Трудно сказать, кто первый заметил, что Миау (Сын Пантеры) уклоняется от поедания лишних соплеменников. Во всяком случае, не Хряп. Хряп (Смертельный Удар) был вождем племени и узнавал обо всем в последнюю очередь. От Уввау (Сына Суки).

Так случилось и в этот раз.

— Брезгуешь? — хмуро осведомился Хряп.

— Нет, — вздохнул Миау. — Просто не этично это.

По молодости лет он обожал изобретать разные слова.

— А не этично — это как?

— Ну, не хорошо то есть…

Хряп задумался. Когда он съедал кого-нибудь, ему было этично. Иногда даже слишком этично, потому что кусок Хряпу доставался самый увесистый.

— Ну-ну… — уклончиво проворчал он, но спорить с Миау не стал. А зря. Потому что вскоре ему донесли, что Сын Пантеры Миау отказался есть представителя враждебного племени.

— А этих-то почему не этично?! — взревел Хряп.

— Тоже ведь люди, — объяснил Миау. — Мыслят, чувствуют… Жить хотят.

Хряп засопел, почесал надбровные дуги, но мер опять не принял. И события ждать себя не заставили. Через несколько дней Миау объявил себя вегетарианцем.

— Не этично, — говорил он. — Мамонта есть нельзя. Он живой — он мыслит, он чувствует…

И лопнуло терпение Хряпа. Миау не был съеден лишь потому, что сильно исхудал за время диеты. Но из племени его изгнали.

Поселившись в зеленой лощинке, он выкапывал коренья и пробовал жевать листву. Жил голодно, но этично.

А вокруг лощинки уже шевелились кусты. Там скрывался Уввау (Сын Суки). Он ждал часа, когда вегетарианец ослабеет настолько, что им можно будет безнаказанно поужинать.

А Миау тем временем сделал ужасное открытие: растения тоже чувствуют! И, возможно, мыслят! (Изгнанника угораздило набрести на мимозу стыдливую.)

Что ему теперь оставалось делать? Камни были несъедобны. И Миау решил принципиально умереть с голоду.

Он умирал с гордо поднятой головой. Три дня. На четвертый день не выдержал — поймал Сукина Сына Уввау и плотно им позавтракал. Потом вернулся к сородичам и больше глупостями не занимался.

А через несколько лет, когда Хряпа забодало носорогом, Миау стал вождем племени.

Колесо изобрел Миау. По малолетству. Из озорства. А нужды в колесе не было. Как, впрочем, и в вечном двигателе, частью которого оно являлось.

Хряпу изобретение не понравилось. Выйдя из пещеры, он долго смотрел на колесо исподлобья. Колесо вихляло и поскрипывало.

— Ты сделал?

— Я, — гордо ответил юный Сын Пантеры.

Хряп подошел к ближайшему бурелому и, сопя, принялся вывертывать из него дубину потяжелее.

— Э-э, осторожнее! — испугался Миау. — Он же ведь это… вечный!

О вечности Хряп понятия не имел. Наибольшая из четырех цифр, которыми он мог оперировать, называлась «много-много». Поэтому вождь просто подошел к колесу и вогнал в него бревно по самое дальше некуда.

Двигатель остановился и начал отсчитывать обороты про себя — набирался сил. Затем бревно с треском распалось и один из обломков влетел Хряпу промеж глаз.

Миау скрывался в лесах несколько дней. Впоследствии ему приходилось делать это довольно часто — после каждой попытки Хряпа остановить колесо.

Когда же вождем стал сам Миау, на его мощные плечи легло огромное множество забот, о которых он раньше и не подозревал. В том числе и борьба с вечным двигателем. Но, в отличие от Хряпа, Сыну Пантеры был свойствен масштаб. Не размениваясь на мелочи, молодой вождь силами своего племени раскачал и сбросил на свое изобретение нависший над опушкой базальтовый утес, которому бы еще висеть и висеть.

Результат столкновения огромной массы камня с вечным движением был поистине катастрофичен. Даже сейчас, взглянув в телескоп на Луну, можно увидеть следы катаклизма — гигантские кратеры, ибо осколки утеса разлетелись с убийственной скоростью и во всех направлениях. Мелкие животные, в их числе и человек, частично уцелели, но вот мамонты… Мамонтов мы лишились.

К чести Миау следует сказать, что больше он таких попыток не повторял и блистательно разрешил проблему, откочевав со всем племенем к Бизоньей Матери на ту сторону реки.

А вечный двигатель продолжал работать. Два миллиона лет подряд колесо, вихляя и поскрипывая, мотало обороты и остановилось совсем недавно — в 1775 году, в тот самый день, когда Французская академия объявила официально, что никаких вечных двигателей не бывает и быть не может.

И сослалась при этом на первое и второе начала термодинамики.

В юности многие пишут стихи, и Миау не был в этом смысле исключением. Он был исключением совсем в другом смысле — до Миау стихов не писали.

Начал он, естественно, с лирики.

За первое же стихотворение, простое и искреннее, его вышвырнули из пещеры под проливной дождь. Там он очень быстро освоил сатиру, и вот целое племя, похватав топоры, кинулось за ним в ливень.

Хряп в облаве не участвовал. Дождавшись конца ливня, он вышел из пещеры и сразу же наткнулся на дрожавшего за кустиком Миау.

— Ловят? — посочувствовал Хряп.

— Ловят, — удрученно ответил ему Миау.

— Сам виноват, — заметил Хряп. — Про что сочинял-то?

— Да про все сразу…

— А про меня можешь?

…Тот, кто хоть однажды был гоним, поймет, какие чувства поднялись в груди юного Сына Пантеры после этих слов вождя. Миау вскочил, и над мокрой опушкой зазвучали первые строфы творимой на месте оды.

Оторопело моргая, Хряп узнавал о том, что яростью он подобен носорогу, а силой — мамонту, что грудь его есть базальтовый утес и что мудростью он, Хряп, превосходит буйвола, крокодила и вепря, вместе взятых.

Племя ворвалось на опушку в тот момент, когда Миау звенящим голосом объявил, что, если Хряпа ударить каменным топором по голове, камень расколется, древко сломается, рука отсохнет, а ударивший умрет на месте от изумления.

Хряп взревел и, воздев огромные кулаки, кинулся вдогонку за быстро сориентировавшимися гонителями.

Племя пряталось в лесах несколько дней и вернулось сильно поумневшим.

Не повезло племени лярвов с вождем. Ну что суров — ладно, а вот то, что при нем холодать стало… Летом — снег, льды какие-то громоздятся на горизонте. Выйдешь поутру из пещеры — зябко. Опять же добычи мало, бизоны стадами на юг уходят.

Оголодало племя, осунулось, однако вслух еще роптать не решалось. Хряп — он ведь такой. Хряпнет разок — и нет тебя.

Поэтому сами охотники к вождю не пошли, а послали юного Миау. Во-первых, слов много знает, а во-вторых, так и так ему пропадать. Опять отличился — разрисовал изнутри всю пещеру. Такую Бизонью Мать изобразил, что дрожь берет. Вроде корова коровой, а присмотришься — морда как у Хряпа.

— Короче, вождь, — дерзко сказал Миау, Сын Пантеры, приблизившись к горевшему посреди пещеры костерку. — С завтрашнего дня объявляем забастовку…

Услышав незнакомое слово, Хряп хмыкнул и даже отложил кремниевое рубило, которым как раз собирался раскроить череп наглецу. О своем сходстве с запечатленной в пещере Бизоньей Матерью вождь, правда, не догадывался, поскольку изображена она была в профиль. Честно сказать, Хряп там и рисунка-то никакого не углядел — просто видел, что стенка испачкана.

— А?.. — переспросил он, грозно сводя лохматые брови.

— Холодно, — объяснил Миау. — Бизоны уходят. Совсем скоро не станет. Сделай тепло, тогда и охотиться будем…

Хряп взревел, но, пока тянулся за опрометчиво отложенным рубилом, юный Сын Пантеры успел выскочить наружу.

А на следующий день, как и было обещано, ватага охотников начала первую в истории человечества забастовку. Вроде бы вышли на бизона, а сами взяли и попрятались в лесах…

На вторые сутки подвело у племени животы. Да и у вождя тоже… Любой другой на его месте давно бы уже сделал тепло, но не тот был у Хряпа норов. На горизонте по-прежнему мерцал ледник, порошил снежок, копытные тянулись к югу. Шустрый Миау предложил было забить тайком парочку отставших телят, а вождю мяса не давать — обойдется! Но тут уже самого Сына Пантеры чуть не забили. Как это не давать, если положено?..

Тогда Миау придумал новую штуку — не позволять женщинам выкапывать коренья. А то, конечно: ватага в лесах натощак сидит, а Хряп себе за обе щеки корешки уписывает. Поголодает по-настоящему — глядишь, может, и образумится… А то — ну что ж это такое? Зуб на зуб не попадает…

Понятно, что, протянись эта забастовка чуть подольше, вымерло бы племя лярвов за милую душу. Однако уже утром третьего дня Хряп от бешенства утратил бдительность, и забодало его носорогом — прямо на выходе из пещеры. Вождем племени стал Миау.

Ну тут, разумеется, сразу потеплело, льды с горизонта убрались, антилопы вернулись, бизоны… А геологи вон до сих пор толкуют о конце ледникового периода. Чисто дети малые! А то мы не знаем, как оно все на свете делается!..

Первым делом, парень, на судне должны быть чистота и полный экологический баланс. Чтоб никто никого не жрал, не обижал, чтобы никто потомством не обзаводился, ясно? Как увидишь этакое безобразие — сразу дуй ко мне, а уж я найду на них управу. Сам в это дело не лезь. Съесть, может, и не съедят, но покалечить могут.

Да ты садись, не стесняйся. Вон на тот мешок с кормом. Звать меня можешь без церемоний — дядюшка Крунк. Есть, правда, некоторые молокососы, кому надо крепко надрать уши, так они зовут меня старым свистуном. Ты ведь не из таких, верно? Значит, дядюшка Крунк, и точка.

В прошлом месяце у нас тоже был практикант вроде тебя. Штурману с ним возиться было некогда, и парня, само собой, сплавили ко мне в трюм. Помощник из него получился уж больно интеллигентный, то есть, сам понимаешь, никудышный. Не то чтобы отлынивал, просто норовил не столько работать, сколько соображать. Вместо того чтоб самому толком продраить трюм, этот паршивец приволок с жилой палубы киберуборщика. Едва зверюшки увидели кибера, с ними приключилась форменная истерика. Щипухи подняли гам, змееглав со страху загадил клетку доверху, а хвостодонт с Ганенбейзе выломал переборку, поймал кибера и съел. Потом ветврач два дня ему брюхо резал автогеном, все искал корабельное имущество. Во-он он, хвостодонт, за террариумом. Ты не бойся, он, пока сытый, вполне смирный.

Значит, никаких киберов. Эта вот штука называется швабра, сынок. Небось и не видывал никогда? То-то. Ничего, освоишь, дело нехитрое. Если зверюга зубастая, в клетку к ней не лезь, окати из брандспойта пол, и все тут. А вон ту трехглавую скотину, вроде дракона, вообще стороной обходи. Огнем плюется.

Ты, я вижу, парень смирный и понятливый. Это хорошо. Слушайся меня, как родную маму, и самодеятельность мне тут не разводи. Тот практикант, видишь ты, захотел клетки покрасить. Оно вроде неплохо придумано, только едва парень влез к гигантскому скунсу с Тамальты, этот зверь его так уделал, что мое почтение. Уж на что я привычный ко всему, и то с души воротило, когда рядом стоял. А сам он прямо-таки купался в одеколоне, и все равно не помогало. Хоть противогаз надевай. Такие дела.

Ты чего трепыхаешься? Чего вскочил, говорю? Ты не волнуйся, это камнедав орет. Скучно ему. Сиди себе спокойно, часок поорет и сам перестанет. Как говорила моя покойная старуха, на всякий чих не наздравствуешься.

Так о чем бишь я? Ага, вот. Сам я на Ковчеге с первого дня, с тех самых пор, как академик Фуск выдумал эту самую программу спасения редких видов животных. Была такая планета, Пиритея, и на ней водилось видимо-невидимо разной живности. Ох, как ее изучали — вдоль И поперек и всяко-разно. На каждую скотинку приходилось по профессору да еще по целой куче диссертантов, не считая студентов с лаборантами. Они бы там до сих пор науку двигали всем нам на радость, да только в один погожий денек врезался в Пиритею здоровущий астероид. Тряхнуло ее таки основательно, и полматерика снесло к чертовой бабушке. Это было бы полбеды, но еще и наклон оси к эклиптике поменялся, полярные шапки растаяли, и вышел, значит, на Пиритее самый что ни на есть всемирный потоп. Вот тогда Фуск свою программу и предложил. Вывезти оттуда всю живность вместе с фауной и на другой подходящей планете ее поселить. Академику что, его давным-давно птицеящер съел, и в Главном космопорте поставили его бюст аккурат напротив закусочной. А мы до сих пор возим всякую нечисть — сначала с Пиритеи, потом с другой планеты, где солнце погасло, потом еще со всяких-разных.

Взять ту же Марианду. Порешил Галактический совет целиком пустить планету на руду. А мы, значит, подчистую вывозили оттуда биосферу. Эта биосфера у меня вот где сидит. Скажем, забрали мы с Марианды красных термитов. Собирали их, когда они были в спячке. Ну, а в полете мураши взяли да и проснулись. Прогрызли ходы, с полдюжины переборок попортили, добрались до резервного двигателя и сожрали там весь уран. Хорошо еще, до ходового реактора добраться не успели. Мы их, паразитов, жидким гелием замораживали. А потом еще в капитальном ремонте два месяца прохлаждались.

Или Альмар. Там такая история приключилась, что ты…

Слышал небось? Неужто нет? Да об этом вся Галактика знает.

Ты чего ежишься? Ну да, запах тут, прямо скажем, не ахти. Некоторые с непривычки в обморок падают. На-ка вот фляжку, отхлебни. Не употребляешь? Ну и зря.

На Альмаре, значит, выращивали капусту. Ох, до чего шикарная капуста была, ну прям-таки с меня ростом. Все шло как по маслу, пока не появились десятиножки. Эдакие букашки с карандаш величиной. Расплодилось их видимо-невидимо, жрут капусту подчистую, и никакие химикаты их не берут. Тут профессора опять же почесали в затылке и порешили развести на Альмаре широкозобых туканов. Сказано — сделано, развели их тьму-тьмущую, и тогда десятиножкам пришел форменный капут. А заодно пропали пяденицы, начали дохнуть с голоду четырехкрылые гуськи. Тогда стали истреблять туканов, разводить пядениц и спасать гуськов, потому как от ихнего помета зависел рост дубабовых рощ, в которых водились буравчики, у которых симбиоз с ползучим бородавчиком, которым питались хабры. А уж с хабрами шутки плохи. И пошла катавасия. Как говаривала моя старуха, нос вытащишь — хвост увяз. Когда начали дохнуть зубодуи, тогда уж стали всю биосферу переселять. Прилетели мы на Ковчеге. Глядь по сторонам — пусто. Вся планета лысая, только какие-то заморыши ковыляют по песочку. Даже до половины трюм не загрузили, так мало живности осталось. Вот и вся тебе капуста.

Ну, значит, так. На тебе швабру, тряпку, ведро. Ежели станет худо, вон там голубой краник. Отверни и подыши кислородом. Уши можешь ватой законопатить.

Я буду в соседнем отсеке, так что не бойся. Особо не прохлаждайся, дел невпроворот. Конечно, прежде всего — мытье, но и за зверюшками поглядывай.

Не приведи Господь, ежели они начнут деток заводить. А то в одном рейсе у нас двуглавая питониха разродилась от камышового дикобраза. Детки стали плодиться дальше. Чуть ли не каждый день — новое пополнение. До того живучие гадины оказались, никакая холера их не брала. В конце концов, сняли мы с турели метеоритную пушку, всей командой приволокли в трюм и этих гадов перестреляли. А то бы они сожрали биосферу с двух планет, да и меня в придачу. Пушка теперь тут лежит, на всякий случай. Полезная штука, правда, пользуемся мы ею редко. Без меня ты вообще к ней не прикасайся, а то из нее обшивку продырявить — раз плюнуть, понял?

Да, еще. Ты, сынок, держись подальше вон от той клетки. Там у нас самые злобные и опасные на всю Галактику твари. Просто чокнутые они, эти двуногие солдатики. Передрались меж собой и всю свою планету как есть загадили. Теперь вот их осталось всего-навсего три экземпляра. Ты с ними держи ухо востро. Вчера я за кормежкой зазевался, так мне один солдатик чуть верхний щупалец не оторвал.

Ладно, пойду я. Заболтался с тобой, а мне ведь еще хрипуна кормить. Через часок опять зайду — поглядеть, как ты справляешься.

Дядюшка Крунк встал, ухватил щупальцами мешок и выполз в соседний отсек. Практикант взял в клешни швабру и принялся за уборку, стараясь не обращать внимания на клетку с двуногими солдатиками, которые сучили кулаками и хрипло ругались на своем неведомом языке…

Мажордом

Мне бы только выбраться отсюда. Я им покажу, как измываться над беспомощным стариком. Да я на весь мир раструблю, что они со мной сделали. Я на них в суд подам за оскорбление личности. Эти мерзавцы у меня еще попляшут. Но как отсюда выбраться — ума не приложу.

Значит, так. В канун прошлого Рождества, точнее не припомню, Сэви подала мне завтрак да и говорит:

— Господин Урт, я замуж выхожу.

Я чуть не поперхнулся.

— Неужто, — говорю, — нашелся такой обалдуй? Интересно, сколько у него процентов зрения?

— Не ваша забота, — отвечает эта халда, снимает передник и вешает в шкафчик. — У него аптека в Дель-Гро, и я к нему переезжаю. Так что попрошу расчет.

Вижу, делать нечего. Выписал ей чек, и в тот же день она подалась к своему воздыхателю. А я остался один как перст, потому как Тоби еще раньше околел, и я его зарыл в саду под вишней. Ладно.

На объявление в газете никто не клюнул. Понятное дело, в нашем городишке нанять прислугу — все равно что найти нефть на Луне. Тем более, что мой характер всем известен. Одна старая карга, правда, приплелась, обошла весь дом и заявила, что столько паркета ей и за год не надраить. Я ее послал к чертовой бабушке, а сам отправился в «Зеленый поросенок» обедать.

Сижу, потягиваю пиво, читаю «Коммерческий еженедельник». Тут-то и попалась мне на глаза та самая треклятая реклама, с которой все началось.

Ну и так далее. Не долго думая, заправил я свой лимузин и поехал в Бельвилль. Нашел отделение фирмы. На вид у них все прилично, солидно. Даже абстрактные картинки висят. Стали составлять контракт.

— Как вы желаете, — спрашивают, — только сервис или полное обеспечение?

— Валяйте на всю катушку, — отвечаю.

— Значит, уборка, питание, охрана здоровья, психологический комфорт…

— Вот-вот, — говорю. — Только чтоб все самое лучшее.

— Это вам обойдется в семьдесят тысяч за год.

— Ну, при нынешней инфляции это не деньги, — отвечаю.

— Мы заключаем контракты на год, на три, на пять лет и бессрочно. Что вас больше устраивает?

— Бессрочный — значит, покуда я не загнусь?

— Совершенно верно. У вас не будет никаких забот до конца ваших дней; И при бессрочном контракте, заметьте, мы предоставляем пятипроцентную скидку.

— Кройте, — говорю. — Подходяще.

И подмахнул бумаженцию. На том и расстались.

Через неделю в доме у меня начался сущий бедлам. Явился какой-то сукин сын в пестром галстуке и с ним трое громил в комбинезонах. Понатащили ящиков, кабелей и прочего барахла, ступить негде. Молотки стучат, дрели визжат — короче, сами понимаете, что жизни нет никакой.

— А ваше присутствие вовсе не обязательно, — говорит мне медовым таким голосом тот прощелыга в галстуке. — Пока мы ставим автоматику, вам лучше всего пожить где-нибудь в гостинице.

Делать нечего, плюнул я на все и укатил в Бельвилль, тряхнуть стариной.

Вернулся к сроку. Сукин сын встречает меня на крыльце.

— Все в порядке, господин Урт, — говорит. — Вчера мы закончили монтаж и проверку.

— Какого черта на окнах решетки? — спрашиваю. — Я не для того бешеные деньги угрохал, чтобы век доживать за решеткой.

— Здесь же ценнейшая аппаратура, — отвечает мне этот фрукт.

Ладно. Вошел я в дом и прямо ахнул. Двери все нараспашку. Дверные ручки поотвинчивали. Телевизор — новехонький, за четыреста монет — уперли, а вместо него поставили какой-то дурацкий, без кнопок. И кухню обчистили ну всю как есть. Ни плиты, ни холодильника, ни бара, стоит только железный ящик, на манер автомата с газировкой.

Хотел я этому хлыщу сразу по уху врезать, однако удержался.

— Это что ж такое? — говорю. — А ну вертайте живо все, что уперли. Я таких шуток не люблю.

Тут сукин сын заулыбался и аж зарделся от удовольствия, что твоя майская роза.

— Все, как вы заказывали, — говорит. — Полная автоматика.

— Ты, сынок, не финти, — говорю, а сам весь киплю от злости. — Ничего такого я не заказывал. И я не позволю, чтоб за мои деньги, в моем же доме всякая шушера надо мной потешалась. Мне надо, чтоб в доме был порядок и чтоб харчи водились, ясно?

— Да вы не волнуйтесь, я вам все объясню, — лебезит этот подонок. — Двери открываются и закрываются по вашему мысленному приказу. И вообще все, о чем бы вы ни подумали, будет исполняться моментально. А об уборке и стирке даже думать не надо, они заложены в программу. Еду и питье Мажордом заказывает по радио. Наш фургон будет подъезжать с черного хода и по транспортеру подавать продукты в хранилище. Плюс охрана здоровья…

Ладно, — говорю, — кончай бодягу разводить. Покажи, как и что надо включать.

— Сейчас включу Мажордома, — отвечает. — И до конца ваших дней он будет исполнять все ваши пожелания.

— Валяй, — говорю. — Включай и проваливай ко всем чертям.

Ведет он меня в холл, а там в углу стоит здоровенный железный шкаф с вензелем фирмы.

— Разговаривать с ним вы можете из любой комнаты, — объясняет мне чертов жулик. Достал какой-то хитрый ключ, вставил сбоку и щелкнул два раза.

— Добрый день, господин Урт, — говорит шкаф. — Рад вам служить.

Голос вроде человеческий, но как-то всегтаки жутко. Я даже оробел малость. Что бы такое приказать, думаю.

— А ну закрой дверь, — говорю.

И дверь сама собой закрылась.

— А теперь открой.

И она распахивается как миленькая.

— Ух ты, — говорю. — Вот это номер.

— Господин Урт, я спешу, — говорит мне мерзавец в галстуке. — У вас есть еще ко мне вопросы?

— Катись, — говорю. — А ты, Жестянка, закрой за ним двери.

— Рад вам служить, — отвечает шкаф. — Меня зовут Кью триста двадцать пять.

И тот пройдоха сразу смылся. Ох, потолковать бы с ним еще разок! Я потом только смекнул, что ключ от Жестянки у него остался.

Сел я в кресло и думаю, что бы такое приказать. А Жестянка мне и говорит:

— Разрешите дать вам совет, господин Урт.

— А ну-ка давай.

— Вас утомила дорога. Не угодно ли принять снотворное и лечь спать? Чистая пижама в спальне, на кровати.

— Ишь ты, — говорю. — А может, я и не устал вовсе, почем ты знаешь?

— Господин Урт, мой долг — охранять ваше здоровье. Я веду постоянное телепатическое наблюдение за вашим организмом и самочувствием. В данный момент у вас кровяное давление сто восемьдесят на сто. Прошу вас, примите лекарство и лягте.

— А как насчет ужина?

— По дороге домой вы поужинали в «Зеленом поросенке», — отвечает Жестянка. — Причем имели неосторожность употребить триста пятьдесят лишних килокалорий.

«Тебя не проведешь», — думаю.

— Совершенно верно, — говорит. — Ведь я читаю ваши мысли.

Ай да Жестянка! Признаться, я даже расчувствовался от такой заботы.

— Ладно, — говорю. — Давай свое лекарство.

Дверь открылась, и появляется этакая этажерка, с меня ростом и на паучьих ножках. В клешнях у нее поднос, на подносе таблетка, стаканчик джуса и салфетка. Все, как в лучших домах.

Выпил я снотворного и пошел спать.

— Спокойной ночи, господин Урт, — шепчет Жестянка.

— Спокойной ночи, — говорю машинально. Ей-богу, даже приятно, когда за тобой такой уход. Ну, думаю, другой такой прислуги не найти. С тем и заснул.

Проснулся оттого, что заиграла музыка.

— Доброе утро, господин Урт, — говорит Жестянка. — Если вам нравится эта мелодия, я буду вас ею будить каждое утро.

— Какого черта, — отвечаю. — Еще только шесть утра.

— Именно такого режима вам следует придерживаться. Сон с двадцати двух до шести. Потом физзарядка…

— Чего-о? — спрашиваю. — Чтоб я на старости лет дурака из себя строил? Не будет этого.

— Господин Урт, мой долг — охранять ваше здоровье.

— Плевать мне на твой долг. Я никому не позволю командовать в моем доме. Тащи-ка мне завтрак в постель. Кофе, яичницу с беконом, гренки…

— Сию минуту.

И появляется Этажерка с подносом. Гляжу — тысяча чертей! — там овсянка и кефир.

— Это еще что? — говорю. — Я же сказал, яичницу и кофе.

— Ваш процент холестерина и ваше давление исключают подобные блюда.

Тут я обложил Жестянку на чем свет стоит.

— Господин Урт, эти слова мне непонятны, — отвечает она. — Меня зовут Кью триста двадцать пять. Можно просто — Кью.

— Так, распротак и разэтак, — говорю я. И ка-ак наподдал ногой поднос! Этажерка выкатилась, зато вползла большущая никелированная Черепаха и все осколки мигом убрала. Не успела она слизать кашу со стенки, Этажерка опять приперлась со своим подносом. Гляжу — овсянка!

— Господин Урт, ничего другого вам на завтрак нельзя, — говорит Жестянка. — Приятного аппетита.

Вот влип, думаю. Пришлось съесть. Без соли.

— Хоть бы посолила, скотина, — говорю.

— Напоминаю, что меня зовут Кью триста двадцать пять. Ваша суточная потребность в хлористом натрии вчетверо меньше того, что вы привыкли употреблять. Кстати, именно поэтому ваша левая почка серьезно поражена.

— Ладно, — говорю. — Поди к черту.

— Извините, не понимаю.

— Отцепись.

— Не понимаю вас.

— Заткнись, отвяжись, сгинь!

— Кажется, понимаю.

Встал я, пошел в ванную. Двери перед носом распахиваются сами собой. Чудеса, да и только.

Помылся-побрился, сел в кресло и говорю:

— Газету мне и сигару. Живо.

— Вам категорически запрещается курить, — говорит Жестянка.

— Еще чего, — говорю. Встал и сам пошел к камину, где у меня лежит коробка с «Ла Корона». Да только Этажерка выхватила сигары у меня из-под носа и кинула на ковер. А Черепаха мигом подлетела и запихнула коробку в пасть.

Ох, как я взбеленился. В Черепаху запустил каминными щипцами. А ей хоть бы что. Этажерка подобрала щипцы и в угол поставила.

— Не волнуйтесь, господин Урт, — говорит паскудная Жестянка. — У вас и без того давление сто на двести. Вы присядьте, посмотрите телевизор.

Включила она мне телевизор. Сижу, подыхаю от злости и слушаю душеспасительную передачу. Какая-то постная рожа в очках агитирует вступить в Добровольную Ассоциацию По Борьбе С Неумеренным Употреблением Пива. Слушал я, слушал, и до того мне вдруг захотелось холодного пивка, что никакого терпежу нет.

Моментально эта стерва выключила телевизор.

— О пиве не может быть и речи, — говорит. — И вообще вам нельзя ни грамма алкоголя. Ваша печень в таком запущенном состоянии…

Тут я выложил ей все, что думаю о ней и о фирме «Харальд и К°». А Жестянка талдычит свое — мол, я не понимаю вас, господин Урт, и точка. Представьте, ну какой интерес выражаться, если тебя оценить некому.

Ладно. Успокоился я чуток и решил наведаться в Бельвилль. Думаю, не попрется же эта гувернантка за мной в заведение.

— Господин Урт, — говорит Жестянка. — Вы хотите ехать в Бельвилль?

— Да, — говорю. — Почему бы и нет?

— И там вы, как я понимаю, собираетесь развлечься?

— Точно, — говорю. — А что, тоже нельзя?

— Сожалею, но в таком случае я не вправе выпускать вас из дома. Ваше сердце может не выдержать.

Я опять взялся за каминные щипцы. Колошматил Жестянку, пока действительно сердце не запрыгало. Этажерка сердечные капли принесла. Я выпил.

— Ну вот и хорошо, — говорит Жестянка. — Вам полезен физический труд. Только напрасно вы хотите поджечь дом. Я не могу вам этого позволить.

Гляжу — двери все закрыты. На окне фигурная решетка. Схватился за телефон, а он отключен. Этажерка встала в боксерскую стойку и обмотала правую клешню полотенцем.

— Во избежание серьезных травм, — объяснила Жестянка.

Я взвыл. Лег на пол и грызу ковер. Этажерка принесла таблетки. Поглядел я на ее клешни, и мне что-то расхотелось капризничать. Принял я всю эту гадость, выспался, чуток успокоился. А Жестянка смилостивилась и пообещала дать вечером стакан безалкогольного пива. Если буду паинькой, конечно.

Так я теперь и живу. Делаю зарядку, жру овсянку, и все такое прочее.

Ох, попадись мне теперь в руки этот самый Харальд со всей своей К°…

Да только не выбраться отсюда никак. Жестянка меня утешает. Она долдонит, что в этих условиях да при налаженном режиме я протяну еще лет пятнадцать. А то и больше.

Забудь, прошу тебя…

— Тим, — сказал отец. — Ты опять взялся за свое?

Он стоял со свечой у распахнутого окошка. В холодном трепетном свете его лицо казалось гипсовым.

В испуге мальчик отпрянул. Свисающие ветви ивы расступились и окутали его темным шелестом.

— Не прячься — я все видел. Поговорить надо, Тим. Ты слышишь?

— Да… — отозвался мальчик.

— Давай сюда, сынок. Давай, пока не увидел никто. Не бойся, я тебя не трону.

Поколебавшись, Тим покинул свое лиственное укрытие и приблизился к окну. Отец отошел в глубь комнаты. Мальчик ступил на подоконник, соскочил на пол и понурился. Некоторое время они молча стояли друг против друга. Слышно было, как бесконечную ночную тишину сверлят цикады и где-то, на другом краю спящей земли, тащится скрипучая повозка. Со вздохом облегчения отец затворил окно, поставил подсвечник на стол и сел на кровать мальчика.

— Я же тебя просил, Тим, — начал он. — Просил или нет?

Сын не отвечал.

— Ты не такой уж и маленький, должен понимать. Зачем ты это делаешь?

Мальчик порывисто поднял голову. Набежавшие слезы блеснули в его глазах.

— Папа, но почему, почему?.. Я ведь не делаю ничего плохого… Никто даже не видел. Я осторожно, честное слово…

— Не увидели сейчас, так увидят потом, — возразил отец. — Рано или поздно тебя заметят и что тогда? Об этом ты подумал? Хочешь, чтобы тебя стороной обходили, чтоб дразнили, как дурачка Фаби, так? Подумай о нас с матерью. Как-никак среди людей живем. Я не хочу, чтобы соседи показывали на нас пальцами.

Ночная бабочка трепетала под слабо озаренным потолком. Она мягко тыкалась в побелку, словно рука, накладывающая незримый шов. Потом по стремительной спирали спустилась к свече и заплясала вокруг нее, колебля язычок огня. Она порхала, сужая кольцо своего полета, и вдруг коснулась пламени. Раздался еле слышный треск, словно маленькую жизнь насекомого единым махом разорвали в клочки. Мгновение спустя обгоревшая бабочка лежала на столе, и ее лапки судорожно комкали воздух. Потом она затихла.

— Видишь? — сказал отец. — Видишь, что с ней стало? Но тебе-то разум дан, Тим. Ты должен понимать что к чему. Вот вырастешь, станешь взрослым, надо будет обзаводиться своим домом, кормить семью. Кто тебе даст работу, если люди начнут обходить тебя стороной как зачумленного?

— Я могу наняться в цирк, — прошептал мальчик.

— Этого еще не хватало! — От возмущения отец вскочил. — Все в нашем роду зарабатывали честным трудом. И прадед твой, и дед, и отец. Я не хочу, чтобы ты стал ярмарочным трюкачом без роду и племени, без куска хлеба и без крыши над головой. Такого позора в моей семье не будет. А о матери ты подумал? Что, хочешь свести ее в могилу? Да? Я ведь ей ни полсловечка еще не сказал. А ну как она узнает?

Мальчик потупился. Его маленькое сердце выворачивалось наизнанку от горя и стыда.

Отец подошел к сыну и привлек к себе за плечи.

— Брось это дело, — заговорил он укоризненно и просяще, поглаживая волосы Тима. — Брось. Ни тебе от этого проку, ни нам чести. Ну пожалуйста. Забудь, что ты это можешь. Ради нас и ради себя. У тебя когда-нибудь будут дети. Ради них забудь об этом, пожалуйста, Тим. Поверь, так оно спокойнее. Потом ты сам поймешь, что я был прав.

Тим всхлипнул. Он ткнулся лицом в рубашку отца.

— Папа… — прерывающимся голосом проговорил он. — Папочка… Но… это так… здорово… Если бы ты знал, как это здорово…

На груди отца расплылось мокрое и горячее пятно. Он прижимал к себе сына и гладил его по голове и все никак не мог справиться с комком в горле.

— Да я знаю, сынок. Знаю. Меня самого за это папаша о-го-го как лупил… Двух раз с меня хватило, и больше в жизни не пробовал. Да потом и некогда было думать об этом. Вот так-то.

Мальчик отстранился в изумлении.

— Так ты… тоже?! И ты?

Отец кивнул.

— Да. И дед твой это умел, и прадед, и прапрадед. Все пошло с колдуна, который много лет назад жил в нашем городке. Твоя прапрапрабабка купила у него снадобье, чтобы ребенка родить здоровым, сильным и счастливым. Что за снадобье такое, не знаю. Никто не знает. С тех самых пор в нашем роду все и впрямь были крепкими на диво. А еще они умели ЭТО. Умели — и все тут.

Тим слушал с раскрытым ртом. Он смотрел на отца так, словно увидел его впервые.

— Прапрадед был умным человеком, — продолжал отец. — Он строго-настрого приказал жене и сыну молчать. С тех пор так и повелось. Никто в городе не знает о нашем даре. Ни к чему он, Тим, поверь. С тех пор как я его забросил, ни разу не пришлось мне пожалеть. Теперь уж разучился поди…

Отец задумался. Лицо его стало непроницаемым и тихим, как бывает, когда зрение и слух человека обращаются внутрь его. Вдруг он приподнялся над полом и повис в воздухе.

— Нет, не разучился… — пробормотал он и медленно, с опаской, опустился.

— И ты совсем… ни разу… никогда…

Отец покачал головой.

— Нет. Даже мама не знает! Не говори ей, Тим. Не выдавай меня. Будь умницей. — Он обнял мальчика и потерся о его щеку носом, — Спокойной ночи, сынок. И забудь об этом. Прошу тебя.

Он пошел к двери, обернулся, посмотрел на Тима. Казалось, он хотел что-то добавить, но передумал. Вышел и осторожно притворил дверь.

Мальчик распахнул окно и сел на подоконник. Пышная и свежая темнота обняла его. Запахи ночных цветов душистой радугой реяли над клумбой. Меж ветвей ивы крался тихий, как лепет, ветер. Звенели цикады. Звездное небо текло и дрожало, а спящий городок опрокидывался и все проваливался и проваливался в эту бездну, не достигая дна. Нежная прохлада забиралась под рубашку и тихонько шевелилась меж телом и тканью.

Тим затрепетал и приподнялся над подоконником. Он повис, покачиваясь, точно шарик на нитке. Осторожно выплыл из окна и огляделся. Ни души, ни огня не видно было в городке. Поколебавшись, мальчик рывком повернулся и влетел обратно в комнату. Задул свечку, нырнул в кровать и свернулся калачиком.

— Нельзя, — сказал он себе.

Блаженное тепло заструилось по коже, смывая озноб полета. Тим зарылся в подушку, и его зажмуренные глаза обожгло слезами.

— Нельзя, — повторил он.

Он лежал, тихо, беззвучно плача. И сон спустился к мальчику и окутал его душу милосердной тьмой.

Наутро, после завтрака, Тим вышел погулять.

Ясное, безоблачное небо предвещало погожий день. Ночной холодок еще соперничал с дневным теплом, и в тени было зябко, а на солнце жарко.

Тим направился к пустырю за церковью, где мальчишки обычно собирались для игры в лунки. Он беспечно посвистывал на ходу и перебирал в кармане куртки горсть стеклянных шариков. Почти от самого дома за ним увязалась бродячая собака. Пегая и вислоухая, она трусила за мальчиком не отставая.

— Ну что тебе? — спросил Тим, остановившись.

Собака села и уставилась на него влажными вишнями глаз.

Казалось, она, созерцая мальчика, читает про себя молитву на собачьем языке.

Тим протянул руку, но собака испуганно отскочила и завиляла хвостом. Мальчик пожал плечами.

— Не пойму я тебя, — сказал он и пошел дальше.

На пустыре еще не было никого, кроме рыжего Дильса по кличке Битка. Он слонялся вдоль забора и сшибал хворостиной макушки крапивы.

— Привет, — крикнул Тим.

— Здорово, — ответил Битка. — Это что за собака, твоя?

— Бродячая. Сама прицепилась. Ну что, сыграем?

— У меня шариков нет, — печально сообщил Битка. — Вчера проиграл последние.

— Хочешь, одолжу парочку?

— Не-е. А ну как и их проиграю, тогда отдавать нечем.

Тим поскреб в затылке.

— Тогда давай так. Если проиграешь, будем считать, что я их тебе подарил.

Битка всерьез задумался.

— Эй, мальцы! — позвал кто-то.

Возле церкви стояли двое незнакомцев. По торбам с инструментами, висевшим через плечо, в них легко было угадать бродячих мастеровых, которые летом ходят по городам и селам в поисках заработка.

— Где ваш пономарь живет? — спросил мастеровой помоложе, одетый в латаные брюки и красную клетчатую рубаху.

— А здесь неподалеку, — отозвался Тим.

— Сбегай к нему, попроси, чтобы открыл церковь. Нам работать надо. Вот, держи яблоко.

Тим на лету поймал яблоко и сунул за пазуху.

— Я мигом, — пообещал он.

Тут из-за угла появился хромой пономарь Маттас со связкой ключей.

— А, вы уже здесь, — обрадовался он и отпер дверь черного хода. — Ну и слава Тебе Господи. Заходите.

Мастеровые и пономарь скрылись в церкви.

— Ладно, давай шарики, — согласился Битка.

Тим отсчитал ему четыре штуки. Мальчики кинули жребий, и первый номер выпал Тиму. Он отошел к черте, подбросил шарик на ладони, тщательно прицелился.

Вдруг собака залаяла, забегала по пустырю, подняв морду.

Тим посмотрел вверх и увидел на балюстраде колокольни двоих мастеровых. Парень в клетчатой рубахе повесил на, плечо моток веревки и, цепляясь за громоотвод, полез на черепичную маковку, которая снизу казалась не больше тюльпана. Вспугнутые голуби, словно чаинки в стакане, кружили над позолоченным флюгерным петухом, венчавшим покосившийся шпиль.

— Ух ты, — сказал Битка.

Мальчики оставили игру и выбежали на площадь перед церковью, оттуда лучше видны были колокольня и человек на ней. Собирались зеваки.

— Отчаянный парень, — приговаривал жестянщик Дат, задрав голову. — Я бы так не смог, ни даже за полцарства.

— Лишь бы не сверзился, — заметил старик Наль. — Там давным-давно все сгнило да проржавело.

— Ничего, — ответил кузнец Хортис. — Долезет до верха, привяжется веревкой.

Затаив дыхание, Тим смотрел, как на головокружительной высоте развевалась клетчатая рубаха. Вот смельчак наконец добрался до шпиля, захлестнул веревку и опустил ее конец своему напарнику. Потом выпрямился во весь рост и, держась за флюгерного петуха, помахал рукой людям на площади.

И тут шпиль с треском накренился. Мастеровой потерял равновесие, взмахнул руками и, упав на черепицу, заскользил вниз. Чудом он успел схватиться в последний миг за веревку, слетел с маковки и повис, раскачиваясь, над площадью.

Раздались крики ужаса. Пегая собака заметалась и залаяла.

Извиваясь всем телом, парень старался подтянуться, перехватить веревку. С трудом ему удалось немного подняться и достать до водосточного желоба. Ухватившись за него, мастеровой попытался закинуть ногу на карниз, но тут желоб прогнулся, и человек повис на нем, вцепившись пальцами в гладкую жесть. Считанные секунды отделяли его от падения — либо соскользнут руки, либо оторвется желоб. Неподвижно висел он под карнизом, сознавая безнадежность своего положения и готовясь к неминуемой смерти. Ветерок поигрывал краем рубахи.

И тогда не помнящий себя, задыхающийся Тим почувствовал, что земля ушла из-под ног. Словно сама собой двинулась вниз и стремительно уменьшилась площадь. Горизонт поднимался вместе с мальчиком, городок стал виден как на ладони, показались далекие лесистые холмы, меж которых вилась речка. Но этого мальчик не замечал, он видел только висевшего на колокольне человека. Тим подлетел к нему и мертвой хваткой вцепился в ремень.

— Не бойтесь! — крикнул он.

Напрягая все силы, мальчик пытался подняться со своей ношей на карниз. Вдруг на его лицо упала тень. Он поднял голову и увидел, что старик Наль, распластавшись в воздухе, держит парня за запястье. Чье-то плечо коснулось Тима. Это Битка подлетел и обхватил ногу мастерового. И еще чье-то дыхание послышалось рядом… И еще…

— Ну-ка, все разом, полегоньку вниз, — велел Наль.

— Эй, полегче…

— Сам не толкайся, ч-черт…

— Не так шибко…

— Крепче держи, болван…

Причудливая гроздь человеческих тел плавно спускалась с колокольни. Собака носилась кругами по пустой площади и сумасшедше выла.

— Уф-ф…

— Все…

На земле образовалась бесформенная куча рук и ног. Огрызаясь беззлобно, люди кое-как встали, расступились. Мастеровой сидел в пыли и ошарашенно озирался.

Старик Наль повернулся, пошел прочь. Заковылял в другую сторону пономарь Маттас. За ним последовали Дат и Сторген, один за другим расходились жители городка, молча и поспешно, не глядя друг на друга.

— Айда, — дернул Тима за рукав Битка.

Мальчики скрылись за углом церкви, следом затрусила пегая собака.

— Эй, куда же вы, — пробормотал мастеровой.

Площадь опустела.

Дурачок Фаби

— Так вы, значит, лекарь… — пробормотал Бьюнк, сунув задаток в нагрудный карман комбинезона. — Ясно.

— Вывеска нужна к понедельнику, — сказал молодой врач. — Надеюсь, вы успеете.

— Лекарь, значит, — повторил Бьюнк. — Ну и ну. А чем вы собираетесь у нас заняться?

— Естественно, частной практикой. Насколько мне известно, в городке нет ни одного врача.

— Это точно. Последний дал тягу лет эдак двадцать назад. Бывали тут, правда, заезжие молодцы вроде вас. Больше месяца никто не выдерживал.

Уже было собравшийся уходить, собеседник Бьюнка задержался на пороге:

— Неужели так много пациентов?

— Наоборот, док, в этом-то вся и штука. У нас в городке никто не болеет.

— Позвольте… Как так не болеют?

— Да так. Разве утонет кто или приключится поножовщина из-за девчонки. Но вы ведь не гробовщик, верно? У нас был один, да спился от безделья. Теперь гробы заказывают мне. Последний я сооружал три года назад, когда старик Хагес перепутал уксусную эссенцию со спиртом. Такие дела, док.

— Странно. В высшей степени странно. Я вчера нанял этаж в доме неподалеку от вас. Хозяину известно, что я врач, но он ничего мне не сказал.

— Так вы небось не спрашивали.

— Почему же, я спросил — правда ли, что здесь нет врачей. Он ответил — правда.

— А чего еще ему говорить? Денежки-то уплачены?

— Естественно, за месяц вперед.

— Понятное дело. Кому охота постояльца терять. Ну, поживете месяц, отдохнете. Места у нас красивые, воздух что надо. Опять же харчи недорогие. А насчет практики — выбросьте это из головы, док. Вывеску я вам сварганю, раз уж взял задаток, но учтите, что здесь вы нужны, как… — Бьюнк стал подыскивать сравнение поделикатнее.

Врач нервно теребил свою каштановую бородку, отпущенную недавно для придания солидности.

— Посмотрим, — сказал он вызывающе. — Я полагаю, что, если поискать, больные найдутся.

— Помогай вам Господь, — насмешливо сказал Бьюнк.

Собеседники стояли в дверях мастерской, окутанные сложным запахом костного клея, опилок, паяльного флюса и неведомо чего еще.

Над ними красовалась яркая вывеска:

Анвер Бьюнк,

мастер на все руки.

Консультации по вопросам брака и семьи

даются бесплатно

…надо пойти к тому в самом большом доме нет сначала посмотреть кудрявую все ли в порядке а то у нее уже скоро и заодно ее отца мне что-то не нравится его тук-тук-тук посмотрю кудрявую и отца и пойду к тому в самом большом доме если не прогонят опять не дают никак посмотреть его поближе, а я чую что надо скорее у него исправить только издали не разгляжу что и еще к худому зайти он уже совсем хорошо но может быть остались комочки в крови как это я не заметил сразу ведь чуть не опоздал но к нему зайду потом сначала обязательно к кудрявой у того приезжего в крови были такие гадкие белые вьюнки я их всех вывел и долго надо было исправлять маленького отец кудрявой говорил не смотри на него а то родится такой же как он и гнал меня а я все равно ходил исправлять маленького и теперь он выйдет из живота здоровый и вовремя и без вьюнков…

— Ничегошеньки у вас не выгорит, док. Точно вам говорю. Разве что будете за деньги себя показывать. Живой лекарь у нас в диковинку.

— Посмотрим, — сказал врач уже без прежней решительности и надел шляпу. — Да, я хотел узнать, а что за консультации вы даете?

— Очень просто. Ежели какой дурень спросит: дескать, папаша Бьюнк, у тебя большой жизненный опыт, скажи, мне жениться или нет, — я ему говорю: как хочешь, так и делай, все равно потом будешь каяться.

— Это, если не ошибаюсь, изречение Сократа?

— Кого-кого? — спросил Бьюнк.

…если успею пойду к той которая дает вкусные куриные косточки у нее во лбу справа все время может лопнуть внутри это надо проверять и исправлять если не успею то завтра к ней первой а рядом с ней который играет мячом у него зубы растут неправильно а я не знаю как их надо и еше там живет старый-старый злой который кинул палку и расшиб мне ногу у него камушки начинаются надо их истолочь и он тогда их все выписает кажется никого не забыл только тот в самом большом доме до него никак не добраться а мне очень надо посмотреть вблизи…

Мастерская выходила не то на маленькую площадь, не то на большой перекресток. По обе стороны ближайшей улицы находились два ресторанчика — «Вкусный отдых» и «Веселая компания». Под вывеской одного висел транспарант: «Здесь готовят с душой». Фасад конкурента украшала более свежая надпись: «А здесь готовят с маслом». Обе они бесспорно принадлежали кисти Анвера Бьюнка.

— Веселый у вас городок, — сказал врач, косясь на вывески. — Одного не могу понять: как это вы до сих пор находитесь в безвестности? Ведь это же сенсация.

— Мы люди тихие, скромные, — ответил Бьюнк.

…чуть не забыл к тому носатому в очках кажется он опять начинает кашлять ну это очень просто и к тому же по пути а у кудрявой оказывается все хорошо и у ее отца тук-тук-тук я исправил а ведь могла быть трещина как вовремя я заметил еще совсем немного и была бы а вот стоит который всегда насмехается и рядом незнакомый с бородкой у незнакомого в животе растет неправильное зернышко там перекосились пружинки если разрастется и будет их много и пойдут в кровь может умереть надо исправить пока зернышко маленькое а то потом труднее сейчас поправлю и пойду посмотреть на…

— Кто это? — спросил врач, провожая взглядом сгорбленную фигурку в лохмотьях.

— А это Фаби, городской придурок. Он немой.

— У него совершенно магнетический взгляд. Так посмотрел, что у меня даже под ложечкой засосало.

— Да, неприятно, когда он так пялится. Словно протыкает насквозь.

— Послушайте-ка! — вскричал врач. — У него же астматическое дыхание. И на голове стригущий лишай. А вы говорили, нет больных.

— Верно. Он один и есть такой, это ж не в счет. Только капитала вы на нем не наживете, док. Разве что горсть объедков в уплату.

— Пожалуй, я мог бы полечить его бесплатно, пока уж я здесь, — задумчиво произнес врач.

— Сначала подите-ка его словите, — сказал Бьюнк. — Он, хотя больной, чертовски быстро бегает. Так, значит, вывеска нужна к понедельнику? Или как?

Клубника в январе

Я вам прямо скажу: сама по себе наука — вещь никчемная. Взять, к примеру, электричество. Да за него никто гроша ломаного не дал бы, не появись на свете смекалистые ребята, которые выдумали электрическую лампочку, и телевизор, и всякое такое. А то изобрели какую-то там плазму. Что с нее толку, ее ведь на хлеб не намажешь, плазму эту. И касательно того голубого фургона я полагаю так: тот, кто его соорудил, был головастый парень. Но вот додуматься, как его приспособить к делу и получать барыш, мог только великий человек.

А с виду он был самый обыкновенный малый лет тридцати, в синем комбинезоне, кожаной куртке на меху и твидовой кепчонке.

Очень хорошо помню, как он в первый раз наведался ко мне в лавку. Дело было под вечер, когда я уж собрался запереть дверь и подсчитать выручку.

Слышу — подъехала машина, затормозила, потом дверь открывается, и входит он.

— Здрасьте, — говорит. — Мне бы надо потолковать с хозяином.

— Я хозяин, — отвечаю. — А вы кто такой будете?

Поначалу я заподозрил неладное. Не похоже, чтоб этому типу на ночь глядя понадобился бушель картошки или там луку.

Он вместо ответа полез в карман куртки и вытащил бумажный фунтик.

— У меня для вас товар есть, — говорит, вынимает из фунтика здоровенную спелую клубничину и кидает себе в рот. — Попробуйте, угощаю.

А на дворе, между прочим, январь.

Я попробовал. Свежая, сочная клубника, только что с грядки.

— И сколько у вас этого товара? — интересуюсь.

— Пятьдесят ящиков. По сотне за штуку. Берите, не прогадаете.

— Желательно было бы взглянуть.

— Пожалуйста.

Я накинул пальто, и мы вышли на улицу. Уже стемнело, горят фонари. С неба мелкий снежок сеет. У крыльца стоит голубой автофургон. Номер не местный. Тот парень открыл заднюю дверь, гляжу — полон фургон ящиков с клубникой.

— Ну что, берете?

— Подумать надо, — отвечаю.

— Что тут думать? Или берете, или я поехал.

А я никак не разберусь, в чем тут подвох. Потому что не может не быть подвоха. Ну просто никак.

— Вы от какой фирмы? — спрашиваю.

— Это никого не касается.

Вижу, из него лишнего слова не вытянешь. И прицепиться не к чему. В конце концов, какое мне дело до его фирмы? Каждый ящик не меньше двадцати пяти фунтов потянет.

— Ладно, — говорю, — по рукам. Давайте разгружать.

Затащили мы весь товар в лавку.

— На какую фамилию писать чек? — говорю.

— На предъявителя.

Я верчу в руках чековую книжку и пристально гляжу на этого типа.

— Сдается мне, — говорю, — вон те ящики я уже где-то видел. И даже припоминаю, где. На ферме старого Бальдена. Он сам к ним прибивает жестяную окантовку. Других таких ящиков во всей округе не сыщется.

— Знать не знаю никакого Бальдена, — отвечает тот. — Вы товар взяли? Взяли. Давайте чек, и я поехал.

— Сейчас. Ручку вот возьму.

Я выдвинул ящик конторки, порылся в нем.

— Ах, вот он где, — говорю. — Нашелся.

Вынул оттуда свой «Ствеккер» 45-го калибра (вижу краем глаза — парень вздрогнул), покрутил барабан, сунул в брючный карман. Потом достал из ящика вечное перо.

— Все ж таки не могу взять в толк, — рассуждаю я вслух. — Как вдруг в январе могла появиться свеженькая клубника у старика Бальдена? У него теплиц отродясь не было…

— Не все ли вам равно, откуда клубника? От Бальдена, Шмальдена, черта рогатого… Забрали ее, так давайте чек, и до свидания.

— Э, нет, — отвечаю. — Я честный торговец. Просто так подозрительный товар не возьму. Видно, придется нам с вами выяснить, откуда эти ящики. А ежели сами не разберемся, кликнем кого-нибудь на подмогу. Вот так.

Отложил я чековую книжку, сунул руки в карманы и стою, с каблуков на носки покачиваюсь.

— Это кого же вы собираетесь кликать? Уж не полицию ли часом?

— А там видно будет кого.

Парень чуток поразмыслил.

— Ладно, — говорит. — Раз уж на то пошло, я вам расскажу. Но только об этом больше никому, идет?

И вот что он мне рассказал.

Звали его Оре Хассен, и был у него старший брат Айн, который окончил университет и стал ученым. Сам Оре никаких научных задатков не имел, да и не слишком огорчался по этому поводу. Он просто работал в автомобильной мастерской отца, а когда тот помер, сам стал хозяином. Тем временем старший братец успел разругаться вдрызг со всеми в своей ученой лаборатории, уволился оттуда и подался к младшему брату.

Там-то он и смастерил эту штуковину для прыжков во времени. Я ее видел собственными глазами. Она была смонтирована в перчаточном ящике автофургона и смахивала на обыкновенный транзисторный приемник со шкалой и ручками, а главный рычаг управления торчал в полу машины, рядом с рукоятью передач. Младший Хассен пытался мне растолковать, как оно действует, но я ничегошеньки не уразумел, да и он в конце концов запутался. В общем, все сводилось к тому, что время течет наподобие реки и несет нас вперед, вроде как плоты. И ежели приподняться над этим течением, можно в один миг перемахнуть в будущее, хочешь — на день, хочешь — на тыщу лет. Но обратно уже, само собой, не вернешься. Такая вот штука.

Долго ли, коротко ли, старший Хассен опробовал свой аппарат, собрал чертежи и поехал в Дель-Гро, чтобы взять патент на свое изобретение. Однако там ему заявили, что, мол, проекты вечных двигателей и машин времени не принимаются к рассмотрению. Тогда он начал ерепениться, доказывать, орать, пока на шум не сбежалось патентное бюро в полном составе. Они даже не пожелали вникнуть, в чем суть, а просто подняли его на смех. Кончилось тем, что Хассен не выдержал и запустил в кого-то там стулом. Парня связали и отправили в сумасшедший дом.

Меньшой братец хотел было его вызволить. Но, оказалось, тем временем старший уже спятил взаправду, его держали в смирительной рубашке и лечили электрошоком.

Так Оре Хассен стал владельцем единственной в мире машины времени. Сначала он никак не мог додуматься, какой ему в этом прок, но потом его осенила идея. И тут уж, не откладывая в долгий ящик, Хассен продал мастерскую, дом, сел в голубой фургон и отчалил в будущее.

А что было дальше, сами понимаете. Он приехал в ближайший июнь, накупил клубники по оптовым ценам и прямиком двинулся в январь. Тут-то мы с ним и повстречались.

Распрощались мы прямо-таки друзьями, и Хассен пообещал, что на будущий год опять заглянет ко мне с товаром.

Назавтра моя лавка ломилась от покупателей. К обеду я распродал все пятьдесят ящиков.

Спустя год, в январе, Хассен объявился снова, выгрузил клубнику, забрал пустые ящики, чек на пять тысяч и снова махнул в будущий июнь. Так оно и шло, год за годом. Думаю, у него накопилась кругленькая сумма к тому времени, когда разразился Великий Кризис. Уж не знаю, каким чудом я в ту осень не разорился дотла. Потому, наверно, что кризис кризисом, а без картошки людям не обойтись. Среди всей этой коловерти я, грешным делом, и думать забыл про Хассена, пока он не заявился, как обычно, в середине января.

— Привет, — говорит. — Принимай товар, старина.

Не тратя времени попусту, мы выгрузили ящики, я выписал чек и отдаю Хассену. Тот мельком глянул на него и вдруг ка-ак выпучит глаза!

— Пятьсот тысяч?! Ты часом не ошибся?

— Ах да, — говорю. — Ты же не в курсе. Пока ты вез клубнику, тут у нас такое творилось…

И рассказал ему вкратце про осенний кризис, инфляцию, про денежную реформу. Вижу — на нем лица нет.

— Ну дела… — бормочет он. — Ну дела…

— Ничего страшного, — успокаиваю я. — Ежели твой банк не лопнул, значит, вклад целехонек. Само собой, переведут его в новые деньги, немножко потеряешь, но не вдесятеро же. Так что не волнуйся.

— Я не держу денег в банке, — отвечает. — Я банкам не доверяю.

— Так что ж ты их — наличными с собой возишь, что ли?

— Ну да. В чемодане.

Видали остолопа?

— В таком случае я тебя поздравляю, — говорю. — Все старые денежки надо было обменять до Рождества. Так что ты малость опоздал. Вот ежели б твой фургон имел задний ход…

Хассен схватился за голову, раскачивается и мычит как ненормальный. Ну, думаю, теперь он, чего доброго, отправится на излечение вслед за братцем.

Однако не прошло и двух минут, как он притих и остолбенело выпучился на меня.

— Стоп, — говорит он. — Но ведь есть же еще эти самые… Ну, которые деньги собирают.

— Налоговые инспекторы, что ли?

— Да нет. Которые собирают старинные деньги.

— Нумизматы?

— Вот-вот.

Больше он ничего не сказал. Повернулся и дверью хлопнул.

Я вышел следом за ним на крыльцо и увидел, как голубой фургон рванул с места, аж снег взвился столбом. Не доезжая поворота, он вдруг стал прозрачным и растаял в воздухе, точь-в-точь привидение.

Бьюсь об заклад, он гнал вперед, через годы и века, покуда у него оставалась хоть капля горючего в баке.

Сильное чувство к зеленым человечкам

Ежели вам придется побывать у нас в городке и потребуется наладить сцепление или перемотать моторчик у бритвы, милости прошу в мою мастерскую. Меня зовут Анвер Бьюнк, а где я живу, любой укажет.

Чего только я не починял на своем веку. Были примусы — паял примусы. Теперь вот появились микроволновые печи — я и тут при деле. По мне, так они лучше примусов, потому как ломаются чаще.

Думаю, нет на свете такой штуки, которую я не мог бы при случае исправить и привести в божеский вид. Не сочтите, что хвастаю. Просто однажды мне довелось ремонтировать самую что ни на есть настоящую летающую тарелку.

Дело было так. Прошлым летом, в субботу, ко мне с утра заявились два зеленых человечка. С виду люди как люди, даже при шляпах и галстуках, только физиономии зеленые, как трава. Я не особо удивился, просто подумал, помнится, что пора завязывать с этим делом. Видите ли, накануне я соорудил новую вывеску для Хумма, ну и, как водится, угостили меня на славу.

— Привет, — говорит один из зеленых. — Это есть мастерская?

Я вздохнул, пошел на кухню и сунул голову под кран. Малость помогло, но человечки остались.

— Спрашиваем, это есть мастерская? — не отстает зеленый.

Тогда у меня появилось подозрение, что вчерашняя гулянка ни при чем.

— Допустим, — отвечаю, — мастерская.

— Нам надо запаять трубка. Медный такой тонкий трубка. Быстро-быстро.

Я пожал плечами. В конце концов, почему у зеленого человечка не может сыскаться медной трубки, которую надо срочно запаять? В нашем городке и не такого навидаешься.

— Дело нехитрое, — говорю. — Давайте ее сюда.

— Нет. Она там. Надо ехать. Там паять.

— Тогда придется раскошелиться, ребятки. Во-первых, за срочность, во-вторых, за выездную работенку.

Зеленый поморгал растерянно.

— Не понимай.

— Деньги у вас есть? — спрашиваю. — Меньше чем за двадцатку я и пальцем не пошевельну.

Конечно, я заломил двойную плату: понадеялся, что отстанут. А второй зеленый парнишка, что молчал всю дорогу, вытащил из кармана увесистый золотой брусок и протягивает мне.

— Столько хватит?

— Вряд ли у меня найдется сдача, — предупреждаю.

— Какая сдача. Нам трубка паяй. И быстро.

Живо я погрузил паяльные причиндалы в пикап, и мы поехали.

Свою летающую тарелку ребята посадили на заброшенной ферме покойного Хагеса — аккурат в амбаре, с которого смерчем снесло крышу. Снаружи ее и не заметить было. Толком я ничего не разглядел из-за тесноты. Одно только отполированное брюхо видел, с открытым ремонтным лючком. Работенка оказалась пустяковая — наложить латку на топливный, насколько я понял, трубопровод. За полчасика управился.

— Ну, привет, ребятки, — говорю. — Я поехал. Ежели еще чего понадобится, милости прошу.

Вижу, зеленые замялись чего-то, моргают.

— Есть вопрос, — бормочет один.

— Валяйте.

— Нам очень нужны чувства. Сильные-сильные чувства. Мы согласны за плату. Хорошую плату.

Поначалу я ничего не мог уразуметь. Какие такие сильные чувства? И на кой ляд они зеленым ребятам? Но они мне втолковали, что их двигатель работает не на бензине или там уране, а на чувствах, то бишь эмоциях. Это, дескать, самое мощное горючее на свете. Когда ихний трубопровод лопнул, все чувства из бака улетучились, и пришлось делать вынужденную посадку. Теперь летающую тарелку надо заправить, и штука в том, что своих эмоций у зеленых нет как нет, слишком далеко эволюция зашла.

Я от всей души им посочувствовал. У нас в городке всякое случается, в основном по пьяной лавочке, но чтоб какие-нибудь сильные чувства… Нет уж, извините, мы — порядочные граждане. Так им и выложил. Не обессудьте, мол.

— Так есть, — уныло говорит зеленый. — Думал, датчик испорчен, стрелка на ноль. Значит, так есть. Нету эмоций.

— Ума не приложу, откуда вам их взять.

— Мы могли простимулировать бы, — мямлит тот. — Пример, осквернить что-то… Какую-то вашу святыню…

— У нас осквернять особо нечего, — отвечаю. — Без вас постарались.

Зеленые пригорюнились. Ей-ей, мне их стало жалко. Надо ж ребятам так влипнуть. И тут меня осенило.

— Порядок, — говорю. — Придумал. Будут вам эмоции.

В воскресенье спозаранок я забрался с биноклем на колокольню. Жадюга Маттас не хотел одалживать ключи меньше чем за четыре пива, но столковались на трех. Сами понимаете, мог ли я упустить такое зрелище? Вообще-то я сплоховал. Не додумался открыть продажу билетов на колокольню. Любой выложил бы трешку за вход и не остался бы внакладе. Потому как было на что посмотреть.

На небе ни облачка, солнышко встает, птички поют. Из Хагесовой развалюхи вылезают два зеленых человечка, в шляпах и при галстуках, чинно эдак топают через лужок и скрываются в ивняке около запруды.

А пяток минут спустя они уже несутся во весь опор обратно, придерживая шляпы. За ними с гиканьем мчится целая орава, все багровые от ярости: Сторген с булыжником, Капр с дубиной, еще двое-трое с ножиками, остальные с пустыми руками, хотя настроены не менее серьезно. Красивая получилась картинка. Красные гонятся за зелеными, те малость посерели, видать, не ожидали таких сильных чувств, а главное, такой прыти. Из Капра бегун, как из навоза пуля, но он, видать, крепко завелся и отставал от зелененьких всего на десяток шагов, когда они наконец влетели в амбар и захлопнули дверь.

Орава ломится следом, старик Наль суетится, командует, путается под ногами, Прыщ волочит лестницу, а Сторген с Датом уже отыскали бревно для тарана. В детстве мне тетка подарила книжку с картинками про какой-то там Илион. Вот эти самые картинки мне тогда и припомнились.

Тут из амбара плавно взмывает летающая тарелка. Снизу в нее швыряют камни, грозят кулаками. Она подлетает к колокольне, и я даже без бинокля вижу прозрачный колпак, под ним двое встрепанных зеленых ребят улыбаются до ушей и посылают мне ручкой прощальный привет.

Я подмигнул, козырнул, тарелка покружилась над шпилем и умчалась.

Когда я посмотрел вниз, компания возле амбара еще не угомонилась. Они махали руками, лаялись, кто-то кому-то сплюнул под ноги, кто-то кому-то легонько заехал в ухо, словом, обычная разборка — чужих не догнали, срывают зло на своих. Чувства кипят вовсю.

Оно понятно.

Вы представьте: встаете на зорьке, черви с вечера накопаны и присыпаны влажным песочком, снасти в полной готовности, жена свое выложила еще вчера, больше не протестует. А на речке — тишь да гладь, благорастворение воздухов, местечко приважено — короче, ожидается изрядный улов. И тут, не успели вы дождаться первой поклевки, как на берегу появляются два зеленых охламона, которые ни с того ни с сего начинают вопить, костерить вас на все корки, швырять в воду камни…

Небось зелененькие заправили свой бак под самую завязку.

Все это строго между нами. Никто из наших не знает, кто подал зеленым ребятам такую шикарную мысль, а то бы мне солоно пришлось. Надеюсь, вы не проговоритесь, — ну а ежели у вас не в порядке карбюратор, или кофемолка, или револьвер, или там летающая тарелка, милости прошу ко мне. Городок маленький, где мастерская Бьюнка, всякий укажет. За срочность особая доплата, идеи — даром.

Машина счастья

У нас в городке чудиков хватает, но такого, как Данелл, сроду не бывало. Вообще-то его жаль, ежели б выучился и получил диплом, может, из него большой человек вышел. Только я в жизни не видел, чтоб кому-нибудь так не везло, как этому парню. Дня не проходило, чтоб он не порезался, не обжегся, а как-то раз он даже отхлебнул глоток салифенового клею — понимаете, я развел клей в бутылке из-под джиг-соды и оставил на верстаке, а жара стояла неимоверная…

И вечно он читал что-нибудь. Сидя, стоя, на ходу и так далее. Это надо было видеть, к примеру, как он рихтует капот, а заодно читает последний выпуск «Науки сегодня и завтра». Другого такого подмастерья поискать, но я терпел, потому как все-таки грех обижать сироту, вдобавок восьмиюродного племянника.

Как-то раз заглянул я в его книжки. Сплошная тарабарщина.

— Слышь, Данелл, — говорю. — Ты хоть что-нибудь разбираешь в этой китайской грамоте?

— А как же, — отвечает. — Только там очень много ошибок. Де Бройль, например, открыл только половину истины, остальное просто не укладывалось в рамки его мышления.

— Очень может быть, — говорю. — Только небось этот самый Де Бройль и то не смог бы запаять кастрюлю толстухи Лумины так коряво, как ты.

Само собой, парень надулся и денек-другой со мной не разговаривал. Чудик он был, но безобидный, покуда не сбрендил на своих виртуальных частицах. Тем более у нас в городке виртуальных частиц никогда не было и в помине. И ничего, жили. А он мне прямо-таки все уши ими прожужжал и допек до самых печенок, так что я даже обрадовался, когда он натаскал в свой сарайчик гору всякого хлама, от перегоревшего пылесоса до разбитого транзистора, и каждую свободную минуту там пропадал с молотком и паяльником.

Через месяц он заявил, что соорудил вечный двигатель на виртуальных частицах, и я ничуть не удивился. В его возрасте оно простительно, и все же сооружать что-то лучше, чем стишки кропать. По правде говоря, та штуковина действительно давала ток. Данелл приладил к ней велосипедную фару, и та горела день и ночь. Школьный учитель Мулссон посмотрел на этот двигатель, на чертежи и поднял парня на смех. Он доказал как дважды два, что вечных двигателей не бывает. После этого Данеллу в городке проходу не давали. Наконец ему надоело огрызаться, он взял тачку, отвез двигатель к реке и выкинул в омут возле мельницы. По ночам там до сих пор видят, как на дне светится лампочка.

Думаете, он после этого угомонился? Не тут-то было. Неделю-другую ходил тише воды, ниже травы. А потом разбудил меня среди ночи. Глаза горят, руки трясутся.

— Дядя Бьюнк, — говорит, — я открыл формулу когерентности.

— Да провались она пропадом, — отвечаю, — уже час ночи.

— Вы не понимаете. Это же залог абсолютной власти над природой.

— Брысь отсюда! — разозлился я. — Из-за тебя мне скоро хоть мастерскую отдавай в залог.

А он меня обнял и говорит:

— Ничего. Скоро вы поймете. Дайте только установку собрать.

Над второй своей штуковиной он корпел полгода и, между прочим, выклянчил у меня подержанный телевизор, где всего-навсего барахлил блок развертки. Ему, видите ли, потребовался вакуумный резервуар. Знал бы я, как обернется дело, он бы от меня и ржавого гвоздя не получил.

У нас в городке всякого навидались и ко всему привыкли, но Данелл со своей машиной такое отмочил, что даже нас проняло.

Итак, он в конце концов собрал свою установку, и она заняла сарайчик почти целиком, а моя мастерская, надо сказать, совсем очистилась от утильсырья. После этого Данелл расклеил повсюду объявления — дескать, в воскресенье, в полдень, состоится бесплатная демонстрация машины счастья, и милости просим в его сарайчик.

Чего-чего, а посмеяться у нас любят, поэтому в тот день на площадь перед мастерской не явились разве что паралитики. Толпа шумела, волновалась, а капрал Думпи нацепил кобуру, хотя давно известно, что он из своей полицейской пушки с двух шагов не попадает в корову.

Данелл вышел на крыльцо и произнес возвышенную речь. Ей-богу, проповедник из него получился бы высший сорт. Правда, скоро он съехал на свои разлюбезные виртуальные частицы и формулу когерентности. Тут публика малость скисла, начала поглядывать на учителя Мулссона, а тот неопределенно пошевеливал усами.

Главное понял каждый. Машина Данелла исполняла самое сокровенное желание — при условии, что оно вообще исполнимо.

— Прошу, — сказал наконец Данелл. — Кто хочет попробовать? Надо войти в эту дверь и нажать на белую кнопку.

Тут народ замялся. Кому охота выставлять себя на посмешище? А старая ведьма Гайнц протолкалась к самому крыльцу и сказала:

— Не советую, Данелл. Я полагала, ты умный мальчик.

После чего отправилась к себе на веранду вязать носок.

Вдруг из толпы вылез Ризл-Прыщ.

— Я хочу, — говорит.

Когда он скрылся за дверью, многие заржали. Известно, что у Прыща одно на уме, и стало даже интересно, как машина Данелла справится с заданием.

Ризл вышел и направился прямо к красотке Беате… Батюшки-светы, как она на него смотрела! Дьяволу душу можно запродать за один только такой взгляд. Ризл взял ее под ручку, и они удалились.

Моментально старый сквалыга Нурес всех растолкал и забрался в сарайчик. Мы уж думали, он выйдет оттуда набобом, но ничего подобного. Выскочил злой как черт и стал орать, что тут сплошное надувательство и он этого так не оставит.

Данелл робко объяснил, что машина удовлетворяет лишь те желания, которые возможно исполнить. А чего там объяснять. Нуресу сколько ни дай, все мало.

Энтузиазма у толпы поубавилось. Капрал Думпи кашлянул, поправил фуражку и сунулся в сарайчик. От кого-кого, но от него такой резвости не ожидали. Что вы думаете? Машина мигом притачала ему новехонькие погоны вахмистра. Мы так и легли от хохота. Наперебой поздравляли с внеочередным повышением, желали дослужиться до полковника, советовали стребовать с машины разницу в жалованье. Думпи засопел, побагровел, сорвал погоны и ушел, погрозив Данеллу кулаком.

Не успели мы отдышаться, как Сторген решил тоже попытать счастья. Ну, тут мы просто ахнули. Его женка, Лумина, стояла возле меня, и я своими глазами видел, как она в один миг подросла, глаза стали большие, нос прямой — словом, вылитая Юлли Чилс в лучшей своей роли, да и только. Первым остолбенел сам Сторген. А Лумина, едва ей поднесли карманное зеркальце, обрушила на муженька громы и молнии.

— Ах ты, скотина! Я тебе, значит, не по вкусу? Тебе Юлли Чилс подавай?!

И пошло-поехало.

Под шумок пономарь Маттас заковылял к сараю. Его старуха почуяла неладное и гаркнула:

— Маттас, ты куда? Стой, тебе гово…

Однако тот уже нажал кнопку. Между прочим, его вполне можно понять.

Началось форменное светопреставление. Старуха тузила Маттаса что есть мочи, разевая рот, как рыба. Лумина гонялась за Сторгеном с туфлей в руке. Никто не обратил внимания, что кабатчик Хумм юркнул в дверь, а потом незаметно выбрался наружу. То есть я уверен, так оно и было, иначе с чего бы вдруг кабачок Капра мигом вспыхнул синим пламенем?

Сколько живу, не припомню, чтобы у нас в городке такое творилось. Шум, тарарам, драка, толпа с ревом валит смотреть пожар. Кабачок горит, как бензиновый факел. Данелл сидит на крыльце, обхватив голову руками, и плачет.

— Дядя Бьюнк… — лепечет. — Как же так… Как же так…

А я гляжу — Капр уже налюбовался на свой пожар и мчится обратно со здоровенным дрыном в руках.

— Данелл, — говорю, — полагаю, это по твою душу.

Парень, завидев кабатчика, вскочил как наскипидаренный и шмыгнул в свой сарайчик.

Не стоило труда угадать его самое сокровенное желание — оказаться вместе со своей машиной где угодно, лишь бы подальше от нашего городка.

Помаленьку жизнь вошла в колею.

Капр проиграл дело против Хумма в первой инстанции и подал апелляцию в окружной суд.

Думпи все величают господином вахмистром.

Нурес запил горькую и, похоже, допьется до ручки.

Лумина сбежала с коммивояжером.

Маттасова старуха занимается у логопеда.

Ума не приложу, как и когда в сарайчик пробрался кто-то из школяров, но только учитель Мулссон целую неделю не мог сидеть и извел здоровенную бутыль свинцовой примочки.

Беата с Ризлом живут душа в душу.

Тройное вечное заклятие

— Господин полковник, вас спрашивает какая-то старая дама, — доложил адъютант, вытянувшись в струну.

Полковник Фухлер оторвался от созерцания своего письменного стола. Общеизвестно, что чем выше чин и должность, тем меньше на столе бумаг и больше телефонов. Перед полковником лежало три секретных досье, сбоку красовалось три разноцветных телефона. Испытания в лаборатории шли полным ходом, и близился час, когда одна из папок с документами бесследно исчезнет, уступив место кнопочному аппарату прямой высокочастотной связи. Именно об этом грезил полковник Фухлер перед появлением адъютанта.

— Кто такая, зачем? — отрывисто спросил он.

— Некая госпожа Гайнц, жительница городка. Сказала, что вы ей нужны по безотлагательному делу. Причину визита назвать отказалась. Ждет в приемной.

— Что? Как она там очутилась?

— У нее пропуск на одиннадцать ноль-ноль.

— Кто выписал пропуск?

Адъютант оставался бесстрастным, но крошечная пауза вполне засвидетельствовала его недоумение.

— Вы, господин полковник.

Фухлер помедлил. Вот уже несколько лет он страдал склерозом вкупе с диабетом и скрывал это, как мог. Ему совсем немного оставалось до следующего чина, а там уж пускай за него шевелят мозгами нижестоящие офицеры. Генеральская фуражка покроет любой склероз.

— Впустить, — распорядился он.

Адъютант открыл дверь и пригласил госпожу Гайнц в кабинет. Она оказалась малорослой сухонькой старушкой в вязаном платье мышиного цвета. Седые волосы скручены сзади узлом, на носу круглые очки в стальной оправе. Полковник встал, предупредительно обошел вокруг стола и встретил даму точно посредине алой ковровой дорожки.

— Здравствуйте, госпожа э… Гайнц. Садитесь, прошу вас.

— Здравствуйте, полковник, — неожиданно звучным контральто отозвалась старушка и уселась на стул, приставленный боком к столу. Она держала спину прямо, не касаясь спинки, как ее, наверное, приучили еще девочкой в пансионе.

Адъютант подобрал с дорожки проволочную шпильку, подал ее госпоже Гайнц и, повинуясь взгляду полковника, ретировался.

Полковник опустился в кресло.

— Чем могу служить? — осведомился он, вкладывая в вопрос определенную долю прохладцы, точно соответствовавшую цене латунных часиков, болтавшихся на груди гостьи, и степени потертости ее туфель. Старушка неторопливо вогнала шпильку в седой узел, кончиками пальцев подоткнула остальные, торчавшие точно крокетные воротца.

— Насколько я понимаю, вы главный в этой вашей лаборатории, — начала она.

— Совершенно верно.

— Значит, я попала туда, куда нужно.

Фухлер озадаченно пожевал губами.

— Позвольте взглянуть на ваш пропуск.

Гостья порылась в ридикюле и протянула полковнику квадратную бумажку с лиловой печатью. Беглого взгляда ему хватило, чтобы убедиться в подлинности своей подписи. И по меньшей мере странно было бы спросить: «Позвольте, а с какой стати я оставлял его для вас на проходной?» Склероз, склероз… Полковник хмыкнул.

— Слушаю вас.

— Ах, полковник, вы себе не представляете, до чего вначале мы были вам рады…

— Мне?

— О, я, пожалуй, неточно выразилась. Я хотела сказать, что все жители обрадовались, когда узнали, что правительство купило усадьбу покойного Хагеса, и там будут строить секретную лабораторию. Особенно ликовали те, у кого дочери на выданье. А некоторые даже гордились — ведь таким научным учреждением не всякий город, даже большой, может похвалиться, верно?

Из всего этого лепета полковник принял к сведению только упоминание о дочерях на выданье. Вот оно что. Видать, кто-то из лейтенантиков порезвился, а жениться не хочет, стервец…

— Нельзя ли ближе к делу, сударыня?

Старушка вскинула брови, однако решила оставить неделикатную реплику без внимания.

— Должна сказать, что некоторые наши чаяния сбылись. Ресторанчики Хумма и Капра пошли в гору. Вдова Лапес выдала замуж обеих дочерей, а вскоре и старый Наль пристроил свою дочурку…

— Еще раз попрошу, без обиняков.

— …хотя на их месте я бы не особенно радовалась. Военные все до одного ужасные грубияны. Почтения к полу и возрасту от них не дождешься. Ну что ж, раз вы так настойчиво просите, я перейду к делу. Видите ли, полковник, вы оказались слишком шумными соседями. Да-да, ваша лаборатория очень гремит.

— Что-о? — Полковник чувствовал, как с каждой минутой он раздражается все больше и больше: и сахар в крови уже небось двести, и язык абсолютно пересох, ворочается во рту, как кусок наждака.

— Я сказала, гремит. Грохочет, громыхает. У нас городок тихий, мы к этому не привыкли. И вот поэтому я хотела вас попросить…

Госпожу Гайнц прервал могучий гром, от которого по всему зданию задрожали стекла. Причиной тому был первый пробный заряд взрывчатки С21, которая, надо полагать, в скором времени доставит полковнику Фухлеру вожделенные генеральские погоны. Невольно он повернулся к окну. Там, на аккуратном прямоугольнике полигона, окаймленном тремя рядами колючей проволоки, высились конические бетонные трубы чудовищной толщины. Над ближайшей из них мелькнул яростный язык пламени и тут же скрылся в клубах желтого дыма.

Раздражение полковника как рукой сняло.

— Вот, пожалуйста, — поморщилась госпожа Гайнц. — Удивляюсь, как вы сами выносите этот постоянный грохот.

— Я солдат, сударыня.

— А я, представьте, нет. Меня нервируют эти ваши взрывы. Они так неожиданны. Я совершенно не могу вязать, когда вы тут грохочете. Я сбиваюсь, путаю счет петель… Одним словом, это невыносимо, полковник.

— Что поделать, — развел руками Фухлер.

— Так вот, я пришла просить, чтобы вы взрывали свои заряды потише.

Полковнику стоило героических усилий удержаться от хохота.

— Сожалею, но это невозможно, — выговорил он.

— Совсем?

— Совсем.

— Ну а если перевести лабораторию в какое-нибудь место побезлюднее?

— Перенести? Абсурд. Это значит снести ее и построить заново.

— Предположим, затраты будут возмещены.

Старушка явно спятила. Надо заметить, держалась она и впрямь с достоинством миллиардерши.

— Не вижу надобности, — отчеканил Фухлер тоном, который, по его разумению, наиболее подходил для бесед с тихо помешанными. — Это место представляется нам самым подходящим. Тут нет ни курортов, ни заповедников, ни оживленных магистралей. Жаль, что единственный участок, который удалось купить, оказался непосредственно вблизи вашего городка. Думаю, вопрос исчерпан. Адъютант проводит вас.

— Нет, погодите, полковник, — с живостью возразила старушка. — Если вы не дадите мне спокойно заниматься вязаньем, я приму меры.

— Лучшая из них — перебраться в другой город, — отрезал Фухлер.

— Нет, зачем же. Я требую, чтобы наступила тишина. Даю вам сроку сутки. Иначе я добьюсь тишины сама.

Опять полковник чуть не покатился со смеху. Старушка напоминала болонку, изготовившуюся к атаке на танк.

— Будете жаловаться? Это меня не волнует. Правительство отлично понимает, что такое военная мощь страны, — в отличие от вас, сударыня.

Госпожа Гайнц встала, едва возвышаясь седым узлом волос над плешью сидевшего Фухлера.

— Я приду за ответом завтра в одиннадцать, — раздельно произнесла она, повернулась и пошла к двери.

— Погодите, — сказал ей вслед полковник. — Без пропуска вас не выпустят.

Он взял ручку, поставил на бланке время ухода и расписался. А когда поднял голову, в кабинете никого не оказалось. Госпожа Гайнц как сквозь землю провалилась.

От удивления он не сразу нашарил кнопку звонка.

Вошел адъютант.

— Верните старуху, — приказал полковник.

— Простите, не понял.

— Отставить. Догоните ее и отдайте пропуск. Она его забыла.

Адъютант растерянно осмотрелся.

— Но госпожа Гайнц не выходила от вас, — промямлил он.

Полковник схватил трубку внутреннего телефона и набрал срывающимися пальцами трехзначный номер.

— Капитан! — рявкнул он, услышав в ответ: «Дежурный слушает». — Немедленно усилить посты! Никого не впускать и не выпускать без моего разрешения. Понятно? Ни-ко-го!

Тут полковник Фухлер взвизгнул, вскочил, выронив телефонную трубку, и шарахнулся к стене.

Пропуск госпожи Гайнц, лежавший перед ним, вдруг встрепенулся, округлился, из него проросли ножки, хвостик, острая мордочка с красными глазенками. Получился самый настоящий белый мышонок с залихватским росчерком полковника на боку.

С детства полковник Фухлер панически боялся мышей. — Помогите! — завопил он, вжимаясь в стену.

Адъютант застыл соляным столпом.

Пользуясь неразберихой, мышонок соскочил со стола и юркнул под шкаф.

Полковник еще пил сердечные капли, адъютант все еще безуспешно орудовал шваброй под шкафом, когда начальник отдела контрразведки принес срочно затребованное досье госпожи Гайнц. Оно, собственно, умещалось на одном листке. Дата и место рождения. Владеет собственным домом на улице Независимости, 6. Держит акции городских коммунальных служб, живет на скромные дивиденды. Замужем никогда не была, контакты не выяснены. В нелояльной деятельности не замечена. Имеется хобби — вязание. Вот и все.

— Установите круглосуточное наблюдение, — распорядился полковник. — Обо всем замеченном докладывать без промедления.

Ужинать Фухлер отправился, как обычно, в ресторанчик Хумма «Вкусный отдых». За десертом он пригласил к столику хозяина и собственноручно налил ему коньяку.

— У меня к вам вопрос, Хумм.

— Рад быть полезен господину полковнику.

— Вы знаете некую госпожу Гайнц?

— Конечно.

— Что она собой представляет?

Хумм почесал за ухом.

— Обыкновенная старая ведьма. А что такое?

— Гм… Так я и думал. Спасибо, Хумм.

Полковник просидел в ресторанчике до самого закрытия, потягивая коньяк и предаваясь невеселым раздумьям.

Утро началось, как обычно, с доклада о предстоящих испытаниях.

— Мы приготовили два заряда, — сообщил профессор Мэллиг, отец новой сверхмощной взрывчатки С27.— Двухсотграммовый заложим в третью камеру, а четырехсотграммовый — в пятую.

— Так-так, — пробурчал Фухлер и занес перо над листком сводки. — Очень хорошо, профессор. Только первый заряд мы взорвем не в десять, а в одиннадцать часов. Не возражаете? Отлично.

Отпустив профессора, полковник вызвал к себе капеллана.

— Как церковь сражается с нечистой силой? — напрямик спросил он.

— Постом и молитвой, — отрапортовал слуга Божий.

— Отлично. Попрошу вас заняться этим сию минуту в моей приемной и никуда не отлучаться. В одиннадцать часов, если потребуется, я вас вызову. Выполняйте.

Озадаченный капеллан сделал налево кругом и вышел.

Без четверти одиннадцать Фухлер позвонил начальнику отдела контрразведки.

— Срочно выясните, чем занята госпожа Гайнц, и доложите.

Через пять минут он получил ответ:

— Наблюдатели сообщили, что она вяжет у себя на веранде. С утра никуда не выходила.

— Отлично, — сказал полковник.

Он положил трубку, прошелся по кабинету, остановился у окна и заложил руки за спину.

Полигон раскинулся перед ним как на ладони.

Автокран уже опустил в жерла труб экспериментальные заряды, и теперь они ждали своего часа глубоко под землей, в железобетонных камерах, окруженных множеством хитроумных датчиков. Скоро грянут взрывы, которые принесут отечеству мощь и славу, врагам страх и смерть, а полковнику Фухлеру — золоченые генеральские веночки на петлицы.

— Добрый день, полковник, — раздался за его спиной звучный, отнюдь не старушечий голос.

Госпожа Гайнц сидела в кресле за столом полковника, держа на ладони свои непрезентабельные латунные часики.

— Я пришла за ответом, — сказала она.

В ту же секунду грянул чудовищный взрыв. Двести граммов адского зелья, казалось, сотрясли твердь земную и небесную.

— Вот вам ответ! — патетически воскликнул полковник и шагнул к двери, чтобы позвать капеллана. Однако следующего шага он сделать не смог. Его тело одеревенело, а крик застрял в гортани. Превращенный в немую беспомощную статую, он с ужасом следил за манипуляциями госпожи Гайнц. Та вынула из ридикюля кожаный кисетик, насыпала на полковничий стол черного порошка, разровняла, начертила пальцем треугольник с загадочным значком у вершины. Потом распростерла руки, запрокинула голову и что-то вполголоса забормотала. Ошарашенный полковник сумел разобрать среди ее тарабарщины: «…бомбы, заряды, гранаты, снаряды, мины, патроны…»

— Алеф! — вскричала старушка, произнеся заклинание.

Тотчас порошок вспыхнул и сгорел без остатка, распространяя омерзительный запах. Госпожу Гайнц заволокло дымное облако, и она исчезла.

— А теперь, полковник, попробуйте хоть что-нибудь взорвать, — напоследок донеслось с потолка насмешливое контральто.

Примерно три часа спустя на веранду дома номер 6 по улице Независимости вошел сухопарый пожилой человек в сером костюме.

— Разрешите представиться, госпожа Гайнц, — произнес он. — Я профессор Мэллиг.

— Здравствуйте, профессор. Прошу, присаживайтесь. — Старушка указала на плетеное кресло возле себя и положила вязанье на колени.

— Прежде всего позвольте выразить мое искреннее восхищение вашими способностями, — начал Мэллиг, осторожно опустившись на скрипучее сиденье. — Поверьте, я не отношусь к тем ученым обскурантам, которые априори отметают… гм… все сверхъестественное.

— Вы очень любезны, — заметила старушка, — Этот грубиян полковник знал, кому доверить дипломатическую миссию. Но, увы, ничем не могу вам помочь.

Профессор внушительно, по-профессорски откашлялся.

— Видите ли, госпожа Гайнц… Ваше вмешательство прервало эксперимент в решающей стадии. Не буду распространяться о чрезвычайной важности наших изысканий, поскольку это военная тайна, но поверьте, они имеют огромную научную и прикладную ценность. А посему прошу вас, позвольте нам произвести еще хотя бы два опытных взрыва.

— Сожалею, но это невозможно.

— Хотя бы один. Один-единственный…

— Увы, профессор. В сердцах я наложила тройное навечное заклятие. Снять его не в силах ни я, ни кто-либо другой. Если бы двойное — тогда другое дело.

— Неужели ничего нельзя исправить?

Госпожа Гайнц покачала головой.

— Как бы вам подоступнее объяснить… Понимаете, профессор, такое заклятие имеет фундаментальную силу. Оно непреложно, ну, скажем, как второе начало термодинамики. Известно ли вам, что такое тюмризи?

— Как? Тюмризи? Никогда не слышал.

— Еще бы, — усмехнулась старушка. — Это детское кушанье, которым меня в свое время пичкали. Я прямо терпеть его не могла, вот и наложила тройное заклятие. Помню, мама даже отшлепала меня за эту проделку. А теперь никто не имеет ни малейшего понятия о тюмризи.

Мэллиг задумчиво откинулся на спинку кресла.

— Поразительно, — прошептал он. — Просто поразительно.

Старушка пристально взглянула на него поверх очков.

— Думаю, — сказала она, — вопрос исчерпан, как выражается ваш полковник.

— Да-да, то есть нет, если позволите…

Госпожа Гайнц милостиво позволила.

— У меня к вам еще одна просьба, — заявил профессор. — Ваш дар открывает совершенно небывалые перспективы в военном деле. И если бы вы дали согласие сотрудничать с нами…

— Об этом не может быть и речи, — с живостью перебила его старушка. — Я не делюсь профессиональными секретами и не торгую ими.

— Умоляю, не спешите с отказом. Мы ведь не посягаем на тайны вашего ремесла. Нам достаточно одного-единственного заклятия для взрывчатки противника. Это неизмеримо укрепит мощь нашей державы. Ведь вы патриотка, не правда ли?

— Да, я патриотка, но не идиотка, — фыркнула госпожа Гайнц. — И поэтому я применила вариант заклятия, который имеет силу повсюду, в любой точке планеты.

— Ах так… — выдавил Мэллиг.

— Неужели вы полагали, что я ограничусь вашей лабораторией? Мало ли откуда вы можете привезти новые бомбы. Нет, сударь, больше во всем мире никогда и ничто не взорвется.

— Н-неужели? И ядерные боеприпасы — тоже?

— Признаться, я не усматриваю разницы между ними и обычными. Разве они взрываются беззвучно?

У профессора голова пошла кругом. Все бомбы, снаряды, гранаты, мины, патроны, ракетные боеголовки, сколько их есть на свете, все, что сеяло смерть, разрушение и ужас, отныне обратилось в бесполезный хлам и навечно канет в безвестность, подобно детскому кушанью под названием «тюмризи». И сделала это щуплая старушка в очках, с вязаньем на коленях. Невероятно.

Собравшись с мыслями, Мэллиг встал.

— Госпожа Гайнц, — торжественно произнес он. — Как ученый я могу считать себя покойником. Мои знания и опыт отныне никому не нужны. Но как мыслящий индивид я считаю, что вы поступили совершенно правильно, избавив мир от оружия и войны. Не будет преувеличением сказать, что человечество в неоплатном долгу перед вами. Всего вам доброго.

— До свидания, — отозвалась госпожа Гайнц, опять принимаясь за вязанье.

Профессор поклонился и зашагал прочь. Однако у калитки он вдруг остановился, постоял минутку в раздумье, затем вернулся на веранду.

— Госпожа Гайнц, разрешите задать еще один вопрос.

— Извольте.

— Я хотел бы узнать, почему этот величайший акт гуманности вы совершили только теперь. Почему не раньше?

Мелькание спиц в морщинистых пальцах прекратилось.

Старушка вздохнула.

— Ах, профессор, — сказала он. — Откуда мне было знать, что эти гадкие бомбы так сильно грохочут?

Андрей Васильевич Тимохин садится к телефону. Начальник попросил остаться в ночную смену (идет очень важный эксперимент), а он ответил уклончиво:

— Не обещаю пока, Петр Кузьмич.

Теперь он снимает трубку, слушает гудок и думает:

«Главное — ничего не перепутать. Надо же, год уже прошел, а я все никак не привыкну. Значит, так. Матери нельзя говорить о работе. Она будет нервничать. Жене нельзя говорить, что еду к матери. Обидится, скажет, дома совсем не бываешь. Начальнику нельзя говорить о жене. Он ее слишком хорошо знает, не поверит ни одному слову, Паше Мельникову нельзя говорить ни о жене, ни о матери — только о бабах. Лучше всего приплести Татьяну, это понятнее всего. Татьяне нельзя говорить… Боже, как я устал!»

Дома к телефону подходит Алешка. Приходится сделать ему выговор за вчерашнюю двойку.

— Вот, — канючит сын, — а говорил, что за отметки ругать не будешь.

— А я за двойку и не ругаю, — говорит Андрей Васильевич. — Я за вранье ругаю. Зачем было говорить, что ничего не задали?

— Так все же врут, — рассудительно отвечает Алешка.

— Что значит — «все»? Я, например, разве вру когда-нибудь? Ну ладно, мать позови.

У Анюты очень усталый голос, и она просит прийти пораньше.

— Не получится, малыш, — прерывает ее Андрей Васильевич. — Я ж как раз и звоню, чтобы предупредить. Как назло, меня сегодня в ночную оставляют…

— Мамуля, — говорит он через минуту, — это я. Просто кошмар какой-то! Опять не смогу приехать. Да, да, Алешка заболел. Да и Анюта что-то неважно себя чувствует…

— Петр Кузьмич, — с начальником он связывается по селектору, — только что матери звонил. Ей очень плохо. Вот такие дела получаются… Я уж поеду. А ты запиши меня на любой день, какой надо…

— Видал, как крутиться приходится? — подмигивает он с улыбкой Мельникову, сидящему рядом. — С Татьяной на сегодня договорился, у нее квартира свободна.

Но и это неправда. Вместе с Татьяной, секретаршей Петра Кузьмича, Андрей Васильевич выходит из института, но на улице говорит:

— Подожди, я позвоню из будки. Это очень срочно. Из будки он никуда не звонит — просто вертит диск и прижимает к уху трубку. Потом возвращается очень довольный. Именно в этот момент он вдруг понимает, что сделает нечто, не предусмотренное заданием. Ему делается страшно. И потому он врет уже совершенно беззастенчиво, не задумываясь о последствиях:

— Танюшка, у меня сюрприз! Я договорился насчет твоей шубы. Только ехать надо прямо сейчас.

— За шубой?

— Да нет, за деньгами. И еще в одно место… В общем, ты поезжай домой и, пожалуй, не жди меня сегодня…

Татьяна расстраивается не слишком. Он подбрасывает ее до метро. Потом долго крутит по переулкам и, лишь убедившись, что «хвоста» нет, выруливает на шоссе.

Из телефонной будки возле стадиона звонит шефу:

— Иван Иванович? Сергеев. Хочу увидеть вас сегодня. Есть идея.

Это означает, что майор Сергеев, работающий завлабом Тимохиным, готов доложить строго конфиденциально полковнику Н. свои соображения о личности резидента Икс, для выяснения которой он и внедрен в НИИ «Кирпич». Встреча должна состояться в условленное время и в условленном месте на только им двоим известном километре шоссе Энтузиастов.

Но и это неправда. Выехав за черту города, майор Сергеев сворачивает в лес, по узкой заросшей дороге едет к полю, засеянному рожью, у опушки выходит из машины, садится в траву и, достав из внутреннего кармана сигаретную пачку с передатчиком, выходит на связь:

— Генерал Бирс? — говорит он по-английски. — У меня все готово.

— Отлично, Макмиллан. У нас тоже все в порядке.

Это означает, что ровно в 22.00 над той самой точкой встречи возле шоссе, куда Джо Макмиллан как бы случайно опоздает, будет проходить стратегический околоземный спутник, и остронаправленный высокоэнергетический импульс, выпущенный с него, уничтожит полковника Н. Потом начнется сильная гроза, которая и подскажет всем причину смерти.

Но и это неправда. Не сходя с места, из другого внутреннего кармана Джо достает небольшой черный шарик, кладет его на ладонь, и шарик начинает раздуваться. Достигнув размера теннисного мяча, вспыхивает ярким желтым светом, а когда свет гаснет, внутри шара появляется изображение — лицо немолодого и очень усталого человека. Звучит голос:

— Привет тебе, Тсирх. Я слушаю тебя. — Голос звучит в сознании разведчика.

И так же молча он отвечает:

— Привет, Талип.

Потому что на самом деле он не агент ЦРУ, а особоуполномоченный сотрудник галактической разведки Звездного Содружества с центром на планете Куарга и находится на Земле для изучения и контроля развития цивилизации.

На Куарге уже много столетий не знают, что такое ложь. Когда-то давно она считалась самым тяжким преступлением. Теперь с этим древним грехом высшего разума во всем Звездном Содружестве соприкасается лишь одна служба, работа в которой окутана ореолом романтики и зловещей тайны. Эта служба — галактическая разведка. Ее посланцам порою приходится иметь дело с ложью в других мирах, они исследуют ее, с тем чтобы искать пути искоренения. Обработкой полученных данных занимаются только машины. Люди планеты Куарга и всего Звездного Содружества не должны знать о лжи ничего. Таков замысел. Таковы условия игры.

— Привет тебе, Талип, — говорит Тсирх шефу галактической разведки. — Я больше не могу работать здесь. Наверно, я очень плохой разведчик. Я хочу выйти из игры и вернуться на Куаргу.

— Добро, — говорит Талип, — возражений нет. Добытые тобой сведения имеют уже достаточно высокий коэффициент насыщения информацией.

— Я намерен использовать вариант возвращения по схеме 82/14.

— Добро, — повторяет Талип.

И это означает, что Тсирх совершит межпространственный переход, используя энергию местного происхождения. В момент встречи с полковником Н. он примет импульс на себя и преобразует его целиком в энергию пси-поля. Полковник останется жив. Грозы не будет. А он исчезнет для землян, исчезнет из памяти всех, кто знал его на этой планете, информация о нем будет автоматически вычеркнута тем же способом, каким год назад она была введена. Так Тсирх благополучно вернется домой на Куаргу.

Но и это неправда. Разведчик Тсирх не вернется домой. Он погибнет. В официальном бюллетене галактической разведки Звездного Содружества будет сообщение о несчастном случае.

При межпространственных переходах такие случаи бывают. Редко, но бывают. И для всех жителей Куарги это будет правдой. Потому что жители Куарги не знают, что такое ложь.

А настоящую правду знают только машины. За века работы они сами создали и отладили программу, в соответствии с которой любого разведчика, научившегося лгать, следует уничтожить при попытке возвращения. Чистку памяти машины сочли недостаточно надежной. Ведь жителям Куарги не стоит даже видеть человека, который когда-то лгал.

В понедельник пятого января Егор Иваныч пришел на работу, как обычно, минут на пятнадцать раньше всех. Нельзя сказать, чтобы таким образом он пытался повлиять на дисциплину своих сотрудников, и нельзя сказать, чтобы работу свою Егор Иваныч очень любил (любить ее, скажем прямо, было не за что), — просто он всегда старался подчеркнуть свою невероятную загруженность. И не без успеха: в течение всего дня оба телефона трещали не переставая, посетители шли сплошным потоком, стол обрастал бумагами, время летело быстро, незаметно подступал вечер, и Егор Иваныч уходил домой последним, как капитан с корабля.

Нет, не любил Егор Иваныч работу. Но он любил деньги, которые за эту работу платили, и то, что можно было купить за деньги. Но все-таки сами деньги Егор Иваныч любил больше. Поэтому, должно быть, он и жил один, и даже машины у него не было.

Итак, был понедельник, день, как известно, тяжелый, однако на этот раз тяжесть его заметно скрашивалась ожиданием получки, призывно маячившей сквозь пелену дел. А дел навалилось больше обычного. Звонили из разных мест, назначали встречи, почему-то либо на среду, либо на сегодня, никто не хотел увидеться с ним во вторник, что представлялось странным, но думать об этом было некогда, а на перекидном календаре не оказалось листа с четвертым и пятым числами, и пришлось все сегодняшние дела писать на лист шестого января, на тот самый никому не нужный вторник.

В обед Егор Иваныч позвал расчетчицу Катю и спросил:

— Ну-с, когда денежки будем получать, Катюша?

— Какие денежки, Егор Иваныч? — удивилась Катя. — Зарплата же вчера была.

— То есть как «вчера»?! — Егор Иваныч буквально оторопел.

— Ну, вчера же было пятое. Все и получили вчера.

— А я? — глупо спросил Егор Иваныч.

— И вы получали. Помните, вы еще пошутили: «Ой, как много! Уж не чужие ли вы мне деньги даете?» А я вам объяснила, что это премия.

— Да-да, — сказал Егор Иванович, хотя абсолютно ничего не помнил, — извините. Совсем заработался.

Все это было очень мало похоже на розыгрыш, но он все-таки поговорил еще с двумя-тремя сотрудниками и убедился, что сегодня действительно шестое января, вторник. И тогда сразу и очень сильно заболела голова. Сказав, что едет в главк, Егор Иваныч ушел домой.

А дома стало хуже. Вызвал врача. Оказалось, давление. Врач даже предлагал в больницу, но Егор Иваныч отказался.

Всю неделю, пока был дома, мучили его два вопроса: первый — рассказать ли врачу про свою странную забывчивость, и второй и главный вопрос — куда он девал полученные в зарплату деньги. Ведь дома их не оказалось, и это тревожило. Впрочем, Егор Иваныч нередко прямо в день получки всю зарплату клал на сберкнижку. Оставалось надеяться, что так оно и было в этот раз. А с врачом он все-таки поделился своими бедами. И врач успокоил: неприятный, конечно, случай, но вполне объяснимый — частичная амнезия на почве переутомления. Рекомендовал пойти в отпуск.

В отпуск Егор Иваныч не пошел — не время было отдыхать, дел невпроворот. Однако, изучая накопившиеся за неделю отсутствия дела, он с удивлением обнаружил, что самые главные вопросы решены. Кто же это постарался? Он начал осторожно выяснять, и получилось, что все, абсолютно все было сделано им в тот самый понедельник, о котором он ровным счетом ничего не помнил. «Странная болезнь», — подумал Егор Иваныч.

А однажды утром за завтраком, когда он, дожевывая бутерброд с осетриной, рассеянно разглядывал шикарный календарь с натюрмортом, привезенный из Франции, взгляд его вдруг зацепился за одну мелочь. «Во, французы, — подумал Егор Иваныч, — тоже халтурить начали, вроде нас. Цифра не пропечатана». В марте месяце на календаре не было пятого числа. Потом Егор Иваным скользнул глазами вправо, влево… и обмер.

Пятого числа не было ни в одном месяце.

«Дурацкие же шутки у кого-то!» — сказал он про себя. Но почему-то ему совсем не хотелось думать, кто же это способен так шутить.

На маленьком календаре в бумажнике (как и на всех прочих календарях, кстати) тоже не было пятых чисел; и на работе Егор Иваныч как бы между делом показал его заму:

— Глянь, как делают, сволочи. Кругом брак.

— Какой брак? — не понял тот.

— Ну, смотри, пятерки не пропечатаны.

— Егор Иваныч, тебе, наверно, очки нужны новые. Вот же пятерка, и вот… — Зам говорил и тыкал пальцем в пустые места.

Страшно сделалось Егору Иванычу.

А в феврале история в точности повторилась. Заснув четвертого, он проснулся шестого. И на работе все благодарили его за какие-то улаженные проблемы, поздравляли с какими-то успешными договорами, уточняли какие-то данные накануне и очень дельные поручения. В курилке он ненароком подслушал фразу: «Шефа-то нашего словно подменили вчера: всю показуху побоку, сколько дел переделал! Расскажешь кому — не поверят».

Болезнь — если это была болезнь — представлялась все более странной. И к врачам обращаться не хотелось — хотелось самому во всем разобраться. Тем более что денег, получаемых в аванс, двадцатого (ставка у Егора Иваныча была высокая — пятьсот рублей), вполне хватало на жизнь.

И в сберкассу он опять не пошел. Почему-то. В марте он понял почему.

В марте он специально не лег спать вечером четвертого и ровно в полночь наблюдал, как на табло электронных часов цифра «4» сменилась цифрой «6». И тогда он понял, что никакая это не болезнь. Что просто он живет теперь в мире, где для него не существует пятых чисел, потому что пятые числа забрал у него какой-то другой Егор Иваныч, его двойник из иного мира, где как раз, наоборот, существуют только пятые числа. Это был ужасный бред, о котором никому невозможно было рассказать, но Егор Иваныч знал, что все именно так. И он снова не пошел в сберкассу. Даже в книжку не заглянул. Потому что понял: боится. Боится увидеть: счет закрыт, и рядом — его подпись, поставленная тем, из пятых чисел.

К апрелю Егор Иваныч вполне смирился с отсутствием пятого. К маю начал находить преимущества в своем новом положении. В июне окончательно пришел к выводу, что при такой работе и отпуск ни к чему. Он жил теперь ожиданием двадцатого числа, которое было для него настоящим праздником, а в остальные дни, как и раньше, подписывал уйму бумаг, звонил во все концы, принимал вереницы посетителей. Он только перестал нервничать, он знал, что все самое главное будет наверняка сделано без него, пятого числа, и для себя выбирал лишь те дела, которые были попроще, понесерьезней. Разумеется, иногда не удавалось отвертеться от решения важных практических вопросов, но Егор Иваныч совершенствовался в своем мастерстве, и случаев таких становилось все меньше и меньше.

Так и прошла вторая половина года. В декабре Егор Иваныч получил повышение. Аванс его вырос. После банкета в отличном настроении он позвонил старому другу, кончавшему вместе с ним институт, а ныне работавшему начальником главка, и спьяну разболтал ему всю свою историю. Друг почему-то совсем не удивился. Спросил только:

— Ну и как ты теперь? Работаешь?

— Да уж, конечно, стараюсь, — соврал зачем-то Егор Иваныч.

— А у меня вот не получилось, — грустно ответил друг. — Ты извини, я тороплюсь.

— Куда? — удивился Егор Иваныч. — На ночь глядя?

— Да на вокзал, вагоны разгружать, — серьезно пояснил друг. — Но ты не беспокойся, если действительно начал работать — все будет хорошо. Ты календарь на новый год купи, — каким-то странным голосом посоветовал он напоследок.

Егор Иваныч из этого разговора толком ничего не понял, но идея с календарем ему понравилась. Утром же на следующий день он еще до работы завернул к газетному киоску и спросил календарик. Заплатил, достал очки, посмотрел и тут же, у киоска, рухнул навзничь.

В календаре на новый год не было ни пятых, ни двадцатых чисел.

Как-то вечером ко мне зашел за сигаретами сосед из квартиры напротив Вася Трубицын. Вася — инженер, но в студенческие годы писал фантастические рассказы, даже Пытался, хотя и безуспешно, печатать их, и со мной он любит поговорить о литературе. Я как-то похвалил один его рассказ, и он, видно, решил, что мы теперь с ним коллеги. Сам я писатель. Не великий, конечно, и даже не крупный, но, можно сказать, преуспевающий. Меня печатают. Вышли уже три книги, четвертая готовится, а некоторые журналы так просто ждут моих рассказов. Зовут меня Алексей Ерохин, но мало кто знает эту фамилию. Печатаюсь я всегда под псевдонимом.

— Алексей Семеныч, — сказал Вася, поблагодарив за сигареты. — А вы не могли бы опубликовать мой рассказ?

— Ну вы же знаете, Вася, я не издатель. Я, конечно, могу поговорить с кем-нибудь. А что за рассказ?

— Новый. Совсем новый.

— Дайте почитать.

— Разумеется. Но, знаете что, Алексей Семеныч, — Вася посмотрел на меня долгим пристальным взглядом, — опубликуйте его как свой. Я не гордый, и вам легче будет. А рассказ увидит свет — вот что важно.

Его уверенность в себе и его странная просьба несколько обескуражили меня, но я сказал:

— Хорошо, Вася, я почитаю.

И рассказ понравился мне, а еще больше понравилась идея напечатать его под своей фамилией. Почему? Вы это поймете из текста. Рассказ перед вами, читатель.

Странный попутчик

(рассказ Василия Трубицына)

Ровно в 23.59, словно стремясь в последнюю минуту удрать от новых суток, опускавшихся на столицу из необъятной черноты, скорый поезд Москва — Ереван с большими медными буквами, составлявшими на вагонах слово «дружба», тихо тронулся и, проталкиваясь через метель и ночь, как проталкивается червяк сквозь рыхлую землю, набрал скорость.

Я докурил сигарету в тускло освещенном тамбуре и вернулся в купе. Там было не менее тускло. Мой попутчик, парень лет тридцати с усталым грустным лицом, опустил и защелкнул глухую серую штору.

— Чтобы не поддувало, — объяснил он.

Без белых сполохов придорожных огней в купе стало совсем мрачно. А мне не терпелось дочитать начатый в метро увлекательный рассказ. Я люблю фантастику, и у меня был с собой великолепный новый сборник Рогалевского. Я вышел в коридор, там было светлее, и сел на откидной стульчик. Недочитанный рассказ зудел, как шелушащаяся кожа на губах, которая не дает покоя, пока не обкусаешь ее всю, до последнего розового от крови кусочка. И совершая насилие над своими глазами, я погрузился в чтение.

А когда вернулся, мой попутчик, держа в левой руке большой неуклюжий бутерброд с колбасой, наливал чай из термоса в пластмассовый стаканчик. Увидев название книжки, которую я положил на стол, он вдруг как-то загадочно улыбнулся и спросил:

— Можно посмотреть?

— Разумеется, — сказал я.

Книжку он смотрел, прямо скажем, странно: чуть откинувшись назад и наклонив голову, долго вертел ее в руках, не раскрывая, словно это была картина. Потом положил обратно на стол и снова улыбнулся.

— Вы, наверно, очень удивитесь, — произнес он, — если я скажу, что эту книгу написал я.

«Вот те на! — Мне даже стало чуть-чуть не по себе. — Маньяк. Самозванец. Лжерогалевский».

— Простите, — сказал я, — но вы совсем не похожи на Рогалевского.

— А я и не говорю, что похож. — Он был невозмутим. — Моя фамилия Ветров. Сергей Ветров.

— Ну и что? — спросил было я и осекся.

Это был оригинальный маньяк. Он вообразил себя не автором, а героем книги. Сборник назывался «Миры Сергея Ветрова», и в предисловии Рогалевский писал: «Эта книга составлена из рассказов удивительного человека. Случай свел меня с ним и случай разлучил. Но рукописи его у меня остались, и по ряду причин я счел возможным опубликовать их. Кто он, Сергей Ветров? — вопрошал Рогалевский. — Гениальный фантаст? Или участник первого в истории контакта с иным разумом? А может быть, он сам пришелец?..» И все в таком же духе.

И вот теперь этот «пришелец» сидел передо мной и пил чай из термоса.

— Простите, — я был уже несколько раздражен, — такое может заявить каждый.

— Положим, не каждый, — спокойно возразил Ветров. Привычным движением человека, часто предъявляющего свое всесильное удостоверение, он вытащил из внутреннего кармана паспорт и развернул его у меня перед носом. Паспорт разозлил меня еще больше.

— Вы никогда не интересовались, — язвительно осведомился я, — сколько в Советском Союзе Ветровых Сергеев?

— Правильно, — сказал он, — я бы на вашем месте тоже не поверил. И все-таки книгу написал я. Хотите, расскажу вам эту историю?

Вагон бросало из стороны в сторону. Колеса гулко стучали на мерзлых стыках. За стенкой, в служебном помещении, громко храпел уснувший проводник-армянин. В щель, оставленную дверью купе, словно в прорезь амбразуры то и дело попадали огни, внезапные, яркие и бесшумные, как далекие разрывы снарядов. Спать не хотелось. Читать было невозможно. И я сказал:

— Валяйте, рассказывайте.

— Так вот. Я пишу хорошие фантастические рассказы.

Он прямо так и сказал, и я подумал: «Ну, скромняга!» — а он продолжал:

— Давно пишу. Но меня никогда не печатали. Журналы отбрыкивались под самыми разными предлогами. Я даже стал коллекционировать рецензии, письменные и устные, которые записывал по памяти. Мне говорили, что мои рассказы банальны, что я пишу дичь, недоступную среднему читателю; мне говорили, что они подражательны и что они слишком оригинальны; мне говорили, что они дилетантские, стилистически слабые и что они чрезмерно эстетские, что я увлекаюсь формалистическими вывертами; их называли антинаучными и слишком наукообразными; перегруженными проблематикой и слишком безыдейными… Все это было забавно, но рассказы не публиковали. И тогда я решил обратиться к Рогалевскому. В его творчестве наметился какой-то застой. Печатали его последнее время что-то мало, и новые его вещи слишком походили одна на другую. И вот как-то я поймал его в ЦДЛ, и он согласился почитать мои рассказы. Я заинтриговал его предложением издать их под своей фамилией. Буквально на следующий день Рогалевский пригласил меня к себе домой. «Вы пишете неплохие рассказы, — сказал он. — Конечно, в них есть над чем поработать, но, в принципе, я принимаю ваше предложение. Гонорар пополам?» Я не ожидал такой щедрости и сразу согласился. Но Рогалевский оказался ещё благороднее, он указал в книге мою фамилию.

— Потрясающее благородство! — заметил я с иронией и сделал вид, что поверил. — И что же, вам не обидно читать, как «Миры Сергея Ветрова» называют новым взлетом отечественной фантастики, ставят чуть ли не в один ряд с классикой, в то время как все лавры, предназначенные вам, нахально пожинает плагиатор, откупившийся половиной гонорара и жульнической уловкой с фамилией, могущей разве что выставить вас на посмешище, если вы вздумаете вдруг заявить о своем авторстве?

— Нет, — сказал Ветров, — не обидно. Знаете, что сказал Рогалевский, когда мы уже обо всем договорились?

— Интересно, что же?

— Он сказал: «А теперь, Сергей, признайтесь честно: чья это идея — подсунуть мне ваши рассказы?» И я признался. А он сразу поверил. Вот за что я люблю писателей-фантастов.

— Ничего не понял, — сказал я.

— Вы уже прочли рассказ «Стеклянный гвоздь»?

— Это где пришелец предлагает землянину свою повесть «Стеклянный гвоздь»? Он мне как раз меньше всего понравился. Идея слишком банальна: рассказать землянам о другой цивилизации под видом фантастической повести. Подсчитайте на досуге, сколько раз уже писали об этом.

— Да-а, — протянул он, нарочито бася. — Идея банальна, очень банальна. Как сама жизнь. Вы никогда не задумывались над тем, как банальна жизнь? Рождение, смерть, любовь, ненависть — и ни черта нового. Герой рассказа «Стеклянный гвоздь» — это я сам, и пришелец действительно разговаривал со мной и действительно передал мне свою повесть.

С этого момента его исповеди я окончательно перестал ему верить, но слушать было интересно.

— Он подарил мне свою повесть на родном языке в виде книжки и на русском (он сам перевел) — в виде машинописной копии. И, представьте себе, в обоих вариантах автором значился не он, а известный в его мире фантаст, согласившийся за половину гонорара издать рукопись под своей фамилией. А когда я без всякой задней мысли поинтересовался, как это пришла ему в голову такая идея, он сообщил зловещим шепотом, что это не его идея, и в одной из глав повести «Стеклянный гвоздь» он пишет об этом. Способ публикации произведений начинающих авторов под фамилиями знаменитостей поведал ему житель далекой планеты Флагиатор, и негуманоидный этот писатель тоже признался, что позаимствовал идею из другой части Вселенной.

— Так кому же она все-таки принадлежит? — не выдержал я наконец, задавленный этим потоком информации.

— Никому. — Голос Ветрова тоже превратился в зловещий шепот. — Эта идея не принадлежит никому. Она вечна, как сама Вселенная. Вам знакома концепция вложенных миров? Вот и здесь нечто подобное. Бесконечная матрешка. Капуста без кочерыжки. Понимаете?

И я понял. Я представил себе эту странную идею, уходящую в глубь парсеков и закрученную в вихрь беспрестанно дробящихся наносекунд, идею, охватившую всю чудовищную ширь пространства и проникшую в самые потаенные уголки микромира. И это был абсурд и глупость. Капуста без кочерыжки. Но я помню, как мне стало жутко, словно вселенский реликтовый холод прокрался в сердце. И в отместку за это ощущение я решил напугать или хотя бы удивить Ветрова.

А наш поезд, громыхнув на стрелке, вдруг взвыл надсадно и жалобно, и мне показалось, что я видел, как его металлический крик долго висел в морозном воздухе над полями.

— По поводу концепции вложенных миров, — заметил я небрежно. — Слышали такую гипотезу, будто самый маленький мир — это и есть самый большой? Замкнутая система. Она всегда легче воспринимается человеком.

— Но ведь это же бред, — сказал Ветров. — Особенно в приложении к нашему случаю.

— Отнюдь, — сказал я. — Как раз к нашему случаю легче всего приложить эту гипотезу. Человек, который откажется использовать идею плагиата, и будет ее автором. Круг замкнется.

На мгновение в глазах его мелькнула искорка испуга, но он тут же улыбнулся:

— Дурака валяете, да? Вы же мне не верите.

— Конечно, не верю. Где ваша инопланетная повесть?

— У Рогалевского, — быстро ответил он. — Скоро выйдет в «Молодой гвардии».

— Ну вот, — проговорил я с издевкой, — а я-то надеялся поглядеть на рукопись, отпечатанную инопланетными пальцами. Или чем он там печатал — псевдоподиями?

— Бросьте, — сказал он. — Конечно, рукопись не доказательство. Книжка — доказательство. Но она у меня дома, в Харькове. Так что уж и не знаю… Э-э-э! — Он вдруг невероятно обрадовался. — У меня же с собой письмо Рогалевского!

Вот это уже было интересно. И особенно интересно потому, что в моем сборнике был автограф знаменитого фантаста. Я мог сличить почерки, а Ветров не знал об этом.

Он лихорадочно рылся в своих карманах и все мрачнел и мрачнел. Потом перерыл чемодан и небольшую дорожную сумку, бормоча себе под нос: «Где же оно? Куда же оно пропало?», и был огорчен не на шутку, и все это было так натурально, что трудно было не поверить.

Но я не поверил ему.

Утром он сошел в Харькове. У меня появились новые соседи. С ними разговор не клеился, и весь день я читал Рогалевского. Шикарные у него все-таки рассказы. А я, когда читаю хорошую литературу, всегда неудержимо хочу писать сам. И мне явилась идея написать о моем странном попутчике и попросить Ерохина напечатать это как свое, и я сидел и думал, как здорово все получится, а за окном уже было море, и летняя голубизна неба, и пальмы вдоль шоссе, и в открытом настежь купе гулял свежий, но теплый ветер, и поезд приехал в Адлер.

Послесловие Алексея Ерохина

Когда я уже подготовил к печати этот рассказ, я вдруг понял, что мы с Трубицыным невольно стали очередным звеном той бесконечной цепи, очередным листом той капусты без кочерыжки. И стало страшно, словно чья-то гигантская незримая рука, ведомая чужой непреклонной волей, направила меня не по мной избранному пути. Признаюсь, я не сразу сумел отмахнуться от этого навязчивого, хотя и нелепого кошмара. Но потом все же взял рассказ и отнес в редакцию.

Послесловие Анта Скаландиса

Рассказ, который вы только что прочли, написан инженером Константином Мушкиным из города Урюпинска. Константин попросил меня пристроить этот опус где-нибудь в Москве. Условий он не оговаривал, и я счел возможным переписать его и напечатать как свой. Однако ведь я упомянул и фамилию автора, более того, весь гонорар я отправляю ему. Поэтому мне кажется, что я как раз тот человек, который отказался от использования идеи плагиата, и значит, по замыслу (смотри выше) являюсь ее автором.

Младший офицер кастикусийской звездной разведки Лoкумби-ру-Зига обнаружил кислородную атмосферу на третьей планете малой желтой звезды в созвездии Клопа и завис в двухстах километрах над аэропортом Адлер города Сочи. За полтора часа, болтаясь в летающем блюдце, Локумби-ру-Зига (далее для краткости будем называть его просто Зига) изучил в совершенстве все языки, употребляемые на территории Сочи. Потом он покинул блюдце, материализовался в свободной кабинке общественного туалета в торце здания аэропорта, и, одетый по-адлерски, вышел на площадь.

У Зиги был собственный ускоренный метод исследования обитаемых планет. Он выбирал индивидуума в случайной точке планеты, проводил с ним короткую беседу и придумывал главный вопрос. Этот вопрос Зига разбивал на две части и первую сразу же задавал индивидууму. Затем ради чистоты эксперимента он пересекал планету в произвольном направлении, находил другого индивидуума и задавал ему вторую часть вопроса. Объединив ответы, он загонял их в бортовой компьютер, и послушная машина выдавала заключение по всем пунктам.

Свой метод Зига называл методом двойного экономического вопроса. Он считал, что именно мелкие детали таят в себе суть планетарной жизни. Так, в предыдущем рейсе в систему Мерцающей Крокодила он спросил у одного из тамошних жителей, сколько зеленых палочек светожора выращивает тот за сезон, а у другого — сколько таких палочек уходит на светокорм его семье. Отсюда Зига сделал вывод об уровне благосостояния мерцающих крокодильцев, а заодно и о том, насколько сильна у них медицина, поскольку попутно выяснилось, что зеленые палочки светожора используют как средство от насморка у детей.

Зига гордился своим ускоренным методом. Собрав информацию за час-другой и поручив остальное компьютеру, он уже к вечеру сажал свое блюдце у дверей шикарного отеля на знаменитой курортной планете Тиржи-Гарман-Жири.

Зига окинул взглядом адлерскую площадь. Его внимание привлек торговец растительностью: длинные стебли с большими белыми венчиками напомнили ему уши его любимого зверька брамглюкаса.

— Сколько стоят ваши цветы? — спросил Зига на родном языке торговца, чем растрогал его необыкновенно.

— Семь копеек штука, генацвале, — ответил торговец.

— А за какое время вы зарабатываете семь копеек?

Абориген растерялся.

— Спроси что-нибудь полегче, — сказал он. — В день я зарабатываю в сто раз больше, в двести раз больше, в тыщу раз больше! Что, я считал?

— Спасибо, генацвале, — поблагодарил Зига и поспешил через площадь к туалету, отметив про себя, что по ту сторону здания взлетают в небо транспортные устройства то ли на химической, то ли на внутриядерной тяге.

Младший офицер кастикусийской звездной разведки Лoкумби-ру-Зига совершил прыжок в произвольном направлении и материализовался в аэропорту Внуково города Москвы. По другую сторону здания поднимались в небо те же транспортные средства то ли на химической, то ли на внутриядерной тяге. Зигу порадовало единообразие в транспорте, архитектуре и одежде: это подтверждало давно доказанный тезис о том, что в обитаемых мирах, где применяются воздушные средства сообщения, имеет место всепланетная система с равномерным распределением материальных благ.

Разыскав место, где продают образцы планетной растительности, Зига для разнообразия обратился не к продавцу, а к покупателю, несущему букет из трех стеблей с белыми ушами брамглюкаса.

— Сколько вы заплатили за цветы? — спросил Зига.

— Пять рублей, — ответил тот.

Рубли были для Зиги таким же пустым звуком, как и копейки.

— А сколько времени можно прожить на пять рублей?

— Один день можно, — сказал абориген. — С грехом пополам.

Зига издал булькающий звук, выражающий у кастикусийцев крайнюю степень изумления. Однако информация была собрана, и перед глазами разведчика уже замаячил стакан безалкогольного коктейля «Жамбань», который можно было отведать только на курортной планете, потому что вне ее магнитного поля коктейль распадался на атомарные составляющие. И через пять минут Зига направил свое блюдце точнехонько на Тиржи-Гарман-Жири.

Компьютер урчал, переваривая информацию, но Зига и без него уже прикинул: если взять за единицу отсчета цветы, то получается, что дневной прожиточный минимум жителя планеты составляет лишь ничтожную долю от заработка. Вскоре компьютер подтвердил, что на малой желтой звезде созвездия Клопа самый высокий уровень жизни в обитаемой Вселенной, а материальные богатства планеты за каждый оборот вокруг светила увеличиваются примерно на четыре порядка.

Зига радовался, что открыл для Кастикусии достойного партнера по контакту, и четыре дня гулял напропалую. А на пятый день он предстал перед начальником разведгруппы.

— Младший офицер Локумби-ру-Зига, — процедил начальник, — вы знакомы с результатами вашего дублера?

Этот второй разведчик по имени Марумби-ку-Пига тоже применял метод двойного экономического вопроса, который Зига разболтал ему как-то за стаканом «Жамбани». И уже передал рапорт о том, что на малой желтой звезде созвездия Клопа невероятно низкий уровень жизни, то есть настолько низкий, что даже компьютер удивился, как это тамошние жители ухитряются использовать воздушные средства сообщения.

Пига пришел к такому выводу после того, как спросил у аборигена в городе Одесса, какая часть дневного заработка уходит у него на гроздь бананов, а у аборигена в городе Гуаякиль — надолго ли хватит ему денег, вырученных за такую же гроздь.

После этой скандальной истории Зигу и Пигу перевели на ближние рейсы, начальник разведгруппы взял отпуск, а малую желтую звезду созвездия Клопа занесли под номером 386 в реестр миров с аномальными признаками, потому что кастикусийская звездная разведка не могла позволить себе роскошь дважды посылать десант на одну и ту же планету.

Хочешь получить умный ответ…

В дверь позвонили. Отложив книгу, я пошел открывать. За дверью кто-то нетерпеливо скребся и шаркал ногами. Я открыл дверь, и в прихожую ввалился… Боже! Мой старший брат Леня! Вот уж кого я не ожидал увидеть, так это его. Одиннадцать лет назад он принял участие в экспедиции на одну из планет Водолея, да так там и остался. Рассказывали, что Леня женился на местной девушке и не пожелал вернуться на Землю. Правда, один из участников экспедиции проговорился, сказал, что жители этой планеты мало похожи на землян, но тут же добавил, что отвращения своим видом они не внушают, а, наоборот, вполне симпатичные существа.

И вот Леня здесь, собственной персоной. Вид у него был довольно потрепанный, и, едва переступив порог, Леня, сумасшедше жестикулируя, хрипло проговорил:

— Я сейчас все тебе объясню! Кстати, здравствуй. — Он энергично обнял меня и, хлопая по спине, запричитал: — Здравствуй, милый мой братишка! Господи! Если бы ты знал, как я рад тебя видеть! Нет! Ты просто не можешь себе представить, как я рад тебя видеть!

После того как дверь была заперта, мы с Леней прошли в комнату и еще долго хлопали друг друга по плечам и говорили всякие глупости типа: «Ну, ты даешь!» или «Ну, как живой!». Наконец первая волна удивления и восторга схлынула, и мы уселись в кресла.

— Сейчас я тебе все объясню, — прикуривая от дрожащей спички, сказал Леня. — Погоди немного.

— Да ты успокойся, — сказал я. — Отдохни.

— Не могу успокоиться, Андрюха. Если бы ты знал, чего мне стоило это возвращение!

Леня сделал несколько глубоких затяжек, сел поглубже в кресло и начал:

— Ты помнишь, как я улетел одиннадцать лет назад?

— Конечно, помню. Правда, я не знал, что ты останешься там, но…

— Вот, вот! В том-то и дело, что я тоже не знал! — воскликнул Леня и ткнул окурком в пепельницу. — Прилетели мы, стало быть, на эту, будь она трижды проклята, Бету Водолея. Все хорошо. Естественный космодром не хуже нашего. Климат — пальчики оближешь. Флора и фауна — тысяча и одна ночь, а главное, ни тварей ядовитых, ни тиранозавров, ни людоедов — ничего! Рай! Аборигены — золото. В кирпичных домиках живут, цветы выращивают. Нянчились с нами, как с младенцами. Целый месяц мы их изучали, и весь этот месяц, поверь, нас в самом буквальном смысле слова на руках носили. Я ни разу в жизни отпуска так не проводил, как тот месяц работы. Так вот. За три дня до отлета подходит ко мне один бетовец и буквально требует, чтобы я день-другой погостил у него в доме. Я ему объясняю, что, мол, по инструкции не положено. Не понимает. Пообещал я ему в гости прийти. И пришел. Он меня со своими познакомил. Семья огромная — мал мала меньше. Сели за стол. Ну, выпили, как полагается, закусили, а я возьми да и похвали кого-то из домашних. Выпили еще, а затем он мне и говорит:

«Оставайся, Леня, у нас. Женишься на моей дочери. Я в приданое трех боканов дам». Это домашний зверь у них такой.

По десять ведер молока зараз дает. Больше слона — скотина такая. Ну я возьми да и пошути, что, мол, с удовольствием, только вот как с начальством моим быть? А он: «Да я все устрою». Понимаешь, Андрюх, пьяный я был, покуражиться захотел. Одиннадцать лет куражился. Ну я: ха-ха да хи-хи, а он мне подливает и подливает. Очнулся я через три дня от жары неимоверной. У них нормальная температура тела пятьдесят два по Цельсию. Смотрю: рядом — мужик не мужик. Я до сих пор не научился их по полам различать. Я быстренько встал, извинился и к выходу. Х-ха, разбежался! Хозяин меня за руку и за стол. «Куда ты, — говорит, — Ленечка?» — «Домой», — отвечаю. «А дом-то твой здесь отныне, — заявляет. — Ты разве не помнишь? Третьего дня мы вас с дочкой расписали, как полагается». И документ мне показывает. Действительно, моя подпись, мои отпечатки пальцев и расписка в получении приданого — тоже за моей подписью. «По твоему желанию, — говорит, — двух из трех боканов зарезали на свадьбу и съели всей деревней. Так что ты уж, Ленечка, не подведи. С начальством твоим я договорился. Да ты и сам пожелал товарищам своим счастливого пути. Неужто не помнишь? Они здесь как раз в первый день свадьбы были…» А я, Андрюх, ничего не помню, хоть убей. Вот так меня и окрутили. Ну а дальше и рассказывать противно. В тот же день мне сказали, что моя жена беременна. Ты же знаешь, Андрюх, я не большой охотник до баб. А здесь: корова не корова — в три раза больше меня. Я до сих пор не знаю, где у нее руки, а где ноги. Обхватит сразу всеми шестью лапами и дышит в ухо, как паровоз.

Леня взял сигарету и закурил. Сделав несколько затяжек, он продолжил:

— Построили нам дом. Это они быстро умеют. Действительно, большой хороший дом. А через два месяца моя благоверная счастливо разродилась. Я поначалу радовался — хоть дом большой. Какой там! На следующий день после родов она мне заявляет: «Я, — говорит, — беременная». «Как, — спрашиваю, — отчего?» А она мне эдак игриво: «Будто не знаешь, отчего дети бывают!» Десять лет прожили, так она каждые два месяца рожала. От чего — убей Бог, не знаю. Как облапит меня, через два месяца смотришь — ребенок. Я уж и в суд подавал. Доказали, сволочи, что мои дети. Я все равно ничего не понял. Они как-то иначе устроены. У нее там внутри от страсти все само оплодотворяется. Ну а я-то тогда на хрена нужен? Я мужик или не мужик?

Подавал на развод, а у них, оказывается, разводы запрещены.

Десять лет ждал я этого момента, Андрюха. За десять лет ни одного космического корабля. И вот четыре месяца назад узнаю: прилетели. Всей семьей меня охраняли. Да, между прочим, можешь меня поздравить: я — отец шестидесяти двух детей, если можно их назвать детьми. Они растут, как на дрожжах, носятся по всему дому и все меня папой зовут. А я их только по размерам и различаю, да и то не всех. Начал было их пинками к порядку приучать, а им нравится. У них, оказывается, игра такая есть. В общем — хоть плачь. Так вот: четыре месяца назад прилетели три корабля с Земли. Веришь, когда увидел человека — заплакал. Все до секунды рассчитал. В тот момент, когда должна была захлопнуться дверца, я пролез в корабль. И вот я здесь. Я здесь, Андрюха!

В дверь позвонили.

— Это Катя, моя жена, — сказал я и пошел открывать. Но за дверью я увидел что-то очень странное и большое. Оно двинулось на меня, и мне пришлось отступить в комнату. В кресле сидел Леня, белый как бумага. Большое бесформенное существо чем-то захлюпало и тонким голосом запричитало. Вслед за первым вошло второе, такое же большое и широкое. Вместе они заняли около трети моей довольно просторной комнаты. Неожиданно Леню прорвало:

— Не смотри так на меня, или я тебе выбью все твои восемь глаз, — закричал он.

— Стыдно, Леня, от жены и детей бегать, — с небольшим инопланетным акцентом спокойно ответил один из вошедших. — Ты же хороший человек, Леня. Я понимаю: много детей — много забот. Ну, хочешь, я тебе еще двух боканов подарю?

— Ничего я не хочу! — истерически закричал Леня.

— Ну ладно, хватит, Ленечка. Пошутили и хватит, — сказал, как я понял, Ленин тесть. — Через два часа к нам улетает ракета. Ваши-то у нас какой-то редкий металл нашли. Огромную экспедицию посылают. Ну ладно, Ленечка, не упрямься. Ты же знаешь наши законы: безотцовщины у нас не бывает. Наделал детей, так уж будь добр — воспитывай.

— Я?! — взвизгнул Леня. — Это я наделал? Да это ваша корова сама их нашлепала неизвестно каким местом!

— Ну, ну, ну, успокойся, — сказал тесть.

— Ну, а если отец семейства умирает? — спросил я.

— Тогда его жена и дети переходят к одному из братьев, — ответил тесть.

— То есть ко мне? — переспросил я.

— Значит, к тебе, — ответил тесть.

Леня сидел бледный и осунувшийся. Руки его висели как плети, а глаза были пустыми.

— Знаешь, Андрюх, — сказал он тихо. — Мой тебе совет: смени квартиру, а лучше город. К черту город, уезжай на другой континент и поменяй фамилию… и как можно быстрее. А пока — прощай.

Разведчики с трудом продирались через заросли. Прорубая дорогу допотопным мачете, Хенк ругался на всех известных ему языках и то и дело стряхивал с себя отвратительных насекомых. Бойко, следуя за товарищем, не забывал поглядывать назад и по сторонам. В руке он держал наготове плазменный пистолет и, как новичок, постоянно наводил его на подозрительные предметы, будь то причудливо сплетенные ветви или разлапистый сгнивший пень. Бойко впервые принимал участие в разведке еще неизученной планеты, поэтому одновременно испытывал и страх, и восторг, и уважение к своему более опытному товарищу.

Совершенно неожиданно лес кончился, и разведчики вышли на небольшую поляну. Посреди поляны блестела лужа, облепленная насекомом мелочью, а с противоположной стороны виднелись следы, похожие на медвежьи, только много меньше.

— Рай! — радостно воскликнул Бойко и выскочил из зарослей на нетронутую траву.

— Погоди ты со своим раем, — пробубнил Хенк.

В это время листва на другом конце поляны дрогнула, на землю упало несколько срубленных веток, и в просвете показалось странное существо с необычным топориком в необычной руке.

— Назад! — крикнул Хенк, но Бойко поднял руку с пистолетом и нацелился на аборигена. — Не стреляй, — приказал Хенк. — Попробуем так разобраться.

Абориген стоял не двигаясь. В другой руке, прижатой к животу, у него откуда-то появилась странная штука с широким раструбом на конце. Отверстие раструба было направлено на Бойко, и землянин при всей своей неопытности сразу догадался, что из этой штуки запросто может вылететь либо пуля размером с мандарин, либо, что еще хуже, нечто похожее на заряд его собственного оружия.

Минуты две представители двух цивилизаций смотрели друг на друга и ничего не предпринимали. Наконец Хенк прижал свободную руку к груди, слегка наклонил голову и, как можно приветливее, произнес:

— Мы не сделаем вам ничего плохого.

— Так он тебя и понял, — не отрывая взгляда от аборигена, сказал Бойко. — Может, пальнуть и сразу упасть? Кто первый, тот и выиграл.

— Я тебе пальну, — прошипел Хенк. — Опусти пистолет.

— А если… — начал Бойко.

— Я сказал: опусти пистолет, — перебил его Хенк. Он бросил на землю мачете и жестом предложил аборигену сделать то же самое.

— Ну, бросать-то я его, на всякий случай, не буду, — сказал Бойко и опустил руку с пистолетом. На другом конце поляны немедленно последовали примеру землян. Абориген швырнул топорик и убрал в складки одежды свое необычное оружие.

— Мир, дружба, — убирая пистолет в кобуру, радостно сказал Бойко. Абориген что-то пролопотал, немного отодвинулся, и из-за его спины высунулись еще две головы.

— Их там целая рота, — воскликнул Бойко и полез было в кобуру, но Хенк ударил его по руке и сделал два шага к аборигенам. Постояв пару секунд, он продвинулся еще на три шага, демонстрируя свои пустые руки и широкую американскую улыбку.

Незнакомцы оказались очень симпатичными и сообразительными ребятами. Жестами они объяснили, что гуляют по джунглям. Затем они предложили устроить на поляне совместный привал, а заодно и побеседовать. Земляне с удовольствием согласились.

Вскоре на поляне запылал большой костер. Три аборигена и два землянина устроились вокруг костра и принялись оживленно беседовать, помогая себе и руками и ногами. Не снимая с лица улыбки, Хенк приказал Бойко ни в коем случае не говорить о космическом корабле и спрятанном в километре от поляны катере.

— Ну, ты меня совсем за идиота считаешь, — обиделся Бойко. Он подвинулся поближе к аборигену и жестами попросил его показать удивительный пистолет. Абориген, не проявив при этом никакой подозрительности, охотно дал разведчику одну из «пушек», а Бойко, в свою очередь, протянул ему свое оружие. И земляне и аборигены долго с удивлением рассматривали незнакомое оружие и хвалили, кивали головами, цокали языками, а затем Бойко поднял раструб пистолета кверху и нажал на пуск. Не было ни грохота, ни вспышки, лишь тонкий лучик ушел в небо да послышалось что-то вроде пенья комара.

— А ведь он этой штукой мог порезать нас на антрекоты, — удивленно сказал Бойко. — Правда, и я бы успел сделать из него подгоревшую котлету, но боюсь, что не увидел бы этого.

— М-да, — покачал головой Хенк, — надо бы сообщить на корабль, но так, чтобы они не догадались.

— А ты думаешь, они нас за незнакомых зверушек приняли? — язвительно спросил Бойко. — Если они здешние, то знают, какие твари водятся у них в джунглях. Так что надо расконспирироваться. Они нас засекли и, может даже, шли на встречу с нами. — Говоря все это, Бойко не переставал улыбаться и делать вид, что рассматривает пистолет.

— Я тебе расконспирируюсь, — так же улыбаясь, ответил Хенк. — Нашли, значит, нашли. Наше дело помалкивать.

— Отличная вещь, — сказал Бойко, возвращая аборигену оружие. Для убедительности он поднял большой палец кверху, хохотнул и похлопал владельца пистолета по плечу. Тот сделал то же самое: пальнул вверх, восхищенно охнул и вернул пистолет Бойко.

Хоппер рубанул топориком по веткам, и они упали на землю, открыв космонавтам небольшую полянку. На полянке, в двух метрах друг от друга, стояли два аборигена очень странной наружности. У одного в руках был большой металлический нож, у другого — непонятного назначения черная штуковина. Едва аборигены заметили космонавтов, как тот, что был ближе, направил конец «штуковины» на Хоппера. Опытный космонавт понял, что это означает. Неуловимым движением он выхватил из кармана комбинезона щегольский бластер с широким раструбом и направил его на незнакомца. Хоппер слышал, как аборигены о чем-то тихо переговаривались. Он и сам успел шепнуть стоящим позади товарищам, чтобы они не шевелились, но один из аборигенов неожиданно бросил на землю нож, а второй тут же опустил черный инструмент.

— Ф-фу, — облегченно вздохнул Хоппер. — Кажется, они не совсем дураки, — сказал он тихо.

После этого Хоппер последовал примеру незнакомцев.

Тот из аборигенов, что стоял подальше, сделал несколько шагов по направлению к космонавтам. Он показывал свои пустые руки и сильно морщил лицо.

— Боится, бедняга, — сказал Хоппер и дал команду выходить на поляну.

Аборигены оказались очень милыми существами. Они все время размахивали длинными передними конечностями, морщились и не переставая лопотали. Неожиданно один из них принялся собирать палки, а когда набрал большую охапку, то сложил их шалашиком и поджег чем-то похожим на зажигалку.

— Техника-то у них на уровне, — сказал Хоппер.

— Надо бы на связь выйти, — забеспокоился один из космонавтов.

— Как? — отмахнулся Хоппер. — Догадаются. Еще не хватало, чтобы к нам на корабль пожаловали гости. Кто их знает. Это сейчас они такие доброжелательные. Шарахнут по кораблю из какой-нибудь бандуры, и крышка.

— А ты думаешь, что они считают нас своими, из зоопарка, например?

— Не важно, что они думают. Про корабль — ни слова.

Аборигены худо-бедно объяснили космонавтам, что гуляют по лесу, ищут всякую живность. Затем один из них попросил показать пистолет, и Хоппер достал свой посеребренный бластер, а взамен получил черную «штуковину» незнакомцев.

Аборигены внимательно разглядывали оружие космонавтов и о чем-то оживленно болтали. Хоппер уловил в разговоре нотку восхищения и с гордостью подумал о достижениях своего народа. Он бы с удовольствием продемонстрировал жителям этой планеты свое оружие, но один из них поднял руку и нажал на спусковой крючок. «Жаль, что не по деревьям, — подумал Хоппер, — вы бы в действии его посмотрели».

Повертев в руках оружие аборигенов, Хоппер поднял пистолет и выстрелил. В воздухе мелькнула бледная черточка, и на высоте около километра вспыхнул небольшой взрыв.

— Плазма, — охнул Хоппер.

Вернув пистолет владельцу, Хоппер закивал, опустил один из пальцев вниз и добавил:

— Замечательно. Черт, да вы, ребятки, не так просты. — Затем он при помощи жестов объяснил новым знакомым, что им пора уходить, а своим приказал: — Все. На корабль. Какими бы они хорошими ни были, а что там думают их правители, одному (югу известно.

Прощание было очень теплым. Аборигены пожали космонавтам руки, а космонавты похлопали в знак дружбы в ладоши.

Едва космонавты сделали несколько шагов к лесу, как из кустов на поляну выкатились два милых зверька. Они по инерции пробежали почти до самой лужи, но, увидев космонавтов, остановились.

— Ну вот и фауна, — удовлетворенно сказал Хоппер. — Может, захватим одного? А то как-то неудобно возвращаться с пустыми руками.

Аборигены тоже остановились и о чем-то заговорили.

— Эй! — окликнул их Хоппер и показал на зверьков: — Они не ядовитые? Собственно, чего я спрашиваю? — Хоппер жестами объяснил, что хочет поймать зверька, и аборигены согласно закивали.

— Они предлагают нам в подарок этих зверушек, — сказал Бойко.

— Я не против, — ответил Хенк, — если это недолго.

На ловлю зверьков ушло не больше минуты. Их поделили пополам между группами. Хоппер попытался просто так, из любопытства, выяснить, съедобны ли они, но Хенк решительно тряхнул головой и сказал:

— Спасибо, господа, собачины (или что это — не знаю) не ем. Кошек, кстати, тоже не люблю.

Еще раз попрощавшись, группы разошлись в разных направлениях. Зверек в руках у Хоппера дергался и надрывно кричал. У него совсем не было когтей и почему-то шкурка отставала от тела.

Чак бился в лапах у чудовища и пытался разглядеть сквозь ветви, куда унесли Тюи. Последнее, что он слышал:

— Чак! Чак, дорогой… кто это, Чак?! Спаси меня, Чак!

Вот и пришло мое время. Завтра праздник зачатия. Свою жизнь я прожил честно. Мне повезло: мало кому удается увидеть столько, сколько видел я.

Они прилетели в двадцать первый день. Да, в двадцать первый. Все правильно.

Недалеко от города в полдень на землю опустилась огромная башня. Как сейчас помню: загрохотало, словно при оползнях. Все сильно перепугались и попрятались в домах. Я живу на окраине, и мне хорошо было видно, как это произошло.

Из башни долго никто не выходил. Вечером в ней открылась дверца, и оттуда выдвинулась лестница, но никто не вышел. Когда совсем стемнело, я лег спать.

Утром надо было идти на работу, и я пошел. Около моего дома стояла большая толпа. Все смотрели на башню и гадали, зачем она прилетела. Я увидел Па и подошел к нему поздороваться. Тут все закричали и бросились врассыпную. Меня сбили с ног. Я упал, и по моей спине и рукам несколько раз пробежали. Я встал и посмотрел в сторону башни. По лестнице спускались три уродца. Они шли медленно и смотрели на меня. Мне стало очень страшно. Хотелось убежать, но почему-то не получалось. Они остановились, и один поднял руку. У него было всего две руки. В руке у него ничего не было, но все равно у меня от страха подкосились ноги. Они подошли ближе, но тут я опомнился и влетел в свой дом. Больше в тот день я их не видел, потому что закрыл окна крышками.

Утром эти трое опять спустились по лестнице. Я долго думал: если они никого не трогают, то, наверное, и не собираются. Они меня заметили, и один из них поднял руку. Я тоже поднял. Тогда они подошли совсем близко, и я то ли услышал, то ли почувствовал голос, будто в мою голову кто-то вселился. Голос сказал:

— Не бойся! Мы не сделаем тебе ничего плохого. Мы прилетели с другой планеты, чтобы познакомиться с вашей жизнью.

Я подумал: «Наверное, и правда с другой планеты. Откуда же еще?»

— Да, — опять заговорило у меня в голове, — Мы прилетели как друзья. Смотри, у нас нет никакого оружия.

Камней у них действительно не было, но на поясах висели какие-то штуки, и я подумал: «А кто его знает, что это за штуки».

— Это не оружие, — сказал один из уродцев, — При помощи этих коробочек мы разговариваем с тобой.

Я уже понял, что они со мной разговаривают. Когда у меня в голове начинает говорить, у одного из уродцев открывается и закрывается дырка наверху.

— Выйди к нам, не бойся, — сказал один уродец. — Мы не хотим, чтобы вы нас боялись. Будем друзьями.

Мне было очень страшно, но потом я подумал: «Зачем им меня убивать? Стоило ли лететь так далеко, чтобы убить простого Горожанина?»

— Ты правильно рассуждаешь, — сказал тот же уродец, — Мы пришли с миром.

Я вышел из дома. Из каждого окна выглядывало по нескольку человек. Наверное, никто не пошел на работу.

Уродцы медленно подошли ко мне.

— Ты смелый и умный, — сказал один из них, — Скажи, кто у вас самый главный?

— Я, — сказал я ему. — Это мой дом, я здесь главный. Его строил мой прапрапрапрапрапрапрадед. Здесь меня зачали, здесь моя мать съела отца, здесь мы родились. Мои сестры ушли в женский город два дня назад.

Уродцы посмотрели друг на друга. Кстати, глаза у них почти такие же, как у нас, и мне показалось, что они удивились.

— А почему твоя мать съела твоего отца? — спросил один уродец.

Я понял, что труднее всего бывает ответить на глупый вопрос.

— Как почему? — спросил я, — Ну потому, что они были вместе. Праздник зачатия кончился, вот и все.

— Ты хочешь сказать, что ваши женщины съедают своих мужей?

— А разве у вас не так? — спросил я, — Надо же было нас чем-то кормить. Самой матери хватает только на два месяца, и если бы она не съела отца, то мы бы не родились.

— Так, стало быть, матери у вас тоже нет? — спросил уродец.

Ну и вопросики они мне задавали. Как бы у них там ни было, но такие-то простые веши, кажется, любой новорожденный знает.

— А как бы я родился? — спросил я, — Пока мы с сестрами сидели в матери, нам надо было чем-то питаться?

Уродцы начали между собой говорить, а я посмотрел по сторонам. Многие уже вышли из домов и стояли у своих дверей. Я увидел Па и позвал его. Па кивнул мне и подошел. Тут же начали подходить и остальные. Через десять минут народ запрудил всю улицу.

Всем хотелось подойти поближе к уродцам, поэтому образовалась давка.

— А все-таки, кто у вас главный в городе? — спросил один из уродцев. — Кто управляет вами?

— Как это управляет? — не понял я.

— Ну кто посылает вас на работу, платит вам за работу, решает, кто прав, а кто виноват?

Многие в толпе засмеялись.

— А как можно управлять столькими домами и людьми? — спросил Па.

— Ну а кто учит вас говорить, ходить, работать? Ведь мать съедает отца, вы съедаете мать, — спросил другой уродец.

За все время разговора ни одного толкового вопроса.

— Никто, — ответил я.

— Ну, а где вас этому учат?

Может, они шутили — не знаю.

— Нигде, — ответил я. — Мой отец и моя мать делали то же самое. Не поработаешь — не поешь. Кто мне принесет еду, если я не пойду и не соберу ее?

— А что вы едите? — спросил тот же уродец.

— Кляпок, — ответил я. — Они в камнях живут. Черные — съедобные, а серые цемент дают для домов.

— Цемент? — спросил один из уродцев, — А как же они его дают?

— Очень просто, — ответил Па. — Какают.

— Хороший цемент, — подтвердил я, показал на дом и сказал: — Этим цементом мы камни склеиваем. Очень крепко оклеиваются.

— А ставни из чего? — спросил тот же уродец. — Очень красивые ставни.

— Из прапрапрапрапрапрабабушкиных панцирей, — ответил я. — Это еще когда прапрапрапрапрадедушки, когда выели своих матерей, сделали крышки на окна. У нас зимой сильный ветер дует. Не будет крышек — замерзнем.

— А у вас что-нибудь растет? — спросил уродец.

В толпе опять Засмеялись.

— Мы растем, — ответил я.

— Вы меня не поняли, — сказал уродец. — Что-нибудь другое, кроме вас и кляпок.

— Нет, — ответил я, — А нас разве мало?

— Ну а что едят кляпки? — спросил уродец.

— Мамины панцири, — ответил я. — Что же еще?

— Да, действительно. Что же еще, — сказал уродец и посмотрел на горы. — А вот ты говорил что-то о женском городе. Где это?

— Не ходите туда, — сказал Па. — Они съедят вас. Три дня назад Пу пошел за кляпками, далеко зашел, и его съели, а ему еще до праздника зачатия оставалось два года.

— Сколько же ему было лет? — спросил уродец.

— Как сколько, — удивился Па. — Сколько положено — год.

— Так, значит, вы живете всего три года?

— Да, — ответил я. — А вы сколько?

Уродец мне ничего не ответил, а только спросил:

— А если не ходить на праздник зачатия?

Мы все вместе удивились.

— А мы и не ходим, — ответил я. — Исполняется три года женщинам, три года мужчинам, женщины приходят в дом к мужчинам, и справляется праздник зачатия, а через четыре месяца рождаются люди. Мамин панцирь относят в горы, а потом на этом месте ловят кляпок.

— Ну а если сбежать от женщины? — спросил уродец.

Все-таки у них явно не все в порядке: «сбежать от женщины»!

— Как же сбежать? — спросил Па, — Кто же тогда будет праздник справлять?

— Да и зачем тогда жить, — сказал я, — Мы всю жизнь живем для этого праздника. Это же праздник зачатия.

— А кто будет рожать? — спросил Па.

— Да, я как-то об этом не подумал, — сказал уродец.

Все засмеялись. Все-таки они неплохие ребята. Странные, но ничего. Может, они сбежали от своих женщин? Я как об этом подумал, мне их сразу стало жалко.

— Вы нам не подарите несколько кляпок, если можно, живых? — спросил уродец.

Видно, не мне одному стало жалко уродцев. Человек пятьдесят забежали в свои дома. И каждый принес по кляпке. Один из уродцев достал что-то блестящее и начал туда складывать кляпок. Одна кляпка выпрыгнула у него из руки и побежала к скалам. Уродец кинулся за ней.

— Не трожь! — закричала кляпка. — Не трожь — укушу!

Уродец остановился, а мы смеялись до звона в ушах.

— Так они тоже разумные? — спросил один из уродцев.

Тут все попадали от смеха.

— А как же, — дергая себя за уши, сказал я. — Мне одна кляпка два часа небылицы рассказывала, чтобы я ее не съел.

Уродец опустил блестящее на землю, и все кляпки повыскакивали, но мы их быстро переловили. Одна болтливая кляпка начала упрашивать уродцев, чтобы Па отпустил ее, но Па откусил ей голову, а потом доел и все остальное. Уродцы смотрели на нас и, кажется, сильно удивлялись. Потом один из них сказал что-то непонятное:

— А может, так и надо.

А другой сказал:

— Кто из вас хочет полететь с нами на нашу планету посмотреть, как мы живем?

А третий тут же сказал ему:

— Не надо.

Тогда я сказал им:

— Здесь, у нас, вы хорошие, а какими будете там — мы не знаем. Вы нас отвезете к себе и бросите или съедите, как мы кляпок, и мы никогда не узнаем праздника зачатия, а наши женщины не будут рожать. Прилетайте лучше вы к нам. С вами весело.

— Спасибо, — сказал уродец.

Они подарили мне блестящий шарик и ушли в башню. Через полчаса башня загудела, потом заревела и поднялась в воздух. МЫ махали им руками, пока башня не скрылась за тучами.

Вот этот блестящий шарик. Зачем он мне? Завтра праздник зачатия. Я иногда жалею, что не полетел с ними посмотреть, как они живут. Теперь-то уж поздно. А вообще я доволен, я видел очень много и знаю, что этими штуками они со мной говорили.

Сергею Семеновичу Колтунову, в недалеком прошлом кандидату биологических наук, исполнилось три дня. Этого срока вполне хватило, чтобы перестать недоумевать и смириться с фактом, что в новой жизни, после перевоплощения, С. С. Колтунов — мухомор. Обыкновенный мухомор с красной пятнистой шляпкой. Деться некуда — пришлось привыкать к новому состоянию и даже находить в том новые удовольствия. Осталась только легкая досада от того, что он так и не успел убедить коллегу Игоря Ивановича Брыкина в правильности основной позиции колтуновской диссертации, ее краеугольном камне, а именно в том, что подвид лосей, обитающий в их заповеднике, совершенно не питается пластинчатыми грибами, но только губчатыми разнообразит свой стол.

Сергей Семенович тяжело вздохнул всеми дыхательными клетками, отравил муху и, насупившись, огляделся. И вдруг в крепком коричневом боровичке, настойчиво пробивавшемся кверху из хвойной подстилки, узнал не кого иного, как самого Брыкина.

— Игорь Иванович! Здравствуйте!

— Здравствуйте! — испугался белый.

— Игорь Иванович! И вы того-с, в грибы. Да-а. Судьба. С новой жизнью вас!

— Спасибо. Ну кто бы мог подумать?

Бывшие коллеги скоро углубились в привычную дискуссию. За этим приятным занятием они провели кучу грибного времени, до самого вечера. Коснулись и самого острого и принципиального вопроса — о грибном элементе в лосином рационе. Здесь ученые оказались на противоположных позициях. Пользуясь тем, что не было сдерживающих человеческих рамок, соперники в пылу спора перешли на личности, и только отсутствие рук и способности к передвижению уберегло пластинчатого Колтунова и губчатого Брыкина от повреждений нежной ткани их тел.

Они и не заметили, забывшись, как возле них появился огромный, с гору, лось. Колтунов сжался от ужаса, когда к нему приблизились страшные черные ноздри на волосатом горбатом носу животного. Но лось только фыркнул и убрал морду в сторону.

— Я говорил, говорил! Видите! — радостно закричал мухомор. И тут у него на глазах белый гриб Игорь Иванович исчез в чудовищной пасти зверя.

«Эх, Фома неверующий», — самодовольно подумал Колтунов, но мгновение спустя на него обрушилось переставленное невзначай левое заднее копыто.

Пес-рыцарь Адальберт фон Цубербиллер получил специальной дубиной по голове и упал с лошади на коварное ледяное покрытие. При этом он успел подумать: о гнусные штеттинские халтурщики! Не шлем, а консервная банка, клянусь святым Онуфрием! Потом на него всей своей бронированной тушей села подраненная рыцарская кобыла, и Адальберт опять подумал: прощай, любимая Марта и очаровательные близняшки Брунгильдочка и Ригондочка, и замечательное поместье в 10 тысяч квадратных локтей на берегу хладноструйной реки. Сразу после этого треснул весенний лед, и черная вода Чудского озера растворила смертельную пасть.

Хлопая ладонями по плавающему серому крошеву и отплевываясь, Адальберт фон Цубербиллер вскричал на немецком языке:

— О, эти хитрые русские! Ну надо же было устроить сражение именно 5 апреля 1242 года…

— Поелику бяшеть глаголющу… — отвечали с другого берега хитрые русские.

И рыцарь быстро пошел ко дну, подумав при этом: если выкарабкаюсь из этой передряги, вот, слово чести, поставлю свечу в собственный рост в церкви святого Онуфрия Рюгенбахского, закажу тройной молебен о спасении души и отпишу соседнему монастырю половину своего имения.

Как часто говорит наука, человек, оказываясь в смертельной опасности, находит в себе невероятные силы, его организм изыскивает неожиданные резервы, и соломинка вытягивает утопающего, после чего в руках у него оказывается палка в тот единственный раз, когда она стреляет. Уже на темном холодном дне, сдавливаемый собственным доспехом, теряющий последний воздух из легких, Адальберт нащупал продолговатый металлический сосуд и тянущийся из него гофрированный шланг с пластмассовой штуковиной на конце. Ведомый уже не разумом, а безусловным инстинктом, рыцарь догадался сунуть загубник туда, куда и надлежит, и повернуть рукой вентиль на баллоне противосолонь. Так же на ощупь он обнаружил сложенный вчетверо надувной спасательный плотик с запасом еды и питьевой воды, а также картой окрестностей.

Спустя пару часов, когда уже все закончилось, Адальберт фон Цубербиллер всплыл и, где подгребая, где перепрыгивая со льдины на льдину, добрался до своего берега. На той же неделе ему довелось в Ревеле сесть на датское пассажирское судно и спустя пол месяца благополучно прибыть в Любек, а там до родного Рюгенбаха один конный переход. Рыцарь был благородным человеком и сдержал свое слово — то есть поставил свечу в собственный рост, заказал тройной молебен и отписал монастырю 5 тысяч квадратных локтей.

Умереть ему удалось только во время эпидемии моровой язвы, свирепствовавшей в Европе в 1255 году. Но так до конца жизни крестоносец и не догадался, откуда тогда на дне Чудского озера взялись акваланг и спасательный плотик.

Писатель-фантаст Гелий Селенский как раз обдумывал, как бы ему посочнее угробить космодельтаплан-разведчик, посланный с орбитального звездолета к загадочной планете, когда жена, возмущенно тряся бигуди, сказала, что все. Что хватит. Что она уйдет к маме, к критику Зеленцову, уедет к чертовой бабушке, если он, Гелий, сейчас же не проявит мужской характер и не добьется в ЖЭКе, чтобы батареи посреди зимы наконец-то стали горячими. Гелий с досады вывел в рукописи жирную запятую, сунул ноги в валенки, накинул на плечи дубленку и вышел из дому. Дубленка свободно болталась на худом писательском теле.

ЖЭК по неизвестной причине оказался закрыт. Тогда Гелий прямым ходом потопал в котельную. К их памятнику архитектуры еще не подвели теплоцентраль, и дом отапливался автономно. В котельной правил некто Жуковлев, лицо неопределенного возраста. К двери, ведущей в алтарь тепла, была прикручена старинная медная дощечка с надписью «Приват-доценгь Осьмируковъ». Поверх слов «доцентъ» и «Осьмируковъ» белой краской были выведены дрожащие буквы «Истопник Жуковлев».

Селенский постучался, но ответа не последовало. Тогда он набрал в грудь воздуха, решительно взялся за ручку и осторожно приоткрыл дверь. В котельной было душно и тепло. Оглушительно ревели моторы, из бункера просыпалась большая куча антрацита, но печь горела только одна. В углу — стол, заваленный какими-то бумагами, покрытыми серой угольной пылью, пустые винные посудины и консервные банки. Рядом стоял деревянный топчан, на котором благополучно спал сам Жуковлев, уткнувшись носом в черный дерматин.

Писатель подошел к хозяину подвала и, держа в памяти свой вежливый, но решительный протест, начал толкать спящего в плечо. Но спящий, выпустив из мокрых губ нехорошее бормотание и сизое облачко отравляющих паров, остался неподвижен. Селенский в рассеянности взял со стола листок бумаги с удивительно изящной фиолетовой машинописью курсивом и в рассеяности начал читать: «Творчество этого молодого способного автора с первых шагов, с первых строк заставляет обратить на себя пристальное внимание. Простой и понятный живой язык нашего современника, простой и понятный (на первый взгляд) герой — наш современник. Но сразу же через этот живой, чуть шероховатый стиль, манеру изложения видится огромный внутренний мир и духовная щедрость писателя. Сам рабочий, Жуковлев продолжает трудиться и описывает в своих произведениях реалии, знакомые ему, сегодняшние, сиюминутные. Уголь, о котором он пишет, это не нечто далекое, а вот — натуральные тонны, кажется, что ощущаешь в руке и вес, и скрытый жар блестящего куска антрацита…»

Писатель поймал на себе мутный взор Жуковлева и оторвался от листка. Жуковлев, опершись о локоть, некоторое время вникал в «реалии сегодняшнего дня», а потом короткой, но емкой фразой охарактеризовал свое отношение к Селенскому и его родственникам по восходящей линии. Но Гелий словно бы и забыл, зачем пришел.

— А вы, простите, э-э… тоже пишете?

— Чего?

— Ну, сочиняете рассказы, повести?

Тогда Жуковлев уже более полной фразой выразил свое отношение к писателям и всей мировой литературе в целом.

— А что же это за листки? Ведь это рецензия…

— А! — подобрел истопник и скривил небритую рожу в улыбку, — это оно само.

— Что само? — не понял писатель.

— Сами эти бумажки с утра черт знает откуда берутся и все там хвалят меня. Мы с Хмырем со смеху умираем.

— Но почему? Имеете вы какое-нибудь разумное объяснение?

— Почему? Да чего ж тут не понять. Напишу там заявку на уголь или график топки, а с утра эти бумажки рядом лежат.

— Но позвольте…

— А чего те надо? Откуда вообще взялся в помещении?

— Живу я в этом доме, в седьмой квартире. Селенский моя фамилия, писатель. Не слышали?

— А.

— Так как же вы объясняете это явление? Мне, простите, как фантасту очень…

— Ты вот пишешь лажу всякую, а вот не сможешь, да?

— Про…

— Не опишешь, поди, как тут мы с Хмырем на позатой неделе сидим, значит. Приняли, как положено, беседуем. Вдруг дверь открывается, и двое заходят — четырехглазые, светятся, и руки у них, как шланги, по три на брата… («Пришельцы!» — мгновенно сообразил Селенский.) И уголь начинают грузить в какой-то мешок, такой серебристый. Ну мы хотели было на них, шугануть — чего это за дела? Да подняться не можем оба — тяжело очень. А один из этих подходит и говорит так тихо, еле слышно: «Спасибо, — говорит, — большое. У нас кончился запас топлива. Вы нас очень выручили. Примите, — говорит, — в подарок сувенир. Наши чернила любую, вашу рукопись перепечатают, дадут эту… ну, как ее… на букву „рэ“… вот, и подпишут в печать». Я еще подумал, какую такую рукопись? Чего-то ребята не того. А их уж и нет… («Чернила!» — заработал изощренный мозг Селенского, которого после разноса, устроенного критиком Зеленцовым в центральной газете, уже второй год нигде не печатали.) Ну я и начал ими накладные писать. Чего им — за так, что ли, уголек сбывать? Хмырю вот давал письма всем родственникам в деревню написать.

— Чернила! — заорал не своим голосом писатель-фантаст. — Где они?

Его воображение в бешеном темпе рисовало картины будущего романа: встреча с пришельцами из космоса в котельной обычнбго дома, спонтанный контакт, потрясающие приключения инопланетян на Земле, передача информации, превращения — эх, да чего уж там! И плюс ко всему: автоматическая публикация, положительный отзыв, гонорар! премия! деньги! Ривьера!!!

— Где чернила?!!

— Да чего ты орешь? — даже испугался Жуковлев и сел на топчане. Почесал о штанину пятку в зеленом носке. — Были б, отдал бы тебе. Чего мне, жалко? Да мы это, с Хмырем вчера принимали. Ему не хватило. Ну и решил он эти чернила махнуть. На спирту, говорит, пахнет. Да толку никакого, только рот и губы фиолетовыми стали. А вот пузырек я спрятал, на память.

Он согнулся и достал из-под топчана пузатенький прозрачный сосуд. На боку его Селенский прочитал: «Альгембрия и К°. Чернила писательские автоматические. Рецензия высокого качества гарантируется».

На ватных ногах писатель поднялся к себе на второй этаж. Такая досада, такое недоразумение, такой случай. Больше такого случая не представится. Жена открыла ему дверь. Бигуди на голове жалобно тряслись. Она бесцветными губами прошептала: «Там… там…» — и указала пальцем в комнату.

Селенский вошел в свой кабинет и понял, что сейчас свихнется. Два светящихся четырехглазых существа размером с телефонный аппарат, стоя у книжных полок, деловито и ловко грузили шлангообразными руками связки журналов в серебристый мешок. Откуда-то поплыл мелодичный тихий голос:

— Вы уж нас извините великодушно. Очень спешим. Ехать, понимаете, долго. Неделю, а то и больше. Чего-нибудь почитать в дорогу. А у вас тут подшивка «Вокруг света» за несколько лет. Вы их уже прочли. Вот, позволите сувенирчик на память? Всего доброго.

И существа растаяли в воздухе. А на полу появилась солидных размеров коробка, на которой сразу бросалась в глаза яркая рекламная надпись: «Угуээс и сын. Лучшая в мире домашняя энергетика». И ниже: «Надежный очаг. Бытовая установка для термоядерного расщепления каменного угля».

Двум автоматам-контактерам высшей категории НУИ и ЭХМА была поставлена сложная задача. Им предстояло за короткий срок облететь все планеты сорок второго сектора Вселенной, на которых была обнаружена разумная жизнь, вступить в двухстороннюю связь с носителями цивилизаций и передать приглашение послать личных представителей или уполномоченные мыслящие машины на 6153 Вселенский Собор, имеющий место быть на родине НУИ и ЭХМА планете AM М.

Хотя использование квазипространств, искривлений хронимонадных полей было не лимитировано, как обычно, хотя топлива хватало еще надолго, хотя маршрут был избран оптимально экономный, времени у НУИ и ЭХМА оставалось в обрез. Поэтому они рассчитали, что раз уж дорога от планеты к планете занимала не меньше чем 18–20 световых лет, то на контакты с туземцами оставалось по 2–3 минуты. Ну, для порядочных разумных существ этого вполне должно было хватить.

НУИ заранее начал готовить отчет об очередном контакте, пока ЭХМА выруливал в гравитационных полях. «Планета инвентарный номер 158/5, третья от желтой звезды второго класса. Средний уровень изученности. Обнаружено: наличие жизни на основе углерода, носители разума, цивилизация уровня примитивных попыток освоения космоса…»

Летающая тарелка ловко ввинтилась в атмосферу, вошла в теневую зону планеты и скоро плавно опустилась совсем рядом с явно обитаемыми постройками, что было заметно по внутреннему и наружному искусственному освещению и нескольким столбам дыма, вертикально поднимавшимся вверх. Космолет еще не коснулся твердой поверхности, а его пилоты увидели представителя туземцев, ожидавшего их вблизи места посадки. Это контактеров обрадовало — вот так, по-деловому: встреча, передача информации и — до скорого свидания на АММ.

Они быстро выскочили из своей машины и направились к торжественно неподвижному туземцу. На ходу они наскоро проанализировали окружающую среду. Состав атмосферы: кислород, азот, водород, озон — жить можно, температура воздуха самая подходящая для развития автоматизированной цивилизации, большое количество кислородно-водородного соединения в порошкообразном и кристаллическом виде. НУИ и ЭХМА на воздушных подушках подлетели к представителю чужого разума. Тот стоял прямо, в несколько церемонной позе. Контактеры отметили, что туземец одет в красивый блестящий наряд в виде некоего плаща до земли, в одной верхней конечности он держит посох, обильно украшенный на конце местными растениями (очевидно, это знак власти или полномочий посла), сверху туловища, как и положено, находится мыслящий орган, защищенный, видимо, крепким, но изящным головным убором из металла. На органе видны наружные рецепторы, один из которых, скорее всего основной, выделяется своей величиной и оранжевым цветом.

У НУИ и ЭХМА оставалась одна минута на контакт. Они быстренько начертили на возникшем рядом в воздухе стереоэкране прямоугольный треугольник и несколько обычных математических формул приветствия. Туземец не пошевелился и молчал. Тогда они прибегли к более простому языку цветов спектра. Туземец опять никак не отреагировал. Тогда посланцы уж на совсем элементарной системе коротких звуковых волн попытались объяснить цель своего визита. Туземец по-прежнему оставался неподвижным и ничем не выразил своего понимания.

Представителям великой цивилизации ничего не оставалось, кроме как быстро вернуться к своему звездолету. ЭХМА включил двигатели, а НУИ заканчивал свой коротенький отчет. «Представители разумной жизни планеты инвентарный номер 158/5 обнаружили полное отсутствие возможностей вступления с ними в контакт, что говорит о явно низком уровне их развития. В связи с чем участие жителей этой планеты в 6153 Вселенском Соборе отменяется». Летающая тарелка мгновенно набрала скорость, выпустив из дюз три мощные струи пламени, и исчезла в черном ночном небе.

Утром дети Нижнепечорской школы-интерната, выбежавшие на зарядку по скрипучему морозцу, с удивлением обнаружили три огромных черных пятна на заснеженной поляне. Земля в пятнах была обуглена, словно здесь всю ночь жгли, не жалея дров, большие костры. Но главная беда заключалась в том, что снеговик, так любовно слепленный накануне, пришел в безобразный вид: сильно подтаял с одного бока, скривился, метла выпала из рук, дырявое ведро съехало на украшенное угольками лицо, а морковка грустно смотрела вниз и держалась на честном слове.

Стояла невообразимая жара, а журналист все шел и шел. Ограде из колючей проволоки, казалось, не будет конца. Неожиданно в унылом однообразии стальной фактуры мелькнул просвет. К своей великой радости, журналист удостоверился, что это ворота. На врытом перед ним деревянном столбе висела табличка. Она была прибита так высоко, что человек вынужден был отойти на почтенное расстояние прежде, чем мог бы разобрать текст. Буквы, впрочем, были крупные, даже чересчур. Надпись гласила:

Журналист подошел к воротам и позвонил. Через некоторое время из ближнего строения вышел коренастый человек. Выяснив личность журналиста, он пропустил его внутрь.

— Джони, — представился он. — Я буду сопровождать вас по территории, прошу.

И Джони повел посетителя по направлению к вольерам.

— Кот — это животное необычайное, — увлеченно говорил Джони, — красота, походка, грация. Внешность его противоречива и обманчива. Вы только посмотрите, у него задние лапы зайца, когти тигра, а взгляд голодного волка.

Журналист записывал. Под конец экскурсии Джони пригласил журналиста в центральную контору. И тут случилось непредвиденное: раздался резкий прерывистый сигнал, и над входом замигала красная лампочка. Джони схватил журналиста за рукав и, прокричав: «Бежим!» — потащил его к выходу. Пробежав следом за Джони по коридору, журналист оказался в просторной комнате. Тут они остановились передохнуть.

— Что-то случилось? — спросил журналист.

— Зверь вырвался из клетки! — бросил Джони и опасливо оглянулся. — Лезьте на стул.

— Зачем?

— Залезайте, вам говорят! Скорее!

— Черт, я не умею, хоть лестницу подержите!

Забравшись последним, Джони отпихнул ногой лестницу.

— Что вы делаете? — испугался журналист. — Как же мы слезем?

— Тут есть веревка, не беспокойтесь. Пересидим здесь.

Оглядевшись и успокоившись, журналист решил задать своему гиду несколько запланированных вопросов.

— А скажите, Джони, — начал он, доставая блокнот и ручку, — ведь основная масса продукта вашего «комбината питания» распределяется по окрестным районам?

Президиум уже занимал свои места, когда последние участники заседания покинули вертолетную площадку и спустились на скоростном лифте в конференц-зал Института сопредельных исследований. Крупнейшие ученые собрались здесь, чтобы обсудить величайшее событие сегодняшнего дня, открытие, условно названное «Контакт». Председательствующий торжественно предоставил слово известнейшему ученому, первооткрывателю Контакта, профессору П324А.Л.712, встреченному дружной овацией аудитории.

— Всем вам, — начал прославленный профессор, — очевидно, известно, что наше пространство существует в виде большого количества сопредельных миров разной физической организации. Однако это не значит, что миры никак не взаимосвязаны. Между ними непрерывно происходит перетекание первоматерии, из которой, как вы знаете, состоит Вселенная. Поэтому существование наших миров взаимозависимо, и это серьезней, чем все мы думали раньше. Любой катаклизм в любом из миров может оказать пагубное влияние на остальные. Вот почему так важно организовать обмен мыслящей материей наших миров, то есть, попросту говоря, установить диалог.

Если смысл первой части моего доклада вам ясен, то я, с вашего позволения, перейду ко второй. Так вот, в результате последних исследований нашего института найден способ передачи информации в один из сопредельных миров и, более того, установлен контакт с его жителями.

Речь профессора на этом месте прервали бурные аплодисменты.

— Цель сегодняшнего совещания, — продолжал тем временем профессор, — выработка текста первого в истории нашей цивилизации послания в сопредельный мир!

В течение нескольких дней различные предложения виднейших ученых не сходили с первых полос газетной хроники. Каких только сообщений не обсудили просвещенные умы: тут были и двоичные коды возраста Вселенной, и диаграммы расположения планет звездной системы, и уравнения движения материи внутри сверхтяжелых звезд. Когда дискуссия все же подошла к концу, консилиум ученых остановился на послании, в котором сочетались простота предметов с их важностью и значимостью, что, по общему мнению, должно было служить максимальному взаимопониманию между двумя цивилизациями. В качестве первого послания решено было транслировать несколько слов общеупотребительной пищевой направленности: соль, сахар, колбаса, а также выражение некоторой универсалии технического прогресса — колесо. Был назначен день передачи. В указанный день толпы народа собрались на центральной площади. Председатель совета по комплексной проблеме «Контакт» вышел на балкон здания президиума совета, чтобы самолично возвестить о начале передачи. Толпа замерла в ожидании Контакта.

В пещере было так сумрачно, что верховные философы едва могли различать друг друга. Главный верховный философ 217.Л.А423П обвел пещеру мрачным взглядом и принялся читать текст ответного послания. Философы молча слушали. Лишь иногда раздавался шелест поправляемой тоги или одинокий скрип сандалеты, надетой на босу ногу. После зачтения текста главный верховный философ снова обвел пещеру взглядом и замогильным голосом спросил, нет ли у философов каких-либо дополнительных соображений или изменений. Гробовое молчание было ему ответом. «Тогда, — удовлетворенно сказал главный верховный философ, — отнесите это и потом сломайте непонятный нам аппарат».

Когда профессор П324А.Л.712 появился на балконе здания президиума, по толпе прошел вздох, после чего наступила мертвая тишина. Профессор начал читать: «Мы потратили много времени, расшифровывая ваше послание. Вы использовали слова языка, давно вышедшего из употребления в нашем мире. Наши философы открыли древние книги и, просеивая заблуждения веков сквозь свой разум, нашли эти слова. Со времен начала цивилизации наши ремесла, науки и искусства достигли небывалого расцвета, наша духовная культура чрезвычайно высока. Что можете дать нам вы, обращающиеся к нам из глубины веков? Ваши послания только будоражат древние, атавистические инстинкты и могут вредно сказаться на нашем развитии. Мы прекращаем с вами связь и будем пресекать все ваши попытки установить с нами контакт».

По толпе прошел ропот замешательства. Профессор стоял на трибуне, скорбно опустив голову. «Произошла роковая ошибка, — пробормотал он, — надо было начать с сигнала SOS и конструкции нашего последнего компьютера!»

Когда сержант Пирсон и рядовой Дигглс получили назначение на Марс для того, чтобы возглавить единственный тамошний полицейский участок, они уже знали, что их ждут неприятности. Мало кому удавалось продержаться там достаточно долго. Но'им и в голову не могло прийти, что дело кончится так скверно. А все из-за кота Уриэля, которого Пирсон решил прихватить с собой, чтобы не было так скучно.

Однажды утром сержант Пирсон зашел в полицейский участок и к своему величайшему изумлению увидел на полу дохлую мышь.

— Дигглс! — закричал сержант. — Почему непорядок? Откуда тут мышь?

— Да это ваш кот принес себе на завтрак бурундучка, — ответил Дигглс не поворачиваясь.

— Какого бурундучка? — не понял сержант.

— Ну, этого, задушенного. — Дигглс указал на тушку.

— О каком бурундучке ты говоришь? Я вижу полосатую мышь и больше ничего!

— Но бурундук и есть полосатая мышь!

— Бурундук — может быть. Но не всякая полосатая мышь есть бурундук! — изрек сержант назидательно.

Рядовой Дигглс подумал некоторое время, переваривая услышанное, затем произнес:

— Вообще это точно, что вы говорите, сэр. Однажды я знавал человека, от которого всегда пахло виски, хотя он и не служил в полиции — прошу прощения, сэр.

— Поосторожней с выводами, рядовой Дигглс! — произнес сержант зловещим тоном.

Какое-то время оба молчали, потом Дигглс подал голос.

— Что-то я не слышал, чтобы на Марсе водились бурундуки. Или мыши, сэр, — тут же поправился он.

— Да, что-то тут нечисто. Приведите-ка сюда этого бандита, которого мы поймали вчера.

Через некоторое время из боковой двери появился человек в наручниках. Дигглс подталкивал его сзади.

— Садись, — примирительно сказал сержант Пирсон, указывая на стул. — Тут, в твоих показаниях, написано, что ты учился в университете. Мне сдается, что ты нас обманываешь, а? Разве не так?

— Конечно, учился, черт побери, и окончил целых три курса, не будь я Длиннорукий Том!

Сержант с сомнением покачал головой.

— Хорошо. Если ты так настаиваешь на своих показаниях, то скажи, что это за животное тут у нас завалялось в офисе? Бурундук или мышь?

Длиннорукий Том посмотрел на тушку и рассмеялся своим обычным хриплым смехом.

— Ну, ребята, сразу видать, что вы в этих краях недавно… Да ведь это марсианин!

— Черт побери! Он над нами издевается! — взревел сержант.

Дигглс подошел к тушке и принялся ее внимательно разглядывать.

— Сэр, у нее, я хотел сказать — у него, что-то зажато в лапке, какая-то бумажка! Вот, посмотрите!

— Что вы таскаете туда-сюда эту дохлую полосатую мышь, черт побери! Принесите только бумагу.

Сержант взял со стола лупу и начал читать: «Начальнику полиции сержанту Пирсону от профессора местного университета Пика. Заявление».

— Написано по всей форме, — удовлетворенно проговорил сержант, — пишет на соседа. Однако они тут, видно, большие склочники.

Когда Дигглс вернулся, проводив арестованного в камеру, начальник сидел, глубоко задумавшись, и даже не заметил появления рядового.

— Сэр, — Дигглс кашлянул, — что прикажете сделать с котом? Ведь такими темпами он завтра или послезавтра, чего доброго, принесет себе на завтрак депутата местного парламента! Я, впрочем, всегда говорил, что у него губа не дура!

— Кота — в клетку, — очнулся сержант. — А вот что с марсианином делать будем? Как назло завтра эта комиссия с Земли, а у нас тут убийство в полицейском участке… Если дело примет дурной оборот, нас с тобой могут сослать на Юпитер!

— Что же нам делать, сэр?

— Делать нечего, будем заметать следы!

Когда Дигглс и Пирсон ступили на Юпитер, настроение у обоих было скверное.

— Дигглс, говорят, местные жители достигают довольно внушительных размеров?

— Похоже на то. Еще я слышал, что они здорово напоминают муравьедов.

— Идите к черту! Ваши познания в биологии стоят у меня поперек горла!

— Рядовой Ноддл!

— Так точно, сэр.

— Когда должны прибыть эти арестованные с Марса?

— Только что телеграфировали, будут вот-вот.

— Смотрите в оба, не прозевайте их!

— Ой, сэр, я, кажется, проглотил что-то, не похожее на муравья!

— У вас что-то к губе прилипло! — проговорил сержант.

— Какая-то бумажка, сэр!

— Дайте-ка мне лупу. Так, так, арестантское предписание! И это как раз накануне комиссии с Земли! Что за неудача! Запросто можем отправиться на Плутон. Говорят, там начальник полиции напоминает хищную птицу размерами со слона.

— Что же делать?

— Будем заметать следы!

Бартоломью Казимирович Золотарев — тридцатисемилетний мужчина с повадками неисправимого холостяка — в очередной раз не смог работать, как все, — ночью. Да-да, именно НОЧЬЮ и именно КАК ВСЕ.

Здесь необходима историческая справка. Еще в конце двадцатого столетия было установлено, что во время так называемого сна в корне меняется ход многих процессов мозга, кроме того, человека не сковывают условности, и каждая личность способна во сне развернуться во всю творческую мощь. В этом особом состоянии люди удивительно склонны к общению и способны объединяться в огромные коллективы единомышленников, которым под силу решение любых интеллектуальных задач. С тех пор как планету покрыла сеть сонм-установок, люди с ранней юности обучались, самоутверждались, творили только во сне. И утром, как в сказке, проекты воплощались в архитектурные ансамбли, вдохновенные замыслы становились многотиражными книгами — материальная сфера давно была передоверена итоговому поколению эволюционирующих машин. А днем? Днем счастливое человечество отдыхало, занималось спортом, накапливало впечатления, любило, путешествовало, просто сидело и смотрело в потолок.

Итак, Бартоломью этой ночью позорно не спал. Он думал о чем-то своем и эгоистически отделился от товарищей и коллег по «Группе аномалий». Возмездие последовало незамедлительно.

Не успело скупое петербургское солнце пересчитать купола соборов и золотые побрякушки дворцов, как в его дом ворвалась статная черноокая женщина в спортивном костюме из альфа-эластика. Она швырнула на стол онемевшего Золотарева баул с хоккейной клюшкой и заявила:

— Значит, так, многоуважаемый Бартоломью Казимирович. Либо вы дадите мне клятвенное обещание, что подобное больше не повторится, либо нам придется расстаться. Почему вы совершенно отсутствовали на обсуждении доклада по проблеме потенциальных опасностей?

Как мог уличенный Бартоломью оправдаться перед Нино Врадая, известной в кругу подчиненных как Нино Безупречная? Разве что предъявить несколько бланк-отчетов метеорологической службы, которые почему-то (он и сам не знал почему!) показались ему подозрительными?

— Что вы молчите, как безработный амур? Чем вы занимались?

— Да вот… думал… Странные какие-то данные…

Врадая выхватила из алебастровых рук Золотарева бланки, бегло просмотрела, нахмурила черные брови.

— Зайцево? Так это же рядом! Прекрасные охотничьи угодья. Вы не любите охоту? Это не имеет значения. Берите ружье и немедленно отправляйтесь в Зайцево. Ночью на планерке доложите о трофеях, не только охотничьих, разумеется. Вопросы?

Таковых не последовало. Нино Безупречная унеслась играть в хоккей на траве, а старший инспектор Золотарев принялся обреченно собираться на охоту.

Через полтора часа нарушитель дисциплины прибыл на попутном вертолете в район поселка Зайцево.

Отмеченный в метеосводках участок леса сверху укрывал густой утренний туман. В тумане кто-то вырезал симпатичный кружочек километра четыре в диаметре, синеватый цвет леса в нем сменялся на белый. В центре круга, подобно ананасу на блюде, торчало оранжевое строение, в которое, как в мишень, упиралась темная стрела изотермического шоссе.

Сделав несколько виражей над самыми кронами, пилот — грузный мужчина с мужественным лицом и голым черепом — вопросительно взглянул на хмурого пассажира и сказал:

— Мне дальше, на болото. Вас где сбросить?

— Я сойду возле края этого, гм, явления, — буркнул Золотарев. — Вон там, на дороге, пожалуйста.

Пилот так круто повел машину вниз, что Бартоломью в самом деле едва не вывалился. Вертолет пронизал серо-голубую мглу, салазки чиркнули по твердому, машина подпрыгнула и замерла.

— Двустволочку не забудьте, — участливо посоветовал пилот.

Вертолет с лихим разворотом взмыл вверх и растворился в тумане.

«Акробат на пенсии», — с неодобрением подумал Бартоломью вслед удалявшемуся свисту. Он знал, что охотнее всего антикварным транспортом обзаводятся бывшие астронавты — этим парням все равно на чем, лишь бы летать.

Золотарев стоял на узком мокром шоссе. Впереди, метрах в. десяти, туман резко обрывался, и все вокруг покрывал толстый слой снега. Бартоломью подошел и ковырнул загадочный снег носком сапога. Брызнули рыжеватые комья, открыв густо-зеленую травянистую прядь. Снег таял прямо на глазах. Пахло почему-то арбузами, как весной.

— Да, месяц август, — без особого воодушевления произнес старший инспектор и медленно зашагал к оранжевому зданию.

Он не догадывался, что постепенно становится знаменитым. Пилот вертолета расскажет знакомым о странном охотнике и странном тумане. Кто-то вспомнит, что с подобным уже сталкивались на Эсхеде, когда искали Михаила Нежурбеду, положившего конец обоим началам термодинамики. Одним словом, когда Бартоломью наденет сонм-шлем, чтобы рапортовать о трофеях, его станет слушать чуть не вся планета. Но это в будущем.

Круглое здание, которое Золотарев простодушно принимал за охотничий домик, было построено лет двести назад и успело повидать многое. Иностранные дипломаты, баловавшиеся с ружьишком и попутно уточнявшие карту местности, егеря, озабоченные ростом поголовья благородных оленей, студенты, посланные на картошку, дендрологи, усердно пишущие диссертации, — кого здесь только не перебывало. А в начале этого века сюда переехал цех синтеза универсальных ферментов, некогда полностью автоматизированный, а впоследствии остановленный за ненадобностью.

В полнейшем душевном смятении старший инспектор вошел под арку парадного входа, с ужасом ожидая, что целая орда всевозможных охотников выбежит к нему навстречу и потребует принять участие в истреблении ушастых зверьков. К его удивлению, никто не выбежал, автоматика входной двери не сработала, и он чуть не ударился лбом об огромную дверную ручку в виде львиной головы с высунутым языком.

Снег на крыше растаял и стекал по жестяным желобам с мелодичным журчанием. Из-за неприступной дубовой двери с заклепками доносилось гудение и ничего более. Тогда Бартоломью снял с плеча ружье, прислонил его к кирпичной стене и, поплевав на руки, взялся за львиную голову. Неожиданно голова легко провернулась, язык спрятался под бронзовым небом, и тяжелая дверь бесшумно раскрылась.

Некоторое время Золотарев потоптался на крыльце, соображая, что предпринять. Возвращаться к Нино с пустыми руками было невозможно. Золотарев собрался с духом и шагнул вперед. Тотчас дверь за ним закрылась.

Пока Бартоломью вспомнил о фонарике, вшитом в лацкан куртки, он успел передумать о Многом. Он догадался-таки, что находится отнюдь не в домике охотников. Внутри гудело громче, и Золотарев предположил, что это лаборатория или склад, и аномальный снег определенно связан со зданием. Слегка обеспокоенный, Бартоломью включил фонарик, и в его голубоватом свете обозначилась лестница, ведущая наверх. И старший инспектор вступил на ступени, устланные пушистым ковром из пыли.

Им руководили не только любопытство или страх перед административной расправой. Бартоломью Казимирович Золотарев всерьез был обеспокоен судьбами планеты. Именно поэтому метеорологические бланк-отчеты взволновали его настолько, что он не мог уснуть. Бартоломью считал, что нынешнее процветающее человечество, в принципе, беззащитно, как ребенок. Особенно теперь, когда материальный мир приобрел духовного двойника, отличного от него, словно живая мысль от машинописного текста. Золотарев не очень-то верил, что эфемерное собственно-коллективное «я», этот нескончаемый праздник невообразимой свободы духа, выстраданный поколениями мыслителей-гуманистов, единственным фактом своего существования, подобно сияющему Дюрандалю, разрубит паутину атавистических заблуждений. Паутина может оказаться не такой уж гнилой. Разумеется, людоедские теории сгинули, философские вывихи вправились, голые короли разбежались, унося дурной запах ущербных логических построений. Однако…

Через пятьдесят пять ступенек лестница закончилась коридором, уводящим вправо по пологой дуге. Вдоль левой стены различались створки в нишах, плотно закрытые, со стандартными трехзначными номерами. На одной нише номера не оказалось. Бартоломью заинтересовался, он вознамерился с ходу распахнуть створки, но руки не встретили препятствия, и, успев только ахнуть, он ввалился в тесную комнатку, пол которой пугающе ушел из-под ног.

Лифт спускался так быстро, что старший инспектор вспомнил посадку на вертолете.

«Пешком наверх, потом вниз в лифте», — подумал он, не подозревая, что путь его к всемирной известности будет еще более причудливым.

Выбравшись из допотопного лифта, Золотарев попетлял по коридорчикам и, ведомый неведомым чутьем, оказался перед полированными дверями из палисандрового дерева, на которых кто-то вырезал литеру «Д» внутри горизонтального ромбика. Древние футбольные фанатики вряд ли имели к этому отношение, и эмблема очень не понравилась Бартоломью Казимировичу.

Позади заклейменных дверей располагалась лаборатория, и прекрасно оснащенная, в чем старший инспектор с волнением удостоверился. Но недавно в эту электронную лавку забрел разъяренный слон, и, может быть, не один. Чуткие манипуляторы машин-лаборантов были раскрошены ударами примитивной кувалды, сонм-шлемы были вырваны из кресел так, что по полу волочились оголенные псевдонервы, яркая хрустящая мозаика под ногами состояла из останков превосходного телескопа. Лабораторию уничтожили во время работы, на распечатке можно было разглядеть протокол незаконченного эксперимента: «…диалилтиосульфит и пиродоксаль фосфата выдерживать в термостате до первых петухов…» Ознакомившись с бредовым указанием, Бартоломью воскликнул: «Думкопф!» — и, сжав мягкие кулаки, ринулся из разгромленной лаборатории.

Сомнений не осталось: оранжевое здание было безуспешно разыскиваемым Замком Парадоксов — последним пристанищем преступного Иржи фон Думкопфа (надо сказать, далеко не дурака), главы подпольных исследователей-оккультистов.

Эти отщепенцы — в большинстве своем патологические эгоисты — упрямо не желали участвовать в общем созидательном процессе. Более того, они применяли сонм-аппаратуру для паразитирования на биополе объединенного ночью человечества. Используя это, им удалось разработать особый, почти мистический математический язык, отличающийся от существующего, как поэзия от прозы. Совершенно произвольно связывая любые науки, например, геологию с анатомией или, того хуже, астрофизику с астрологией, они вывели причудливые закономерности, впрочем, не лишенные смысла. Внешне их изыскания выглядели совершенно абсурдно: тут и третий крик совы, и цветок папоротника, и молодой месяц, и тому подобная чушь. С практической же стороны результаты оказались совсем не чепухой. Невероятно, но компании Думкопфа удалось сотворить вечный двигатель, информационную линзу и кое-что поопаснее, прежде чем ею занялись всерьез. Сам Думкопф скрылся на грузовом звездолете, набитом научной аппаратурой и чучелами аллигаторов, в направлении ближайшей черной дыры со скоростью, втрое превышавшей световую. Его последователи в основном раскаялись, но некоторые остались в подполье.

Старший инспектор Золотарев отнюдь не спасался бегством. Он бежал, но за двустволкой, оставленной у входа — единственным своим оружием. Однако через те же двери он попал в другой коридор, в нем даже тускло светились лампы, при их неверном свете Бартоломью разглядел на мышиного цвета полу четкие следы. И хотя охотником он был никудышним, ему удалось определить, что следы оставила женщина.

С каким бы удовольствием Золотарев сейчас вызвал аэротакси, добрался до Питера и вернулся уже с отрядом дотошнейших специалистов во главе с неутомимой Нино. И они бы вместе распотрошили проклятый думкопфовский замок до последнего парадокса! Но, будучи наслышан о мрачном нраве главы оккультистов и его иезуитском юморе, Бартоломью понял, что сделать это будет нелегко.

За поворотом коридорчика, по которому крался старший инспектор, открылась престранная картина. На белой матовой стенке напротив двери черной краской были начертаны математические выкладки. Рука писавшего дрожала, и символы извивались, точно в ритуальной пляске, краску наносили не кистью, как повелось исстари, а выдавливали прямо из тюбика. В коридорчике стоял знакомый и противный запашок. Бартоломью подошел поближе к фреске в стиле модернистов древности, потыкал в нее пальцем, принюхался. Это была не краска. Это был свежий сапожный крем.

Тут дверь за спиной старшего инспектора скрипнула, и он резко обернулся. В плохо освещенном проеме стояла молодая женщина среднего роста в легком летнем платье. Красивое бледное лицо обрамляли пышные каштановые волосы, карие глаза смотрели отчужденно и почти враждебно. Золотарев остолбенел.

— Кто вы? — спросила женщина.

Она также немного испугалась и отступила в глубь комнаты. Видимо, она ожидала встретить кого-то другого.

Бартоломью обескураженно молчал. Выражение глаз женщины слегка смягчилось. После недолгого раздумья она за руку втащила Золотарева в комнату. Тот был не способен что-либо понять или тем паче сопротивляться.

— Вы обязаны меня спасти! — потребовала таинственная особа, вплотную приблизившись к Золотареву. — Я хочу вернуться домой, а он говорит, что это невозможно. Я ему не верю! Вы мне поможете? Я вижу, вы честный и добрый человек.

Старый холостяк покраснел впервые в жизни. Он прокашлялся и напыщенно заявил:

— Как я понял, вам что-то угрожает, а мое призвание заключается именно в предотвращении каких-либо опасностей, угрожающих как обществу в целом, так и отдельной личности.

— При чем здесь общество? Он держит меня взаперти, потому что, потому что… Я вообще не хочу его видеть! — В голосе женщины зазвучала неожиданная ненависть. — Вы видели, что он устроил перед моей комнатой? Он издевается надо мной, он говорит, что это подарок. Какая-то Большая аксиома. Или теорема…

— Где этот феодал? — закричал Бартоломью.

Правильней было спросить: «Кто?» Кто этот феодал, способный держать женщину в заведении, подобном Замку Парадоксов и небрежно преподносить ей в дар доказательство Великой теоремы Ферма?

Его звали Радий Стомышев. С самого раннего детства он подавал надежды. Пока он рос, росло его самомнение, и, став постарше, Стомышев серьезно считал себя гением. Непомерное честолюбие и средненькие способности — вот питательный бульон, в котором размножаются бактерии эгоизма. В жертву мнимой гениальности были принесены многие. В свое время Стомышев познакомился с девушкой, и она имела неосторожность его полюбить. Он ее бросил, оправдывая себя, что в путь на сияющие вершины не берут никого и ничего лишнего. Совесть? Одно из своих амбициозно-бредовых сочинений Стомышев предварил фразой: «Посвящается Е.Г.». В смысле — Единому Господу. Совесть удовлетворилась подношением. С Думкопфом будущий «великий мыслитель» сошелся во время учебы в Гамбургском университете. Думкопф — личность в своем роде и вправду выдающаяся — приблизил к себе самого никчемного из приспешников. Когда глава организации бежал, предварительно разгромив, что успел, Стомышев остался завершать одно из его дьявольских начинаний: синтез препарата, кратковременно усиливающего ИНДИВИДУАЛЬНЫЕ интеллектуальные способности. Помогла случайность, и препарат был создан. Отныне Замок Парадоксов превратился для создателя препарата в добровольную тюрьму. Стомышев уже не мог обходиться без изобретенного зелья, постепенно сходя с ума от собственной божественной мудрости и болезненного одиночества. И тогда дичающий отшельник вспомнил о той, которая, по его убеждению, должна была ждать его вечно.

Ни о чем этом Бартоломью Казимирович пока не подозревал. Румянец поблек на его полном лице, зато глаза воинственно загорелись.

— Как вас зовут? — обратился он к женщине.

— Меня? Елена.

— Дайте руку, Елена, я выведу вас отсюда, и никто не посмеет мне помешать.

Она шагнула было к выходу и вдруг замерла на месте. На пороге стоял мерзкого вида старец в роскошном парчовом одеянии наподобие халата. Взор у него был мутный и бессмысленный, в трясущихся руках он держал колбу с зеленоватой жидкостью. Старец медленно поднял колбу к бесцветным губам, запрокинул голову с всклокоченными волосами. Посудина опустела, и взгляд обитателя Замка Парадоксов сделался на удивление умным и злым.

— Что я вижу! У нас гости? — произнес Стомышев странным дребезжащим голоском. — Елена, почему ты не познакомишь меня с уникумом, прошедшим через вероятностный фильтр? Ах, вы покидаете замок? Ну так счастливого пути. Конечно, никто, тем более я, не посмеет вам помешать.

Бартоломью и Елена прошли мимо скверно улыбавшегося старца и направились, как предполагал старший инспектор, к лифту. Однако, вывернув из-за угла, они вышли к каракулям на стене и торжествующему Стомышеву. Золотарев со спутницей повернули назад. Они долго блуждали по сводчатым галереям, переходившим в просторные залы с тысячами траурно горящих свечей, забрели к зеркальному бассейну, в котором бурлила вишневая маслянистая жидкость — розовые пузыри на ее поверхности плотоядно ухали, исторгая фиолетовый дым; потом беглецы поднимались и спускались по мраморным винтовым лестницам, но в конце концов оказались там, откуда пришли. Наследник Думкопфа уже не улыбался, он сардонически хохотал, обнажая редкие желтые зубы.

Бартоломью Казимирович совершенно не выносил, когда над ним смеялись. Он приблизился к старцу, пытавшемуся скрестить руки на груди:

— Вы не достойны снисхождения. Когда на очередном сонм-сеансе вы предстанете перед судом мировой общественности, я не подам голоса в вашу защиту!

После гневной тирады старший инспектор с Еленой зашли к ее комнату, и Золотарев захлопнул дверь.

— Вы не осуждаете меня, Елена? Мне действительно не жаль этого опустившегося человека, — возмущенно говорил Бартоломью, вышагивая по комнате. — Как он посмел приспособить причинно-следственный трансформатор для своих низких целей?! Я убежден, что и вас он похитил при помощи этого безобидного прибора!

Женщина безнадежно кивнула. Семь лет назад она считала свою жизнь прожитой. Если бы она тогда узнала, что Радий хочет вернуться, то с радостью пошла бы за ним куда угодно, хоть в это самое логово. Но семь лет назад, а не теперь, когда у нее прекрасный муж — профессор экзобиологии, интеллигентнейший и спокойнейший человек — и двое детей, мальчик и девочка… Елена могла простить Стомышеву многое, кроме того, что он выкрал ее так поздно.

— Это я во всем виновата, — сказала Елена, с трудом сдерживая слезы. — Мне уже никто не поможет. Вы должны уйти, вас он не станет задерживать…

— Уйти?! Оставить вас в лапах этого самовлюбленного павиана?! Ну уж нет!

Как большинство людей своего поколения, Золотарев был принципиальным противником насилия. Однако в Замке Парадоксов действовали свои законы — и физические, и моральные.

В коридоре Бартоломью разглядел спину неспешно удалявшегося Стомышева и крикнул:

— Постойте!

Тот нехотя обернулся.

— В последний раз предлагаю вам прекратить антигуманные действия и добровольно сдаться.

Опешив от подобной наглости, титан мысли остановился и принялся с нехорошим интересом рассматривать Золотарева с головы до ног.

— Не желаете? Я так и думал. Мне кажется, вы изволите считать себя всемогущим, — не унимался безрассудный старший инспектор. — Но давайте выясним, что вкладывается в это понятие. Вот, например, презираемое вами человечество, которое овладело энергией в масштабе Солнечной системы, — допустимо ли говорить о его всемогуществе? Оказывается, человечество обязано ежедневно, ежеминутно предпринимать героические усилия в бесконечной схватке с ловким и неутомимым противником по имени Хаос. Улавливаете? Нам постоянно приходится одерживать микропобеды, вместо того, чтобы нанести один-единственный решающий удар. А какое же это всемогущество, я вас спрашиваю? — Бартоломью доверительно ухватил собеседника за пояс его роскошного халата. — Обратите внимание на еще одну тонкость: подлинное всемогущество предполагает абсолютное знание всех закономерностей мироустройства, на что вы, собственно, тоже претендуете. Однако любой вульгарный материалист охотно подтвердит вам, что абсолютное знание не нуждается ни в каких проверках. Следовательно, не существует НИЧЕГО, достойного даже простого внимания обладателя всемогущества. Лично я представляю его в незавидном положении — повисшим над бездной: мельчайшее движение, любое действие низвергнет его в пропасть ненавистной обыкновенности…

Как раз против примитивной логики не был в состоянии бороться рассудок Стомышева, отравленный препаратом. Он попробовал в отчаянии заткнуть уши, но неумолимый старший инспектор повысил голос, окончательно запутывая в сеть своих умозаключений претендента на звание властелина мира:

— Только покой и совершеннейшее бездействие рождают истинное всемогущество. Вселенной нет, потому что вы и есть вселенная. И нет ничего, что способно прервать ваше вечное и умиротворенное самосозерцание…

Бартоломью добился своего: Радий Стомышев закатил глаза и впал в рекомендованное состояние полной прострации. Он осел возле стены, из-под халата выкатилась полупустая бутыль толстого мутного стекла, которую Золотарев небрежно откатил ногой в сторонку. Стомышев не очнулся и тогда, когда старший инспектор связал узлом полы его золотистого одеяния и, как тюк с бельем, взвалил старца себе на спину.

Обеспокоенная долгим отсутствием спасителя из кельи выглянула пленница Стомышева. И тут Бартоломью Казимирович весьма кстати припомнил фразу насчет вероятностного фильтра, оброненную оцепеневшим лжегением. Это нехитрое устройство было пробным камнем на пути создания оккультистами Демона Максвелла, который, по счастью, функционировал лишь в ночь роковой кометы. Зато фильтр, отсеивавший наименее вероятные события среди всех происходивших, работал надежно, как дверной засов. На Золотарева — личность редкостную — думкопфовское изобретение не действовало, но для обычных людей, для Елены, например, Замок Парадоксов превращался в коварную западню.

Скинув ношу на застонавшую кровать, Бартоломью принялся размышлять. Ему невероятно хотелось спать. Однако предварительно нужно было исправить сонм-аппаратуру. Следует отметить, что с техникой старший инспектор был в хронических неладах. Но не бросать же молодую женщину в мрачном подземелье!

— Отремонтировать сонм-установку? Да это проще, чем раскрыть зонтик, — уверенно заявила Елена, узнав о затруднениях Золотарева. — По специальности я конструктор-нейристор. Надеюсь, здесь отыщется какой-нибудь дистанционный паяльник?

По экстренному вызову Бартоломью Казимировича лучшие умы планеты немедленно погрузились в сон. Их коллективный потенциал оказался столь значительным, что решение проблемы отыскалось практически мгновенно.

Через час после всемирного оповещения тихие пустынные леса близ деревни Зайцево напоминали праздничную ярмарку. Или «Кунсткамеру» под открытым небом.

Аэротакси в три яруса висели над шоссе, люди приезжали на велосипедах, приходили пешком, и каждый имел с собой нечто, как он считал, единственное и неповторимое. Задача была создать вокруг Замка Парадоксов такой внешний фон, чтобы фильтр Думкопфа просто начал действовать в обратную сторону. В жертву дьявольскому механизму добровольно приносились шедевры искусства, сложнейшие машины, уникальные создания человека и природы. В оранжевом здании уже бесследно канули коллекция крупнейших естественных алмазов, незаконченная партитура Астральной симфонии, три сотни томов сборника рекордов Гиннесса и многое другое. Безвестный до той поры живописец Липкин приволок свою последнюю картину — двухметровый овал кромешно черного цвета, по которому были разбрызганы капли молока, произведение называлось «Ночное забвение», автор считал его редкой художественной удачей. На севере Африки тысячи туристов приняли участие в работах по переброске под Питер трех египетских пирамид. Однако это не понадобилось. Потому что в этот момент на борьбу с детищем оккультистов явился четвероклассник зайцевской школы Александр Опушкин и величественно швырнул на замшелые ступени замка потрепанный дневник с полученной вчера честной пятеркой по русской литературе, что расценивалось родными и учителями как событие из разряда сверхъестественных.

Клепанные медью двери, с жутким скрежетом разворотив петли, вывалились наружу. Вероятностный фильтр больше не существовал.

Бартоломью Казимирович не слишком удивился, когда низкий сводчатый потолок исчез, а в проеме показались деловито работавшие челюсти проходческой машины типа «червяк». Блестящее членистое тело «червяка» изогнулось, и он пополз по коридору, растягивая шипящую гармошку пневматического эскалатора. Золотарев улыбнулся, погрузил на бегущие ступени куль с несостоявшимся крупным мыслителем, пропустил Елену и зашел сам. Скромный старший инспектор, поеживаясь в предвкушении неминуемой встречи с начальством, поднимался к солнцу, людям и славе.

Длительно и безуспешно пыталась научная общественность вывести Радия Стомышева из состояния, близкого к летаргии. После этого случая, ставшего классическим, состав «Группы аномалий» был расширен, и сотрудники ее обязаны были дежурить днем по графику. Для явившихся с повинной последователей Думкопфа, а также для всех желающих в переоборудованном Замке Парадоксов была открыта специальная студия «Ренессанс», где они могли заниматься чем-нибудь общественно безвередным — к примеру, выпиливанием лобзиком и ведением малоинтересных бесед о сущности человеческого Эго.

А старший инспектор Бартоломью Казимирович Золотарев получил, к немалой радости, внеочередной отпуск для изучения растительного мира пустыни Калахари и право включаться в ночную работу по собственному усмотрению.

У меня при взлете всегда закладывает уши. Говорят, носоглотка плохая. Может быть, и так. Только летать все равно приходится, потому что страна большая. Да и нравится мне летать. Я всегда поближе к окошку сажусь, леденец за щеку и смотрю-поглядываю, как уходит вниз затвердевшая поверхность, взрыхленная человеческим гением. Не то и запоешь вдруг от радости шепотом, про себя, что-нибудь тревожное и чувствительное. «Эй, — кричишь потихоньку облакам, — облака!» Молчат странники вечные, и не знаешь, чего еще дальше добавить.

В то прохладное сентябрьское утро, снаряженный командировочным удостоверением, небольшим багажом и ворохом поручений, я отправлялся в южные края. Просвеченный и намагниченный, первым ступил на самоходный трап.

— Ваше место во втором салоне, — строго предупредила стюардесса и, встретив мой добрейший взгляд, с улыбкой добавила: — Слева у окна.

Нога зацепилась за торчащий корень, и Зубков, взмахнув руками, шлепнулся наземь. Эх, и развезло же его! Зубков выругался, поднялся, пошатываясь, и начал отдирать от земли ладони. В голове гудело, и ему очень хотелось курить. В мозгу Зубкова тяжело ворочались какие-то обрывки мыслей. Перебрал нынче… не рассчитал…

Курить хотелось все сильнее. Зубков уже минут пять шел по сосновому бору и хлопал себя по карманам, изредка протягивая вперед руки, чтобы не налететь на дерево. Начинало темнеть, воздух становился прохладным, и Зубков поеживался, ругая Гришку, который ушел домой в его пиджаке. Опять Клавка орать начнет… Час, наверное, вопить будет, не меньше! Вредная баба… А наплевать… Пусть горло дерет — не в первый раз. В конце концов, он тоже имеет право на отдых! А уж как отдыхать — это его дело. Он отдыхает по-своему, ей этого не понять. И пусть она хоть до посинения криком исходит, ему наплевать!

— Наплевать… — промычал Зубков и тут оступился в темноте в яму.

Он полетел вперед, попутно подмяв под себя куст. Его белая рубаха покрылась пятнами и к тому же порвалась на спине.

Но не столько это разозлило Зубкова, сколько отсутствие сигарет, когда он в очередной раз ощупал карманы.

Проклятый лес! Кругом ни души, да и темень — хоть глаз выколи… Дернуло же его идти через бор! Дорогу сократить решил. А Гришка, подлец, утащился в его пиджаке… Там, в кармане, почти целая пачка… Зубков собрался излить новую порцию проклятий насчет Гришки, как вдруг остановился. В его поле зрения попал какой-то большой белый предмет справа, между соснами. С минуту он постоял, пытаясь сфокусировать взгляд на предмете, потом решительно направился в его сторону.

Зубков не читал книг, газет и журналов, крайне редко смотрел телевизор. Он не переносил деятельности, связанной с затратами умственной энергии. От этого он впадал в тяжелое уныние, из которого долго потом не мог выйти. Круг познаний Зубкова об окружавшем его мире был довольно скуден для человека конца двадцатого века. В силу этих обстоятельств Зубков не смог сделать для себя какой-либо определенный вывод насчет белого объекта, хотя любой современный школьник без труда опознал бы в нем звездолет.

Возле звездолета копошился маленький человек. Зубков хмыкнул, что-то пробормотал и, шатаясь, приблизился к пришельцу.

Тот, как и подобает инопланетянам, был облачен в комбинезон серебристого цвета и к тому же оказался совершенно лыс. Не замечая Зубкова, он извлекал из ниши в звездолете какие-то тускло-серые металлические ящики и устанавливал их под деревом.

— Слушай… — Зубков медленно ворочал языком, подбирая слова. — Мне… Это…

Пришелец вздрогнул всем телом и обернулся. В руке у него оказался небольшой блестящий предмет. Пришелец молчал и, не моргая, смотрел на Зубкова.

— Мне… одну сигарету… Курить хочется…

Зубков засопел и, засунув руки под мышки, встал напротив пришельца. Он замерз и начинал злиться оттого, что коротышка не прореагировал на его слова. Но тот не двигался — он настороженно наблюдал за Зубковым.

— Ну, чё ты смотришь?.. — сказал Зубков. — Слушай… приятель… дай закурить, а?..

Пришелец огляделся по сторонам, затем подошел к одному из ящиков, открыл его и что-то там включил. Повернувшись к Зубкову, он прощебетал несколько слов на неизвестном языке. Тут же из ящика донесся металлический голос:

— Ты один?

Зубков непонимающе поглядел сначала на ящик, потом на пришельца. Ему и в голову не пришло, да и не могло прийти, что ящик — это дешифратор.

— Чего это? — спросил Зубков. — Чего это ты… Как из банки…

— Я задал вопрос. Почему ты не отвечаешь? — опять раздался голос из ящика. Щебетания пришельца на его фоне не было слышно. — Ты один пришел сюда?

— Опять… — Зубков уставился на ящик. Ему это явно не нравилось. — Ты мне тут… это…

— Успокойся, — сказал пришелец. — Это такое устройство, чтобы ты мог меня понимать. Так ты один?

— Да один, один… чего привязался? — буркнул Зубков. Он уже примирился с тем, что человеческая речь доносилась из ящика. — Черт с тобой… Ус… ус… ус-рой-сво… — Зубков хмыкнул. — Так ты дашь мне закурить… наконец?

Но пришельца, очевидно, Зубков больше не интересовал, и он опять склонился над своим хозяйством. Это задело Зубкова за живое. Он фыркнул, с минуту постоял, цыкая зубом и цедя: «Ну, ну…» — а потом схватил коротышку за плечо. Тот приподнялся. На лице его на мгновение появилась недовольная гримаса.

— Ты кого из себя корчишь?.. — Зубков навис над пришельцем, который был на две головы ниже его. — Я тебя спрашиваю? Клоп… Чё ты зажался?

— Ты мне мешаешь. — Металлический голос звучал без интонаций. — Уходи.

В лесу уже совсем стемнело. Звездолет был похож на белый шатер, раскинувшийся посреди деревьев. Поздняя прохлада подвыветрила хмель из головы Зубкова, и он уже вполне справлялся со своим языком.

— А почему ты говоришь оттуда? — Зубков показал на дешифратор. — Кто ты вообще такой?..

— Уходи, — повторил пришелец, но Зубков пропустил его слова мимо ушей. В душу его начала закрадываться подозрительность.

— Ты что — фокусник? Фокус-покус, да?.. А что ты здесь делаешь? — Подозрения усиливались. — Ты мне мозги не заливай…

Пришелец занервничал, опять достал маленький блестящий предмет. Неожиданно на поясе у него загорелась красная лампочка, и он подскочил на месте как ошпаренный. Пришелец прыгнул к одному из ящиков и вытащил шлем, напоминавший мотоциклетный. Зубков молча наблюдал за ним, твердо решив во всем разобраться. Пришелец надел шлем на свою лысую голову и, присев на корточки, начал крутить у ящика какие-то ручки, казалось, совершенно забыв про Зубкова.

— Главный, главный… я шестнадцатый, — раздался голос из дешифратора. — Вызов принял. Докладываю: нахожусь в секторе 6Б-12. Высадился на планете типа АХ/ОЗ. Климатические условия прекрасно подходят для проведения эксперимента серии ДД-К7. У меня остался последний комплект реактивов для данного эксперимента. Разрешите приступать?

Пришелец, вернее дешифратор, умолк. Зубков стоял в нескольких шагах за спиной пришельца, выжидающе скрестив руки на груди и презрительно оттопырив губы.

— Да, да, главный, несомненно, — продолжал пришелец. — Судя по данным анализов, необходимо вакуумное смешивание реактива М/М с реактивом ОО-С при температуре 412,76 градуса… Я прикинул: получается, что для полного заражения планеты вирусом потребуется не более 5 часов. Здесь очень хорошие условия… Каков уровень развития? Я полагаю, не ниже 22, иначе эксперимент не имел бы смысла. Вероятнее всего, борьба за выживание будет интенсивной, к тому же более половины всей флоры погибнет в первые часы. Остальное будет зависеть от аборигенов, но тем не менее при любом исходе эксперимента, а также в ходе его мы можем получить интересные результаты. Материалов хватит, по крайней мере, на три диссертации… Да, конечно, слушаюсь, главный.

Пришелец снял шлем и повернулся. И вовремя, ибо терпение у Зубкова уже лопнуло. Он ничего не понял из того, что сказал пришелец. Это только еще более усилило подозрения и злость. Зубков хмыкнул.

— Ну что, наговорился?! — прорычал он. — Ты думаешь, я целый день… буду ждать?.. А?

Пришелец бросил быстрый взгляд на дешифратор и хлопнул себя по лбу.

— Так ты все слышал? — спросил он, но тут же добавил: — Впрочем, это не важно, если попытаешься сделать хоть шаг или что-нибудь предпринять, я тебя уничтожу.

С этими словами он многозначительно потряс своим оружием.

— Что-о-о?! — скривился Зубков. — Да ты… — И он обозвал пришельца нехорошим словом.

Пришелец присел к своим ящикам. Он копошился в них, сидя на корточках, и периодически бросал взгляды на Зубкова. Его оружие висело на запястье. Хотя хмель еще не совсем выветрился из головы Зубкова, он оценил ситуацию. Стоя неподвижно, Зубков размышлял, насколько это ему позволяло умственное развитие. Внезапно его поразила мысль, от которой у Зубкова отвисла челюсть.

Шпион! Елки-палки… Диверсант! Ай-яй-яй… Как же он сразу не догадался? То-то он такой странный! И костюм какой-то… у нас такие не носят… и всякие там штучки-лампочки мигают… И пистолет есть! У них там, в Америке, у всех пистолеты…

От осенившей его догадки Зубкову стало не по себе. Однако решение он принял быстро.

— Я тебя раскусил, плешивый… — процедил Зубков. Пришелец насторожился. — Ты же шпион! Американец! Ты думал — я тебя не узнаю? Я тебя мигом…

Зубков сделал шаг в сторону пришельца, но тот молча направил оружие ему в грудь. Это на время остановило Зубкова.

— Ну ладно, ладно… — примирительно сказал он. — Не надо! Я пошутил… А вот это кто такой? — Зубков указал пальцем куда-то вдаль.

Пришелец повернул голову, Зубков в два прыжка преодолел расстояние и повалил его на землю.

— Ага-а-а, плешивый!!! Попался!!! — заорал Зубков, срывая с руки пришельца оружие и отбрасывая его в сторону. — Бандюга!

Пришельцу на мгновение удалось вырваться из объятий Зубкова, но тот, не долго думая, опустил тяжелый кулак ему на голову. Пришелец обмяк.

Зубков поднялся на ноги.

— Сейчас я тебя свяжу… и доставлю, куда следует… — бормотал он. — Чем же связать-то?

Он в задумчивости поглядел на яшики. На некоторых из них разноцветными огоньками перемигивались лампочки. Зубков раздумывал недолго. Ударом ноги он раскрыл первый ящик — там оказалось два сосуда замысловатой формы и совершенно непрозрачные. Зубков удивленно и многозначительно крякнул и выдрал один сосуд из гнезда. После некоторых усилий ему удалось свинтить крышку, и он понюхал содержимое. В нос ударил неизвестный запах, Зубков сморщился и вылил реактив (ибо это был он) на землю. Второй сосуд постигла примерно та же участь, с той разницей, что Зубков не стал выливать содержимое на землю, а просто забросил сосуд далеко в лес. Крайне раздосадованный, он накинулся на другие ящики. Но в них, увы, не было ничего, кроме непонятных устройств. Со злости Зубков растоптал и разбил еще два ящика и внезапно наткнулся на кабель в палец толщиной, тянувшийся от звездолета к аппаратуре. Тут он вспомнил, что ему было нужно, и, схватившись за кабель обеими руками, начал выдирать его из гнезд. Зубков рванул несколько раз, но кабель не поддался, и вдобавок ко всему его дернуло током. Зубков выругался и изменил тактику. Найдя толстую, суковатую палку и орудуя ею как ломом, он принялся раскурочивать ящик изнутри. После нескольких ударов там что-то загудело и посыпались искры. Зубков просунул палку в какое-то отверстие и налег. Палка затрещала, раздалось шипение, сверкнула вспышка, Зубков отлетел в сторону и больно ударился головой о дерево. Он ошалело вскочил — в глазах плясало яркое пятно, в голове звенело. Животный страх охватил Зубкова и, пятясь и спотыкаясь, он бросился бежать.

Он бежал со всей скоростью, на какую был способен, бежал, не оглядываясь, издавая нечленораздельные вопли и совершенно забыв о пришельце. Сколько времени длился его бег, Зубков не знал. Он мчался до тех пор, пока лес не кончился и почва вдруг резко не исчезла из-под ног. Зубков, приобретя уже значительное ускорение, кубарем покатился вниз по склону, подминая кусты и кочки, и распластался недалеко от обочины дороги…

Тем временем пришелец сел, помотал головой и обнаружил массу страшных фактов. Он увидел валявшийся резервуар из-под реактива, разбросанную и искореженную аппаратуру, над которой вился белесый дымок, и кожа на его затылке покрылась темными пятнами. Это соответствовало состоянию крайнего ужаса.

Полный провал, подумал он в отчаянии. Теперь аборигены все узнают, повторить эксперимент не удастся, и его, вероятнее всего, дисквалифицируют. Как же это могло случиться с ним, со специалистом высшего класса? Что же он скажет главному?..

…На ночной дороге показались милицейские «Жигули».

Сидящий справа от водителя лейтенант Терехин заметил впереди, недалеко от обочины, распростертое тело. Машина затормозила. Терехин выскочил первым, за ним — водитель машины, сержант Брошкин. Они склонились над Зубковым. Лейтенант пощупал у него пульс.

— Жив, — сказал он. — Что ему сделается?

— Что с ним? — спросил Брошкин. — Без сознания?

— Без сознания… — усмехнулся Терехин. — Ты понюхай, чем от него несет. Будешь тут без сознания… Обычное дело. Ну, он у меня доиграется!

— Вы его знаете, товарищ лейтенант? — удивился Брошкин.

— Да, старый знакомый… Зубков — фамилия. Я же говорю: обычное дело… Ладно, берись.

Они подхватили Зубкова под руки, дотащили до машины и кое-как запихнули на заднее сиденье. Зубков что-то промычал, когда «Жигули» тронулись и начали набирать скорость. Брошкин оглянулся, хмыкнул и помотал головой. Лейтенант зевнул.

— Теперь, пока его еще доставим — сколько времени пройдет! — сказал он удрученно. — Свалился же на нашу голову… А поехали бы по другой дороге — и замерз бы здесь. Ночи сейчас холодные… Вот люди, а!

— Что это?! — Брошкин внезапно подался вперед, к лобовому стеклу. — Вы видели, товарищ лейтенант?

— Да вроде… Как будто по небу что-то белое промелькнуло…

— Может, это самолет?

— Да уж, наверное, самолет. Не летающая же тарелка! — ухмыльнулся Терехин. — Летающих тарелок нам только не хватает! Дай-то Бог со своими земными проблемами разделаться, а потом уж о межпланетных думать будем. А то прилетит какой-нибудь маленький, зелененький, и встретится ему вот такой, как этот Зубков, да как дыхнет на него перегаром вместо рукопожатия… Вот тебе и встреча цивилизаций! Здорово получится, не правда ли?

Брошкин понял, что лейтенант пустился в философствование. Такое с Терехиным случалось часто. В этих случаях Брошкин предпочитал не вмешиваться и не спорить со своим шефом.

— Паразиты они, эти зубковы, — не унимался Терехин, — потому как живут среди людей, а думают только о себе. Вон у него одна забота! — Лейтенант махнул рукой в сторону Зубкова, смирно лежавшего на заднем сиденье и издававшего какие-то чмокающие звуки. — Люди для него все: на, мол, пользуйся всеми благами, а он? Он-то людям что?.. Ничего! Ему же наплевать… Возьми хоть сегодняшний день… Что полезного он сделал для людей сегодня, а? Вон она, польза-то его, вся на виду. Как говорится, комментарии излишни.

Терехин замолчал и расстегнул китель. Зубков затих — видимо, спал.

— Скучный денек был… — Терехин зевнул. — Сержант, расскажи что-нибудь!

Брошкин пожал плечами и покачал головой.

— Э-хе-хе… — вздохнул Терехин. — Может, в мире что интересное произошло. — Он включил радио и опять зевнул. — Выспаться бы успеть. Завтра еще на дежурство с утра…

Они сидели возле опрокинутого бота.

Царила тишина, только изредка из кабины управления доносились жужжание и писк рации, настроенной на волну корабля. Кругом росли крупные бурые цветы с жесткими листьями и толстыми стеблями. Высоко в безоблачном небе пылало голубое светило.

— Все равно ничего не понимаю… — пробормотал Морт. — Мы еще с орбиты обнюхали этот паршивый комок. И ничего!.. Снижались нормально… Ну, приборы же не врут, черт возьми! — разозлился он. — Не было никаких ураганов и землетрясений, не было!

— И тем не менее, — ухмыльнулся Росин. — Не святой же дух перевернул нашу галошу…

— Ох, не нравится мне здесь! — сказал Морт. — И далась командиру эта разведка… Формалист! Сиди теперь тут… — Он встал и потянулся.

— Скорее бы корабль сел, а то скукотища, — сказал Росин.

— По-моему, насчет жизни тут — полный нуль.

— А цветы? — Росин прилег, опершись на руку.

— Ха! Цветы! — воскликнул Морт. — Разве это цветы?

Он схватил одно растение руками за стебель, рванул его на себя и выдернул вместе с корнем.

— Ну что это? Ни запаха, ничего… — Морт понюхал цветок и отбросил в сторону.

— А-а-а! — вдруг закричал Росин, вскакивая на ноги и потирая бедро.

— Что? — Но тут Морт ощутил сквозь подошвы сапог, что почва под ногами стала горячей. От неожиданности он подпрыгнул.

С минуту они ошарашенно глядели под ноги. Постепенно земля остыла.

— Проклятая планета! — воскликнул Морт. — Я же говорил: здесь чем-то попахивает! Зря нас сюда послали. Не планета, а какое-то существо! Цветок выдернул — и на тебе…

— Ты думаешь, есть связь? — спросил Росин.

— А нетрудно проверить… — Морт подскочил к другому цветку и вырвал его из земли. — О, пожалуйста!

Подошвы ног защипало. Росин притопнул.

— На этот раз было значительно горячее! — отметил он.

— Вот-вот! И бот неспроста перевернулся, это уж точно!

— Бот? — задумался Росин. — А знаешь, ты натолкнул меня на одну мысль. Глупую, правда, но… А попробуем еще…

Он выдернул большой цветок, достававший ему до пояса.

Они не поняли, что произошло. На плечи и грудь вдруг навалилась какая-то тяжесть, дышать стало очень трудно. Руки, ноги, голова шевелились так, словно находились не в воздухе, а в воде. Это продолжалось не больше минуты, затем все исчезло.

— Нет, хватит экспериментов! — сказал Морт, вдыхая полной грудью нормальный воздух и ощупывая себя со всех сторон.

— Комары! — внезапно воскликнул Росин. — Я понял…

— Что?! — Морт открыл рот и уставился на него. — Какие комары?!

— Я все понял, — сказал Росин. — Сейчас объясню. Представь себе человека, которому на плечо садится комар. Человек его не видит, он только слышит жужжание и чувствует легкое прикосновение комариных лапок. Человек дергает плечом, комар взлетает, но потом садится снова. Комар делает одну попытку за другой, человек пытается тем или иным способом прогнать назойливое насекомое: сдувает, смахивает и так далее… Но вот комар укусил человека. Человеку больно, и он реагирует мгновенно. Один шлепок — и от комара остается мокрое место. И бедный комар так и не успел ничего понять… Дошло?

— Пока нет… — протянул Морт. — Мне не ясно, к чему ты клонишь…

— Неужели не ясно? Ты подумай… Какова мощность двигателя нашего корабля?

— Постой, постой… Ты хочешь сказать…

— Вот именно! — воскликнул Росин. — Помнишь, в четвертом разделе технического руководства сказано, что на месте взлета и посадки радиус выжженной и перепаханной земли может достигать трехсот метров! Это тебе не бот и не цветок…

У Морта отвисла челюсть. На хронометры они взглянули почти одновременно.

— Шестой виток уже прошел… — пробормотал Росин.

— Ну и что? — спросил Морт с опаской.

— Они снижаются… — упавшим голосом сказал Росин.

— С чего ты взял? — с надеждой в голосе спросил Морт. Он знал, что Росин не станет ничего утверждать голословно, и внутри у него возник нехороший холодок.

— Командир сказал, что шести витков за глаза хватит, — выдавил Росин. — Они снижаются уже сто двадцать две секунды!.. Слышишь?..

Но Морт не слышал. Он уже бежал к рации.

Конца августа каждый охотник ждет с нетерпением. Он начищает до блеска ружье, натаскивает до упаду собаку и до одури мечтает о славных трофеях. И вот настает день, когда он и великое множество его собратьев по пуху и перу выезжают на охоту. Завтра, завтра, едва только забрезжит рассвет, начнется такая канонада, что непосвященному может показаться, будто бы началась война…

А сегодня, сегодня охотники на взводе и слегка пьяны. Они тесной кучкой сидят у костра и травят байки. Оставленные за плечами десятки и сотни километров забыты, едва вы прибыли на заветное место. Нередко заветные места совпадают, и охотники бурно приветствуют своих будущих соперников.

Но сегодня, едва стемнело, случилось нечто необычное. К костру молчком подсел одинокий странник. На нем не было ни привычной защитного цвета афганки, ни гордости каждого охотника, настоящего испытанного друга, пристегнутого ножа. Все некоторое время молча смотрят на его одухотворенное прыщавое лицо, не решаясь начать разговор. Наконец один из присутствующих, прокашлявшись, спрашивает:

— Как дела?

— А… — рассеянно машет рукой странник и, благодарно кивнув, принимает из чьих-то рук кружку с горячим чаем.

— Вы чем-то встревожены? С вами что-то случилось?

— Да, — растерянно ответил пилигрим.

— Может, расскажете? Поделитесь, не держите в себе…

Взмахом головы тот откидывает назад волосы.

— Итак, господа, прошу обратить ваше внимание… на меня. Я расскажу вам страшную историю, которая случилась со мной во время моих скитаний по тайге.

Сгорая от неугасимого пламени познания, я оказался в глухом месте. Случилось это в конце лета. Ночи становились все короче и прохладнее. Я лежал у костра и потихоньку думал, подставляя пламени то один, то другой бок. Вдруг я почувствовал, что за мной кто-то наблюдает. Но свет костра делал темноту еще чернее, и разглядеть хоть что-то не представлялось возможным. И тогда я внутренне собрался, затаил дыхание и приготовился к любым неожиданностям…

Каждая клеточка моего тела была напряжена до предела. Я слышал биение сердца, урчание желудка и гул мозгов. Голубой туман, появившийся словно бы ниоткуда, укутал меня дымчатым одеялом. На небе засверкали звезды, и каким-то словно целенаправленным дуновением ветерка был затушен костер.

Мне стало холодно. Затекшие ноги и руки начали ныть. Но я даже не пошевелился. Так я промучился до самого утра. И только когда начало вставать солнце, я наконец-таки уснул…

— Ну что ж, неплохая история. И давно вы такие рассказываете?

— Вы мне не верите?

— Напротив. Верю, и не нахожу в этом ничего необычного.

— Но ведь история только начинается.

— Ах, вот как. Простите… А что произошло дальше?

— Итак… Когда я проснулся, то с ужасом заметил, что костер снова горит. Уже смеркалось. Я понял, что проспал весь день и вечер. Есть не хотелось, пить тоже. Быстро опускалась темнота, и я, придвинувшись к костру, начал греть руки. Вдруг я спиной почувствовал чей-то пристальный взгляд. От страха у меня открылся рот и онемел язык. Повернуться я не решился, а сидеть в неудобной позе мне не моглось. Поэтому я завалился на бок и пролежал так до самого утра. С первыми лучами солнца я вновь уснул, а когда проснулся…

— Был уже вечер, — предугадал кто-то.

— Нет, что вы. Было уже темно. Я же вам говорил, что это был конец лета, и дни становились все короче и короче…

Итак, я проснулся в полной темноте. Но не успел я открыть глаза, как сейчас же почувствовал, что за мной кто-то наблюдает. И вновь на меня навалился панический страх. Дрожа и стуча зубами, я боролся одновременно с двумя противоречивыми желаниями: мне хотелось есть и в то же время я давно не ходил на двор… И лишь спустя несколько часов, изнуренный внутренней борьбой, я уснул…

— Поразительно. Я весь в нетерпении. Что же произошло дальше?

— Да-да. Продолжайте…

— Я проснулся от жуткого холода, и мне почему-то стало страшно. Я начал лихорадочно складывать вещи в рюкзак. Обернуться назад у меня не хватало духа, и я только стрелял глазами по сторонам. Упаковав снаряжение, я сломя голову кинулся к реке, надеясь там утолить жажду и прочие потребности. Однако удовлетворил их я значительно раньше, не добежав буквально тридцати метров. Волна животного ужаса накатила на меня и повалила на землю. Страшные порывы ветра вырывали у меня из рук спички и уносили их в промозглую темноту. Силы таяли очень быстро, и вскоре я, сраженный смертельной усталостью, уснул мертвецким сном…

— Это невероятно!

— Что?

— Ветер не может вырвать из рук спичку.

— Этот ветер может еще и не такое…

— Так что же с вами случилось?

— На следующее утро я проснулся совершенно голым. Ветер унес всю мою одежду… Я долго ходил и искал, но так и не смог найти, куда же он ее спрятал… Измотавшись, я прилег и уснул…

— Раздетым? Но как вы остались живы?

— Ночью ветер принес мне чужую. Она была на три размера меньше моей, и при этом женская.

— Я вам не верю.

Распахнув полы плаща, стражник продемонстрировал.

— Вот, кое-что я еще ношу и до сих пор…

— Не может быть! Вы нас обманываете.

— Если бы я вас хотел обмануть, я бы сказал: «Глядите!» Вы бы обернулись, а я над вами вульгарно смеялся и тряс ногами.

— Допустим. Так что же было дальше?

— Я снова уснул…

— Не слишком ли вы много спите?

— Диалектика! В экстремальных условиях организм способен и не на такое…

— Так что же с вами случилось дальше?

— Когда я проснулся, то не почувствовал под собой земли. Скосив взгляд, я разглядел под собой лишь облака… Я захотел присмотреться получше, но стоило мне перевернуться на бок и наклониться, как я начал падать…

— Не может быть…

— Закон физики… Тогда я вновь лег на спину и устремил свой взгляд ввысь…

Он опустил голову и задумался.

— Почему вы замолчали? — не выдержав, спросил кто-то.

— Я хочу есть. У вас есть нектар и амброзия?

— Откуда? Хотите ухи?

— Я не ем уши.

— Это не уши, а уха — рыбный суп. Вкусный.

— Простите. Я совсем заболтался с вами. Мне пора спать.

— И каков же финал вашей истории?

— Печальный. Я не знаю…

— То есть как? Вы нас что, водили за нос? Вы над нами издевались?

— Нет. Просто у этой истории нет финала…

Стражник внезапно встал и ушел в темноту ночи.

— Куда он пошел? — недоуменно произнес один из охотников.

— Он пошел спать… — ответил ему другой.

— Ах да… Ой! — Охотник перешел на шепот.

— Что случилось?

— Тебе не кажется, что на нас кто-то смотрит?

— Кажется… Не шевелись…

Они некоторое время сидели не шелохнувшись, после чего, неуклюже завалившись на бок, заснули.

— Координатор Ролл! Вы стоите перед судом Высшего совета координаторов. Суд призван установить степень вашей виновности в инциденте. Вам известно об этом?

— Да.

— Имеются ли у вас какие-нибудь заявления, дополнения, пожелания?

— Нет.

— Прекрасно. Тогда приступим к расследованию. Координатор Ролл, планировался ли данный эксперимент с самого начала?

— Нет.

— Кто в таком случае инициатор проведения?

— Я.

— Вы отдавали себе отчет в том, что эксперимент опасен?

— Смотря что считать опасным.

— Согласно параграфу тридцать шестому Устава координаторов, опасным считается эксперимент, который может вызвать нежелательные последствия для разумных существ, находящихся в любой части Вселенной.

— Смотря кого считать разумным.

— Вам известно, что существа, пострадавшие в результате вашего эксперимента, признаны Высшим советом координаторов разумными?

— Допустим.

— Да или нет?

— Допустим, да.

— Что же вас толкнуло на это?

— Любопытство.

— А я говорю тебе еще раз, Ван-Гульд. — Капитан грохнул кулаком по столу так, что глиняные кружки станцевали залихватский танец. — На бриге один хозяин — я, понял? Твое дело — передать товар и получить товар, и убей меня гром, если я лезу в твои дела. И ты в мои не суйся. Я этого не люблю. — Красное лицо капитана стало еще краснее. Он залпом проглотил полную кружку густого темного пива.

Ван-Гульд обреченно посмотрел на его вконец осовевшее лицо и в который уже раз начал мысленно проклинать компаньонов, посоветовавших ему зафрахтовать — подумать только, на целых три рейса! — судно капитана Ван-Страатена. Он с удовольствием проделал бы это вслух, но кулаки Ван-Страатена весьма напоминали пушечные ядра. Как, впрочем, и мозги. Правда, руки двигались куда быстрее. Во всяком случае, так полагал Ван-Гульд.

— Еще не было так, чтобы я кого подвел, — мрачно прогудел Ван-Страатен в опустевшую кружку. — Если я сказал, что товар будет доставлен в срок, значит, он будет доставлен в срок.

— Но, капитан, — еле сдерживаясь, произнес Ван-Гульд, — вы должны были сняться с якоря в прошлую среду. Сегодня уже понедельник… — Он покосился на часы, висевшие над стойкой. — Нет, сегодня уже вторник.

Ван-Страатен с трудом разлепил опухшие веки и тупо воззрился на купца.

— Ну и что? — спросил он.

— Как — ну и что?! — не выдержал Ван-Гульд. — То, что вы, старый пьянчуга, шестой день безвылазно сидите в «Зеленом Якобе» и хлещете пиво!

Звук, который после небольшой паузы издал Ван-Страатен, больше походил на рев кита. К счастью для купца, острота зрения капитана была здорово притуплена пивом и ромом. Пустая фляга пролетела в добром дюйме от головы Ван-Гульда и с оглушительным треском разбилась о стену. Заминка дала возможность отчаявшемуся негоцианту вскочить на ноги, а заодно и перевернуть тяжелый дубовый стол. Но далеко убежать ему не удалось. Ван-Страатен ухватил его за шиворот и затряс.

— Это я — старый пьянчуга?! — заревел он. — Аты знаешь, крыса сухопутная, что я сейчас с тобой сделаю?

Увидев совсем близко налитую кровью физиономию капитана, Ван-Гульд понял, что пропал. Но гордость и на этот раз не дала ему промолчать.

— А… кто… же… вы… — просипел он полузадушенным голосом. — Вы… старая… пивная… бочка…

Эти слова должны были стать его последними словами. И стали бы, если бы высокому матросу, сидевшему за соседним столиком, не надоел шум, производимый Ван-Страатеном. Матрос поднялся и без особых церемоний влепил пустой глиняной кружкой капитану по голове.

Ван-Страатен немедленно отпустил полузадушенного купца, послушно и расторопно вытянулся на грязном полу, закрыв глаза. Ван-Гульд, только что беспомощно дергавший ногами в полуфуте от пола, упал рядом с капитаном.

Матрос плеснул ему в лицо пивом. Ван-Гульд пришел в себя.

— Вы его заставьте, — посоветовал матрос. — Я тут краем уха слышал ваш разговор. Теперь, чтобы успеть, ему придется огибать мыс Горн, а там не сегодня-завтра начнется сезон дождей, так что плакали ваши денежки. Мыс Горн…

— А чихал я на ваш мыс Горн, — неожиданно спокойным голосом сообщил Ван-Страатен, все еще лежавший на полу.

— Слава Богу, ожил! — обрадовался Ван-Гульд. Он вскочил на ноги, засуетился возле капитана.

Ван-Страатен перевернулся на бок, подпер голову рукой. Ван-Гульд побежал к стойке за пивом.

— Что-то у меня голова разболелась, — меланхолично сказал капитан. — Это все погода, чтоб ее черти взяли! — Он тяжело вздохнул, поднялся и, покачиваясь, пошел к стойке. Ван-Гульд подал ему кружку пива. Ван-Страатен взял кружку и повернулся к матросу. Его глаза разом налились кровью.

— Эй, Анс! — крикнул он. — Что ты там болтал о мысе Горн?

— А ничего, капитан. Просто так. Вспомнил я, как мы с тобой болтались там год назад. Когда я был у тебя матросом, помнишь?

— Подумаешь, — буркнул Ван-Страатен. — Чихал я на чертов Горн.

— Смотри, дочихаешься.

— До чего я дочихаюсь? — с пьяным упрямством спросил Ван-Страатен.

— Богохульник ты. Смотри, нечистый тебя за язык схватит.

— А чихал я на твоего нечистого, — фыркнул капитан.

К ним подбежал Ван-Гульд.

— Так как же, капитан? — спросил он. — Когда вы отчаливаете?

Ван-Страатен пьяно рассмеялся.

— Завтра! — гордо сказал он.

Ван-Гульд облегченно вздохнул.

— Так я могу надеяться? — спросил он еще раз на всякий случай.

Капитан кивнул.

— И катись, — посоветовал он. — Ты у меня в печенках сидишь.

Ван-Гульд тут же растаял.

Анс осуждающе покачал головой.

— Эх, капитан…

— Что «эх»? Что «эх»? А вот завтра же и выступлю. И провалиться мне на этом месте, если не обогну этот чертов Горн два… нет, три раза! Слышишь? Трижды обогну чертов мыс! Не веришь?

— Нет.

— Пари?

— На сколько?

— На сотню.

— Идет.

— Считай, что деньги у меня в кошельке, — заявил капитан. — Эй, хозяин, еще пива!

— Координатор Ролл! Суд Высшего совета координаторов завершил предварительную процедуру. Двигаемся дальше. Суд не понимает сути эксперимента. Прошу вас, координатор.

— Наша лаборатория разрабатывала проект пространственно-временного туннеля.

— Цель?

— Контакт с параллельными мирами.

— Продолжайте.

— Мы завершили лабораторные разработки и приняли решение провести первый эксперимент в естественных условиях.

— Почему не был извещен Высший совет координаторов?

— Он бы не разрешил.

— Продолжайте.

— Туннель вышел в необитаемой точке планеты параллельного мира.

— Необитаемой?

— Во всяком случае, предыдущие исследования показывали, что жители планеты избегают этот район. Кто ж мог предположить, что чертов голландец окажется именно там?!

— Капитан! Нас сносит!

Ван-Страатен свирепо уставился на помощника.

— Какого черта вам нужно в моей каюте?

— Нас сносит, — повторил помощник. С его плаща и шляпы лилась вода. — Погода свихнулась.

— Плевать мне на погоду, ясно? Вы, молокосос, сидели бы лучше под маминой юбкой! — Ван-Страатен отшвырнул помощника и рывком распахнул дверь каюты. — Боцман! — заорал он изо всех сил, но его голос был еле слышен за свистом ветра и грохотом тяжелых, свинцово-черных волн. — Боцмана ко мне! — проревел капитан. — На мачты, дармоеды! — Это касалось матросов, сгрудившихся у грот-мачты. — Хотите, чтобы нас перевернуло? Где боцман?

— Смыло боцмана, — мрачно ответил кто-то из матросов.

— Туда ему и дорога, раз в жизни напьется воды вместо рома. Ну? — Он выхватил из-за пояса пистолеты. — Кто хочет за ним? Только с порцией свинца в придачу?

Матросы полезли по вантам.

— Убрать паруса! — кричал Ван-Страатен, размахивая пистолетами. — Я сказал, что трижды обогну этот чертов мыс, и я сделаю это! Буду болтаться по морям хоть до Страшного Суда, и чтоб я сдох, если не обогну его трижды! Слыхали? Трижды! Черт меня побери!

Только он вымолвил эти слова, как случилось такое, что рыжая шевелюра Ван-Страатена приподняла шляпу, а пистолеты выпали из разом ослабевших рук.

— Святая Дева… — прошептал он, вытаращив глаза. — Господи Иисусе…

Верхушки мачт внезапно засветились ярким бело-голубым светом.

Матросы посыпались на палубу и испуганно столпились вокруг капитана.

— Я тебе говорил, Ван-Страатен, — едва шевеля губами, произнес один из матросов. — Говорил я тебе: не гневи Бога. Вот тебя и поймали на слове.

— К-кто? — очумело спросил Ван-Страатен, не отрывая взгляда от мачт, которые светились ровным мертвенным светом.

— Кто-кто, будто сам не знаешь.

— Плохи дела. Бежать надо, — хрипло сказал другой матрос. — Пока не поздно.

И, растолкав других, бросился к борту.

— Стой, куда? — крикнул капитан. Но матрос не оборачиваясь махнул рукой, быстро перекрестился и прыгнул за борт.

И тогда произошло второе чудо. Не долетев до воды, матрос словно уткнулся во что-то упругое и невидимое, и какая-то сила мягко забросила его назад на палубу.

Это окончательно подкосило Ван-Страатена и остальных. Не сговариваясь, они разом упали на колени и начали громко молиться. Молитва была очень путаной, все давным-давно забыли слова, да и последние события заставляли зубы выстукивать неритмичную дробь. Но крестились они размашисто и старательно — вряд ли была в эти минуты на земле молитва более искренняя.

Наконец все медленно поднялись с колен.

— Что это с морем? — с ужасом прошептал Ван-Страатен.

Тяжелые серо-свинцовые валы, как и раньше, вздымались и опускались, поднимая мириады брызг, но ни одна капля не долетала до палубы судна. И ни один звук не долетал до слуха моряков, как будто судно было обтянуто непроницаемой пленкой.

— Похоже, мы стоим, капитан… — растерянно сказал кто-то из матросов.

Действительно, палуба была неподвижна. Однако судно не стояло. Оно плавно и быстро скользило по верхушкам волн — прочь от неприступного заколдованного места.

— Координатор Ролл! Что произошло с разумными существами, оказавшимися внутри силовой сферы?

— Ничего. Разве что немного замедлилось течение времени.

— Мы считаем, что ваши действия причинили вред слаборазвитым разумным существам. В то же время вы не желали этого. Учитывая вышесказанное, суд считает необходимым освободить вас от каких бы то ни было работ, связанных с созданием пространственно-временного туннеля.

— На какой срок?

— На три галактических года. Кроме того, вам надлежит скорейшим образом снять блокировку и раскапсулировать транспортное средство обитателей планеты, попавших в силовую сферу.

— Мир вам, капитан. — У матроса было такое постное выражение лица, что Ван-Страатена затошнило. Но он сдержался и сказал с милостивой улыбкой:

— Не капитан, любезный брат мой, а смиренный брат Ван-Страатен. Давно следовало избавиться от прежних привычек. Молились ли вы сегодня, братья, о спасении наших душ?

— Целую ночь. — Матрос с видимым усилием поборол тяжелый вздох. — Как и все прежние ночи.

— Когда-нибудь Господь услышит наши молитвы и пошлет нам спасение, — вслух подумал капитан, — и хотя бы глоточек пива. Нужно только набраться терпения и покорно ждать.

— Мы ждем, брат Ван-Страатен. Мы ждем.

Капитан вышел на палубу и при виде матросов с непокрытыми головами торжественно перекрестился.

— Братья! — громыхнул он. Века путешествий и постоянное пение молитв так и не смогли придать его голосу оттенок елейности. — Вот и еще один день Божьей кары миновал. Сколько их будет, нам неведомо. Но мы… — Он не договорил. Судно качнулось и тяжело ухнуло в яму между волнами. Соленые брызги ударили Ван-Страатену в лицо.

— Что это?.. — растерянно спросил один из матросов.

— Что?! — радостно закричал Ван-Страатен. — А то, бараньи ваши головы, что наши молитвы дошли до того, кому они предназначались! И если вы хотите увидеть берег, то по местам, дети мои, сто чертей вам в печень! Ставь паруса!

…Моряки больших океанских лайнеров, стоявших в Антверпене, изумленно наблюдали, как швартовался удивительный трехмачтовый бриг. А Ван-Страатен, ступив наконец на родной берег, подумал: «И все-таки я обогнул этот проклятый мыс. Трижды обогнул. Выиграл заклад. — Он тяжело вздохнул. — Только с кого же я его получу? Э-эх!.. А все мой язык».

И, горько жалуясь на судьбу, бывший Летучий Голландец поплелся к ближайшей пивной. В голове его гудело трехвековое похмелье.

Евгений Лукин, Любовь Лукина (Волгоград) — одни из самых популярных авторов 80 — 90-х годов, имеют множество публикаций в периодике и больше десятка книг, многократные участники Всесоюзных семинаров молодых писателей, работающих в жанре приключений и фантастики, лауреаты премий «Интерпресскон» и «Странник».

Кир Булычев (Москва) — один из признанных корифеев отечественной фантастики, доктор исторических наук, автор рекордного в своей области количества книг, переведенных более чем на двадцать языков, лауреат Государственной премии.

Ант Скаландис (Москва) — по образованию химик, был директором нескольких частных издательств, автор многих книг («Ненормальная планета», «Катализ», «Заговор посвященных» и др.). Первым в истории отечественной фантастики начал работать в соавторстве с американцем — Гарри Гаррисоном, вышли уже три тома продолжения к знаменитому циклу «Мир Смерти».

Сергей Сидоров (Москва) — юрист по образованию, работал во многих журналах и издательствах, автор стихов, песен, миниатюр, в настоящее время — директор магазина «Подписные издания» на Кузнецком мосту. «Мышуйские хроники» — по существу, его дебют в фантастике.

Николай Гуданец (Рига, Латвия) — поэт, прозаик, эссеист, фантастику пишет с 1990 года, за последнее время вышли три его книги в этом жанре: «Планета, на которой убивают», «Полигон» и «Заложники».

Андрей Саломатов (Москва) — художник, редактор, издатель, автор повестей в толстых журналах и книг для детей — фантастика лишь одно из его увлечений.

Павел Кузьменко (Москва) — историк по образованию, сменил десятки профессий — от землекопа до сторожа, от кассира до редактора, в настоящее время работает на телевидении, автор детективных и фантастических романов.

Владимир Котов (Москва) — кандидат технических наук, программист, занимался издательским и книготорговым бизнесом, был членом Московского семинара фантастов.

Вячеслав Грачев, Александр Кочетков (Днепропетровск, Украина) — участники Всесоюзного семинара молодых писателей, работающих в жанре приключений и фантастики, авторы публикаций в журналах и сборниках.

Владимир Хлумов (Москва) — астрофизик, доктор наук, известный не только у нас, но и за рубежом (под другой фамилией), любителями фантастики признан в 1989 году после выхода в свет романа «Санаторий».

Станислав Гимадеев (Пермь) — компьютерщик-системотехник, фантастику пишет больше десяти лет, участник Всесоюзного семинара молодых писателей, публиковался незаслуженно мало.

Юлий Буркин (Томск) — журналист, композитор, рок-музыкант, автор и исполнитель песен, в фантастике — больше десяти лет. Написал четыре книги, одна из которых (совместно с К. Фадеевым) — роман «Осколки неба» — посвящена «Битлз».

Константин Фадеев (Томск) — журналист, писатель-юморист, актер театра миниатюр «ЛЮКС», автор текстов для команды КВН «Дети лейтенанта Шмидта», соавтор романа «Осколки неба, или Подлинная история «Битлз».

Даниэль Клугер (Реховот, Израиль) — по образованию медик, был директором симферопольского филиала издательства «Текст», участвовал во всесоюзных семинарах, автор многих книг, как фантастических, так и детективных, ныне редактор русскоязычного журнала «Алеф».

Александр Громов (Москва) — по образованию инженер, позднее многих появился на литературном небосклоне. Зато его повесть «Мягкая посадка» сразу получила и премию «Интерпресскон», и премию имени А. Беляева. С тех пор автором написано еще пять книг, пользующихся неизменным успехом.

Рассказ написан Евгением Лукиным.

Я люблю рэп. Я козел (англ.).

«БП» — Библиотека приключений, «БК» — Библиотека классики (Примеч. автора.).