А есть в Персии снег и олени? – спросил Пимпепантури.

– Снег лежит только на самых высоких вершинах гор, а вместо северных оленей у нас просто олени, антилопы и газели.

– Нет уж, благодарю покорно, – произнёс Пимпепантури. – Можешь спокойно ехать и выходить замуж за кого угодно. На всём свете нет страны прекраснее Лапландии.

Что толку с ними спорить! Назавтра принц с принцессой отправились в путь, одарив старушку и её сына своими шитыми золотом одеждами и получив в подарок лапландское платье из оленьих шкур.

Старая лапландка спрятала драгоценные персидские одежды в берестяной короб и высчитала, радуясь в душе, что сможет купить за них целый мешок муки.

Меж тем в золотом дворце Исфахана сидел Шах Надир, одинокий и печальный. Он не мог забыть свою исчезнувшую дочь. Его неблагодарные сыновья подняли против него мятеж и продвигались теперь с большой ратью к столице, чтобы свергнуть отца с трона. И вот однажды великий визирь возвестил, что молодой дикарь и молодая дикарка, одетые в оленьи шкуры, в сопровождении собаки, хотят броситься к ногам шаха. Шах Надир никогда не отказывал в приёме чужестранцам: может, они что-нибудь знают про его дорогое дитя. К нему ввели обоих дикарей. Дикарь бросился к ногам шаха, а дикарка без всяких церемоний обвила руками его шею. И Шах Надир понял, что лапландские оленьи шкуры прикрывают его столь долгожданное дитя.

– Аллах, Аллах! – воскликнул он. – Теперь я хотел бы умереть!

– Нет, господин мой шах, – возразил ему принц Абдерраман, – теперь ты будешь жить, чтобы радоваться вместе с нами и отвоёвывать своё государство.

Когда Шах Надир узнал, как всё случилось, он тотчас назначил принца наследником престола, обещал ему свою дочь в супруги и послал его во главе пятидесяти тысяч всадников на конях с золотыми уздечками победить мятежное войско. Прошло совсем немного времени, и принц одержал блестящую победу, взял в плен королевских сыновей и вернулся с триумфом в ликующий Исфахан. Тут-то и отпраздновали с великой пышностью свадьбу принца Абдеррамана и принцессы Линдагуль. Только никакого единоборства зверей больше не было. И жили принц с принцессой вместе долго и счастливо.

Но только один раз в году – тридцать первого августа, в годовщину спасения принцессы Линдагуль, – королевская чета появлялась, одетая в свадебную лапландскую одежду из оленьих шкур. Чтоб и в добрые времена не забывать про злые.

Шах Надиру довелось на старости лет качать на коленях маленьких внуков, а его коварные сыновья кончили свои дни свинопасами у короля великанов Бум-Бали в Туране. О Пимпедоре же и Пимпепантури ничего больше в Персии не слыхали. Скорее всего, Лапландия так и осталась для них самой прекрасной страной на свете.