© Романовский С. Т., наследники, 2013

© Бастрыкин В. В., иллюстрации, 2013

© Оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2013

Machaon®

Алёша был совсем маленький, когда пришла зима.

Долго она не раздумывала, а сразу высыпала на землю весь снег, который припасла на месяц вперёд.

Алёша надел шубу, шапку, валенки, вышел на крыльцо и зажмурился. Такой белизны он прежде не видел. Хоть не смотри на неё, а беги обратно домой и сиди в тёплой горнице, где тоже светло, да не так.

Мало-помалу глаза привыкли к белому дню, и, проваливаясь в снегу, мальчуган прошёл со двора на лесную поляну.

Вокруг собрались белые деревья и ветви опустили – попробуй удержи на весу столько снега.

Таких красивых деревьев Алёша прежде не видел.

Он подумал:

«На ту ли поляну я попал?»

Одумался:

«На ту – на какую ещё? Вон наш дом с трубой и дымом. Другой поляны около нашего дома нету».

Алёша снял варежки, потрогал снег – пушистую спинку.

– Я из тебя сейчас снежок слеплю! – пообещал Алёша и недалеко от себя увидел шапку.

Лежит на белом снегу красная шапка.

Круглая, тёплая. Хорошая шапка!

Чья она? Не его, не Алёшина. У Алёши шапка заячья, серая. И у отца серая. А эта – красная.

На всякий случай у себя на голове Алёша потрогал шапку. Тут ли она?

Тут.

А на снегу всё-таки чья шапка-то? Видать, прохожего человека. Забрёл он сюда, засмотрелся на деревья, запрокинул голову, не заметил, как шапка упала, и пошёл дальше. Ничего, вернётся!

Или по-другому было?

Испугал прохожего человека лесной зверь – волк или медведь. Побежал от лесного зверя прохожий человек, шапку потерял и не помнит где. Да нет – вспомнит, придёт на кордон и спросит:

«Не находили мою шапку, люди добрые? Не подобрали? Где-то тут уронил. А где – не соображу».

«Находили, – скажет Алёша. – Красная шапка-то?»

«Конечно, красная! – обрадуется прохожий человек, и Алёша отдаст ему шапку. – Вот спасибо-то!»

«Ничего, не сто́ит».

Только находку надо домой нести, пока снегом не занесло.

Подошёл мальчуган к шапке.

А она ка-а-а-ак ворохнётся, плеснёт в лицо колючим снегом, взметнётся красным вихрем и на маха́х ушла в чащу.

Только её и видели.

Кто же это был-то, а?

Лиса! Кто же ещё? Свернулась клубком посреди поляны, нос в мех спрятала. Алёшу близко подпустила. Чего его бояться-то: маленький он. Был бы большой – не стала бы лиса на виду по полянам разлёживаться.

А где же варежки?

Обернулся Алёша.

Сидят на снегу два красных снегиря – две варежки. Подойди к ним – упорхнут, и ни за что не поймаешь.

Вот тогда достанется Алёше от матери. Сколько она всяких грустных слов скажет:

«Я в городе красных ниток достала. Тебе первому варежки связала. С узорчиками. Думала, износу не будет. А ты надеть не успел и упустил. Как же так – снял и бросил! Это додуматься надо!»

Подкрался Алёша к красным птицам. Одну схватил. Вторую. Не улетели они, а дались в руки. И не птицы это, а Алёшины варежки. Только нахолодали, пока он за лисой ходил.

Пришёл Алёша домой.

– Что мало гулял, сынок? – спросил отец.

А мать заахала и заохала:

– Я только-только полы вымыла, выскребла, а ты снегу в квартиру натащил! Иди в сени, отряхнись как следует.

В сенях Алёша отряхнулся от снега, в прихожей с помощью матери разделся и рассказал родителям про красную шапку – про лису.

– Эх, ноженьки мои скорые! – вскричал отец, накинул полушубок, снял со стены ружьё. – Сейчас мы её, голубушку.

И выбежал на волю.

Но скоро вернулся и сказал:

– Нашёл я то место, где красная шапка лежала… А по следу… по следу не пошёл…

– Это почему? – спросила мать.

Отец повесил ружьё на стену, снял полушубок и весело вздохнул:

– Не лиса это была! У лисы следы цепочкой, как бусины на ниточке… А эти следы разбросаны. Собака это была! С соседнего кордона. Она бегает по лесу, то ли красная, то ли рыжая. И не один ты, Алёша, принимал её за лису.

Алёша подумал и сказал:

– Есть хочу…

– Правильно! – одобрил отец. – Мать, когда мужичков обедом кормить будешь?

Мать взглянула на Алёшу, улыбнулась неприметно и спросила у отца:

– А если лиса?..

Посмотрела на окна: светло, самое столование. И пошла к печи – собирать на стол.

Ягнёнок был белый, как первый снег. Его купила мама на базаре. И на руках несла, и на верёвочке вела на кордон, где домовничал Алёша.

До кордона ягнёнок еле дошёл – устал и лёг на дворе, на травку.

Алёша подошёл к ягнёнку, опустился перед ним на колени и удивился:

– Какой ты маленький!

Рукой послушал сердце у ягнёнка, не расслышал и понял почему: оно стучало очень часто, и стук его был сплошным, как гудочек.

– А шерсть какая мягкая! – сказал Алёша.

– Шёлк! – подтвердила мать.

И вместе с сыном она гладила ягнёнка по белой-белой, во влажных завитках шерсти.

Алёша радовался:

– Хороший ягнёнок.

– Я его насилу до дому довела, – говорила мать.

– Упирался?

– Уморился. – И с улыбкой прибавила: – Я его и, как малого ребёнка, на руках несла. Земляков встретила. Они спрашивают: «Мальчик или девочка?» Я говорю: «Да нет, ягнёнка с базара несу». Одна старушка плохо видит и глуховатая. Она спрашивает: «Сам-то идти он не хочет?» – «Нет». – «Нынче, – говорит старушка, – дети избалованные пошли».

Ягнёнок полежал, встал на ноги, нетвёрдые, как стебельки, покачался на них и нацелился лбом на Алёшу.

– Чего это он? – насторожился мальчуган.

– Бодаться хочет.

– Да у него рогов‑то нет! Не выросли они у него. Нечем ему бодаться.

Алёша потрогал голову ягнёнка. На ней под шерстью угадывались два мягких бугорка – начатки будущих рогов. Ягнёнок замотал головой и ткнул Алёшу в бок, да так, будто приласкался.

– Мама, – сказал Алёша, – он не бодается, а играет!

Мальчуган встал на четвереньки и выставил голову навстречу ягнёнку: давай, мол, вместе играть-воевать.

«Давай!» – всем своим видом сказал ягнёнок и принялся наскакивать на лохматую Алёшину голову. Наскочит, отпрянет и задние ноги вскинет. Весело ему!

– Больно? – спрашивает мама.

– Не-е-е-ет!

– Это ты нестриженый. Шапка волос на тебе. Вот и не больно. Стричься-то будешь?

– Буду, конечно.

– Когда?

Ягнёнок долго прыгал около Алёши, по-видимому принимая его за такого же, как он, ягнёнка. А потом досыта насосался тёплого молока из бутылки с соской, что принесла ему Алёшина мать, и уснул на дворе.

Мать на руках отнесла его в хлевушок, положила на сено, где он спал до утра, пока не взошло солнце.

Мать пошла по делам в деревню Поспелово, а Алёше наказала:

– Во дворе ягнёнка паси.

– Во дворе трава плохая…

– Во дворе тебя никто не тронет.

Алёша поиграл с ягнёнком во дворе, на истоптанной гусиной травке, а потом вывел его на поляну. Тут и трава выше и слаще, и ягоды попадаются, и дышать вольнее. Поляна просторная, вокруг корабельные сосны – высокие золотистые стволы и зелёные разговорчивые ветви.

Хорошо здесь!

– Что, ягнёнок? – спросил Алёша. – Ягоды ты ешь или нет? Пробовал ли ты их или не пробовал?

Он набрал полную горсть неспелой земляники, красной с одного боку, белой с другого, и протянул угощение ягнёнку. Тот ягоды съел – прибрал все до одной, полизал Алёшину ладонь.

И опять принялся бодаться понарошку.

Алёше стало скучно.

– Я же человек, – сказал он ягнёнку. – Я книги читать умею. Не хочу я всё время бодаться.

Он сбегал на кордон за книгой, лёг спиной на траву, открыл книгу, но долго читать не смог – солнце помешало, било в лицо.

Алёша полежал с закрытыми глазами, вспомнил про ягнёнка, поднялся, огляделся и вскрикнул.

Большая серая собака, хвост поленом, зубами зацепила ягнёнка за ноги, перебросила через спину, как человек ношу, и понесла в лес.

В первый миг Алёше подумалось: не играет ли собака с ягнёнком? Но по хвосту поленом, по особой вкрадчивости движений мальчуган понял, что это не собака, а волк, которого он и прежде видал в лесу…

– Мама! – что было сил закричал Алёша. – Мама-а-а-а!

Размахивая книгой, отчего листы её бились и громко хлопали в руке, как живые, Алёша бежал за волком и, всхлипывая, кричал:

– Отдай ягнёнка! Отда-а-а-ай!

Волк задел ягнёнком за сосну, выронил его, а сам скрылся в лесу.

Ягнёнок встал, отряхнулся и побежал к Алёше.

Подбежал, подумал, что делать, и мордочкой принялся тыкаться в Алёшины колени.

Пальцами Алёша перебрал его всего: голову, шею, тело, ноги. Нигде ни кровинки. Даже шерсть не вырвана. Как была белой, в ровных завитках, так и осталась.

– Ягнёнок, – говорил Алёша товарищу, – видно, ты волку на клыки не попал, вот и целый! Или волк старый был, обеззубел совсем! Кусаться ему нечем, волку-то! Судьба твоя такая, ягнёнок…

Так Алёша разговаривал с ягнёнком, а корабельные сосны, что обступили поляну, молча слушали его.

А по небу плыли белые облака-барашки.

Алёша жил с отцом-лесником и матерью-лесничихой в избе на берегу Большого озера.

По эту сторону озера был лес, по ту – луга, где отец косил траву для коровы Добрыни.

Сегодня утром мать засобиралась к отцу на сенокос, а сыну наказала:

– Ты, Алёша, домовничай.

– Не хочу, – заплакал Алёша. – Чего мне одному домовничать? Возьми меня с собой!

– Ох ты какой! – огорчилась мать. – Шагу без тебя не ступи…

Она вытерла Алёшины слёзы и успокоила его:

– В обед ты к нам приедешь на новой лодке и квасу привезёшь. Идём, покажу, где он.

Они вышли из избы. Озеро дышало туманом, и кувшинки на воде спали: их цветы были закрыты.

Корчага с квасом стояла под берегом, по горло в роднике, и от неё вкусно пахло ржаным хлебом.

– Пахнет больно хорошо! – обрадовался Алёша и насупился: – Чего ты меня с собой не берёшь?

– Тебя комары заедят…

– Я вам мешать не буду!

Мать поцеловала его в глаза, чтобы из них ни одной слезинки не выпало, и спросила:

– Сынок, ты без нас и часу быть не можешь! А как ты в школу пойдёшь? Там целый день без родителей.

Алёша сказал тише тихого:

– Потерплю.

У берега в мелкой воде стояли две лодки – старая и новая. Мать сложила в старую лодку косу для косьбы, узелок с едой, башмаки, босая зашла в воду и за цепь вывела лодку на глубокое место. Там она села на вёсла, и Алёша с замиранием смотрел, как всё у неё ладно получается, как она ровно гребёт обоими вёслами и улыбается Алёше.

Мать уменьшалась на глазах. И Алёша подался к воде, чтобы мать осталась такой же, какой была, но мама уменьшалась всё равно, а мамина лодка заплыла за камыши, и её не стало видно. Теперь жди до обеда.

Алёша пошёл проведать корчагу с квасом, не случилось ли с ней что. Корчага была на месте, и от неё ещё сильнее пахло ржаным хлебом. Алёша принёс из избы ломоть хлеба, съел его около корчаги – так спокойнее и вкуснее – и пошёл навестить корову Добрыню.

Добрыня подбирала траву на поляне. Он подошёл к ней совсем близко. Будто из печи дохнуло на Алёшу – это Добрыня обдала его шумным парным дыханием и опять принялась за траву.

«Тебе хорошо, – подумал Алёша, – ты жуёшь с утра до ночи. И ночью жуёшь во сне. А я так не могу: у меня мама уехала за озеро».

В обед Алёша вытащил из родника корчагу с квасом. Она была ледяная, дотронуться боязно. А мальчуган не испугался, прижал мокрую посудину к себе и, хотя ему жгло живот и руки холодом, перенёс её в лодку, поставил на корму и огляделся.

Цветы кувшинок открылись, и озеро от них стало золотым – плыви да радуйся.

Алёша разулся, зашёл в озеро, взялся за цепь и потянул лодку с мелкой воды на глубокую, где можно грести.

А лодка не шелохнётся.

Широким днищем увязла она в песке, и тут взрослая сила нужна, чтобы стащить её на глубину. Отец-мать на той стороне, пить хотят, ждут Алёшу с квасом, а он для них ничего сделать не может.

Заплакать, что ли? Реви не реви – никто твоих слёз не увидит, не услышит.

Добрыню бы запрячь – она бы выдернула лодку из песка. А как, во что её запряжёшь – она корова, не лошадь, а лошади в хозяйстве нет.

Алёша вспомнил, как шофёры лопатами отрыли грузовик, что застрял в лесу, и грузовик поехал.

Принёс он лопату из огорода и с отдыхом стал рыть лодке дорогу – из-под бортов, из-под носа выбирать мокрый песок. Сперва лодка не замечала мальчугана, стояла как вкопанная, а к вечеру услышала днищем воду, колыхнулась под Алёшиными руками, и вывел её Алёша на глубину.

Озеро потемнело. Кувшинки закрылись, спят. Камыши синеют. А отец-мать на той стороне Алёшу ждут. Теперь бы грести, а у человека сил нет – не обедал.

Сбегал Алёша в избу, поел хлеба с молоком, залез в лодку, где от недавних дождей было воды по щиколотку, и взялся за вёсла. Тяжелы они, намокли, не стронуть оба весла сразу. А если взяться за одно обеими руками, потом попеременно за второе – ехать можно.

Ни шатко ни валко поплыла Алёшина лодка по озеру. Боком поплыла, не понять куда.

«Что это такое красное? – со страхом подумал Алёша и грести перестал. – И трубку курит. Вон дыму-то по камышам поразвесило!.. Никак, луна это? Луна и есть».

Из-за озера выкатилась луна, и Алёша, согретый работой, решил, что от луны стало ещё жарче – до того она раскалённая докрасна, как огненная.

– А на воде сколько лун качается! – удивился Алёша и стал вслух считать, сколько их. Он насчитал семь и сбился, забыл, как будет «восемь».

Семь лун плясало на озере, вытягивалось, сливалось в дорожку. А восьмая луна красным карасём беззвучно плескалась в лодке у ног Алёши, в дождевой воде по щиколотку.

«Я эту луну маме привезу», – загадал Алёша.

Но лодку прибило к камышам, и в их тени лунное отражение погасло.

Близко в камышах крякала утка, и по домовитому голосу её было ясно, что озеро, лу́ны и камыши – родной дом этой утки, её двери, её комнаты, куда входить без спросу нельзя. Алёша старался не грохотать вёслами, чтобы не напугать утку, и чем больше он старался, тем громче гремел. А утка всё крякала над ухом, видно, понимала, что в лодке сидит добрый человек и опасаться его не следует.

Под брюхом лодки шуршали водоросли и мешали грести. Чудом Алёша выгнал лодку на открытое место и зажмурился от лунного света. Свет бил прямо в лицо, тугой и белый, как буран, и от него на озере всё было видно – каждую жилочку на листьях кувшинок.

Кувшинки не спали. Жёлтые цветы были раскрыты, и Алёша уловил их горьковатый болотный запах.

«Чего они проснулись? – подумал Алёша. – Сейчас все люди спят, кроме меня и отца с матерью. А кувшинкам неймётся».

Он перегнулся через борт, потрогал налитый росой толстый золотой цветок и вздрогнул от близкого голоса:

– Сынок, это ты?

Упираясь в дно шестом, отец в белой рубахе стоял в старой лодке и смотрел на Алёшу.

Алёша спросил испуганно:

– А мамка где?

– Дома. Тебя ждёт. Ты не слыхал, как мы тебе кричали?

Алёша подумал и ответил:

– Не слыхал. Тут утка громко кричала. – И спросил: – Что это кувшинки не спят?

– Луна их разбудила, – ответил отец. – Она нынче в полной силе.

«Кувшинки-то думают, что это не луна, а солнышко, – рассудил про себя Алёша. – Вот и встают среди ночи».

Цепью отец привязал свою лодку к Алёшиной, перебрался к сыну, сел на вёсла. Алёшу посадил себе на колени, и мальчугана со всех сторон одело отцово тепло. Он прижался к отцу и услышал, как стучит отцово сердце. Стучало оно глухо и ровно, и по его стуку было понятно, что отец с утра и до вечера косил без отдыха и сердце его устало.

«Я тоже устал», – подумал про себя Алёша и задремал.

Мимо плыл берег с дальней стеной леса и ближней стеной осоки, с тёмным стожком, облитым луной. Стожок зашевелился и негромко замычал.

«Добрыня это», – догадался Алёша.

Лодку тряхнуло.

– Приехали, – сказал отец, взял Алёшу на руки, вынес его на берег, где у воды в отцовом пиджаке стояла мать.

Алёша перегнулся из отцовских рук и обеими руками обвил мать за шею. Близко он увидел её глаза, смеющиеся и заплаканные, и, задыхаясь от любви к ней, от радости, что она здесь, рядышком, и не уедет от него, заговорил сбивчиво:

– Мамка, я привёз вам квасу полную корчагу. И не пролил ничего!.. Лодка-то в песке увязла. Я её до ночи отрывал. А не то бы я раньше приехал.

Лицо у матери сморщилось, стало меньше, будто она собралась чихнуть. Но не чихнула и не заплакала, а только прошептала:

– Пошли, сынок, в избу. Я тебя горячим накормлю.

И они пошли в избу, что светилась всеми окнами. Впереди мать в отцовом пиджаке, за ней отец с Алёшей на руках.

Алёша пригнал Добрыню пастись у половодья.

Настоящего половодья ещё нет, оно только обещается. Вода блестит между гривами, а закрыть их не смогла – время не подошло. На гривах травка ранняя, самое молоко. Умыта она до жилочки, и после белой зимы не верится, что так зелено бывает.

Добрыня пасётся, кормится, где можно – переходит с гривы на гриву. Сколько она съест, столько и молока даст. А ей охота много его домой принести, вот она и жуёт с утра до ночи, подбирает лучшую травку.

Куда она – туда и Алёша.

Выбрели они на Сухую Гриву, на самое высокое место в лугах, и задержались тут на ветерке, на хорошей зелени.

А вода тем временем прибыла.

Погнал было Алёша Добрыню домой – кругом половодье. Вот она, соседняя грива, рядом. А как на неё перейти, если глубоко? Остался мальчик с коровой посреди большой воды на длинной Сухой Гриве.

Добрыня щиплет траву, а Алёше не до еды.

«Отец-мать меня хватятся, – думает он, – пойдут искать, кричать, я отвечу. Корм для Добрыни пока есть. У меня с собой полбуханки хлеба. В крайности, подою Добрыню в шапку, молока напьюсь, с голода не помру».

Солнце село в половодье, но от воды долго было светло, а потом высыпали такие жгучие звёзды, да много! И всё небо от них заиндевело.

Добрыня лежит и жуёт в потёмках. Алёша лёг рядом, прижался к её тёплому боку.

Бум! Бу-у-ум! Бу‑у-ум! – забухало ему в уши, в земле отдалось…

Это сердце у Добрыни стучит, доброе и до того спокойное, что Алёша заснул под его удары и проснулся под них же.

Проснулся – носом дышать нельзя: заложило.

Солнце в половодье купается. Суши меньше стало. А на ближнем конце её – шевеление. Два зайца обсыхают, ушами прядут.

«Муж и жена, – решил Алёша. – Рядком сидят».

Алёша подоил корову – полную шапку с краями надоил, хлебушко достал, досыта напился-наелся и стал ждать.

Днём при солнышке он поспал немножко. И опять гривы поубавилось. А на дальнем конце её – гостья. Лиса пожаловала! Тощая да линялая. То одну лапу подожмёт, то другую, смотрит жёлтыми глазами: что дальше-то будет?

А дальше вот что.

Подошла Добрыня к зайцам, долго глядела на них: кто, мол, вы такие, почему у нас в хозяйстве вас нет? Может, молоком вас попотчевать? Зайцы шевелят ушами, на неё косятся, не знают, бояться им или нет.

И к лисе Добрыня подходила: «А ты кто, собака ты или не собака?» Та переминается с ноги на ногу. Что, мол, сейчас-то на меня смотреть, когда я без шубы? Ты на меня в шубе посмотри – ахнешь!

К вечеру Алёша громко покричал:

– Люди-и-и! Мама-а-а! Папа-а-а!.. Мы ту-у-ут! Тут мы-ы-ы!

Зайцы, муж и жена, замерли. Лиса глазами проводила эхо от Алёшиного голоса до леса и обратно. Добрыня перестала жевать, подошла и подышала на Алёшу.

А люди не отозвались на его крики.

Ночь выпала такая протяжная и студёная, и первый раз в жизни, за все свои девять лет в первый раз мальчуган подумал:

«А солнце-то взойдёт ли?»

Солнце, конечно, взошло – светить и греть. Вода прибыла и потеснила население на Сухой Гриве.

Алёша ел-пил молоко с хлебом, и хлеба почти что не осталось. Добрыня и зайцы щипали траву. А лисе чем питаться? Носил ей Алёша шапку с молоком – не пьёт. Крутится на одном месте, и всё тут.

– Чем тебя кормить, привередница?

В обед Алёша порадовался – лиса рыбку поймала. Блеснула рыбка в лисьих зубах, и нет её.

Стал Алёша приглядываться к воде и видит: стоят на тепловодье два брёвнышка с глазами, две щуки носами к острову. Еле плавниками шевелят. А вокруг гороховая мука плавает.

Первая мысль у Алёши:

«Упаду на них животом, придавлю, которая-нибудь да и в руках останется. Надо лису кормить. Да и самому пригодятся».

За кустами затопленными, невидимая, протарахтела моторка, и Алёша закричал что было сил:

– Люди-и-и! Мы ту-у-ут!

На слух моторка стала удаляться. Может, в обход кустов пошла?

А поленья с глазами в воде стоят. Нет, они в голые руки не дадутся. Да и нельзя их трогать: на икромёте они, и не гороховая мука плавает, а щучья икра, щурята вылупятся из неё, как цыплята из яиц. Щуку на икромёте беспокоить нельзя – без рыбы останешься. Полезная она, санитар подводный: большей частью больных и слабых рыб убирает. И рыбы от этого здоровее, и вода чище.

«Ладно, – подумал Алёша. – Пока на молоке держусь. А там видно будет».

Третья ночь была тяжелее тяжёлого. Даже сквозь самый сон Алёша чувствовал, как у него озябли ноги, и прижимался то так, то эдак к Добрыниному боку, слышал её сердце.

«Живы мы, живы, – мерцало в голове в забытьи. – До тепла бы дожить, до тепла…»

Рассвело, и Алёша понял, почему у него ноги так озябли: прибыла вода, к подошвам подошла, и от гривы остался один бугорок.

Сгрудилось население Сухой Гривы, будто одна родня. Устали, натерпелись, и никто никого не боится, не стесняется. В середине – Алёша с коровой. По правую руку – зайцы. По левую – лиса.

Зайцы, муж и жена, сидят терпеливо, будто пришли в учреждение за справкой, заняли очередь и ждут.

Притихла лиса. Лежит около Добрыни наподобие верной собаки.

Не случится ли чего хорошего?

Ничего не случается. И есть нечего. Хлебушко съеден, а молока у Добрыни не осталось – не с чего. Ей вон сколько травы надо, а где её взять на таком пятачке?

Замычала Добрыня по-голодному, всем кустам в лесу слышно.

Погодите, вроде мотор стрекочет? В обход кустов лодка с высоким носом сюда едет. А в лодке – отец-мать!

Ткнулась лодка в бугорок. Отец-мать Алёшу обнимают и целуют, хлебушком его угощают. А он говорит:

– Вы Добрыне и другим дайте.

Дали они и Добрыне, и другим. Добрыня хорошо ест, а другие не притрагиваются.

Мать плачет от радости, а отец говорит:

– Сынок, что же ты не сказал, куда корову погонишь? Мы тебя в бору искали. Нефтяники на вертолёте поднимались тебя смотреть, и я с ними. Сверху волков видели… Чего только не подумаешь!.. Вчера знакомые тут на моторке проезжали. Говорят, тебя не видели, но до Сухой Гривы не доехали. А мы вспомнили, что прошлый год ты Добрыню сюда же гонял, на Сухую Гриву…

– В прошлом году такого разлива не было, – всхлипнула мать, вытерла слёзы и сказала отцу: – Усаживай всех в лодку, да поехали. Алёшу горячим надо накормить.

Добрыню завели в лодку, и лодка сразу села на дно. Зайцы запрыгнули сами и уселись рядком на носу. А лиса не идёт. Отец хотел её в телогрейку завернуть, чтобы не искусала, да в лодку, но мать распорядилась:

– Поехали! Не хочет – не надо.

Вёслами, как шестами, отец с матерью столкнули лодку на глубину. Глянь – а лиса в лодке сидит!

– Когда же ты успела, безбилетница? – удивился отец, оглядел пассажиров и спросил: – Никого не забыли? Никого. Поехали!

Заработал мотор, и лодка на ровной скорости поплыла к лесу, к родному кордону.

Рядом в воде текло отражение. Посредине – искрасна-рыжая Добрыня. На носу – серые зайцы и лиса. А на корме – люди: два больших, один маленький.

У берега лиса на ходу спрыгнула и была такова.

А зайцы вышли вместе со всеми. Побегут-побегут, остановятся, оглянутся: ладно ли мы делаем? И опять побегут.

Дома за щами после Алёшиного рассказа семья в подробностях вспомнила поведение пассажиров. И Алёша насмешил всех, когда по-своему повернул отцовское слово:

– А лиса-то спрыгнула и – без оглядки. И спасибо не сказала, безбилетница!

После половодья луга сразу одевались травой, и земля под ней была зыбкой и вязкой.

Об эту пору поспевал дикий лук.

Его никто не пахал, не сеял, но среди зелени, как после забот сеятеля, были густо рассыпаны светлые, а то и розовые цветы его на сочных стрелках – собирайте, пока дикий лук свежий. Недолог его век, быстро деревенеет эта сладкая травушка…

Алёша и племянница Иринка пошли по дикий лук и намаялись. Луговая глина всё хотела стянуть с них башмаки, и если бы шнуровка была слабой – стянула бы.

Глина толсто налипала на ноги, как бы надевала на них вторую обувь, прошитую травинками, до того тяжёлую – шагу не шагнуть. Время от времени, не вынося собственного веса, глиняная эта обувка отваливалась, и недолго ногам было легко. Но тут же на ходу начиналось сотворение новой, ещё более грузной обуви.

Глина была, а дикого лука не было.

Наконец-то дети набрели на его россыпь, и Алёша сорвал на пробу первую стрелку, протяжную, светло-зелёную, с белым прозрачным комлем, и съел её с расстановкой, вместе с цветком.

– Алёша-а‑а, – услышал он позади себя жалобный голос девочки и обернулся.

– Иди сюда! – позвал он Иринку.

Она стояла по пояс в траве и не шевелилась.

– Завязла? Сейчас мы тебя вытащим.

Он подошёл к ней, подставил спину, и девочка обняла его шею прохладными щекотными руками. Алёша поднатужился, увязая в грязи, перенёс Иринку на твёрдое место – на полосу наноса, на сухие палочки, камышинки, брёвнышки, что оставило половодье.

Он посадил девочку на белое брёвнышко и наказал:

– Сиди здесь и никуда не ходи.

Она потёрла глаза грязным кулаком и пожаловалась:

– Пить хочу.

– Пить? – не поверил Алёша. – Ты только пила.

– Пить…

– Вот тебе палочка, сиди и башмаки очищай. А я схожу к озеру, вон оно блестит.

– Где?

– Вон, у тальников. И принесу тебе полную фуражку воды.

– Долго-то не ходи-и-и, – наказала Иринка.

Чем дольше он шёл, тем гуще и выше была трава. За тальниками Алёша лицом к лицу столкнулся с двумя мальчишками постарше его – Длинным и Коротким.

Алёша было попятился, но Длинный потребовал:

– Парень, иди сюда!

Алёша нехотя подошёл. Короткий сказал счастливым шёпотом:

– Утка здесь!

Длинный нахмурился (видно, ему первому хотелось объявить о находке) и показал рукой:

– Вот она сидит.

Алёша не сразу разглядел утку. В траве, в затенённой лунке, сидела большая, смирная, бурая, в пестринах птица. На розовом, как лепесток шиповника, клюве её темнело пятно. Вся она будто спала, и только бусины глаз жили и ждали, когда уйдут люди.

– На гнезде сидит, – прошептал Алёша.

– Мы на неё чуть не наступили! – похвастался Короткий.

А Длинный уточнил:

– Это я чуть не наступил. Вылетела и крыло волочит. Догоняйте, мол, меня, раненая я. А мы гнездо увидели – одиннадцать штук яиц. Она покружила и села на них и никуда не улетает.

– У неё на крыльях синие зеркальца! – вспомнил Короткий. – Сейчас их не видно…

В это время утка встрепенулась, и Длинный распорядился:

– Борька, снимай пиджак. Утку пиджаком накроем и домой принесём, а то она улетит!

Короткий снял пиджак и подал его приятелю. Тот сказал:

– Ты держись за этот край, а я за этот.

Они растянули пиджак над травой, как бредень.

Алёша хотел уйти, чтобы не видеть, что будет дальше, но перед глазами всё поплыло, он сказал:

– Ребята, знаете, почему она сидит и не улетает?

– Ну?

– У неё вот-вот утята должны вылупиться…

– Ну и что? – спросил Длинный.

– Мне отец ещё загадку загадывал, – говорил Алёша. – Избушка новенькая, жильца нет. Жилец появится, изба развалится… Это он про яйцо мне загадывал…

– А дальше что? – Длинный нетерпеливо передёрнул пиджаком.

– Дальше… – тихо сказал Алёша. – Не надо бы трогать её.

– Да? – Длинный дохнул табаком в лицо Алёши. – Ты её нашёл?

– Нету…

Алёша тоскливо огляделся.

Нет ли поблизости знакомых мальчишек? А может, отец завернёт сюда с обхода попробовать дикого лука или кислятки – первого щавеля? Нет, поблизости никого не было. Ни одной души. Только высоко над лугами, на светлых столбах воздуха, держался коршун. Крылья широкие, охватные. Он ими и не взмахнёт, лишь пошевелит лениво, чтобы угадать на воздушные жаркие токи, и опять кружит неподвижный коршун.

– Ну и что, что не я нашёл? – сказал Алёша. – Трогать её всё равно нельзя…

– Это ты своей бабушке расскажешь.

Длинный оттолкнул Алёшу. Тот сел на траву, тут же вскочил, вцепился в пиджак, зажмурился и всхлипнул.

– Борька, дай ему по шее!

– Там кто-то идёт, – ответил Борька.

– Где? – испуганно спросил Длинный.

– Вон вода булькает…

Не выпуская пиджака, Алёша открыл глаза. Все трое прислушивались к бульканью воды и чмоканью глины под ногами, и нельзя было понять, какой человек идёт, большой или маленький, пока из-за кустов не вышла Иринка, еле видная в траве, и тут же направилась к Алёше.

– Наши идут, – сказал Алёша.

Длинный спросил с насмешкой:

– И много вас таких?

– Там ещё отец с ружьём идёт, – ответил Алёша.

– Чего же мы стоим? – удивился Длинный. – Трое за один пиджак держимся, как Лебедь, Щука и Рак? Борис, одевайся да пойдём.

Он помог Борису надеть пиджак, и оба, Длинный и Короткий, быстро пошли отсюда вдоль кустов. Издалека, перед тем как исчезнуть, Длинный показал Алёше кулак, и оба свернули за кусты и пропали, будто их и не было.

– Иринка, ты сюда не ходи, тут утка сидит, – сказал Алёша и пожалел об этом, потому что Иринка стала просить – покажи да покажи. – Я покажу, – объяснял Алёша, – а она испугается и улетит.

– Покажи.

– Я тебя водой напою.

– Покажи-и-и…

– Я тебя холодной водой напою.

– Покажи-и-и!

– Я тебя очень холодной водой напою.

Он привёл девочку к озеру, где под высоким бережком в глиняной ямке сверху стояла, на дне вздрагивала чистая, чище воздуха, ледяная вода. Ямка была маленькая, и они по очереди умылись, напились из ладошек, а то и прямо из родничка. Иринку разморило, и она стала засыпать.

Алёша отвёл девочку на сухое место у озера, постелил ей свой пиджак, и она тут же на пиджаке заснула. Чтобы её не напекло солнцем, он на прутиках повесил над её головой свою рубашку и, пока собирал дикий лук, вслед за солнцем несколько раз передвигал рубашку с прутиками, чтобы лицо девочки всё время было в тени.

Он набрал полную корзину дикого лука, сел рядом со спящей девочкой и, прихлопывая на себе комаров, взглядывал на лицо Иринки. Во сне лицо у неё было другое – беспомощное, красное от жары, и было в нём взрослое выражение, будто знала девочка что-то такое, чего не знает никто.

«Наверное, сон интересный видит, – думал Алёша. – Я маленький был, с Иринку, какие сны видел! Потом и не поймёшь, где правда и где сон. Домой надо идти, да Иринку жалко будить. Пусть свои сны досмотрит, все до одного».

Так сидел Алёша тихо-тихо, ногами к воде, охранял Иринкин сон и чуть не просмотрел, как у ног его в водяной траве проплыла дикая утка с утятами. Проплыла она бесшумно, травинкой не покачнула, и утята за ней – пушистые коричневые шарики – ровно, как по шнуру, проплыли.

И ещё запомнилось Алёше, что в пути утка будто сама с собой разговаривала – покрякивала себе под нос, а на самом деле, и Алёша это знал отлично, утка переговаривалась с утятами, учила их, куда им плыть и как им сразу после рождения вести себя на озере, где много всяких опасностей.

Тут Алёшу кто-то больно стукнул по подбородку. Кто? За что? Никак, Длинный с Коротким вернулись и бьют его?

Огляделся Алёша. Никого. Ни Длинного, ни Короткого. Иринка сопит под боком, и мошки над ней толкутся. Одной рукой Алёша мошек прогоняет, а другой трёт себе подбородок. Никто его по подбородку не бил, а это он задремал, голову уронил, сам о себя подбородком стукнулся, и спросонок ему больно показалось и страшно…

А утка где? Только что была. Была, да нету. Ни утки, ни утят. Может, наснилась? Кто скажет? Та, что в гнезде, была, а этой не было? Как не было – ей самое время детей выводить, к озеру вести и по воде прогуливать, по укрытиям, по тайным водяным тропинкам.

Алёша ночевал на сеновале, на сене, под красным стёганым одеялом. А над ним в глиняном гнезде ночевали ласточки. Спать они легли много раньше Алёши. Тесно сидят в гнезде, белеют грудками и спят. Дети посерёдке, а родители по краям. Чутко спят родители: стоит Алёше пошевелиться, как они встрепенутся и ждут, что он будет делать дальше.

Алёша тихонько спрашивает:

– Чего не спите?

Молчат ласточки.

– Всё о детях думаете?

Молчат.

«Чего это я разговорился нынче? – про себя удивился Алёша. – Завтра рано вставать – по ягоды идти. Спокойной ночи, ласточки!»

Закрылся он одеялом с головой, а сон не идёт. Всё кажется Алёше, что, кроме него и ласточек, на сеновале ещё кто-то есть.

Кто?

Мальчик сделал в одеяле окошечко.

Стало слышно, как на насесте курица спросонок закудахтала, видать, цыплят во сне увидела, да петух-командир на неё прикрикнул. Дескать, переживать – переживай, да не так громко. Она и замолчала.

А это кто?

Два жёлтых огня загорелись во тьме и погасли.

Закричать бы, да голос у Алёши отнялся.

Зверь-желтоглазина уцепился передними лапами за стропило, подтянулся, отжался, как гимнаст-перворазрядник на перекладине, заскользил по стропилу, на котором прилепилось ласточкино гнездо.

Что же ласточки-то не улетают?

Спят и ни сном ни духом не чуют беду…

Задел зверина старое лукошко, что висело недалеко от гнезда. Лукошко обрушилось, а вместе с ним сорвался хищник.

Мяк!

Заметались ласточки, заходил во тьме воздух, закричал Алёша:

– Я тебе покажу, кот Васька!

Загомонили куры на насесте, а петух-начальник их успокаивает: понервничали – и хватит.

Тише стало. Слышно, как внизу корова Добрыня жуёт, вздыхает, переступает с ноги на ногу.

Вылез Алёша из-под одеяла, нашёл лукошко, положил его около подушки рядом с собой – круглое, тёплое, ладное. Оно ласточек от беды спасло!

Утром Алёша и бабушка Устинья пошли в лес по ягоды и взяли с собой то самое лукошко.

В лесу хорошо! Воздух смолистый, чистый, как вода в ключе. Пить его и не напиться досыта. Бабочки летают на полянах и пчёлы гудят – осторожные, вежливые. Жалить они не собираются: делом заняты, первый взяток берут и добрых людей издалека чувствуют… А шишек сколько под ногами! Хватит на все самовары в мире да ещё и останется. Берите, чаёвники, не стесняйтесь, пейте чай в своё удовольствие!..

Ягод только нет.

– Шаром покати, – жалуется бабушка Устинья. – Куда они подевались? Куда спрятались ягодки-то, а?

– Может, не поспели ещё? – спрашивает Алёша. – Не рано ли мы вышли?

– Не рано, – отвечает бабушка. – Были ягоды, да сплыли. Их поспеловские старухи подчистую выбрали.

– Чего они так?

– Азартные.

Шли бабушка и внучек по тропинке, прошнурованной сосновыми корнями. Тропинка под гору повела-побежала. Поскользнулся Алёша на гладком корешке, упал.

Не больно упал, а всё-таки!..

Лукошко вырвалось из рук, покатилось, как колесо, запрыгало на корнях, свернуло в сторону, задребезжало то тут, то там и затихло.

Где оно затихло-то?

Вроде бы справа. Тут склон поляночкой, смотрит на юг, на солнышко, и по этому склону встречается земляника. Робкая ягодка, ранняя, но такая сладкая, нежная. Если не лениться да каждой ягодке поклониться, набрать можно много.

Теперь другая забота: ягоды есть, а собирать не во что – лукошка нет.

То есть как это нет?

Лежит лукошко в траве-землянике донышком кверху, и прыгает по нему птичка-невеличка.

Хвост серый, грудка золотая, голосок тоже золотой:

«Цвинь! Цвинь!»

Скок-поскок и опять:

«Цвинь! Цвинь!»

«Играй, пока не надоест. Радуйся», – подумал Алёша и стал собирать ягоды в фуражку, а больше – в рот.

Оглянулся проведать лукошко и замер.

Сидит на лукошке лягушка и на Алёшу смотрит. Да какая! Тёмно-зелёная, прозрачная; лапки точёные: каждый пальчик видать.

А глаза васильковые.

Приподнимается на лапках, чтобы лучше рассмотреть мальчика, воздух в себя набирает и вот-вот скажет нечто важное.

– Царевна-лягушка! – вырвалось у Алёши.

– Да нет, – сказала бабушка, – не царевна: некоронованная она.

– Некоронованная, – согласился Алёша. – Была бы корона на голове…

– Была бы корона, – подхватила бабушка, – мы бы у неё чего-нибудь выпросили.

– Я бы «Сказки» Пушкина попросил! – обрадовался мальчик. – С хорошими картинками. Да пирог с калиной. А ты?

– Я бы молодости, – сказала бабушка Устинья. – Больше ничего.

Лягушка посидела на лукошке и ускакала в траву, где пониже поляны точится ручей и вода в нём об эту пору пахнет земляникой и горчит смолой и хвоей.

Бабушка и внучек засветло принесли из лесу лукошко ягод. Мало сказать «полное». С верхом, под самую ручку вздымается красная ягодная горка, сама – как большая ягода!

Вот такое оно – старое лукошко: в любое время чем-нибудь да угодит хозяевам. Оно уже истёрлось, разлохматилось кое-где. Иные прутики заменить пришлось, подплести новые, молодые… А выбрасывать нельзя. Что вы: где ещё такое найдёшь?

Нигде.

Счастливое лукошко!

Весной на Верховом Болоте вы́таяла прошлогодняя клюква – журавина.

Среди островов снега и окон воды Алёша пробирался от кочки к кочке. Иные кочки были в ягодах, как в красных сарафанах.

Каждая ягода – радость!

Клюква-журавина била в нос и растекалась по телу тихой силой. Мальчик морщился. Иногда его всего передёргивало от ягодной кислоты. А из глаз наперегонки бежали счастливые слёзы.

Эх, если бы к ягодам да ещё бы хлебушка! Как же это Алёша не захватил его с собой?

В облаках вытаяла синева – небесная проталина. Оттуда солнце ненадолго озарило Верховое Болото и заиграло в счастливых слезах мальчика. Он поразился, до чего же жгучее нынче солнце, рукавом стёр слёзы со щёк и замер.

Неясно и певуче зародился звук.

Где?

За небесной проталиной? Нет, ниже: за травой белоусом и осокой, что стенкой росли впереди.

Теперь звук был не один. От негромких певучих звуков дрогнуло сердце мальчика. Он снял шапку, чтобы лучше слышать. По игре странно схожие с солнышком, звуки эти с переменой освещения повторялись через неравные промежутки времени.

Пригнувшись, Алёша подобрался к стенке белоуса и осоки и прилёг перед оконцем, откуда просматривалась потаённая полянка.

Он увидел воду-снежницу, в которой отражались и гнулись берёзки, рябенькие, как тетёрки. Им было много лет, но на болоте они на всю жизнь остались маленькими.

Тут мальчик услышал и увидел журавлей. Сперва ему подумалось, что они бродят по поляне кто куда и не найдут себе места.

Почему это не найдут?

Нашли!

Праздник у них: танцуют журавли. Собрались в широкий круг, крыльями машут и голоса подают.

А посреди круга – на виду, на юру́! – пляшут три журавля.

Ходят друг перед дружкой, приседают, подпрыгивают, показывают серо-голубые наряды.

Журавли в кругу тоже приседают, хлопают крыльями, побуждают главных плясунов жарче плясать, веселее!

Шире круг!

Трое ходят вприсядку, с прищёлком выкидывают долгие ноги, взмахивают крыльями, как голубыми платками.

Шире круг! Шире!

Ещё шире!..

Алёша не таясь смотрел из травы на журавлей и слышал их таинственные голоса. Ему хотелось хлопать в ладоши в лад пляске и припевать-приговаривать:

Танцоры посреди круга менялись, пока всех не перетанцевал один журавль росточком пониже других.

Чего он только не выделывал!

Он прыгал около травянистой кочки, клевал её, подбрасывал клювом. Кочка крутилась и вертелась, падала и взлетала и готова была вот-вот превратиться в птицу, пока не рассыпалась.

Это привело плясуна в недоумение. Он топтался на одном месте и не мог понять, куда подевалась весёлая кочка? Куда она улетела или упрыгала? Только что здесь была!.. Куда?

Алёше тоже стало думаться, что плясунья-кочка где-то спряталась. Он встал в полный рост, чтобы увидеть её.

Зачем он это сделал?

Большие голенастые птицы побежали в разные стороны, и, захваченный их бегом, мальчик побежал за ними, размахивая руками и восторженно крича:

– Не бойтесь меня-а‑а!

Одна за другой с разбега, с раската птицы поднимались в воздух, и небо над Верховым Болотом заплескалось крыльями. А журавль-плясун, что недавно искал кочку-попрыгунью, подвернул ногу и, пытаясь встать, колотился на земле.

Когда мальчик подбежал к журавлю, тот сам, без посторонней помощи, поднялся на ноги и, прихрамывая, заторопился прочь от человека. Совсем близко Алёша видел слипшиеся косицы по бокам птичьей головы; крылья – вблизи не голубые, а серые, стёртые по краям от тяжкого перелёта, суставчатые, как в мозолях, ноги… Он даже уловил запах, похожий на запах курятника, который исходил от журавля.

Мальчик растопырил руки, чтобы схватить птицу за крылья и обнять её.

– Не бойся меня-а‑а! – кричал он.

Журавль остановился, обернулся, и Алёша увидел его тёмные глубокие глаза. Мальчик протянул к птице руки.

А журавль выбросил клюв вперёд и, щёлкнув им, как парикмахер ножницами, несильно клюнул человека в лоб: «Не тронь меня!»

Обеими руками мальчик схватился за уклюнутое место и для начала негромко заплакал, а потом всё громче и громче, но скоро сообразил, что на болоте его никто не услышит, и отнял руки ото лба.

Там, где синела небесная проталина, неровной стаей колыхались-уходили журавли и окликали друг друга: «Курлы! Курлы! Курлы!..»

И не стало их…

Осталась поляна в прошлогодней траве; вода-снежница, где отражаются берёзки; кочка в ягодах-журавинах, как в красном сарафане; где-то рядом – задумчивое око-родник, откуда берётся одна из малых рек России…

Дома мама сказала мальчику:

– Эх, Алёша, Алёша! Всегда что-нибудь с тобой приключается. Раз пришёл на танцы – сиди смирно.

– А ты расшумелся. Чего это ты, сынок? – с укором спрашивал отец.

– Сам не знаю, – винился Алёша. – Как получилось – не пойму.

Он виновато улыбался, вспоминая о встрече на Верховом Болоте, и радовался, что дома с родителями пьёт чай, греет горлышко, остуженное льдистой ягодой-журавиной…

Тропа вела вдоль леса и вдоль поля, где ветер гнал невысокие зелёные волны.

«А я по лесу иду или по полю? – думал Алёша. – После каникул сочинение придётся писать: «Как ты провёл лето?» Что я про это место напишу? Тропа и в лес не заходит, и в поле не забегает. Не буду я писать про неё – скучная она. А думать заставила: «По лесу я иду или по полю?..»

И замер Алёша: навстречу по тропе шла ворона.

Большая.

Одета строго и благородно. Крылья чёрные. Грудь серая. На груди – короткий тёмный галстук.

Идёт ворона вперевалку и взлетать не собирается. Прямо на Алёшу идёт.

Алёша посторонился. Не в поле свернул – хлеб топтать нельзя, – а в лес.

Человек и птица разошлись с миром.

Долго ли, коротко ли шёл Алёша и размышлял:

«Испугался я или нет? Не похоже, что испугался. Удивился я! Почему птица с крыльями пешком ходит? Или воронёнок это – большой, да нелётный? Вывалился из гнезда. Летать не научился. Вот и бродит по белу свету, пока крылья не окрепнут. Или ворона эта раненая, больная? Летать сил нет, а ноги ходят. И держит путь она к воде – к речке Танайке или к роднику на Каму. Мне отец рассказывал: для раненых или больных птиц или зверей вода – первое лекарство. Пьют они воду, пока пьётся. Лечебные травы едят или ягоды. Врачей у них нет. Догоню её и помогу чем-нибудь…»

Побежал Алёша по тропе обратно.

Нету вороны.

Не улетела ли?

Да нет – вот она. Пешком странствует. В том же чёрном фраке. В серой дымчатой манишке. Галстук тот же – тёмный, короткий, ворсистый.

Важная она.

Не идёт, а шествует и на Алёшины шаги головы не поворачивает.

Как бы узнать, не требуется ли ей помощь? А если требуется, то какая?

Можно спросить, да не поймёт она русского языка. И Алёша без переводчика не разберёт её разговор. Учёные пишут, что в вороньем языке не менее сорока слов. Столько слов запомнить нетрудно. Да где такой словарь взять? Где его продают? В каком магазине? Тут нужен словарь не простой, а музыкальный.

Шаг в шаг идут птица и человек.

Ворона на ходу голос подала – горловой, низкий, вкрадчивый такой звук.

Тут же с ближней сосны снялись две вороны и закружились над тропой.

Сперва их было две, а вскоре стало больше. Не сосчитать сколько.

Разгорелось над Алёшей клубящееся красное солнце. И погасло. Закрыли его вороны, заслонили, заклубились грохочущим чёрным столбом.

И такие громкие слова кричат, каких, может быть, ни один учёный не слыхивал. И не вошли они в словарь из сорока слов…

Каркают вороны. Пикируют на Алёшу. Обдают ветром крыльев. Налетают грудью. Готовы сбить человека наземь, а не дать в обиду птицу на тропе.

Повернулся Алёша, побежал, а вороны его преследуют, ещё громче кричат.

Да что же это делается-то?

Убежал Алёша в лес, мчался, не разбирая дороги, запнулся о корень, упал, не ушибся, отлежался.

Прислушался.

Тихо. Тише тихого.

Слышно: крадётся мимо лица по прошлогодним листьям землеройка. С хоботком. И вся она – млекопитающее! – не больше жука.

Чихнул Алёша – не стало землеройки.

И опять тишина.

Прилетел дятел, простукал старую сосну – сперва сверху донизу, потом снизу доверху, – выбрал рабочее место и принялся работать, как в кузнице. Между делом дятел из-за ствола выглядывал, сверху вниз смотрел на Алёшу, словно укорял его: «Чего лежать-то среди дня? Ты ещё ничего не сделал, а притомился. Я вот с утра до ночи лес лечу, а ты?»

Встал Алёша, отряхнулся, побрёл домой и выбрел на ту самую тропу, что спешит между лесом и полем.

Не туда попал человек, куда загадывал. По тропе ворона навстречу идёт.

Та самая.

Вперевалку движется. Приближается. Увеличивается в размерах. Говорит всем своим видом:

«Посторонись!»

Жутко стало Алёше.

«Посторонись!!»

Птицам назначено по небу летать, а не по земле путешествовать.

«Посторонись!!!»

А что будет, если змеи примутся по облакам порхать, а птицы в норы попрячутся?

Повернул Алёша в лес и побежал домой. На этот раз он зорко смотрел, чтобы не заплутаться и попасть на кордон, домой, к родителям, а не на воронью тропу.

У лошади обувь железная – подковы. В них она копыта не собьёт, не поранит. Но всё время ходить в железной обуви тяжело, и в тёплое время с лошади снимают подковы – расковывают её – и пускают босиком пастись в луга. Пусть она вся отдохнёт, и ноги у неё отдохнут тоже.

Обувают и разувают лошадей специальные люди – кузнецы, такие, как Славкин дедушка.

Дедушка разувал – расковывал лошадей, а шестилетний Славка смотрел на его работу.

По одному, а то и по двое большие мальчишки садились на разутых животных и угоняли их на волю – в ночное. Пусть пасутся, отдыхают, набираются сил.

Осталась одна лошадь – кроткий Бу́ско. Дедушка снял с него подковы, постелил ему на спину вместо седла фуфайку, посадил туда Славку и убрал руки.

Славка тут же вцепился в гриву, а дедушка сунул ему в пальцы сыромятный недоуздок и спросил:

– Не жёстко?

Славка посмотрел вниз, и сердце у него сжалось. Там на гусиной травке сидел верный пёс Тузик и печально смотрел вверх.

– Тузик! – позвал Славка. – Иди ко мне.

Тот слабо поелозил хвостом: как, мол, я на лошадь-то залезу?

Понимая, что Тузик прав, Славка виновато улыбнулся ему.

– Сейчас поедем, – сказал дедушка. – Я за Бураном схожу, за моим конём. Он где-то тут, за кузней…

Дедушка ушёл.

С Бускиной спины далеко просматривался мир: заливные луга в озёрах и тальника́х. Тальники́ подворачивали под ветер светлый испод листьев и струились вместе с нагретым воздухом.

По спине Буски ползали жёлтые мухи, и Славка хлестнул по ним недоуздком.

А Буско подумал: раз его стукают – надо ехать, и тотчас тронулся с места.

Славка успел заметить, что Тузик как ни в чём не бывало бежит впереди, оборачивается на Славку и без удивления спрашивает взглядом: «А побыстрее нельзя?»

Буско привёл Славку к реке, зашёл в воду и, опустив голову, стал пить.

Песчаное дно под губами лошади задымилось, и Славка забоялся, как бы Буско не выпил всю реку.

Всем собой Славка слышал, как пьёт лошадь и её тёплое тело благодарно подрагивает. Славка потянулся и погладил вытертое место на спине лошади, внизу Тузик понял ласковое настроение хозяина и радостно заколотил хвостом по песку.

Опять жёлтые мухи уселись на Бускину спину, и Славка несколько раз стегнул по ним недоуздком:

– Уходите отсюда, мухи!

А Буско опять подумал, что его понуждают двигаться, вступил в реку, сначала пошёл, а потом поплыл, шумно отдуваясь, распустив по воде гриву.

Мальчугана тряхнуло – Буско ступил на дно, вышел из реки, и вода громко стекала с него.

Он стоял на песке, напротив белой парусиновой палатки с оранжевой заплатой на боку.

Тут Славка увидел девочку.

Загорелая, она придерживала обеими руками белую войлочную шляпу с лохматыми краями и безбоязненно рассматривала всадника и тяжко дышащую лошадь.

– Это твой конь? – спросила она нездешним, очень чистым голосом.

Мальчуган подумал и ответил:

– Мой.

– Как его зовут?

– Буско…

– Как?!

– Буско! – что есть силы рявкнул Славка.

И Буско дрогнул, тронулся с места, остановился у входа в палатку около хозяйственной сумки и стал грустно жевать белый батон, выглядывающий оттуда.

Некоторое время мальчик и девочка молчали. Было слышно, как ветер трогает тальники и как жуёт Буско, и на слух было понятно, что батон ему достался мягкий.

Славка проглотил слюну, и девочка тихо спросила:

– Вы с ним куда хотите, туда и ездите?

Не сводя глаз с жующей лошадиной морды, Славка кивнул.

Буско доел батон, попробовал зубами край хозяйственной сумки, подошёл к воде, вволю напился, поднял голову, и с губ его сорвались капли.

Девочка спросила:

– Буско – от слова «бусы»?

Славка посопел и ответил:

– Он бусый. Серый он.

– Сколько тебе лет?

Мальчуган выбросил вперёд правую руку с растопыренными пальцами, но тут же забыл, сколько ему лет (прибавлять ещё один палец с другой руки или не надо?), и на всякий случай большой палец левой руки он то отодвигал, то прижимал к правой, и девочка распорядилась:

– Не маши, не мельница.

Палец левой руки полуспрятался за правую руку, не поймёшь, засчитывать его или нет, но девочка уверенно заключила:

– Шесть с половиной годиков, а мне – семь!

Славка остался невозмутимым, и девочка прибавила:

– Ты много букв знаешь?

С радостным ожиданием она не сводила глаз с мальчика, и он вздохнул:

– Мы не знаем.

Девочка поджала губы, ногой начертила на песке огромные, с дом, буквы и нараспев сказала:

– Это буква «А».

– А-а-а-а…

– А вот это буква «М».

– Мы-ы…

– Это?

– А-а-а-а…

– Это?

– Мы-ы, – благодарно протянул Славка.

– Что здесь написано?

На Славку нашло затмение. Буквы стояли плотно, зубчатые, как забор в Славкином саду или как шалаши, в которых ночуют косари на сенокосе, и он выпалил:

– Забор!

– Нет! – замахала руками девочка. – Мэ-а. Мэ-а. Кто у вас есть?

На этот раз Славка не спешил ответить, мучительно вглядываясь в буквы, на что они похожи, и тихим голосом, рассчитанным на то, чтобы его не расслышали, прошелестел:

– Шалашики…

– Что?!

Славка тут же поправился:

– Чашка.

И потупился под расстроенным взглядом девочки. Он сам не понял, почему у него вылетело «чашка», ожидал, что его будут ругать, и боялся смотреть на собеседницу. А когда посмотрел, то встретился с добрыми, сочувствующими её глазами. Взрослым, наверное маминым, голосом она попросила:

– Ты не торопись. Подумай как следует и читай вслух: мэ-а, мэ-а – ма-ма.

Славка недоверчиво повторил за ней:

– Ма-ма.

Он даже оглянулся: нет ли где мамы? Рядом блестела река, по ту сторону зеленели луга, по эту желтел песок.

– Ты туда не смотри. Мама вот здесь.

Некоторое время Славка таращил глаза на таинственные буквы с великой надеждой отыскать в них хоть что-нибудь похожее на маму. Ничего похожего не было, но девочка могла рассердиться, а мама могла жить в этом шалаше или за тем забором.

– Мама, – сказал он. – Мама!

– Научился! Научился! – закричала девочка, запрыгала, захлопала в ладоши.

Ветер сорвал с неё шляпу, колесом прокатил в реку, и девочка, во все стороны разбрызгивая воду, побежала за ней, догнала, стряхнула с неё капли, надела на голову. Но ветер немедленно сорвал шляпу, закинул высоко в небо, сразу отпустил, и шляпа, как подстреленная утка, обмякла и ухнула вниз.

Девочка на бегу поймала её, крепко прижала к загорелой груди и повернулась к всаднику мокрым, счастливым лицом.

– Мальчик, слезай с коня, – сказала она. – Он будет пастись и есть траву. Папа и мама ушли в деревню за молоком, они скоро придут и будут тебе очень рады. А мы с тобой поиграем в ловушки и в прятушки.

Славка стеснительно повёл плечами. Ему очень хотелось поиграть, побегать с девочкой. Но как без дедушки слезешь на землю или заберёшься обратно на лошадь? Кто тебя примет на руки, кто подсадит?

В это время с луговой стороны, невидимая, заржала лошадь. Буско зашевелил ушами, напрягся и направился к воде.

– Как? – огорчилась девочка. – Ты уже уезжаешь?

Славка готов был зареветь от обиды, но не заревел, а мужественно кивнул: что делать, такова наша мужская доля.

Девочка забежала по колени в воду, чтобы лучше видеть коня и всадника, и смотрела на Славку восхищёнными глазами.

– Приезжайте к нам ещё!

Он выпрямился, увидел зыбкое своё отражение в воде, прихлынувшей к бокам лошади. Отражение было большое и красивое, хоть в раму вставляй, обидно, что далеко от девочки.

На всякий случай Славка громко объявил про него:

– Я это!

На том берегу он оглянулся, чтобы посмотреть на девочку, но Буско заржал и прямиком через низкий мягкий тальник понёс мальчика на близкое ржание.

Тут Славка услышал собачье повизгивание и увидел Тузика. Собака прыгала сбоку лошади, и по глазам её было понятно, что на радостях она хотела бы допрыгнуть до Славкиного лица и облизать его.

Кусты затрещали: на Буране прискакал дедушка, перегнулся с седла и щекотно поцеловал Славку в самую макушку.

– А я тебя кричал-кричал!..

Бок о бок они проехали низинку, где скопилась жара, и остановились над озером на высоком берегу, где паслись лошади. Дедушка спешился, снял Славку, и мальчуган сел на землю: укачало.

Он сидел и думал: скорее бы вырасти, чтобы уметь читать и писать и учить других грамоте, как девочка, что живёт в белой палатке с оранжевой заплатой.

А земля после езды всё ещё качалась в Славкиных глазах. Будто была она не земля, а живая лошадь – тёплая и добрая, вроде Буски, только гораздо больше его…

Гусиный остров зеленел посреди Камы. Раньше он был голым, и на него садились отдыхать дикие гуси. Теперь гуси на него не садятся – боятся засады в кустах, – но люди всё равно зовут остров Гусиным. Говорили, что там зарыты клады, и Лене со Славкой очень хотелось побывать на острове, да не было попутных лодок.

Славка и Лена пошли по ежевику и на мели повыше острова встретили бесхозную лодку.

Славка посадил сестрёнку себе на спину, по студёной воде перенёс её в лодку, столкнул судёнышко на глубину, и, загребая ладошками, они поплыли к острову.

Течением их прибило к ухвостью – нижнему концу острова, и брат и сестрой спрыгнули на нетоптаный песок.

Они пошли по берегу и натолкнулись на белый череп. Он лежал у воды, промытый чисто-начисто. Славка догадался, что это череп поросёнка, но решил напугать Лену.

– Дикари-людоеды… – зашептал он.

Лена побледнела и оглянулась.

Жёлтые корни свешивались с обрыва и шевелились, как змеи.

– Гадюки-удавы… – зашептал Славка, и девочка так больно схватила его за руку, что он сморщился и сказал: – Ты, Ленка, маленькая трусиха!

По своим следам они вернулись к ухвостью острова и обомлели.

Лодку отнесло от берега, и она, чёрная, покачивалась на воде среди прохладной солнечной дорожки. Славка в чём был, в том и кинулся в воду – догонять лодку, тут же провалился по шейку и, выпучив глаза, вылетел обратно.

Мимо проплыл пароход. Они замахали ему руками и закричали. Но пароход их не заметил, только раскачал всю Каму, и она долго колотилась волнами о берег.

Лена услышала, как волны говорят между собой на чистейшем русском языке:

«Ма-а-а-а-аленькая трусиха… Ма-а-а-а-аленькая трусиха…»

– Есть хочу! – сказала Лена и заплакала.

Славка посмотрел вслед лодке, где остались две корзины с ежевикой и буханка хлеба, глотнул и сказал:

– Давай мои штаны и рубаху выжмем и повесим на кусты. А там видно будет.

Он разделся. Вдвоём за разные концы они выкрутили его одежду и повесили сушиться на солнышке. До этого солнышко еле-еле двигалось по небу, а сейчас оно колобком покатилось за Каму: «Придумывайте что-нибудь, а то без меня худо будет!»

– Ты карауль мою одежду, – сказал Славка сестрёнке, – а я в тальниках ежевику поищу.

Лена посопела и спросила:

– А дикари-людоеды?..

Мальчуган вернулся не скоро – коленки расцарапаны, губы черны от ежевики, – насыпал девочке полные пригоршни ягод, оделся и сказал:

– Там поляна есть, а на поляне стог. В сене переночуем, а там видно будет.

Ягоды были крупные да седые, как в сахаре, и такие вкусные! К ним бы ещё хлебушка…

Через тальники брат привёл сестрёнку на круглую поляну. Посередине стоял аккуратный стожок, и его макушка была ещё розовой от солнышка. К ночи дети вырыли в стогу глубокую пещеру, залезли в неё, закрыли вход пластом сена, надышали тепла и некрепко заснули.

Всю ночь сено шуршало по-страшному, и Лена, пугаясь, толкала Славку под бок:

– Кто это?

– Чего ты не спишь? – сердился Славка. – Мыши это. Пошумят и перестанут.

Самый сон пришёл утром, а после сна обнаружилось, что у Славки жар. Лоб – как огненный, губы обметало, и ознобисто ему, и пить хочется.

– Ты бы сбегала по ягоды да принесла бы в моей фуражке воды, – сказал Славка, нахлобучил Лене фуражку по самые уши, через силу улыбнулся и уполз в глубину пещеры.

Лена вышла на берег – не на тот, на котором лежал белый череп, а на другой, – увидела пароход и запрыгала, закричала, чтобы он не проплывал мимо.

Но пароход не обратил на маленькую девочку никакого внимания и важно плыл дальше по своим большим делам.

И опять волны заговорили между собой:

«Ма-а-а-а-аленькая трусиха… Ма-а-а-а-аленькая трусиха…»

Обижаться на всё это было некогда – надо выручать больного человека. Ежевика ей не попалась, зато она издалека высмотрела куст шиповника. Красно горели и переливались ягоды – глаз не отвести.

Она нарвала их полную фуражку – до чего мягкие и налитые! – глотая слюни, побежала к Славке и остановилась: в низовьях стучал пароход.

На отмели яснее ясного отпечатались Ленины следы – светлая строчка по тёмному от росы песку.

Лена положила фуражку с шиповником у куста и ногами начертила на песке следующие слова:

«Параход стой! Славка болеет».

Буквы вышли огромными, каждая в несколько раз больше Лены, их видно очень далеко. Но от солнышка песок быстро просыхал и светлел, и Ленина надпись как бы выцвела.

А пароход был уже на виду.

Тогда девочка схватила Славкину фуражку и стала засевать буквы красными ягодами. Шиповника хватило только на первые три буквы: «ПАР».

А пароход приближался.

Торопясь, Лена выкладывала остальные буквы ракушками – зелёными и перламутровыми. Их было много у воды и не хватило только на точку. Вместо неё девочка положила Славкину фуражку – чем не точка!

Пароход проплывал мимо и удалялся.

Охрипнув, Лена запустила ему вслед пригоршню песка.

Пароход высоко вспахал воду, развернулся и поплыл к острову – прямо к тому месту, где стояла Лена.

Он рос на глазах, закрыл полнеба, и Лена хотела убежать от него в тальники, но сообразила, что делать этого не надо: пароход не поезд, на земле не задавит.

Носом он ткнулся в берег, окатил отмель холодной водой.

Прямо под ноги Лене с грохотом обрушился трап, и наверху пророкотало:

– Залезай!

По скользким брускам Лена полезла на корабль. Когда вниз стало страшно смотреть, чьи-то сильные руки подняли её в воздух и поставили на палубу из звонкого крашеного железа.

Девочка стояла в кругу великого множества людей и заробела. Над ней опять пророкотало:

– Славка где?

Лена повернулась к острову. Отсюда хорошо было видно Славкину полянку и стожок.

– Вон там, в стогу. У него жар. Мы вчера сюда на лодке приехали, а обратно – никак: у нас лодку унесло, – сказала Лена и посмотрела на людей.

На самом деле их было не так много: могучий человек в белой фуражке с «крабом», два матроса в тельняшках и замасленный человек, от которого сильно пахло керосином.

А сейчас их осталась половина, потому что после её слов два матроса в тельняшках побежали на остров за больным Славкой.

– Как звать-то? – спросил могучий человек.

– Еленой.

Он посмотрел на девочку хитрющими глазами, укорительно покачал головой и показал вниз, где на отмели лежали Ленины буквы – красные, зелёные и перламутровые:

– Что же ты, Елена, столько ошибок понаделала? Запятую перед «стой» не поставила…

– Они этого ещё не проходили, товарищ капитан, – заступился за Лену замасленный человек.

– В слове «пароход» вместо «о» написала «а», – продолжал капитан не моргнув глазом. – Пароход-то как пишется, вы наверняка проходили?

Лена кивнула и подавленно вздохнула. Вместе с ней вздохнул и замасленный человек, а у капитана повеселел голос:

– Чего вы оба завздыхали, как воробушки перед зимой? Какие ещё годы у Елены! Лет через десять она эти самые слова напишет и по-английски, и по-французски, и по-немецки, и по-турецки. И без единой ошибочки!

– Нет, это лишку будет, – рассудил замасленный человек. – Столько языков в уме держать – голова отяжелеет, не подымешь.

– Она поднимет! – убеждённо сказал капитан. – Смогла же она целый теплоход остановить и человека выручить из беды. А мы как раз только-только новый теплоход получили.

Лена подумала и сказала:

– Поздравляю.

– Спасибо, – улыбнулись оба, и капитан даже козырнул слегка.

Девочке стало неловко за свои грязные, в царапинах руки, и она спрятала их за спину.

А волны, поднятые причаливанием, всё ещё разговаривали между собой на чистейшем русском языке:

«Ма-а-а-а-аленькая, да удаленькая… Ма-а-а-а-аленькая, да удаленькая…»

Потом их не стало слышно, а люди подались к берегу, чтобы получше разглядеть, какой он, Славка, человек на руках у матроса в тельняшке, и чтобы самим принять его на руки.

Леонтия не хотели брать на рыбалку.

– Мал больно, – говорил Толя Долгий.

– Семь лет – это не годы, – вторил Борис.

Леонтий оправдывался:

– А мне восемь будет…

– Когда тебе ещё будет, – махнул рукой Толя Долгий. – До свидания.

Леонтий крикнул вдогонку:

– А мне потом ещё девять будет!

Но больше мальчишки даже не обернулись. Дорога увела их в траву, скрыла с головами, и над травой, над цветами качались две вершинки, два удилища в лад спорым шагам. Леонтий побежал догонять рыболовов.

Дорога привела его к Истоку, к тихой протоке в глинистых берегах. Чтобы не замочить одежду, лучше было раздеться и перейти Исток, да у человека терпения не хватило. Он поднял над головой палку – удилище, будто оно могло промокнуть, и в чём был, в том и перешёл протоку.

На том берегу он послушал, как сбегает с него вода, пошёл дальше и остановился.

Недалеко, под молоденьким вязом, сидел большой зверь с длинными ушами, и ноздри у него шевелились быстро-быстро. Вот он присел на задние лапы, потянулся вверх, придержал передними лапами вязовую ветвь и ртом стал собирать с неё листья.

Леонтий набрался храбрости и сказал:

– Эй!

Зверь скакнул в сторону и застыл, разглядывая мальчугана выпуклыми глазами.

В кустах треснуло. Там прятались Толя Долгий и Борис, чтобы посмеяться, посмотреть, как Леонтий будет перебираться через Исток и пускать пузыри.

Зверь метнулся в траву и пропал. А большие мальчишки вышли на дорогу, и Толя Долгий спросил:

– Ты о чём с зайцем разговаривал?

– Да ни о чём…

Дальше они пошли втроём, и Борис признался:

– Я сперва не понял, что это за зверь. Больно он большой.

Толя Долгий вдруг спохватился:

– Ты, Леонтий, чего с нами идёшь? Мы тебя не звали.

– Не надо бы его прогонять, – заступился Борис. – Он с зайцем разговаривал. Да и заплутается он.

По дороге Толя Долгий опять спохватился.

– Почему у тебя имя такое – Леонтий? – с неудовольствием спросил он. – Ты, наверное, Леонид?

– Нет, – уверенно ответил мальчуган. – Меня Леонтием звать.

– Почему?

– Меня по деду назвали. Он на войне был, и у него есть медаль.

Дальше всё бы хорошо, да Леонтий не поспевал за большими – до того они быстрые. Чтобы не отстать, он побежит вперёд сколько духу хватит, сядет, подождёт их и опять побежит. А на этот раз даже встать не мог – умаялся.

– Ты чего? – сказал Борис. – Сейчас рыбачить будем. Вон озеро Спасские Вилы.

От таких слов Леонтий встал на ноги. Трава расступилась, и открылось озеро. Плёс раздваивался на рукава, на разные вилины: одни покруглее, пошире, другие подлиннее, поуже. И дышало озеро свежим, как у Камы, воздухом – всю усталость выдуло.

Леонтий скатился к воде, размотал суровую нитку на палке, нацепил червяка и не с первого раза закинул его в траву водяную у самого берега. Он рад бы закинуть дальше на чистое место, да дальше удилище не пускало – коротковато.

– Разве так рыбачат? – только и сказал Толя Долгий.

А Борис спросил:

– Когда тащить-то, знаешь?

Леонтий точно не знал: не учили его рыбачить. Но он боялся, что ребята просмеют его, и кивнул: знаю, мол.

Теперь он был один.

Его обступила осока, и мальчуган вытягивал шею, чтобы видеть поплавок. Смотреть не давало солнышко – оно заняло всё озеро, куда ни посмотри. И ещё было трудно дышать из-за болотной духоты. Вдобавок удилище то и дело сползало со скользкой осоки, и его приходилось придерживать.

Вот и сейчас оно поползло. Что ты будешь делать! Леонтий не удержал его одной рукой, ухватился двумя, но оно потянуло его лодку.

– Эй! – осердился Леонтий, упираясь пятками в землю. – Эй! Эй! Эй!

То туда, то сюда, как канат, они тянулись с удилищем! То оно его, то он его… Оно маленько присмирело, и Леонтий положил его на плечо, спиной к воде, как бы впрягся в удилище, отволок подальше от озера. Нитка лопнула – он чуть не упал и оглянулся.

Позади тяжко била хвостом рыба из тёмного золота, разевала рот и хлопала жаберными крышками.

Леонтий не знал, как её назвать, никогда прежде не видел такой золотой рыбы и некоторое время ждал, что она заговорит человеческим голосом.

А потом ему немедленно захотелось показать её матери. Мальчуган положил золотую рыбу в подол рубахи и побежал домой.

Исток он пролетел на одном дыхании, и на глубине рыба было затолкалась у него в рубахе, но на суше она притихла.

Всю обратную дорогу он даже не присел. Радости-то, радости-то сколько!

Дома мать стирала бельё в корыте.

– Мама! – с ходу закричал Леонтий. – Мама, я золотую рыбу поймал!

Он вывалил добычу рядом с корытом на гусиную травку и перепугался: та ли рыба, не подменили ли её?

Рыба не шевелила жабрами, вся потускнела, и прежнего золотого блеска не было.

– Кто тебе дал? – спросила мать.

– Я сам поймал.

Она смотрела на него с недоверием, и он твёрже твёрдого выговорил:

– Я сам поймал! Вон у неё изо рта твоя нитка торчит. А на ней – мой крючок!

Мать поцеловала сына в макушку, вынула крючок из рыбьего рта и сказала:

– Это линь. У тебя вся рубаха в линёвом масле. Ты сними её, я постираю.

Остаток дня Леонтий ходил без рубахи, в одних штанах. Другие рубахи у него были, но и они попали в стирку.

Вечером мать зажарила линя на сковородке, подала к столу, и в это время пришли Толя Долгий и Борис – удилище Леонтию занесли, что он на радостях оставил в лугах.

– Поймали чего? – спросила мать.

Они постояли на порожке и ничего не ответили.

Мать усадила их за стол и сказала:

– Линя отведайте. Леонтий поймал, кормилец.

Гости не улыбнулись на слово «кормилец» и почтительно посмотрели на Леонтия и на сковородку, где еле-еле помещался линь, разрезанный на ломти.

Мальчуган положил им в тарелки по самому толстому ломтю и сказал, точь-в‑точь как дедушка, в честь кого его назвали Леонтием:

– Кушайте на доброе здоровье.

Он радовался тому, что гости едят, шмыгая носами, и похваливают, как мама хвалит его. А сам ел мало, потому что давно замечено, что всякий охотник любит угощать своей добычей, да не всякий любит ею угощаться…

Зазеленела степь, и ветер издалека приносил в посёлок нежнейший, с горчинкой, запах тюльпанов.

Таня оседлала Пургу – светло-жёлтую лошадь с чёрным хвостом и гривой.

И задумалась: «Ехать по цветы или не надо?»

Укорила себя:

– Собираюсь и никак собраться не могу.

Она протяжно свистнула, и Пурга опустилась на колени. Девочка взобралась в седло, посидела, как пряжу разбирая спутанную гриву лошади.

– Поехали, Пурга.

Та прядала ушами, а подниматься не собиралась.

– Ехать в Тихую долину далеко. Засветло приедем – к ужину вернёмся. Я тебе гриву дождевой водой вымою.

Пурга встала и пошла ни шатко ни валко, задевая копытом о копыто, отчего подковы гремели, и было понятно, что держатся слабо.

Самое время подковать или на лето расковать кобылицу, чтобы босиком, без железной обувки побегала она по росе, чтобы ноги у неё отдохнули.

Таня встряхнула поводья, выпрямилась и увидела, что степь раздалась, а небо стало выше и всё-таки ближе к девочке.

Озимые обступали дорогу, стлались до небосвода, лоснились, и ветер с отдыхом гнал по степи, как по морю, зелёные волны. Они подкатывались под ноги лошади, закипали прибоем и пахли хлебом. Вились жаворонки и пели песни о том, что лучше этой степи нет места на земле – во всяком случае, они не встречали лучше.

– Легче, Пурга, легче! Тебе нельзя спешить.

Но кобылица не слушала всадницу и, высоко задирая косматую голову, неслась среди холмов по Тихой долине. Предчувствие встречи с цветами и чего-то ещё сжало и отпустило сердце Тани.

Без приказания Пурга легла на траву, и девочка, как с горки, скатилась с лошади. Таня шла по Тихой долине, а цветов не было. Она нагибалась и пальцами искала и не находила в жирной земле луковицы тюльпанов.

Местность пошла незнакомая с водороинами и овражками, каких прежде не было, и Таня остановилась. Там, где она только что прошла, следа не осталось и трава распрямилась до малой травинки.

Да и там ли она прошла?

Куда теперь?

Пурга бы вывезла куда надо, да не видно её.

Где ж она?

Таня потерянно свистнула и не расслышала самоё себя.

Она собралась с духом, свистнула раз, другой, третий, отчётливей, звонче, и топот, словно эхо, отозвался на её усилия.

Это Пурга бежала к хозяйке, вскидывая копыта, и солнце багрово загоралось на её подковах и гасло.

– Буланая ты моя! Хорошая…

Лицом Таня прижалась к тёплому боку лошади и услышала, как в Пурге гудит тяжёлое сердце. А рядом с ним еле-еле прослушивается шевеление и толкается, быть может, сердечко – быстрое, как колокольчик, как жилка на виске, когда бежишь долго-долго, а после упадёшь в траву и дышишь часто-часто и не надышишься.

– Жеребёночек. – Таня гладила упругий живот лошади. – Говорила я тебе: «Не бегай». Береги его.

Пурга пошла по Тихой долине, остановилась и тихонько заржала.

У ног её на примятом пятачке травы спал человек. Это был мальчик лет шести или семи, простоволосый, губы обмётаны – не простыл ли?

От голоса лошади он не сразу проснулся, сел, протёр глаза, не испугался ни Пурги, ни Тани, нашарил прутик около себя и принялся им стегать траву.

При этом мальчик поглядывал на Таню: дальше-то, мол, что будет?

Девочка спросила:

– Как тебя зовут?

– Мама, – ответил он и поправился: – Ой, нет, не мама – Миша.

Таня подумала: «Почему он назвал себя мамой? Он, наверное, очень любит её – маму-то свою…»

А вслух спросила:

– Ты заплутался, Миша?

Мальчуган молча хлестал траву прутиком.

– Ты не бей траву, – попросила Таня. – Ей, Миша, больно.

Он поднял на Таню глаза и спросил с насмешкой:

– Её, что ли, надо гладить? – И прибавил: – Она не заревёт.

Но сечь траву перестал, и девочка спросила:

– Тюльпаны нынче цвели? Не помнишь?

Миша подумал и ответил:

– Мама говорила: «Они позднее зацветут. Когда тепло будет».

– Ты откуда?

– Мы из Алани.

– Так она в семи километрах отсюда! Чего же ты так далеко убежал, Миша? Заигрался? Я тебя на лошади в Алань отвезу, а потом домой.

Мальчик не удивился, когда Пурга по Таниному знаку опустилась перед ним, устроился в седле между рук наездницы, которыми она держала поводья. И был он такой маленький, что девочка боялась дышать на него и слышала, как он пахнет молоком, теплом и травой.

– Сколько тебе лет, Миша?

Он ответил:

– Наверное, шесть.

– В школу когда пойдёшь?

– На будущий год.

– Так тебе, конечно, шесть лет!

Он повернулся к ней лицом и согласился с радостью:

– Шесть! А то и семь!

– Чего это у тебя на лице? – спросила Таня и с прихлынувшей к горлу материнской нежностью рукавом стёрла жёлтую корку, обметавшую рот мальчугана. – Не заболел ты?

– Это я жавороночьи яйца пил.

– Много?! – ужаснулась Таня.

– Одно. Три. Ещё восемь.

Девочка подавленно молчала. Потом спросила:

– С кем ты живёшь, Миша?

– С мамой.

– И больше никто с вами не живёт?

– Больше никто.

– Ни одна душа?

– Кто это – душа? – не понял Миша.

Над степью в тёмном небе горели звёзды, а здесь, внизу, стало словно теснее, глуше, и то тут, то там синели холмы или строения без огней, и Таня, предоставляя Пурге самой находить дорогу, опустила поводья.

Не говоря ни слова, на ходу лошади Миша стал выбираться из седла.

– Ты куда? – Таня насилу удержала его обеими руками.

Он задышал ей в лицо горячими словами:

– Там мамка!

– Где?

– Вон меня кличет.

Впереди у дороги, что блестела под звёздами, как речка, стояла женщина в белом платье, белела в темноте.

– Миша-а-а-а! Мишенька-а-а-а! – звала она. – Сыночко ты моё!.. Дитятко… Зёрнышко…

Таня остановила лошадь.

– Тут я! – сердито отозвался мальчуган, по ноге Пурги, как по столбу, скользнул на дорогу и побежал навстречу женщине в белом.

Мать и сын растаяли, как их и не было. Таня поехала туда, куда по её догадке они скрылись, и деревня Алань открылась в низине слабыми огнями. Их было немного, но который из них огонь Миши, угадать было нельзя.

«Да и не надо угадывать, – подумала Таня. – А если надо? Если я ему пригожусь? Научу его чему-нибудь доброму. Или без меня научат?»

Пурга возвращалась по степи к дому, задевая копытом о копыто. Подковы хлябали, и по звуку их было понятно, что одну подкову кобылица где-то обронила. Не в Тихой ли долине, где ноги уходили в податливую землю, а травы цеплялись за одежду?

Не там ли?

Таня ёжилась в седле и всё собиралась поторопить Пургу, чтобы быстрее попасть домой, в тепло, к родителям, да не смела. Девочка представляла себе, как Миша спит сейчас под одеялом, а мать прислушивается к его дыханию и шепчет:

«Сыночко ты моё!.. Дитятко… Зёрнышко… Нашёлся…»

И ещё девочка представляла себе подкову, что месяцем светится в мокрой траве, и звёзды смотрят на неё, на Тихую долину, на степь с тёмного неба.