Через суровые испытания Великой Отечественной войны прошло первое послеоктябрьское поколение советских людей. Младшие братья Корчагиных сражались за будущее мужественно и самоотверженно. Безусые юнцы "не узнали любви, не изведали счастья ремесел", но они совершили главное: все отдали советской отчизне, ничего не потребовав взамен. О них, своих ровесниках - солдатах огненных сороковых годов, написал эту книгу писатель Георгий Миронов.
(Записки Юрия Петровича Щедрова, капитана запаса, директора школы рабочей молодежи)
Серия: Юность: твой большой мир
Художник Н. Михайлов
Московский рабочий, 1980
Scan, OCR, Spellcheck А. Бахарев
В мое родное Подмосковье входит весна, резвая и опрятная, как девочка-первоклассница. Готовлюсь к урокам, но часто откладываю книги, чтоб еще и еще вглядеться в утреннюю даль. Дольше проживу с этим простором за окнами, милой природой отчего края.
Москва-река с высоты глядится неправдоподобно красивой. Синим изгибом размашисто отчеркнута граница между городом и Замоскворечьем. Наш микрорайон расположен на полуострове, а на той стороне, за желтой полосой пляжа, за лугом и лесом, — уже не город мой Ленинск-Московский, а сельская местность, колхозные угодья, «район», как все привычно говорят.
Луг и лес мы, жители местных Черемушек, бережем с яростью солдат, отстаивавших в мое время занятые ими плацдармы. Лес (заметно подросший с сорок первого) и высоту перед ним тогда обороняли целую неделю мальчики-ополченцы. Трое из них ныне встали в бронзе — у всех тонкие шеи, большие каски, винтовки не по росту… Так все и было. Не пускали врага в свой город, закрывали собой Москву — и остались на кургане. Мы были разные, а на памятнике ребята одинаковые. Кто из них кто? Кто Саня Чесноков, кто Вовочка Шевченко по школьному прозвищу Чмок, кто я? Этого не знаю, и никто не знает.
Мамы наши, мамы этих бронзовых ребят, вовсе старые, приезжают на электричках и идут тяжело-тяжело от станции. Сначала по улице Народного ополчения мимо моего дома, потом по пешеходному мосточку, через луг к высоте, Не могу видеть, как они поодиночке тащатся эти немногие сотни метров: не для моих нервов зрелище.
Девятого мая выделяется для них дополнительная электричка. Часто присаживаются на лавочки, врытые сердечными, неказенными людьми вдоль тропки из красного асфальта от станции и до «Трех ополченцев», — так у нас в Ленинске зовут памятник.
Старушкам всюду уступают места — в поезде, на срубленных из березовых стволов скамьях, в очередях за пирожками и квасом на площади Победы, что у памятника. Хорошо бы так делать и во все остальные дни. Повсюду. И до скончания века одиноких матерей, что пережили своих сыночков. А те не оставили им внуков. Потому что не о личном счастье, не о любви были их думы. Значит, мой долг историка, педагога вспомнить о них.
Не хочу сочинять предисловий для своих читателей. Цель работы скромная: рассказать молодым об увиденном и пережитом мною, рядовым участником событий выдающихся. Хочу, чтобы эти наброски, если их возьмет в руки кто-то из моих учеников, научили их чему-то — хотя бы тому, чего они не знают или не поняли. «Мы не усекли», — часто слышу от них. Или: «Я не вникала…»
Желание рассказать правдиво и искренно о своем поколении во мне сильнее страха любой возможной критики в адрес этих записок и ударов по моему самолюбию, впрочем, кажется, совсем не чрезмерному.
Я начинаю с беспощадной поры — с какой иной даты начнешь? 1 сентября 1941 года нам предстояло идти в десятый класс. Но скоро стало ясно: школу придется заканчивать после войны, когда победим. Верилось, это будет через несколько месяцев. До чего ж мы были наивны тогда!
Война двигалась не на запад, а на восток. Для нас последний школьный год начался в обстановке воздушных тревог, до поры учебных. А когда сирены оповестили о настоящей, боевой, ее по привычке сочли учебной.
Был теплый день, пылало бабье лето, в парке возле школы срывались с кленов и тополей золотые листья. Мягко шуршали колеса проезжающего троллейбуса, на вокзале ныл паровоз, в небе было сине и радостно, Война напоминала о себе бумажными полосками на школьных окнах, в нее не хотелось верить. Я с одноклассниками шел по парку, радуясь чудесному дню, тому, что нас отпустили раньше обычного, и оглядываясь на Иру Морозову, которая с подругами поотстала и тоже поглядывала на меня своими глубокими серыми глазами. Мы нравились друг другу. Слово «любовь» не было под запретом, но в школе высоко ставили дружбу.
Все запомнилось отчетливо: пронизанный солнцем парк в паутине, Ирин взгляд… Запечатлелось на всю жизнь, потому что через минуту все изменилось — внезапно и страшно. А кто скажет, что первая встреча с войной его не испугала, — не верьте тому.
Звук самолета упал на этот день, на нашу жизнь раньше, чем тень черного четырехмоторного стервятника отделила от нас небо.
Сорвался чей-то мужской крик, неприкрыто испуганный:
— У его пулеметов скорострельность — шесть тыщ пуль в минуту…
Подхлестнутые этим голосом, мы бросились в стороны, подальше от ревущего бомбардировщика.
Так пришла в город война. Нам объявили, что занятия в школе продолжаются, но десятиклассники поедут на строительство оборонительного рубежа — на окопы.
…И вот мы стоим в шеренгах в знакомом дворе горкома комсомола. У строя единообразная экипировка: отцовы ватники или свои старые пальто, из которых мы выросли; наспех сшитые матерями вещевые мешки; сапоги, а больше ботинки или туфли; лопаты, кирки, ломы держим в положении у ноги.
С крыльца легко сходит наш комсомольский секретарь Гриша Иваненков, одетый в неновое демисезонное пальто, стянутое армейским ремнем со звездой. Такой я привез с войны, и все три мои парня по очереди гордо носили его в школе.
— Смир-р-но! Товарищ секретарь горкома, сводный комсомольский отряд построен, чтобы следовать на сооружение линии обороны для защиты от врага родного Ленинска. — Чеканя сапогами шаг по асфальту, командир отряда — военный инженер подходит к Грише и громко рапортует, а тот, по-штатски отвернув ладонь, непривычно подносит руку к козырьку кепки. Потом командир делает отработанно-четкий полуоборот, пропускает Гришу, и они идут вдоль строя, всматриваясь в лица парней и девчат.
Доброе лицо секретаря сурово, под глазами тени усталости, но голос привычно-звонкий и твердый, его слышно даже в дальних углах двора.
— А-а, тринадцатая школа, — произносит он, останавливаясь возле меня, — я. как обычно, правофланговый. — Здорово, ребята, здравствуйте, девушки! Вот и потребовала вас боевая труба, а вы бегали в горком, беспокоились, что без вас война кончится. Дел и для ваших молодых крепких рук хватит. Не подкачаете, десятые классы?
Мы подтягиваемся и нестройно отвечаем, что на нас можно положиться, оправдаем доверие. Гриша кивает.
Бот он и сапер со шпалой и топориком в петлице обходят строй, останавливаются на середине двора.
— Всем подойти ближе, — доверительно говорит Гриша.
Когда мы окружаем его и командира, тот одергивает портупею, поправляет фуражку и начинает говорить — четко, по-военному лаконично:
— Враг сбрасывает на наши города и села фугасные, осколочные и зажигательные бомбы. Иногда фугаски не разрываются. Малейшее прикосновение к ним, даже езда на телегах и автомашинах поблизости могут привести к взрыву. Категорически запрещается трогать или переносить неразорвавшиеся авиабомбы, даже подходить к ним.
— А можно вопрос? — звонкий нетерпеливый голос. Мы оборачиваемся, ищем глазами того, кто перебил командира. Не дожидаясь его согласия, парень в треухе торопится: — А если шмякнет слепая фашистская дура возле цеха? Или в квартиру влетит? А там рабочие. Или дети. Выходит, все, хана им? Де мы, заводские ребята, первые кинемся, вы уж извините, товарищ командир…
А что, разумно. Молодец! Нас учили всегда приводить на помощь человеку, который б беде.
Неожиданно командир, который говорил спокойно, рассудительно, взрывается:
— Я т-те покажу «кинемся»! К богу в рай вы кинетесь, пере-нос-чики! Не сметь! Смерть вы свою перенесете. Ишь какие настроения у них! Пора покончить с гражданским благодушием и эдаким лихачеством. У войны другие законы. Тоже мне герои нашлись! — И, остывая, начинает терпеливо наставлять, как нашаливших юнцов: — О случаях неразорвавшихся бомб, о всех неизвестных предметах, сброшенных с самолетов врага, немедленно сообщать в исполкомы. До прибытия специалистов эвакуировать людей, а место нахождения оградить предупредительными щитами с надписью: «Минировано, не трогать!» Вот как надо действовать по-грамотному. А не тащить, черт побери, бомбу незнамо куда, незнамо зачем.
Нет, все же прав военинженер, а не парень с завода. Начинаю понимать, что в его лице (и, конечно, в лице тысяч других командиров) врагу противостоит наша сила — умная, дальновидная; что копится опыт войны, а на всякое действие фашистов вырабатывается не менее активное противодействие.
От этой мысли впервые за тягостные военные недели становится радостно, легко. Потому что навалившуюся на всех и на каждого самую тяжелую душевную и физическую ношу приняли на себя люди куда более испытанные, чем мы, школяры.
— Вы, товарищи, отправляетесь на оборонные работы в сельскую местность, — продолжает военинженер деловито, без запальчивости, и его не перебивают, слушают напряженно, стараясь не пропустить и слова. — Я не исключаю, что враг попытается сбросить и туда, где вы будете трудиться, воздушный десант. Что вы должны в данном случае предпринять? Ну-ка, кто скажет?
Он ждет — все молчат. Он не собирается посрамлять нас нашим незнанием — искренне хочет убедиться: знаем или нет. В рядах шевеление, все переглядываются, перешептываются, кто-то почесывает затылок. Военинженер, немолодой, лет сорока, собранный, внимательный, не выражает досады.
— Так! — говорит он. — Понятно. Поясняю. Десанты бывают трех видов: парашютные, посадочный и комбинированные. Парашютистов легче всего уничтожить в воздухе — до или в момент приземления. Поэтому ваша задача в случае обнаружения вражеских самолетов, которые кружатся над полем, полянами, или лугами, — срочно сообщить об этом местным властям. Для предотвращения посадки фашистских самолетов на открытых ровных местах роют ямы, валят деревья, ставят подводы.
Холодком по спине то ли страх, то ли предчувствие — так реально представляю картину вражеского десантирования: бегут согнутые стреляющие фашисты, горят подожженные ими дома, лопаются от огня стекла, кричат люди…
— Если все же врагу удалось высадиться, — спокойный голос обрывает ленту, которую раскрутило мое воображение, — нужно усилить охрану и оборону всех объектов — дорог, мостов, линий связи и электропередач, телефонных и телеграфных станций, МТС. И сообщить властям, воинским частям. — Пауза. И: — Понятно?
— Понятно! — отзываемся мы дружно, радостно: ясность, пусть трудная, тягостная, лучше неизвестности.
— А кто умеет управлять автомашиной, мотоциклом?
Вопрос смущает всех нас. Поднимается мало рук.
— Плохо! — жестко подытоживает командир. — Наша недоработка… Так вот. Необходимо эвакуировать все виды транспорта в районе высадки десанта, чтобы лишить врага возможности воспользоваться не только автомашинами и мотоциклами, но и велосипедами, лошадьми. — Внезапно командир улыбается и с усмешкой спрашивает: — А кто из вас, горожане, сумеет запрячь лошадь? Ну-ка.
Мы молчим, и тогда он восклицает весело:
— Ну и я не умею! Так что не горюйте. — И все хохочут. — Будем учиться.
Я не сразу догадываюсь, что умный и опытный военинженер рассчитал психологически верно: разговор не подавил нас, а заставил призадуматься, шутка же повысила настроение.
Свои жесткие коррективы вносит в наше поведение и настроение война. В кружках Осоавиахима, на уроках военного дела мы научились стрелять из трехлинейки, ручного и станкового пулеметов, бросать гранаты и колоть штыком соломенные чучела. У большинства ребят оборонные значки. А о бомбах не знали толком ничего. И о танках. Многое воспринимали по-мирному, судили о войне по статьям и снимкам в журнале «Знание — сила».
— Слово товарищу Иваненкову, вашему секретарю, — и командир делает четкий шаг назад.
Теперь выходит вперед Гриша. В его словах — то же стремление предостеречь нас от благодушия, горячности, убеждения, что стоит нам нажать, как все изменится и мы беспрепятственно дойдем до Берлина. Такие настроения, верно, были у нас, мы рвались в армию и из опасения, что война скоро кончится, раньше, чем нам исполнится восемнадцать, и мы повоевать с фашистом не успеем.
Гриша, пересиливая усталость, произносит привычные, знакомые слова о нашем комсомольском долге, о верности, о твердости — мы их читали в газетах и слышали по радио. Но как много значит авторитет того, кто говорит привычное, —
— Дисциплина, организованность, бдительность, дорогие ребятки, это борьба за победу.
Так может сказать только наш Гриша. Его слова я запомню на всю жизнь. Интонацию, убежденность и неостывшее, довоенное «дорогие ребятки». Хотя Гриша старше нас всего-то лет на десять.
…Отвоевав, я возвратился в родной город. Точно никто не знал о судьбе Гриши, всплывали разные версии: ушел политработником в армию, погиб на фронте; сражался и убит то ли в подполье, то ли в партизанах; жив, на партийной работе, переведен куда-то, след потерялся. А мне по душе пришлась романтическая и, возможно, не самая достоверная история, связанная с судьбою Гриши. Ручаюсь за одно: в ней полно раскрылся характер нашего любимого комсомольского секретаря.
…Враг захватил Ленинск осенью сорок первого и держал сто дней. Ворвались гитлеровцы внезапно. В городе работали заводы и поликлиники, дети учились в школах. Мама моя вела в эти часы врачебный прием…
На исходе октябрьского дня в конце Буденновской улицы раздался отдаленный лязг гусениц, на который не обратили внимания: идут тракторы или танки, свои, конечно, — фронт-то далеко. А нестрашное татаканье никто не принял за пулеметное. Но оказалось — фашистские танки.
Мчались во всю ширину мостовой — от тротуара до тротуара — мотоциклисты. Самый плюгавый солдатик, сидевший за рулем, должен по представлениям гитлеровцев внушать страх: широко расставлены руки в черных кожаных перчатках-крагах; пол-лица закрывают очки-консервы; глубоко надвинута на голову рогатая каска; пятнистая плащ-палатка от быстрой езды полощется на ветру, как крылья. А рядом в коляске пулеметчик и неприцельно, но беспрестанно строчит из МГ или «шмайсера»[1]. Катит на бронетранспортерах и грузовиках мотопехота, следом ползут танки.
А улица полна людей: снуют набитые пассажирами автобусы, шагают ребятишки из школы, стоит очередь у продовольственного магазина, расположенного напротив здания горкома комсомола.
Беспощадная громыхающая лавина надвигалась неотвратимо. Сведения о вторжении врага в пределы города не успели обогнать колонну; Она сама оповещала о себе — огнем, разрушением, смертью.
…Какой-то молоденький красноармеец выходил из здания, откуда нас отправляли на окопы, а потом на войну. Парень будто всю жизнь готовился к этому мигу: заученным движением сорвал с плеча винтовку, дослал патрон и, прислонясь для упора к телеграфному столбу, успел «приземлить» нескольких налетающих на мотоциклах «нибелунгов».
Этот мой сверстник оказался не только смелым человеком, но и воином, знающим свой маневр. Неуправляемые мотоциклы круто опрокидывались, «нибелунги», выпав на мостовую, беспомощно катились по камням, а задранные колеса машин крутились долго, безостановочно.
На короткие минуты движение колонны застопорилось. Это дало возможность тем, кто готов был сражаться, приготовиться к бою. Из горкома выбежало несколько человек — среди них Гриша. Из пистолетов и револьверов они открыли огонь по врагу. Подошли вражеские бронетранспортеры, танки. Тех, кто оказался на их пути, перебили. Так геройски погибли и неизвестный боец, и Гриша, и другие горкомовцы. Не забыт их подвиг — стал легендою. Но это будет через месяц, в октябре.
…Под звуки оркестра мы выходим со двора горкома и, неумело равняя ряды, шагаем к ожидающим нас грузовикам. Гриша кому-то жмет руки, кого-то из девушек подсаживает в кузов автомашины, кого-то обнимает. Военинженер козыряет ему, садится в кабину головного «газика». Гриша срывает с головы кепку и машет ею прощально, весело. А мы из кузова кричим, обещаем на окопах хорошо потрудиться, не посрамить комсомольского звания, и у меня нет и тени предчувствия, что это мы с юностью расстаемся. Навсегда.
Наша автоколонна движется вверх по Буденновской. Витрины магазинов забраны мешками с грунтом. Вот Дворец культуры — сюда из школы я ходил в драмкружок, в спортивную секцию; здесь же перед Октябрем и Первомаем собирали комсомольский актив на торжественные вечера. Выступала наша театральная самодеятельность, спотыкаясь, я влезал на сцену и читал своего любимого поэта:
— Давай, Маяковский! — кричали из зала. Одно время я стригся под машинку и, как считали друзья, ростом и внешностью смахивал на Маяковского. «Эх, мне бы еще стихи писать, как он», — самокритично говорил я Ире, но она, хоть и называла меня хвастуном, однажды, покраснев, призналась, что я ей нравлюсь и без стихов. Это было в восьмом, два года назад.
Вот родная тринадцатая, четырехэтажное кирпичное неоштукатуренное здание в конце улицы. Такие типовые школы строились в середине тридцатых по всей стране — классы просторные, большие коридоры, кабинеты географии, химии, истории… Угловые окна на втором этаже — пионерская комната: в четвертом классе нас там принимали в пионеры, а в восьмом, за полгода до начала второй мировой войны, в комсомол. Теперь тут эвакогоспиталь, и в свою школу мы приходили как шефы, читали раненым газеты, пели песни, я декламировал свои наивные стихи:
Дальше там были строки о молодом полковнике — первом советском коменданте города, который приказывал побежденному врагу «открыть Бранденбургские ворота». Слушатели охотно и много аплодировали нам, кричали: «Ира, спой про синий платочек!», «Юра, давай про берлинского коменданта!..».
Операционная разместилась в учительской, а табличка: «Директор тов. Еголин А. И.» — все еще висела на дверях перевязочной. Афанасий Иванович командует на фронте батальоном, учителя тоже воюют.
В витринах жилого массива, называемое Смычка, где живет Ира, что-то вроде «Окон ТАСС»: местные художники и поэты воюют кистью и пером. В цокольном этаже пробиты щели для пулеметов, черные их провалы стерегут перекресток, у которого выстроились противотанковые ежи, сваренные из рельсов. На доме кумачовый плакат как клятва: «Мы защитим тебя, родной Ленинск!»
Шлагбаум на железнодорожном переезде опущен. Колонна останавливается. Звонкоголосый маневровый паровозишко, смешно прозванный «овечкой», трудолюбиво тянет верстовый эшелон, из дверей теплушек глядят бойцы в необмятых шинелях. На платформе задорно выставила стволы «максимов» зенитная счетверенка.
Далеко окрест видна окраина города со славным названием Рабочий городок. До революции Нахаловка утопала в грязи или задыхалась в пыли, тут бедовал в хибарках пролетарий. Мой отец стал в двадцать первом красным директором на заводе «Металлист». До горизонта размахнулся асфальтированный проспект, застроенный новыми домами. Вот белые корпуса дорожного техникума, вижу фанерный шит: объявлен набор студентов. Воюют студенты и абитуриенты, недобор будет, пока не победим.
Трогаемся. Разворачивается на конечной остановке синий троллейбус, и на нем тоже призыв: «Превратим Ленинск в неприступную крепость обороны».
Остро чувствую расставание с родным городом, в котором родился, учился, который теперь надо оборонять. Смотрю: Ира непривычно стихла, и все ребята и девочки неотрывно глядят на убегающие от нас все дальше большие и одноэтажные дома Рабочего городка в березах и акациях, которые еще не успели растерять листвы в эту теплую осень. Да, нам есть что защищать! Пусть наш двадцать четвертый год не взяли в армию — пока потрудимся на строительстве укреплений. Не ходить фашисту по нашим улицам, не пить ему воды из веселой синей Москвы-реки!
Вот уже из-за холмов, скрывших город, сиротливо выглядывает башенка радиостанции, похожая на шелом ратника. Скоро и она пропадает. В кузове молчание — каждый думает о своем.
…Новое утро начинается со сводки Советского информбюро. Дальше так и пойдет: если она не печальная, мы шумно радуемся. Если тяжелая — копаем с удвоенным ожесточением; «Вот, гитлеровские псы, наш ответ!»
А нормы большие, и пока их не выполняем. Рассчитаны эти кубы на привыкших к земляным работам бойцов; грунт каменистый, высокой трудности.
Да, крепка земля древних городищ и сторожевых курганов. Нас расставили так, чтобы парни и девушки чередовались: в смешанных бригадах работа спорилась. Мы, ребята, действуем кирками и ломами, девчата — штыковыми или совковыми лопатами выбирают грунт.
Выходим мы на работу на следующее же после приезда утро. С вечера в темноте уже устроились в колхозном клубе: набили соломой привезенные с собой матрацные и наволочные мешки; колхозники загодя соорудили нам во дворе навес для столовой, длинные столы и лавки вытесали, поставили коллективные умывальники, поодаль — деликатные домики с буквами М и Ж… А утром еще в темноте; «Па-дъе-о-ом! — совсем как в армии. Тут же просыпается громкоговоритель: раздается громкий бой курантов Кремля и вслед — сводка.
«От Советского информбюро, — торжественно читает громогласный Левитан. — Передаем вечернее сообщение. За… сентября…»
Сводка не радостная. Враг на восточном берегу Днепра. Ну, если нет до Ленинска крупных водных преград, мы соорудим такой рубеж, о который разобьются фашистские войска. Но неужели они пройдут эти полтысячи километров нашей земли, сотни городов и деревень, где живут миллионы людей?! Где же, наконец, мы застопорим нашествие? Невыносимо слушать, что «после упорных и ожесточенных боев наши войска оставили город…».
Но есть свидетельства растущей нашей силы. Получает отпор заклятый враг. Передали по радио: присвоены генеральские звания Еременко, Коневу, Рокоссовскому, Плиеву, Копцову, Доватору. Героями Социалистического Труда стали Зальцман и Котин. Этих людей еще мало знает страна, их слава была впереди… Верится: если боевые генералы заслужили свое в тяжких условиях отступления, то недалек час, когда поведут они свои дивизии, корпуса, армии, фронты в победные бои; а тыл — уральский, сибирский, волжский — даст необходимое вооружение для родной Красной Армии.
А пока надо работать, перебороть себя. Мы не просто ученики, которые «хорошими и отличными отметками бьют врага», как твердили учителя, — мы можем помочь защитить свой город и, значит, приблизить нашу выстраданную, завоеванную победу.
Трассировку будущей линии обороны — в нее войдут окопы, ячейки для стрельбы, площадки для пулеметчиков, расчетов противотанковых ружей, ходы сообщения, блиндажи, медпункты — производят саперы во главе с руководителем работ, знакомым нам воеиинженером третьего ранга. Со склона холма, где пройдет передняя траншея, отлично видна местность далеко вперед и на фланги. Место для обороны выбрано удачно: справа шоссе, слева железная дорога, значит, части, что укрепятся на гряде холмов, смогут контролировать подступы к участку, обе дороги и действия врага, который подойдёт только под прицелом наших винтовок, пушек, пулеметов. Так объяснил специалист — сапер.
— Ну а теперь начинайте, товарищи, — почему-то сняв фуражку, произносит он торжественно. — В добрый час. Расшибутся они об этот рубеж, я верю. Это и моя первая линия обороны, я ведь не кадровый, я командир запаса. У всех бывает первая главная линия…
Хмурый прохладный день. С «дозорного кургана», как его окрестил Игорь Королев, видна панорама стройки. От горизонта до горизонта тысячи горожан сооружают оборонительный рубеж, чтобы не пустить фашистов в свой город и дальше к Москве. Женщин значительно меньше мужчин, масса молодежи. Несмотря на погоду, девчата одеты так, что из-под темных нерадостных телогреек и пальто видно веселое разноцветье платьев, на всех яркие шапочки, береты. Ира рядом — невысокая, крепенькая, в куртке и малиновом беретике.
— Женщины всегда останутся женщинами, — философски изрекает Сашка Чесноков, поймав мой взгляд. Сашка доволен, что много людей вокруг, он разбитной, нахальный, особенно с девчонками, таким его помню с младших классов. Ребята хохочут, а девушки краснеют и налегают на лопаты.
Как здорово, что наш десятый «А» в полном составе. Никто не воспользовался освобождением, хотя у Иры не прошла ангина, а Вовочка Шевченко простужен и гундосит. Парень из параллельного десятого, освобожденный по болезни железок, привел мать, и она за него просила: стыдно отставать от всех. Вот Спартак Данильченко, Роза Маркарьян, Толик Швец, Борис Камышансков, Рива Шоган, Света Клюева, Энгельс Корнилов, Ким Петровский. Этот Ким эвакуировался из Киева; родители, оба врачи, ушли в армию, а он едва выбрался с бабушкой. Их бомбили, обстреливали с самолетов, он видел убитых, в том числе детей. Рассказывает об этом неохотно и смотрит мимо тебя, будто хочет разглядеть, понять: как можно с бреющего бомбить поезда с ранеными, стрелять в мирные эшелоны, когда видно, что в них не воинские части?..
Трудимся долго и упорно, без передышек, как говорят в армии, перекуров. Подходит руководитель работ, говорит:
— Перекур, товарищи.
— А мы не курим, — отвечает кто-то из девушек, и все смеются. — Даже наши мальчики не курят. Один Чесноков.
Это верно: не приохотились. Бравировать папироской или стаканом вина не любим. У нас много дел поинтересней, и подогревать себя спиртным нет необходимости. Сашка закуривает скрутку махорки, кашляет и хвалит, что крепко дерет. Но военинженер обращается не к нему, а ко всем нам. В этих местах обнаружили древнее погребение, представляющее научный интерес. Как мы думаем: почему? Он оглядывает всех усталыми, но сейчас насмешливыми глазами.
— Кто отгадает, после победы возьму в археологическую экспедицию.
— До победы дожить надо, — выкашливает вместе с дымом Сашка.
— Пустое говоришь, — отрезает сапер, — такая великая страна, как наша, собирается с силами, и недалек час торжества… — Это он произносит без агитационного нажима, но меня осеняет: для бывшего археолога самое важное — вселить в нас веру. — Так как же, друзья, с моим вопросом?
Наиболее головастым в обоих десятых признан Игорь Королев. Он, чуть заикаясь, говорит:
— Главный интерес, видимо, в том, что обычно городища располагались возле рек, а тут до воды километров пять.
По довольному лицу военинженера ясно: Игорь попал в точку. Археолог хвалит его за сообразительность, а всех приглашает после войны на раскопки.
— За работу, друзья мои. Делу время, потехе час.
Земля все неподатливей. Беремся за кирки и ломы. Сбрасываем телогрейки. Кто-то натер волдыри. Появляется медсестра с брезентовой сумкой с красным крестом на ней и перевязывает пострадавших. Меня спасают перчатки, но в них дырка. Снимаем свитера. Всего-то проработали полдня, врылись только по пояс. Будто бетон долбим. Проходит немолодой, но и не старый сержант — сапер. Точно терпеливый заводской мастер, уверяет нас:
— Попривыкнем. Главное, не тушеваться и руки беречь, в нашем землекопском деле первая забота — о руках.
Работаем в одних рубашках, девочки — в лыжных куртках. Сдувая с высокого красивого лба прядь, Ира спрашивает о чем-то сержанта, и он, подойдя к нашему окопу, заглядывает:
— На одного бойца окопчик роется, девушка.
— На одного? Всего на одного?! — у Иры вытягивается лицо. — Впятером долбим — и полдела сделали…
Она раздосадована, едва не плачет. Сержант все понимает.
— А вы знаете, милая девушка, — со скрытой внутренней силой отвечает он, — что может сделать смелый красноармеец, да еще в добротном окопе, да на таком вот месте, где ему все видать, а немец как голый? Наш из трехлинеечки снизит любого нахального автоматчика, пока тот будет к нему подбираться. А бутылкой с горючей смесью или связкой гранат танк спалит либо подорвет. Если танк станет крутиться над бойцом, здешний грунт, на который вы в обиде, столь твердый, что танку не проутюжить окоп. Спасете вы солдату жизнь своей работой, а он вас оборонит. Оч-чень не напрасен ваш труд, вы уж поверьте.
Своей простотой и ясностью эти рассуждения необычайно убедительны. Мы притихаем. Сержант говорит языком войны. Не стращает, не ублажает. Война — это и труд. Открывались за словами сапера такие дела войны, о которых мы в газетах не читали.
— Значит, чем лучше окоп, тем смелее в нем боец? — это я вроде бы про себя произношу, но оказывается — вслух.
Большое, бурое от ветра лицо сержанта светлеет. Смотрит испытующе. Взгляд трудно выдерживать, однако я глаз не опускаю.
— А ты думал на войне как? Да на голом месте самый что ни на есть храбрец растеряется против своры автоматчиков или танка, который прет как очертелый. Смелость — это что? Это уверенность в себе — раз. В товарище — два. В оружии — три. И особо — в укрытии, которое спасает. Из него поражаешь фашиста, а сам жив остаешься. Кто лучше в бою будет: тот, кого на голом месте мины-пули просвистали, или тот, кто в окопчике переждал обстрел, меткими выстрелами нескольких вражеских солдат приземлил, а на остальных с боевыми товарищами по приказу командира или политрука в штыки ударил? Ясно — кто! Вот отсюда и рассуждайте, какова ваша роль…
Ну, спрашиваю я себя теперь: что особенное говорили военинженер, сержант-сапер? А вот запомнилось! Мы были незащищенно потрясены тяготами грозного года. Но рядом оказались люди, чья твердость, понимание обстановки, деловитая энергия незаметно на первый взгляд копили условия для перелома в войне, так трагично для нас начавшейся. Какую силу вселяли в нас такие люди! Без них мы бы наверняка растерялись.
…Приехала кухня и остановилась под горой. Мы хватаем (голод — не тетка) из своих вещевых мешков ложки, котелки, миски и бегом припускаемся по склону. Вспомнили, что ужасно голодны, а за работой позабывали об обеде.
Жадно едим тут же у кухни, усевшись на траву и поджав по-турецки ноги. Управляемся быстро. А чем помыть посуду? Воды-то нет. Срабатывает древний инстинкт: вытираем травою. Подходит сержант и одобрительно кивает:
— Ну, становитесь настоящими окопниками, ребята! — Это высокая похвала. Хотя саднят волдыри на ладонях, болят плечи, икры, поясница, все болит.
Наша пятерка — Игорь, Ира, Ким, Аня и я — решаем, что окоп докончим сегодня. Хоть до звезд будем работать, хоть руки сотрем до мяса. Это дело чести. В других пятерках тоже стали нажимать. Мы работаем все быстрее, а ночь опережает нас. Сумерки переходят в сумрак, наступает темнота. Сержант тоже не уходит, а может «принять работу», как он выразился, и утром. В нем — природная доброта и непреклонность повоевавшего солдата. Ходит в темноте от одного окопа к другому (фонариками пользоваться запрещено) и подбадривает:
— Ну, вам немного осталось, ребятки, еще на полштыка углубить — и порядок.
Наконец он говорит нам:
— Все. В ваш окоп можно бойца сажать. От лица службы выражаю благодарность.
Мы молчим, кто-то неуверенно говорит: «Спасибо», а сапер поправляет, что в общем-то можем, своей работой заслужили право отвечать как в армии: «Служим Советскому Союзу!» Потому что мы на самом деле служим в этот страшный час социалистической Родине, Советскому Союзу.
В вечерней сводке — новое направление, немцы форсировали Днепр. А как же Киев?..
Идут дни, недели, мы копаем, мы сжились с работой. Словно все более разреженным становится воздух на строительстве рубежа. Или так ощущается опасность? Утром 9 октября сообщают: захвачен Орел. Появились Вяземское и Брянское направления. Пала Вязьма. Призывная суровая передовая в «Правде»: «Победа будет за нами!» В опасности столица. С ознобным волнением, с болью слышим в один из рассветов: «В течение ночи с 14 на 15 октября положение на Западном направлении ухудшилось…» Враг нацеливается на Ленинск. Город подвергается воздушным нападениям, но бомбить не очень-то дают зенитчики, и «ястребки» отгоняют фашистских стервятников. Попытались накинуться и на нас. Двойка «мессершмиттов» среди бела дня вынырнула из низко нависших осенне- свинцовых туч, с тонким металлическим звоном проносится вдоль рубежа. На их крыльях с желтыми закраинами сверкают красные вспышки от огня скорострельных пулеметов. И вспоминается визгливое, базарное: «шесть тыщ пуль в минуту…»
На холмах, где мы строим линию обороны, в низине впереди; где жирной чертой отсекает полземли противотанковый ров, — всюду люди, люди. Уже не только трудолюбиво — ожесточенно вгрызаемся в неподатливую твердь.
Несколько долгих секунд все окаменело стоят под непривычным, смертно нарастающим воем. И вдруг бросаются в стороны, падают, поднимаются, ползут куда-то. Нам с холмов, где мы копаем траншеи, отлично видно, как сюда на малой высоте несутся, придавливая людей к земле, стреляющие, тонкие, как осы, «мессеры». Кто-то повелительно кричит: «Всем в укрытия!» Растерянность проходит. Я хватаю Иру за руку и тяну за собой. Все начинают спрыгивать в траншею. Ребята помогают девочкам.
Но вот мы отдышались, истребители отогнаны, и Роза Маркарьян говорит смеясь:
— А мальчишки-то наши не струсили, сначала нас в окопы упрятали, а потом уж сами…
— Им же скоро идти воевать, как же иначе? — рассудительно произносит Аня Еременко. — А может, и нам тоже.
«Мессеров» за нахальство наказали. Ударили по ним с разных мест замаскированные скорострельные зенитные пушечки: пак-пак, пак-пак-пак… Небо покрывается облачками бело-серых разрывов — будто парашютики внезапно возникают в небе. Да еще с аэродрома взлетают два изумрудно-зеленых «ястребка» с тоже яркими, алыми звездами на плоскостях. Хлещут пулеметные очереди, и «мессершмитты» трусливо, не принимая боя, уходят. Одна из черно-желтых ос дергается и начинает снижаться, но потом задетый снарядом самолет выравнивается и тоже припускает на запад.
А наши «зелененькие», сделав круг и покачав крыльями, уходят.
Мы вылезаем из укрытий, мы танцуем и обнимаемся. Ира чмокнула меня в щеку. Я до краев переполняюсь радостью: меня девушка никогда еще не целовала. На наших глазах одержана победа, хоть малая, но — победа над врагом! К тому же еще оказывается: ни один человек не убит, даже не ранен.
— Ах вы сволочи! — кричу я, потрясая кулаком вслед удравшим фашистским самолетам. — Берете, оказывается, на испуг!
Все увидели: сами-то они нервничают, летая над нашей землей, даже прицелиться как следует не смогли гитлеровские гады…
Позже, на фронте, я убедился, как меняется поведение фашистских солдат под нашим огнем; дергаются, шарахаются, пятятся.
Работа возобновляется. До темноты. Начинаем тоже в темноте — дни короткие. Трудимся без воскресений, без отпусков и бюллетеней. Плати нам в иную пору по тысяче рублей — отказались бы. Деньги нам не деньги, отдых не отдых, еда стала неважнецкая, но никто не жалуется: надо! Такое время наступило: если не мы, то кто же?!
Когда привозят газеты, кто-нибудь из нас втыкает в землю лопату и вслух читает «Правду» или местную «Серп и молот». Начинаем со сводки, потом ищем гвоздь номера: очерк, статью, корреспонденцию, стихотворение. Шолохов, Эренбург, Симонов, Твардовский, Фадеев, Тихонов…
Копаем и слушаем звонкий голос Иры. Статья Ильи Эренбурга «В суровый час»: «Мы должны выстоять. Сейчас решается судьба России… Судьба каждого из нас. Судьба наших детей… Если немцы победят, не будет России. Они не могут победить. Велика наша страна. Еще необъятней наше сердце».
Какие обжигающие простотой и силой слова! Звенят наши лопаты, лязгает о камень, высекая искры, сталь ломов и кирок. Ни минуты без дела. Каждый окоп — удар по фашисту.
«Мы выстоим: мы крепче сердцем. Мы знаем, за что воюем: за право дышать. Мы знаем, за что терпим: за наших детей. Мы знаем, за что стоим: за Россию, за Родину».
Какие у нас, семнадцатилетних, дети?! Но никто не улыбается, а девочки не смущаются: все строги и сосредоточенны. Да, у нас будут дети, внуки, правнуки. Трудно вообразить, но это так. И невозможно представить, что мы не победим, что не будет нас и наших мам, наших школ, Дворцов пионеров, комсомольских собраний, кинотеатров, институтов, демонстраций в октябре и мае. Всего, что составляет нашу жизнь, а другой мы не хотим.
Копай! Строй неприступный рубеж. Бери больше, кидай дальше. Не приедут, фашист, твои «таночки», чтоб зарыть наши «ямочки». Напрасно кидаешь белые листовки с этими черными угрозами!
Усталые до того, что и есть-то не хочется, бредем на ужин, на ночлег. В мглистой тишине по горизонту беззвучно всплескивает пламя: то ли бомбежка, то ли взрывы; доносятся приглушенные расстоянием удары. По железной дороге удаляются к Ленинску перестуки колес, пыхают паровозы. Это эвакуируют на Восток заводы из Белоруссии и с Украины, которые на Волге или Урале станут давать танки и самолеты.
А по шоссе тянутся, чем ближе к ночи, тем гуще, люди, согнанные с родных мест, и нет сил смотреть на страдальческие личики детей, на шагающих через силу стариков.
Наскоро поедим, поспим (кажется, только уснул — уже: «Подъем!») и вновь с лопатами и кирками зашагаем от колхоза «Красная заря» к противотанковому рву, куда нас перевели на работу.
Мы радуемся, что земля здесь податливая. Теперь сержант, который находил преимущества при рытье окопов в каменистой почве, лукаво улыбается, перечисляя преимущества работы на мягких грунтах. Добрый и умный он человек, хороший агитатор, унывать нам не позволяет.
А военного инженера видим редко. Он почернел, вымотался: на нем огромный участок работ. Появится, улыбнется через силу, но тоже подбадривает:
— Друзья мои, а в Ленинске жизнь идет. Вот отобьемся — пойдем в кино смотреть «Фронтовые подруги» или «Профессор Мамлок». А то в музкомедию закатимся.
В этот вечер еду не привезли. «Мессеры» и «юнкерсы» налетают на машины, повозки. Нестерпимо хочется есть. Ворочаемся на тюфяках, лежащих на полу. Вдруг в темноте слышится голос Сашки Чеснокова:
— Жрать хочу. Пойду к колхозникам шамовку доставать.
— На всех? Тогда пошли, — поднимается Игорь.
— На всех не дадут, одному-двум перепадет.
— А остальные как же? — спрашиваю я.
— Вам что, легче оттого, что мы с Семеном будем голодные? — он кивает на приятеля, но тот делает вид, будто спит.
— Легче не легче, а один не пойдешь, — садится ка матрасике Ким. Он не знает, что такое Чеснок. — Не пустим.
— Кто это не пустит? — удивляется Сашка, самый сильный и нахрапистый в нашем классе, а пожалуй, и во всей школе. — Малявки учить будут. Расшибу! Кыш в угол! Сказал пойду, значит, все.
Я тоже встаю. Если Сашка заявится в колхоз один — это будет похоже на попрошайничество. Если придем к руководителям колхоза просить для всех, они помогут. В селе живут приветливые, добрые люди, да и краснозоринский колхоз богатый, с традициями, славится по нашей Московской области высокими урожаями.
— Не пустите, говоришь? — Сашка пружинисто становится на ноги и… оказывается перед нами тремя. Он выше меня, жердястого, крепче каждого из нас да и старше: в каком-то классе сидел два года. Но мы трое — коллектив, сила. Мы чувствуем свою правоту и молчаливую поддержку остальных.
— Если каждый будет только за себя, никогда войны не выиграем, неужели не ясно? — Это я, культурный и миролюбивый, тихий мальчик, стараюсь урезонить индивидуалиста, не довести дело до драки.
— Да бросьте со своими идеями, интеллигенты гнилые! Надоело! От них сыт не будешь, — Сашка прет на нас, но он уже колеблется. — Вы идейные, вы и голодайте тут, черт с вами, а я за жратвой.
— Не помрем до утра, — говорит Игорь.
— Отойдите, расшибу!
— Не пугай, не маленькие, — не уступаю я.
Сашка всегда боговал, с ним боялись связываться. Он был мстителен, не забывал расквитаться с теми, кто ему не подпевал. Если мы объединялись против него, приводил дружков, крепких, таких же нахальных, как он сам, да еще почище.
Впервые Сашка видит настоящий «бунт на корабле». Он прет, а мы стоим. Он хочет обойти нас, а мы не даем ему проходу, пододвигаемся дружной тройкой.
И Сашка неожиданно сникает. Может быть, всегда надо было напирать на него, не бояться.
— Ну, не пускаете, так хоть сами идите! — зло сплевывает он и валится на свой тюфяк.
То, что он говорит, резонно, но мы мнемся, не идем. Сам не знаю почему. И тут нас выручают. Стук в дверь. Появляется Роза:
— Ребята, мальчики, пошли перекусим. Мы разжились продуктами у местного населения.
— Розочка, ты обыкновенный гений! — кричу я.
Все вскакивают, остается лежать один Сашка.
— Пошли, пошли, — снисходительно, как и положено победителю, говорю я ему, — всех зовут.
И он лезет за ложкой.
Едва принимаемся за сало с капустой и огурцами, под окнами клуба слышится урчание мотора. Гришин веселый голос заставляет всех встрепенуться. Оказывается, он сам выехал с обозом продуктов для нас, но на шоссе поврежден мост (не исключает диверсию), и пробирались в объезд. Вновь садимся ужинать, теперь уже плотнее. Гриша достает из полевой командирской сумки красный листок:
— Ребята, послушайте! — И, придвинув керосиновую лампу, читает обращение коменданта города генерала Дроздова и секретаря горкома Грачева.
…Сколько проживу, не забуду ту ночь. Измененные лица ребят и девчат, точно на негативной черно-белой пленке — свет и тени сместились. Гришин силуэт на стене, он сам в пальто с армейским ремнем; в кобуре — пистолет. Голос тревожный — знакомый и незнакомый:
— «Ко всем трудящимся города Ленинска.
Дорогие товарищи! Над нашим любимым городом нависла угроза со стороны немецко-фашистских орд. Враг рвется на Ленинск, преграждающий ему дорогу к столице Родины — Москве!
Будем организованны, как никогда. Фашист не получит наших ценностей, мы не дадим ему ни крошки хлеба, ни литра горючего, ни одного вагона, ни одной теплой вещи на зиму!»
Тишину в комнате подчеркивают завывание ветра и хлопающий ставень.
— «Встанем на защиту Ленинска, своих очагов, своей чести и свободы! — продолжает читать Гриша. — Будем стойки до конца в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками, в борьбе за советскую Родину. Все силы на отпор врагу!»
Гриша бережно складывает листок и прячет его в сумку. Все поднимаются, скользят тени на стенах. Где-то бухает, но никто не вздрагивает. Мы смотрим на Гришу, ждем его слова.
— Ребята, — говорит он, — если будет прямая опасность, мы вас увезем. А пока горком партии и горком комсомола поручили мне просить вас утроить, удесятерить усилия для сооружения неприступного рубежа обороны. Как мнение членов ВЛКСМ?
— Я не комсомолец, мне выйти? — спрашивает Сашка.
— М-можешь остаться, — говорит наш комсорг Игорь Королев, будто с Сашкой и не было стычки. — Если счит-таешь, что касается тебя тоже.
Сашка крутит головой, вглядываясь в наши лица, и остается.
Игорь волнуется и оттого чуточку заикается:
— М-мы, т-товарищ секретарь, будем работать с-сколько н-надо.
— Другого ответа от вас, друзья, и не ждал.
— Вы разве не переночуете у нас? — спрашивает Игорь, но Гриша, взглянув на часы, отвечает, что ему еще надо заскочить в другие группы, а рано утром бюро горкома с очень напряженной повесткой дня.
Гриша садится в грузовичок. Вспыхивают и гаснут синие маскировочные подфарники. «Газик» несется по ночной улице. Мы стоим на стылом ветру раздетые и слушаем стихающий рокот мотора.
…Сооруженный наши рубеж занимают войска. Сначала те, что подошли с востока, из тыла, их сразу узнаешь: обмундированы по-зимнему; много автоматов и пулеметов, пушки не на гужевой, а на автомобильной тяге; хотя снег еще не лег, только в морозном инее деревья и поля, — иные орудия, танки крашены в белое, многие пехотинцы одеты в белые маскхалаты.
Красноармейцы деловито оглядывают свое окопное хозяйство, устанавливают пулеметы, минометы, ПТР — противотанковые ружья, похожие на старинные пищали. А мы, «хозяева», гордые тем, что подготовили для армии линию обороны, водим бойцов, показываем, где соорудили дзоты, блиндажи, землянки.
По асфальту — только в одну сторону, на восток отходят войска; движутся по примороженной дороге усталые пехотинцы, несущие на себе оружие; торчат стволы «максимов», трубы минометов; в ногу, согласной раскачкой, шагают расчеты ПТР, катят тачанки; лошади и тракторы влекут пушки — от легоньких сорокапяток до огромных гаубиц; впереди батальонов едут верхом на лошадях командиры; мчатся стороною санитарные автобусы с красными крестами на бортах и крышах, и верткие командирские «эмки»; приноравливая свой железный ход к шагу колонны, ползут танки с пехотинцами на броне.
В повозках сидят и лежат в бинтах бойцы, в строю идут легко раненные с перевязанными головами или руками, а на броне танков бросаются в глаза снарядные вмятины и шрамы.
В этом потоке отходящего войска движутся бывалые, обожженные огнем, меченные металлом и, стало быть, самые закаленные и проверенные в сражениях воины.
Есть что-то грозное и драматическое в том, что развертывается на наших глазах: повинуясь чьей-то воле, подразделения и части сворачивают с асфальта на проселки, а то и вовсе на бездорожье и идут туда, где им предстоит принять новый бой.
Ближе всех к врагу оказывается пехота, за ней минометчики и противотанкисты; еще далее в тылу — танки; занимают места в боевых порядках тяжелые калибры; позади стоят обозы. Эта могучая армейская махина на наших глазах зарывается в землю, чтоб стать неуязвимой для врага. Он пока еще сильнее нас, но очень скоро, верим мы, будет наш верх.
Сегодня мы уедем, оборудованные нами рубежи станут боевым «домом» для взводов, рот и полков. Мне немного обидно: никто из фронтовиков не знает, что здесь много недель без отдыха трудились ученики средней школы № 13 города Ленинска, вон там — рабочие парни, а еще дальше — студенты и домохозяйки. Что ж, будем горды тем, что в будущую победу вложен и наш труд, не сопряженный со смертельной опасностью, но тяжелый, требующий не только пота и сил, но и самоотверженности.
…В последний раз приходим в клуб, давший нам скромное, полукочевое пристанище. Забираем пожитки, оглядываем комнаты: клочья мятой соломы на полу, голые, без плакатов, стены…
Появляется военинженер. Он благодарит нас за энтузиазм и упорство и желает нам дожить до полной победы над заклятым врагом. С грустью прощаемся с ним и с добряком-сержантом.
Нам объявляют: машин не будет, надо сдать шанцевый инструмент и двигаться пешком. На ближайшем контрольно-пропускном пункте тех, кто возвращается со строительства рубежа, посадят на попутные машины.
У КПП масса людей: нагруженные вещами женщины с детьми, пожилые люди, все ждут транспорта. Смуглолицый военный со звездой на рукаве и «ромбом» в петлице подъехал на побитом «пикапчике». Нам говорит о трудной ситуации и комсомольском долге:
— Обещали увезти вас с оборонительных работ, хорошо бы это выполнить, но видите, что творится! Неужели комсомольцы захотят ехать, в то время как дети и старики побредут пешком?
Назначает старшим комсорга Королева, и мы шагаем, не глядя на пролетающие мимо машины, к Ленинску. В полночь будем дома. Идем и оглядываемся на красивого, энергичного бригадного комиссара. В нем есть что-то, присущее тем, кто воевал, уверенность, что ли, в себе, в том, что выполняешь долг, как бы труден он ни был; в его четких, скупых жестах и словах проявляется та проверенность войною, закалившей, точно огонь сталь, людей сильных, надежных. А «расшивает» он пробку деловито и даже весело.
Уже после полуночи под сиянием молодого месяца входим в город. Он на осадном положении, запрещено хождение с двадцати часов до пяти, но мы движемся колонной, и нас пропускают. Ни огонька в когда-то сверкавшем веселыми огнями Ленинске. Транспорт уже не ходит. Несколько раз нас останавливают патрули. В небе мечутся прожекторы. Не переставая, что-то гудит на западе, словно какое-то чудовище надвигается на город. Это чудовище — война.
Мы медлим расставаться, инстинктивно сознавая, что наши судьбы скоро резко разойдутся: кто-то будет воевать, кто-то эвакуируется и в тылу станет готовить оружие фронту, кто-то останется в партизанах, в подполье. Но этого мы не знаем и медлим, медлим расходиться.
Ира притиснулась ко мне и смотрит на меня, не отрываясь, закинув голову. Я украдкой грею ее руки в своих. Мне невыразимо хочется нагнуться и поцеловать ее в губы, обхватить и застыть так надолго.
— Ну что, реб-бята, б-будем п-прощаться?
Мы обнимаемся с Игорем, с Кимом. Сашка виновато подходит, спрашивает, не будем ли на него в обиде? Мы для него сила, а силу он уважает. Ким непримиримо отворачивается, Игорь неохотно подает руку, ну а мы с Сашкой с размаху хлопаем друг друга по рукам. У Сашки большая твердая ладонь, а я все худое забыл. Кто из нас прав, не знаю, но поступил так, как велела душа.
Уже один иду по черному ущелью своей улицы: нет, я не одинок, мы остались вдвоем — я и любимый город, мой Ленинск. Ты мне сейчас — как старший брат, как живое теплое существо, мой город! От этого чувства слитности волнение сжимает горло.
Как и люди, города имеют свои судьбы. Ленинску доля досталась не из легких. Он стал ареной боев, переходил из рук в руки, недаром получил прозвание: многострадальный.
…Уже в армии я узнал: враг, захвативший город, был выбит частями Красной Армии, которым помогли боевые отряды рабочих. В те дни (это станет известно после войны) начальник гитлеровского генштаба сухопутных войск генерал Франц Гальдер с тревогой запишет в дневнике о Ленинске: «Русские ворвались в город. Население принимает участие в бою». Для фашистов это было самое страшное: можно подсчитать у неприятеля количество стрелковых дивизий или танковых бригад, но как измерить силы народа, поднявшегося на борьбу? Узнаю я: перебомбленный, сгоревший, голодный, холодный, находящийся в ужасных условиях оккупации, мой город дрался насмерть. Фронт был везде. Потому что мы все вместе были народом — в этом была наша сила. И те горожане, что строили рубеж обороны, и те бойцы, что дрались за город, и те коммунисты, комсомольцы, беспартийные, молодые и пожилые, что ушли в подполье, в партизаны, — все сообща, миром, фронтом и тылом, защищали и защитили советский город, мой родной Ленинск, что на Москве-реке.
До сих пор, до своих 55-ти, я влюблен в мое поколение. В тех, кто родился на рубеже или в начале двадцатых годов, Великую Отечественную встретил молодым и ничего особо заметного и полезного, о чем мечталось, совершить не успел. А ведь у многих первая встреча с войной оказалась последней.
Люблю одногодков за то, что при всей человеческой неповторимости каждого было и остается в поколении главное, объединяющее нас: мы привыкли все отдавать своей стране, ни на какие благодарности и блага не рассчитывая, ничего не требуя взамен.
Мое сердце принадлежит ребятам огненного комсомольского поколения. Оно было не лучше, но и не хуже других поколений. Было таким, каким было. Только дела, которые выпали нам, оказались такими значительными, только эпоха, на которую пришлась юность, оказалась неповторимой! Большинство из нас было на фронте, трудилось в тылу, кто-то сражался в партизанских отрядах и в рядах комсомольско-молодежного подполья. Поколение мое воевало преданно и самоотреченно.
Не смогу рассказать обо всем поколении — хочу вспомнить о тех из ровесников и ровесниц, кого близко знал.
Предвоенная весна в Ленинске была многоводной. В мае левобережье напротив города — там теперь стоят «Три ополченца» — только освободилось от большой воды. А до этого Замоскворечье синело, переливалось, точно море. Лишь деревья и дома торчали из воды, да тянулись полоски шоссе и железнодорожных насыпей, захлебываясь в разливе.
Самым притягательным местом для горожан всех возрастов, а особенно для нас, мальчишек, была река. Главная улица — Садовая — выходила на крутояр, с которого той весной открылся вид на устрашающее, напористое половодье. В ту весну я пришел на берег с мамой. Четыре года назад не стало отца, и несчастье сблизило нас. Дальняя, неясная тревога охватила обоих, когда мы увидели безбрежную водяную ширь. Какой-то обомшелый дед в жеваном картузе бродил по берегу.
— Такое половодье, ребяты, к войне, — изрек он…
По рассказу словоохотливого старика, собравшего немало слушателей, оказывалось, что и перед крымской войной, и в тысяча девятьсот четвертом — в японскую, и в четырнадцатом, перед первой мировой, так же бескрайне и тревожно в нашем Богоявленске разливалась река. Древняя, ласковая к людям Москва-река будто стремилась предупредить о грозящей беде. Мама с досадой заметила, что все это ненаучно, суеверно…
— Все было да схлынуло, А Россея стоит, и река тихонько текет, как бывалоча, — заключил дед.
Он не устрашал, а напоминал: сколько половодий ни разливалось у родного порога, сколько войн ни гремело над отчим краем — уходили кровавые облака, и светло, радостно смотрелось синее небо в синюю реку, молодость веснами приходила на кручи, и жизнь торжествовала.
Ни на какие другие минуты моей жизни не похожий, застыл тот потревоженный войной день, о котором можно сказать, что он повлиял на мое решение стать историком.
Возможность войны не исключалась. В песнях пелось; «Если завтра война, если завтра в поход, будь сегодня к походу готов». Но надеялись, что обойдется. Однако не обошлось. Нас вместо институтов, любимой работы поджидала эта самая война.
Через неделю после ее начала пришли мы с Игорем Королевым на Москву-реку. Искупались, улеглись на теплом песке, стали рассуждать. Война разворачивалась не так, как предсказывали фильмы, книги, спектакли, Но мы были уверены, что скоро наступит перелом. И опасались: удастся ли нам-то повоевать? Красная Армия может прикончить фашистов раньше, чем подойдет срок нашего призыва.
Игорь Королев успел на войну. Погиб, а когда, где — неизвестно, даже мать не дозналась. Некуда ей поехать, прийти поплакать над сыновней могилой. Ходит вместе с другими мамами к «Трем ополченцам».
Но пока Игорь жив. Мы жаримся на солнце. Пляж полон молодежи. Будто и войны нет. Беззаботный смех, продают эскимо, из рупора гремит негрозный голос осводовца. На руках, болтая в воздухе ногами, идем к воде — выхваляемся перед незнакомыми девчатами. Вода зеленого бутылочного цвета, в глубине она холодна и неподатлива. Вырываемся на поверхность, жадно хватаем раскрытыми ртами воздух и плывем по течению к мосту.
Его еще не охраняют зенитные батареи. Зачем? Еще ни один налет на мост не совершен, ни один диверсант около него не пойман. Выбрасывая кудрявое облачко пара, идет по нему пассажирский состав. Еще нет нескончаемых воинских эшелонов, летучек с ранеными, превращенных в госпитали школ, карточек на хлеб и очередей, потоков беженцев — эвакуированных, чужих зловещих слов «затемнение», «бомбежка», «оккупация».
Мы подплываем к мосту, взбираемся на одну из его опор, чтобы отдышаться, а сверху часовой с древней берданкой смотрит на нас и не думает гнать. Любимый город может спать спокойно, думаем мы. Его не коснется война. Наши возьмут Берлин, и мы будем в войсках, которые принесут туда свои знамена.
Мосты — исконно мирное сооружение, призванное не разъединять, а сближать людей. Мы были детьми взвихренных, ударных, неистовых тридцатых годов. Сколько помню себя, мы пели о грозившей войне. Военное дело было непременным предметом в школе, Осоавиахим — частицей нашего общественного бытия. Но энтузиазм был связан с мирным трудом. Дороги, мосты, тоннели, дома, фабрики, новые города стали нашей реальностью и главной привязанностью.
Из окон школы открывался широкий вид на стройплощадки, где вместо развалюх вырастали многоэтажные дома, на футбольные пустыри — их под натиском строителей становилось все меньше, на закопченные трубы заводов, побуревшие корпуса фабрик, на железнодорожные пути, старые домики и вековые пакгаузы. Словом, отличный вид на трудовую, обновляющуюся, с детства знакомую и никогда мальчишкам-школярам не надоедающую округу нашу.
Нам, подросткам, было обидно наблюдать со стороны, как строят другие: наш школьный день, по подсчетам Игоря, составлял пол-этажа строителей. Правда, уже старшеклассниками мы стали в каникулы работать на заводах, стройках, в колхозах, совхозах. И делалось это не только ради заработка, хотя жилось нелегко, много труднее, чем сейчас. Все, что строили вокруг — школы вроде нашей, фабрики-кухни, жилмассивы, новые социалистические гиганты, как выросшие на пустырях «Ленсельмаш», беломраморный театр, — это появлялось на наших глазах. Значит, было нашим. Кровным, вечным, незыблемым, как все, что утверждалось вокруг.
После уроков мы ходили «принимать» новые дома, Наша радость, связанная с их появлением, была бескорыстна. Хотя жили все, кроме Иры Морозовой, дочери ответработника, в коммунальных квартирах, по сегодняшним меркам — весьма неважно.
Однажды загорелся новый дом. Мы сорвались с уроков, примчались на пожар и все порывались его тушить. Пожарные и милиция гнали нас. Позже всех с пожара вернулся домой закопченный Сашка Чесноков, успевший кому-то помочь по-настоящему. Строгий директор школы никого не отчитал за сорванный урок.
И вот с осени 1941-го на наших глазах подожженные бомбами, сброшенными с «хейикелей» и «юнкерсов», полыхали целые кварталы и улицы, превращаясь в развалины. Наш новый мир надо было нам же и защищать. Его оплотом, надеждой были мы, выросшие в нем, неотделимые от него в прошлых радостях и нынешних бедах.
С шумно дышавшего «капрони», который среди бела дня пронесся над городом, сорвалась одна-единственная бомба. И пришлась она не на военные объекты, не на вокзал или мост. В здании бывшего купеческого клуба на ежегодную конференцию (будто не было войны!) собрались педагоги города. Случайно, или фашисты об этом пронюхали, но тротиловый заряд ударил по учительской аудитории. Лишь немногие остались в живых. Вернувшись в октябре с окопов, мы были потрясены этой вестью.
Разные они были, наши воспитатели, разные у них оказались судьбы. Но то, что было заложено в нас нашими учителями, в нас и осталось. Да, то, чему научил нас весь строй советской жизни, а в школе учителя, в комсомоле — наши комиссары, такие, как Гриша, дома — наши родители, — все это сформировало нас как граждан своей страны, на которых м трудный час она смогла положиться.
Теперь в обновленной средней школе № 13 на мраморе имена учеников и учителей, отдавших жизнь за Родину. Игорь Королев — там, Саня Чесноков — там, Владимир Шевченко — тоже. И другие имена — серебром по красному камню. Чтоб мы, живущие, не забывали ни одного из своих мертвых, достойных вечной памяти.
В Великую Отечественную вместе с отцами воевали сыновья. Война уравняла отцов и детей.
Вовочку Шевченко на сборный пункт к горкому комсомола, как я уже писал, привела его мама. У нее за плечами висел его вещевой мешок, окрещенный «сидором». Всех провожали мамы, они тревожились за нас. Но только Бовина волновалась еще и из-за того, что сына могут оставить.
— Ведь болен, а я не могла с ним справиться! — повторяла Анна Матвеевна. — Хочет со всеми. Иначе, говорит, он не сможет после войны смотреть людям в глаза. Да, в такое время никто не должен пользоваться какими-то привилегиями, пусть даже это твой единственный сын.
Вовочка сиял, словно ему удалось поступить в Московскую консерваторию. Он пришел со скрипкой: был уверен, что понадобится его инструмент. Вовочка был самым добрым и самым рассеянным мальчиком в школе. И самым слабым. Смотреть, как он взбирается на турник или пытается играть в футбол, было испытанием для нас, его друзей.
На окопах Вовочка работал, как все, чуть ли не зубами грызя землю. Он был наивен, как третьеклассник, всему удивлялся, всем был доволен.
Могучий Сашка покровительствовал беспомощному в житейских делах Вовочке, втайне удивляясь силе его духа.
Большая, рыхлая, еще молодая Сашкина мать плакала и причитала. Маленькая седенькая Анна Матвеевна утешала ее. Они ушли обнявшись.
Хорошо помню и первые, и вторые проводы — сначала на окопы, потом в комсомольский добровольческий батальон. В октябре мы отправились туда, где сражались наши отцы, — на войну, близко подступившую к Ленинску.
…Матери — на горе свое — живут после погибших сыновей и дочерей, старятся без внуков — осиротелые, одинокие до самой гробовой доски. Не знаю, что может быть страшнее этого.
Помню мамин крик при известии о гибели отца. В нем были тоска по жизни, которая кончилась, боль женского одиночества, страх за осиротевшего сына.
И они провожали нас, наши матери. Дважды. В бурлящем сентябре. В беспощадном октябре. Так надо было. Храбрились, старались казаться веселыми, наставляли, как уберечься от насморка, от расстройства желудка. И мы тоже хорохорились, не выказывая, что нам непривычно и тревожно. Мы играли роль бывалых парней, не столько уверенных, сколько уверяющих, что ничего плохого с нами случится не может.
А между тем, враг подходил к Москве, блокировал Ленинград, через Ростов рвался к кубанской пшенице, кавказской нефти.
Мы стоим в боевом строю. Двери и окна в горкоме комсомола открыты настежь, хотя растерянности не заметно.
Мощная танковая группа генерала Гудериана захватывает город за городом, сокрушая нашу оборону или отбрасывая наши части. Нелепые слухи будоражат обывателей. Иные сорвались с места и понеслись в эвакуационном потоке. Кое-кто, поверив в скорое падение Москвы и Ленинграда, в «крах большевистского колосса», затаился, выжидая, что же будет. А большинство пошло на строительство рубежей, работало на оборону, и как работало!
Стоит в строю наш комсомольский батальон. Триста ребят и десяток девушек-санитарок. Мы еще в гражданской одежде, но уже с винтовками, с обоймами патронов в подсумках, с непременными противогазами, с гранатами, засунутыми за пояс. И еще у нас в специальных сумках по две бутылки с горючей смесью — грозное оружие сорок первого года. Вид у всех воинственный.
Рядом со мной — Игорь Королев, сдержанно веселый, собранный. Дальше — Вовочка Шевченко. Он непрестанно поправляет за спиной чехол со скрипкой. Высится Сашка Чесноков, за ним Сенька О. — бледен, сосредоточен, кусает губы, все оглядывается чего-то. Чубатый, широкоплечий, решительный Борис Камышансков стал с другой стороны от меня, правофланговым. Я выше ростом, но Борис не такой лопух, как я, он прирожденный командир, пусть стоит первым.
Раздается команда «Смирно!». С крыльца, как и в первые проводы, сбегает секретарь горкома Гриша Иваненков и направляется к строю. Гриша еще больше похудел, посуровел, стал тороплив в движениях, размашист в шаге — война решительно перековывает наши привычки.
Гриша идет вдоль строя. Для каждого находит особое слово. Знакомым пожимает руку.
И до сего дня Григорий Иваненков идет через мою жизнь, зорко вглядываясь в то, что я делаю.
У каждого в жизни должен быть такой Гриша: старший друг, любящий без сюсюканья, требовательный, спокойный, все знающий. Если у нас что-нибудь не ладилось, говорили: «Пойдем к Грише», или; «Надо посоветоваться с Гришей».
И каждый из нас должен быть готов на каком-то этапе собственной жизни стать для молодых наставником, в чем-то похожим на нашего Гришу.
Он стоит перед зданием горкома и машет нам вслед.
Больше Гришу я не видел. Но не забуду этого парня никогда.
Теперь я вдвое старше его, он мне в сыновья годится. Григорий Иваненков остался для меня молодым навсегда.
С песней мы шагаем — под материнский плач, прощальные крики девчат, медный рев оркестра. Мы ушли на войну, а Гриша на асфальтовом островке у горкома остался. Отправлял нас на войну, но самого его туда не пустили. Я видел в архиве его заявления: просил отпустить на фронт в составе коммунистического полка. В должности комиссара комсомольского батальона. Или политрука роты. Или даже политбойцом. Но только на фронт. Отказали: обязан оставаться там, куда поставила партия. Подчинился. Работал. А как погиб, об этом я узнал не из архива — из легенды. Война, отделив настоящих людей от дурных, не о всех оставила документы.
В строю комсомольского батальона лишь один оказался нестоящим человеком — Семка О. Он не был ни убит, ни ранен в нашем единственном бою. Он удрал во время отхода и — пропал, исчез. Как клоп, залезший в щель. Видели его днем, когда наши окопы утюжили фашистские танки. Встречали его в сумерках, когда фашист немного угомонился и только остервенело кидал мины — мстил за то, что прорвать оборону так и не сумел.
А потом О. испарился, пропал без вести. И не в бою, а во время затишья! (Не называю фамилии — не хочу бросать тень на семью. До сих пор не могут прийти в себя родители, славные старики, потомственные рабочие. Брат воевал в разведке, сестра была радисткой.)
Семка пробрался в город и спрятался: он стал дезертиром.
В городе действовали наши парашютисты-диверсанты, сражалось плохо вооруженное, но отважное подполье, в нем было много Семкиных ровесников. Ему же на всех, кроме себя, было наплевать. Он решил стать нейтралом: ни за фашистов, ни за Советскую власть. Но есть-то надо — и Семка устроился на какой-то заводишко, получил продовольственную карточку.
Верно, он не пошел в «русскую вспомогательную полицию», не сунулся в газетку «Свободный Богоявленск», которую издавал на немецкие деньги прохвост из бывших русских, словом — не стал откровенным предателем. Но как поется в старой революционной песне: «Кто не с нами, тот наш враг». Произошло с Семкой то, что должно было произойти.
Оккупанты крутили для жителей захваченного города сбои фильмы: о победах на западе, о бесчисленных одолениях па востоке, стремясь убедить их, что вот-вот поставят на колени Советский Союз, о непобедимых и рыцарственных арийцах, «благородных» и чуточку сентиментальных. В кино Семка познакомился с девушкой, они стали встречаться, и наконец, он сделал ей предложение. Оно было принято.
Семка был видный из себя парень — статный, красивый, самоуверенный, неглупый, с хорошо подвешенным языком. Он не отступился, когда узнал, что его избранница — дочь бургомистра, привезенного фашистами в их обозе. На свадьбе молодым вручали шикарные подарки; гитлеровские офицеры, приглашенные господином бургомистром, целовали ручки невесте и дамам, кричали: «Прозит!», «Будь сдороф, Семьен!», «Горко!». Семка вставал, кланялся, благодарил.
Родители его эвакуировались с заводом, брат и сестра воевали — молодая чета поселилась своим домком на Семеновой жилплощади.
Почему я вспоминаю о подонке Семене? Почему луч моей ненависти высветил из прошлого эту жалкую личность? Но ведь он был нашим соучеником! Хочется вдуматься в природу этого явления.
Саша Чесноков, сидевший с Семкой за одной партой на «Камчатке», в том первом и последнем бою был контужен, полузасыпан в окопе танком, взят в плен. Окрепнув, удрал из шталага — лагеря для военнопленных, добрался до Ленинска и доверчиво явился к другу и однокашнику…
То, о чем я пишу сейчас, стало мне известно после войны. И гордость моя по сей день за своих ребят, за девочек. Один только Сенька ушел от нас кривой путаной дорожкой измены.
Юра Ложкин, из-за перитонита застрявший в оккупированном городе, звал Семку к партизанам, стыдил, проклинал — и в результате получил не без его «протекции» повестку на «добровольный» отъезд в Германию. Там, на сталелитейном заводе в Руре, ни один саботаж «восточных рабочих» не обходился без Юры.
Скромнейший Толик Швец сгорел в танке, не желая сдаваться врагу.
Вовочка Шевченко бесстрашно пошел с матерью-еврейкой в смертный ров.
В боях за Родину погибли Игорь Королев, Борис Камышансков, Спартак Данильченко, Паша Олейник, другие мои одноклассники.
Лишь Семка О. очутился на той стороне. Один из нашего класса, один из школы, один из батальона! Во всем нашем славном Ленинске мерзавцами, вроде О., оказались единицы.
Потому что мое поколение пошло на войну с мировоззрением завершенным, изменить которое были не в состоянии никакие общественные катаклизмы. Мы не могли бы жить при ином строе — только при советском. Не могли исповедовать иные идеалы, кроме коммунистических. Не желали знать другого флага, кроме красного. Не могли петь иной гимн, кроме «Интернационала». Звезда и серп с молотом были единственными святыми символами для нас.
Наверное, и Семка О. до поры разделял эти чувства и привязанности. До тех пор, пока не увидел, что от одной ненависти немецкие танки не горят, и злоба к врагу еще не может обращать в бегство его автоматчиков. Для того чтобы убить фашиста, надо выйти с ним на бой, рискуя своей жизнью. И вот тогда-то выше всех идей и лозунгов он поставил свой элементарный обывательский личный интерес.
Саша и Семка дружили с младших классов. Помню так отчетливо, будто школьное детство кончилось вчера. Класс, средний ряд, последняя парта: шумливый, небрежно одетый Сашка и Семочка — аккуратный, в рубашке с белым отложным воротничком, ухоженный, воспитанный. Мать тянулась из последних сил, совмещая работу на заводе и по дому. Семочка был в семье младший, его освободили от забот — учись, ходи в кружки, занимайся спортом. На окопах обнаружилось: не умеет себя обслужить, девочки забирали у него носовые платки, рубашки, носки и стирали — упрашивать, улыбаться, кокетничать «аристократ» умел преотлично. Все годы он был тенью Сашки, и Чесноков по-своему его любил.
…Сашка постучал в окошко тихо, осторожно. Был комендантский час, по улицам цокали подкованными сапогами немецкие патрули да полицаи, но они колотили в двери прикладами. А тут стучал человек, который не хотел, чтоб услыхали посторонние. Семка подошел к окну:
— Кто там? Что нужно?
— Тихо, это я, Семен. Саша Чесноков. Открой!
— С тобой никого?
— Один.
— Я сейчас, сейчас.
Разбудил молодую женушку, пошептались, пошел к двери, не открывая, выспрашивал:
— Так ты один? А почему к матери не пошел? Чем у меня надежнее? Ничего не значит, чья она дочь. Немцы ни с кем не церемонятся.
Но все же открыл.
Саша был в изжеванной шинели, драных сапогах, черный, измученный. Просил укрыть хоть ка ночь. Ради старой дружбы.
— Заходи, — сказал Семка.
Он дал приятелю умыться, покормил, уложил спать. Тот мгновенно уснул. Семен тихо выскользнул из дома и воротился с немецкими автоматчиками…
Когда наши освободили город, Семки там уже не было: с новыми хозяевами удрал на запад.
Я не смогу описать бой комсомольского батальона от начала до конца. Запомнились эпизоды.
…Мы обосновались на позиции ночью. Иду и мечтаю об одном — лечь хоть на сырую землю, уснуть, без еды, без чая, — только бы забыться, сил нет больше.
Но командир взвода вызывает меня и Сашку и приказывает следить за противником. И сверх усталости, измучекности является то, что, наверное, делает из мальчишки солдата: перед приказом все твои физические и нравственные муки теряют значение, война не станет ждать, пока ты отдохнешь, поешь, придешь в хорошее настроение.
— Есть! — козыряю я.
— Есть! — повторяет Саша.
Небо над нами звездное, ясное, показывается из-за горизонта большая медная луна. В немецких окопах возня, долетают слова каких-то команд, лязг оружия, смех; порой постреливают из винтовок, короткими очередями из автоматов и МГ, методично взлетают ракеты.
Там тоже прислушиваются к тому, что происходит в наших окопах. Трудное, особенное напряжение войны передавалось нам.
— Тебе не страшно? — спрашивает Саша. — Мне — нет!
— И мне, — честно признаюсь я. — Знаешь, я понял, почему: когда надеешься на друга, ничего не страшно.
— Спасибо, Юрка, — просто и тепло, без всегдашнего ерничества говорит Саша.
Близится рассвет, становится совсем прохладно, знобко. Кажется, надо всем миром висит гулкая фронтовая тишина.
В немецкой стороне бьет пушка. Снаряд, прошелестев, ухает за окопами. Воплем отзывается разрыв среди деревьев недальней рощи. Слитным орудийным ревом откликается вражеская оборона. Сплошной гул тяжелых взрывов наполняет округу. Тугой воздух ударяет в легкую дверь блиндажа, где спят ребята, настежь распахивает ее.
— В ружье! — кричу я что есть силы в черную теплую духоту. — Саша, наблюдай за противником!
Ребята ссыпаются с нар. В серых рассветных сумерках Семка елозит по полу, тащит из-под чьего-то сапога портянку.
— Всем занять места для стрельбы! — командую я.
Это не огневой налет, это артиллерийская подготовка. Приходит взводный, распоряжается:
— За командира отделения — Щедров; выставить второго наблюдателя; остальным сидеть в блиндаже наготове.
Я оглядываю всех. Кто пойдет? Ребята напряженно ждут. Кому охота из укрытия лезть под обстрел? Трудно приказывать, мне непривычно в роли командира. Хорошо бы послать Семку — хотя бы за то, что ослушался приказа взводного и разулся на ночь. Но у Семки жалкий вид, и вообще, лучше идти самому, чем посылать кого-то.
— Со мной пойдет боец Камышансков, — уже по-командирски, а не просительно говорю я.
Мы с Борисом надеваем каски, берем винтовки и выходим в окоп.
Наверху все воет и грохочет. Отдельные взрывы сливаются в сплошной, занявший весь мир гром. Велю Саше идти в укрытие, но он остается. До смерти хочется слезть вниз, в блиндаж. Ведь если я выйду из строя, отделение останется без командира. «Трусишь, Юрка?» — одергиваю себя и стараюсь подавить желание спрятаться под накаты бревен.
По временам мы на мгновение выглядываем из окопа: не закопошились ли фашисты. Грохот, рев, тучи вздыбленной земли. Песок скрипит на зубах, за воротом полно земли. Наша артиллерия отвечает. Недальний взрыв швыряет нас друг к другу. Комья земли и камешки, а может, и осколки колотят по каске. Сжимаюсь, вбираю голову в плечи, чтобы стать меньше. Ощущение такое, что вот сейчас в меня вопьется зазубренный раскаленный металл и я закричу от боли, невыносимых страданий. Бледные Саша и Боря, точно ища защиты, сидят, прижавшись ко мне плечами. Взрывы шарахают совсем близко. Земля качается. Кажется, сил нет дальше терпеть эту пытку. Мы бессильны перед обстрелом, не можем отвечать огнем. И когда кажется, что больше не достает сил выносить обстрел, нервы не выдержат, вдруг все стихает…
Потом — провал в памяти.
Помню нашу утреннюю атаку.
…Появляются цепи гитлеровцев в тифозной серой одежде. Их много, на высотку карабкаются их танки — это придает атакующим уверенность в том, что вот-вот мы не выдержим. Тогда они станут расстреливать нас в спины.
Наступает решающий момент боя. Кто дрогнет первым?
Враг не знает, что имеет дело с неопытными, но стойкими бойцами. Он скорее увидит нас мертвыми, чем бегущими.
Наши пулеметы скашивают целые группы вражеских солдат. Оборона дерется, живет. Немецкие автоматчики не выдерживают и залегают. Танки начинают обходить высотку. Три машины, завывая моторами, идут наискось, держа направление на вершину сопки. Их надо остановить раньше, чем за ними устремится пехота. Навстречу танку, что направлялся на нашу роту, вылезает из окопа боец. Распоясанный, без шинели и пилотки, он быстро-быстро передвигается на коленках и локтях, держа в руке связку гранат. Я не умею так ловко ползать, но пример незнакомого парня зовет меня. Схватив две бутылки с горючей смесью, я ставлю их на бруствер. Пригибаясь, едва не доставая руками земли, боец поднимается наперерез косо взбирающемуся наверх танку. Он не может достать храбреца из пулемета — башня задралась, мелькают, надвигаясь, отполированные траки. Бухает в лицо взрыв, и танк останавливается.
Все стреляют в набегающих фашистов, бросают бутылки с горючей смесью в наползающие танки, Я бегу с двумя бутылками в руках навстречу «своему» танку. Приказал мне это сделать взводный или сам пошел, не помню. Бьется одно в голове, в сердце: добежать и расколоть о броню вражеской машины свои бутылки, а там будь что будет. Можно о башню, лучше о жалюзи, где мотор. Страха нет. Других мыслей — тоже.
Потом я вижу, что навстречу танкам перебегают, ползут и другие ребята — Саша, Борис, Игорь, Владлен Махов из десятого «Б». Ровесники, семнадцатилетние мальчишки, школяры, футболисты.
Горло сжимает, когда я теперь вспоминаю тот отчаянный бой и моих родных навсегда товарищей…
Я не выдерживаю встречного бега — падаю, проползаю несколько метров и, приподнявшись, влепляю в основание башни свой хрупкий метательный снаряд. Чем-то горячим полыхает в лицо.
Танк точно спотыкается — замедляет ход, идет зигзагами и останавливается. Уже спокойнее, рассчитано я сбоку кидаю вторую бутылку на жалюзи моторной группы. Мгновения жидкость растекается по броне и вдруг вспыхивает разом, уже по всей поверхности машины. Лязгают запоры на башенном люке и сбоку, у колес ходовой части. Выдергивая из-за спины винтовку, я отмечаю про себя, что вражеские танкисты торопятся покинуть машину, а наши ребята пытаются сбить пламя, сохранить танк.
Прежде чем два вылезших из верхнего люка простоволосых молодых немца успевают спрыгнуть на землю, я стреляю по ним несколько раз и с удивлением вижу, что оба, нелепо взмахнув руками, опрокидываются с брони. Третий с автоматом в руках выбирается из бокового люка и быстро заползает под днище танка. Кто-то стреляет в него, и пули выбивают несколько комочков земли. Гитлеровец дергается и застывает, уткнувшись лицом в землю. Я хватаю его «шмайсер» и мчусь к нашим окопам, падаю, качаюсь, ползу навстречу призывным крикам из траншеи — и головой, плечами, всем телом с облегчением окунаюсь в нее.
Кто-то сует мне в рот мокрый окурок, и я впервые в жизни затягиваюсь. Тяну и тяну в себя горький махорочный дым.
С того дня я и закурил.
Помню еще вечер.
…Соседей от нас отрезали. Саши и Бориса со мной нет. Стоит недалеко немецкий танк с подбитой гусеницей. «Мой» еле дымит, ветер доносит от него удушливый запах горящих железа, масла, краски.
Отрезанные от пехоты танки, которые до этого двигались в наш тыл, стали пятиться. Несколько наших штурмовиков, низко прильнув к земле, громко рокоча, проносятся над атакующими вражескими солдатами и принимаются клевать их.
Из гигантского частокола разрывов вырываются прицепленные к мощным ЗИСам пушки истребительного противотанкового полка. Круто развертываются грузовики позади нас, перед ложбиною, с них горохом ссыпаются пушкари, и малое время спустя по немецким танкам согласно ахают длинноствольные, вытянутые в сторону врага орудия…
Ночью нас сменяет какая-то свежая часть.
Мы похоронили погибпшх. Батальон основательно поредел.
— Направляющая рота, шагом марш! Не растягиваться. — Это голос комбата. Он дает темп и порядок движения: — Шире шаг. Не отставать. Не курить. Не разговаривать!
По звездному небу в стороне Ленинска мечутся прожектора. Фашисты бомбят город. Идем быстро. Не на восток, на запад бы так шагать! Кажется, до самого Берлина без роздыха дошли бы.
Ночь наполняется скрипом колес, размеренным ритмом шагающих колонн. Я переполнен событиями дня; небывалым нервным напряжением, болью потерь. Точно это не со мной все произошло, а с кем-то другим, сейчас бездумно, устало шагающим по дороге.
В тот памятный и важный для меня вечер усталый, голодный, я тащился от автобусной остановки к дому. Уже с утра я не очень хорошо себя чувствовал и оттого хромал сильнее обычного. Весь день вышел наперекосяк. Меня обгоняли молодые парни и девушки, иные сочувственно оглядывались на тощего пожилого дядьку, бредущего с большим портфелем через парк к отдаленным кварталам, но большинство было занято своим. Лишь одна женщина моего возраста приостановилась и грубовато-заботливо спросила:
— Ну, чего запинаешься? Худо стало? Подсобить, что ли? Или врача? — Она сама тащила нелегкую сумку, а вот остановилась. Я отказался от помощи. Посмотрел ей вслед и по привычке попытался представить себе: кем работает, какие заботы несет, какой была в войну в свои 20 лет?
С согревшимся сердцем похромал дальше, и было не так уже больно ноге. А когда я увидел всю в разноцветных огнях окон огромно-плоскую, без архитектурных излишеств стену нашего дома, — и вовсе хорошо стало мне. Вон, среди огней в окнах сотен квартир — яркий свет в моем окне. Иду, но дом так огромен, что я словно не приближаюсь к нему, закрывшему звездное небо от горизонта до горизонта. И всю-то жизнь, как сейчас, стремлюсь к родному дому, как шел к будущему. Через войну шагал, через трудную юность, через годы и через версты, через утренние надежды и сумеречные неудачи.
Я давно умею заставлять себя не поддаваться физической немощи, дурным настроениям и предчувствиям, а вот в тот вечер — не смог. Злая мысль не вдруг явилась: «Надо писать, а то…» Что «а то» — я нарочито не додумывал.
Почти дошел я до дома, как вдруг ударило: «Долго ли еще буду возить рукопись в портфеле?! Чего трушу отнести воспоминания в редакцию? Все равно ведь знаю: рано или поздно повезу. Давай же сегодня!»
Был понедельник, тяжелый день, хромая нога болела особенно сильно. Подумал: в редакции, наверное, все уже ушли, да и я почти у дома. Не возвращаться же…
Я постоял, покачался с носков на пятки, как когда-то Игорь Королев, только подпираясь палочкой, и… повернул назад к автобусной остановке.
Волнуясь, точно мальчишка перед первым свиданием, я подходил к красивому двухэтажному особнячку, в котором помещалась редакция городской газеты. Верхний этаж был совершенно темен, но внизу, в большом окне слева от парадного горел свет. Было ровно шесть часов вечера, и если у них работа до семи…
В прихожей было полутемно. Дверь неслышно закрылась за мной — и стало тихо. Но я по-солдатски чувствовал: кто-то здесь есть. Именно из редакции, кто мне нужен, а не просто сторож.
И тут я услышал из дальней комнаты слева тихую песню. Пел молодой женский голос, печально и отрешенно:
Вместо того чтобы пойти на голос я попятился и сел на стул в полутемной прихожей у вешалки. Поставил на пол свой тяжелый портфель и замер. Этому голосу и этой грусти не нужны были люди. Я решил: либо сейчас уйду, либо дождусь, пока кончится пение, и тогда обнаружусь. Мучительно захотелось курить, хотя курить я уже бросил. Я отдыхал, вытянув мозжившую ногу. Усталость волнами скатывалась с меня. Хотелось, чтобы песня длилась и длилась, а я сидел тут, положив ногу на вытянутую свою палочку.
Но дальше случилось совсем неожиданное. Вместо знакомых печальных согревающих слов я услышал рыдания. Они подсекли песню, будто по праву венчали ее.
Плакала та же женщина, что пела. Даже не плакала — стенала безнадежно, с горькой бабьей силою.
Вот те и на! Глупое положение ненужного свидетеля. Плакало наверняка юное, жестоко обманутое жизнью существо с острыми плечиками, тонкой и гордой шейкой… У меня все внутри дрогнуло от жалости. Тихо-тихо, чтобы не стукнуть ничем, я подтянул к себе палку, другой рукой взялся за портфель. И тут подо мной заскрипел стул. Я замер. Что-то похожее на это, сегодняшнее, прошло передо мной не так давно. Даже голос был похожим…
Вспомнил: это было весной в скверике.
Как обычно, я задержался в учительской и ушел позже всех, один.
Возможно, она была ученицей нашей ШРМ — школы рабочей молодежи. Она торопливо шла за ним, но он удалялся быстрее. Она крикнула негромко:
— Сережа, постой! Вернись, Сережа, прошу тебя… Он уходил. Он не оборачивался. Он не повернул даже головы. У него была свинцовая негнущаяся спина и налитая шея, не созданная для поворотов.
— Сережа, родной, так же нельзя… подожди…
Вечно я попадаю в положение лишнего свидетеля.
Не могу видеть чужую беду. Сердце мое закричало вслед тому: «Если ты мужчина, остановись, не двигайся жестоким запрограммированным роботом! Ты слышал, какой призыв к твоей доброте, к состраданию?.. Нет, удалился горделивым победителем тот Сережа. Не исключено, тоже ученик ШРМ, наша педагогическая недоработка, нравственный пень.
Я пережидал, пока успокоится усилившееся сердцебиение. Ждал минуту-другую, и опять пустынна улица, нет в ее черно-белой перспективе двух людей, не было женской мольбы. Может, и хорошо для девочки, что этот Сережа так вовремя и до конца раскрылся? Ей бы прочь бежать от такого, а она за ним вдогон. Неопытная, не додумала ты, девушка: он ведь уносит свое зло с собой — изымает его из твоей жизни, из твоего будущего. Хорошо, что жизненная дверь, захлопнутая им, разделила вас; умчало его в другом поезде. Не нужен тебе такой спутник! Радуйся, а не печалься.
Вовсе не обязательно, чтобы рыдающий в комнате в конце редакционного коридора «желтый цыпленок» был той, которая метнулась вдогонку за уходившим Сережей. Ясно только то, что мне надо неслышно встать и исчезнуть.
— Кто там? — Каблуки, каблуки, сюда, ко мне. Не успел дать задний ход.
В полуосвещенном проеме двери высокая, по-девчоночьи тонкая фигурка в пальто.
— Что вам нужно? — голос сух и суров, будто не ока только что рыдала.
— Я принес рукопись.
— У нас понедельник — неприемный день, после выпуска воскресного номера редакция отдыхает. Мы выходим четыре раза на неделе.
Все это деловито, скороговоркой, дескать, убирайся поскорее.
— Хорошо, а когда мне прийти в другой раз?
За спиной девушки висел большой цветной рисунок. Редакционный художник изобразил юношу в современных очках и джинсовом костюме, устремляющегося вперед с огромной шариковой ручкой наперевес: «Хоть ты не Лев Толстой, но мы многого ждем от тебя!» Что-то в облике атакующего журналиста, несомненно, было списано с этой девчушки: светлые, спрашивающие глаза, требовательно изломанные брови.
Она бесцеремонно оглядела меня с головы до ног и… споткнулась о мою палку. Брови разгладились, стали пушистыми, ровными.
— Куда же вы? Давайте, что принесли. Краеведение? Стихи? Воспоминания?
— Воспоминания.
— Может быть, лучше на радио?
Говорила она властно, сухо. Я понял: страшится вопросов, разглядываний, не уверена, слышал ли я ее плач, а потому непривычно резка. Такую «желтым цыпленком» не обзовешь, хотя глаза припухшие.
— Хорошо, я зайду в радиокомитет.
— Подождите. Какой обидчивый автор! Давайте свою работу.
Она пропустила меня в дверях. Я без приглашения сел, потому что, стоя на одной здоровой ноге, не смог бы нагнуться, чтобы достать из портфеля папку с рукописью.
Взяв папку, девушка села за один из столов, развязала тесемки, вытащила рукопись, прочла заголовок, пробежала первую страницу, потом ловко пролистнула до конца и так же бегло проглядела последний лист. Сейчас, подумал я, она скажет: «Позвоните мне недели через две по такому-то телефону». Я поднимусь, и буду волноваться, и ждать приговора от этой девчушки, которая сначала меня чуть не выставила, потом храбро поборола в себе какое-то лихо и теперь будет цепко держать меня в пальчиках с кроваво-красными ноготочками.
Я нарочно настраивал себя против нее. Почему? Да потому, что этот «желтый цыпленок» мне понравился своим девчоночьим мужеством, умением скрывать боль. Потом уже я понял, что преувеличил ее достоинства: я для нее в тот момент стал как бы отдушиной, она привычной заботой об авторе невольно заслонилась от боли.
Она встала, по-хозяйски смело протянула руку:
— Меня зовут Жанна Ивановна, или можно просто без отчества, — Жанна. Вот мой телефон, позвоните через пару дней.
Я не скрыл сомнения по поводу того, что она прочитает мою рукопись так быстро.
— Мне предстоит большая командировка, — задумчиво ответила она, — и я подбиваю бабки. Потом надо будет отписываться, и не хотелось бы заставлять вас переживать… А хотите, я прочту при вас? — неожиданно сказала она, и я понял, что ей тяжело и не хочется оставаться одной.
— Это было бы очень здорово, — честно признался я, — но слишком хорошо для меня. Я не настолько эгоистичен. Давайте уж через два дня — этот срок для меня тоже подарок.
— А-а, где наша не пропадала, — удало воскликнула Жанна, тряхнув головой, будто отгоняла усталость и беду. — Читаем! А пока давайте закурим. — Достала из стола пачку «Столичных», вытянула две — себе и мне. — Не курите? А я — слабая душа — получаю огромное удовольствие… Ладно, читаем.
Несколько минут Жанна бегала глазами по строчкам, что-то помечала карандашом, глубоко затягиваясь, шумно выпускала дым. Меня она ничуть не стеснялась, все у нее получалось искренно, естественно. С такой же откровенностью полчаса назад она рыдала.
Но вот она что-то отчеркнула и подняла голову:
— Вы тут пишете, Юрий Петрович…
То, что она так вдруг по-простому обратилась ко мне, называя по имени-отчеству, почему-то вселило в меня уверенность: рукопись нравится. Я повеселел, точно мальчишка, которого похвалила за что-то девочка-ровесница.
— Вы пишете: «В тот далекий и беспощадный сорок первый год пристально вглядываюсь я». И дальше: «К вам, мои дорогие товарищи по боевому оружию, живые и мертвые, мысленно обращаюсь из послевоенного далека». Юрий Петрович, поймите меня правильно: все это уже было где-то. Поверьте, если мы это уберем, рукопись только выиграет. Попробуем сказать сразу о главном. Как учил Лев Толстой. Вот следующее место: «Осенью сорок первого на Западном фронте создалась трудная обстановка…» И так далее. Согласны?
— Конечно, согласен, Жанночка! — весело ответил, я. — Вы правы: субъективно, выспренно. Давайте прямо быка за рога. Возражений не имею.
Отчего я всегда покладисто уступаю? Не знаю, почему, а всю жизнь так. Стоит человеку мне понравиться, и он тут же начинает, как говорят, веревки из меня вить. А я только благодарю.
Вот и сейчас Жанна из деловитого строгого редактора внезапно превращается в существо, которое я про себя окрестил «желтым цыпленком». Она откладывает карандаш, крепко трет глаза, говорит устало:
— Больше не могу, некачественная работа. — И встает.
Ну, отложим так отложим — невелико огорчение. «Законные», обещанные ею два дня ведь остаются в силе? У Жанны осунувшееся лицо, синие круги под глазами. Вместо отдыха весь день просидела в редакции. А я еще из нее тяну жилы. Опять разминает сигарету. Но нет, эту девочку победить не просто. Не бросила работу, а хочет взбодриться. Из соседней комнаты спрашивает, пью ли я кофе, — она сейчас сварит, и мы будем работать дальше.
Отодвинуты бумаги, на краю стола появились чашки, коробка с разносортным печеньем и вазочка с конфетами — от простецкой «Взлетной» до аристократических трюфелей — чисто студенческий набор. Я голоден и тяну одно печенье за другим.
— Знаете что, гость, по моим данным, вы сегодня не обедали. Хотите колбасу и хлеб, только честно?
Мне хорошо с этой доброй и открытой девчушкой. Будто не было тридцати лет, и где-то в «Красной заре», в комнате девчат, Ира Морозова, моя мальчишечья любовь, кормит меня, смертельно голодного после рабочего дня на окопах.
— Спрашиваете — отвечаем, — шутливо отзываюсь я. — Хотим колбасу с хлебом. Даже очень! Но только за компанию с вами.
— Утверждено! — Жанна вскакивает. Слышно, хлопает в соседней комнате дверца холодильника, и на столе появляется полукопченая колбаса.
— Откуда сие яство? — удивляюсь я.
— Редакционные заготовки к празднованию грядущего Дня Победы.
— Не стану. Несите обратно. Праздник нельзя разорять.
— Как сказал бы наш редактор, колбаса подана к столу «в виде особого исключения». Для ветеранов войны установлены разные льготы. В планах нашей редакции должен появиться пункт: досрочное угощение возможных авторов газеты.
— Хорошо, я делюсь с вами ветеранским пайком.
— Заметано. Режьте, товарищ фронтовик. Кофе послаще?
Потом мы снова работаем. Но все-таки эта работа не на час или два, и кофе мало помогает. Теперь уже я решительно вмешиваюсь: хватит. Галантно подаю Жанне пальто. Она из стола достает детские книжки, журналы в ярких обложках, запихивает в большую замшевую сумку, которую девушки-студентки, молодые женщины носят на плече. Перехватив мой взгляд, объясняет с усмешкой:
— Это для подружкиной дочери. Своих читателей, как явствует из моего возраста, еще не появилось.
Надевая перед зеркалом головной платок, Жанна спросила глухо, нарочно прикрыв рот этим платком:
— Вы… слышали, как я тут… разливалась? Только честно.
— Если честно, то слышал.
— Что подумали?
Я молчал.
— Очень прошу вас, — моляще произнесла Жанна, — скажите честно. Как фронтовик. Мне очень важно; что вы ответите. Ваше поколение всегда отличалось завидной прямотой. Ну, скажите, Юрий Петрович, миленький!
— Хорошо. Но только прошу извинить излишнюю солдатскую прямолинейность.
— Вам заранее прощаю все.
— Я подумал: вот плачет девушка, которую жестоко обманули…
— Дальше.
— Что дальше? Все…
— О, святая простота, так свойственная нашим отцам и матерям! И больше ничего?
— Почти ничего…
— Нет, вы наверняка еще подумали: «Вот он бросил ее, у нее будет ребенок, а обольститель забавляется с другой».
— Я давно не перечитывал Достоевского.
— И Бальзака тоже. — «Желтый цыпленок» явно переигрывал меня. — Нет, вы — отцы — плохо знаете своих детей. Далеко не все девицы, говоря языком драмы прошлого века, позволяют себе вольности. Если хотите знать, мы с ним и целовались-то два-три раза. Меня подкосило то, что мой… ну, избранник, будем говорить так, намеренно привел ее ко мне в коммуналку, они продефилировали через строй соседей, потом умоляли простить его за то, что он полюбил ее. Сам горд тем, что не просто бросил меня. Но что меня убило — так это его уверенность, что я ему все прощу, что мол доброта — залог его счастья. Я поняла: женщину он нашел с несомненно большими, чем у меня, доотоинствами. Она — владелица однокомнатного шалаша, похожего на бонбоньерку. Умеет печь мясные кулебяки и торты. Не мучит себя на службе, как я; у нее невозможны синие подглазины после рабочего дня и исключено дурное настроение. Птичка божья. А я неистовствую, если газета не смогла защитить автора письма от преследований зажимщиков критики. И это не делает характер женщины мягче, а цвет лица лучше. Даже если тебе двадцать четыре. Я уверена: они ушли от меня в сознании своей силы и превосходства. Я их даже поила чаем с магазинным печеньем… Оцените логику: «Ты — дура, потому что можешь все простить. Тебя такой я и воспринимаю. Я не благодарен тебе за доброту, за хорошее отношение — я считаю (про себя, конечно) тебя глупенькой, юродивой, всепрощающей. А почему, если ты такая, не воспользоваться этим? Ведь ты при любом моем поступке, при всех условиях будешь доброй дурочкой — чего же с тобой цацкаться?» Но есть предел моей дурости: если народят детей и будут приводить их ко мне на уроки доброты, стану злой и всех выгоню, во главе с папашечкой.
— Не стоит переживать из-за такого.
— Нет, все считают: он неплохой парень. И он хочет жить в простом, понятном, красивом, спокойном мире. Современные мужчины часто идут на это. У него хватает на заводе своих забот, зачем ему еще мои, редакционные?! А я в редакции сейчас скрываюсь от одиночества, хотя в моей коммуналке трое соседей. Я… А мне… трудно без семьи. Простите, что такое говорю вам, в сущности, чужому, незнакомому человеку. Если б вы минуту назад не улыбнулись, не увидела я на щеках у вас ямочки, я бы не стала исповедоваться… Трудно без семьи потому, что я должна все время кого-то опекать, к кому-то срочно мчаться, как па пожар, кого-то выручать из последней беды. А он хотел, чтоб все только для него. «Брось редакцию, эти срочные дела, вечные командировки, летучки, телефонные звонки. Я тебя устрою инженером по технике безопасности, а практически будешь моей секретаршей». Кошечка должна говорить своему котику только ласковое «мяу». Другого котик не примет, другое поссорит их…
Мы вышли на улицу в зимне-весеннюю сутемень. Захлопнулась тяжелая старинная дверь, веско брякнул английский замок. Возле меня уже не было страстной и решительной Жанны, осторожно обходя скользкие пласты снега и льда, рядом шел, хохлясь, «желтый цыпленок».
Она не позволила себя провожать, извинилась, помчалась куда-то, чтоб «сегодня Ольку угостить книженциями, завтра совсем со временем затор…»
Галя была в больнице на дежурстве, Борька и Виль спали, но Алик дожидался меня специально: по его виду, по неуловимо просительному: «Здравствуй, папа, чай вместе пьем?» — я понял: моему старшему надо о чем-то посоветоваться.
Мысленно подсватываю ему Жанну, хотя он на пару лет старше ее, и по возрасту той подошел бы Борис. Но Борька — человек острый, способный на всякие неожиданности; пришлось бы с ним нелегко, он стал бы ее обижать, а она очень ранима. Алик же — из надежного, твердого сплава.
Я рассказываю о Жанне сыну, но он слушает рассеянно. Ходит по кухне, опустив голову, сцепив руки за спиной. И я, когда размышляю, делаю именно так. Поднимет голову, взглянет и опять своими длинными ногами меряет небольшую нашу кухоньку. Алик, Борис и 17-летний Виль все ростом не меньше ста восьмидесяти, младший еще подрастет, и нем акселерация проявляется с полной силой. А в кого им быть коротышками: Галя тоже высокая, статная, сильная, хоть росла, как и я, в тяжелые годы. Молодость и вера у людей нашего поколения превозмогали любые преграды.
Все я выложил сыну о редакционном приеме, о милой, обаятельной Жанне. Нет, не заинтересовал его, возможно, потому, что он в меня: не могу раздваиваться, когда чем-то переполнен.
— Ну, ладно, пап, я тебя выслушал, все понял, знаю, что Жанна — хорошая, цельная натура, предугадываю, что тебе хотелось бы нас познакомить…
— Я об этом слова не сказал, — сделал я слабую попытку замазать правду, но сын меня видит насквозь. Младшее поколение не такие простаки, к нам порой относятся с долей снисхождения.
— Очень занят, отец. Вот немного освобожусь с квартальным планом, познакомишь нас, и поведу эту чудесную Жанну в кино. А вы с мамой, едва вечером вернусь, будете ждать, когда расскажу все в подробностях: где сидели, что я сказал, что она ответила… Ладно, с этим все? Тогда о моем? Вот ты мой батька, а мало мы видимся, Все детство и отрочество с нетерпением поджидал по вечерам, когда ты придешь с работы, а, не дождавшись, знал, что ты обязательно с порога пошагаешь в детскую целовать нас спящих. Хотел не заснуть, а не получалось. Но во сне улыбался тебе, когда твоя отросшая за день щетина колола щеку…
— К делу, — говорю я. — Что-то ты, сынок, становишься сентиментальным. Воспоминания — удел моего возраста. Или у нас в семье мемуарная эпидемия?
— Хочу купить мотоцикл с коляской, папа, — рубанул Алик. — Твое мнение?
— По идее, неплохо иметь колеса, но ведь ты знаешь, мы с мамой не накопили почти ничего, какие мы тебе помощники!
— Что ты, что ты, отец, — Алик даже испугался, — неужели думаешь, что я претендую?..
— А может, мы тебя сначала женим? Это во всех отношениях безопаснее.
Неожиданно Алик шагнул ко мне, обнял и на несколько секунд прижался к моей щеке. Как в детстве. За всю его жизнь это было второй или третий раз, когда вот так мы стояли обнявшись. Нечасто в нашей семье предавались сантиментам.
— Я уже большой, папа, — сказал Алик. — Ты в мои годы вернулся с войны ротным командиром, бывалым офицером, а сейчас за меня вы с мамой хотите решить, когда мне жениться. Я говорю: «Мотоцикл», а ты: «Нет, жена».
— Ну, извини. Больше не буду об этом. Просто я о человеке, а ты — о железе. Хороших людей терять нельзя, сынок, а железа на наш век — с избытком.
— Уел! Убил! Я подумаю…
Это уже много! Если «подумаю», значит, есть над чем.
Через два дня без звонка (по телефону отказывают легко, проверено опытом) я отправился в редакцию. У меня было окно между уроками. Шел быстро, торопился, хотя время в запасе имел. У редакции смело направился через улицу: до пешеходного перехода идти было полквартала.
Свисток милиционера настиг меня па середине магистрали. Я оглянулся с досадой — никогда здесь не было постового — и обреченно вернулся к нему, ожидавшему меня с полукомической миной на немолодом усатом лице.
Больше всего я боялся, что кто-то из редакции в окно увидит, в каком нелепом положении очутился новый автор. Как пойманный на месте преступления, я мгновенно оказался в кольце случайных зевак: в том числе школяров, старух, вечно спешащих со своими авоськами; теперь на мое горе они никуда не торопились! Я возвышался над ними благодаря своему росту. Глупее ситуацию трудно было придумать.
Милиционер взял меня на прицел уже издалека, его карие глаза выражали не строгость, а деланное сочувствие. Он был примерно одних лет со мной. Расступившись, зеваки впустили его в круг, ко мне, и снова замкнули кольцо. Представление началось. Почему я пошел пешком, зачем пошел через улицу в неположенном месте? Теперь, если меня задержат, я могу не только не попасть в редакцию, но и опоздать на уроки. Если и отпустят со штрафом, неудобно на глазах у всех лезть в редакционный подъезд. Положеньице — нарочно не придумаешь!
Года за два до войны на городских улицах появились одетые в белую парадную форму деликатные милиционеры. К нарушителю порядка — матерщиннику, пьяному, перешедшему улицу не там, где надо, — подходил великолепный, не только изысканно одетый, но и изысканно вежливый блюститель порядка. Он щелкал каблуками, отдавал честь, объяснял причину, по которой «беспокоит гражданина такого-то» и в эпилоге предъявлял просьбу: «Вы нарушили, с вас рубль штрафу».
Теперь от ритуала сохранилось все — от отдавания чести до квитанции, но исчезла романтика белого костюма, артистизм в выполнении сцены. Хотя не исключено, что глазастый постовой, у которого на мундире, когда он расстегивал шинель, я увидел колодки боевых медалей, в молодости надевал белую форму.
Он лихо козырнул, представился:
— Старшина Пелипенко (или Короленко), — и я ждал требования об уплате штрафа. Но вместо этого усач спросил:
— Прошу прощения, кто вы по специальности? Кем работаете?
— Учитель, — выдавил я. Это была полуправда: я был не только учителем, но и директором ШРМ № 2.
— Учитель… учитель… — прошелестело в толпе и интерес к моей личности еще больше возрос. Какой-то парень в рабочей спецовке с пакетом молока в руке присвистнул от удивления; девушки студенческого обличья, смакующие мороженое, уважительно и вместе с тем с сожалением поглядели на меня. Еще минута, и какая-нибудь из пенсионерок окончательно уничтожит тем, что выступит в мою защиту.
— Вот видите, товарищ учитель, — подхватил милиционер, — какой вы ценный для нашей Родины человек, а нисколько не бережете спою жизнь. Ведь на вас могла наехать машина, вывести вас из строя, не говоря о худшем. Чтобы вам еще лучше запомнилось сегодняшнее происшествие, которое кончилось для всех, к счастью, благополучно, предлагаю уплатить три рубля штрафа, а квитанцию сохранить на память об органах милиции, которые бдительно стоят на страже здоровья и жизней наших дорогих советских людей.
В темном предбаннике кто-то схватил: меня за руку. По смеху я узнал Жанну. Она буквально помирала от хохота, таща меня в свою комнату.
— Ну что, Юрий Петрович, вы тоже чрезвычайно ценный для нашей державы работник? Я не скажу никому. Вы стояли как провинившийся пятиклассник перед добрым, но справедливым завучем. Вы кто по специальности — не завуч? Когда вы растерянно улыбались, я видела на ваших щеках знакомые симпатичные ямочки и дала себе клятву: мы изменим решение, я добьюсь, чтобы вас все же напечатали. Я перепишу, если нужно, все, но вы появитесь в городской газете!.. Человек, который не обуглился от стыда на лобном месте под окнами редакции, может требовать от журналистов многого. Вы непременно должны писать еще, вам теперь ничего не страшно. Вы издадите книгу воспоминаний, а я ваш верный и бескорыстный литературный помощник.
— Издеваетесь?
— Нет, принимаю вас в великий орден ценных для нашей области, федерации и всей страны людей. Я тоже как-то уплатила этому гению два рубля. Но я заработаю на нем много больше — я напишу о нем рассказ, я восславлю милиционера — поэта, акына, кобзаря, ашуга.
— Значит, мне отказ?
— Редактор вообще против военных воспоминаний с продолжением. А на пять страничек не соглашайтесь. Я веду вас знакомиться к шефу. Он уезжает в горком, и надо его перехватить. Не упирайтесь, я ему не скажу о «сцене у фонтана».
Редактор, высокий симпатичный молодой мужчина в красивых модных очках, поднялся мне навстречу.
— Алексей Дмитриевич, это тот интересный автор, познакомьтесь, — сказала, посерьезнев, Жанна.
Мы идем, идем, идем…
Стихли разговоры и смех, никому не хочется даже курить. Пусты фляги. Звякают котелки, когда перекидывают винтовку или автомат с плеча на плечо. И будто пропитанные дорожной пылью звуки: туп-туп-туп — сапогами, ботинками по пуховой пыльной перине.
Адский зной, марши в полсотни километров заставили нас перестроиться — шагаем колонной по два, каждая из колонн своим краем дороги. Вроде бы так легче, просторнее идти. Только кажется.
Трава у дороги, кусты и деревья далеко за кюветом — все серое, в бархатно-пыльном налете. Глаза, глотка, нос, уши забиты пылью; грязные струйки стекают по лицу, попадают за ворот гимнастерки. Стираю рукавом пот с лица, хочу подкинуть на плече винтовку — и замечаю, что Вилен шатается. Его спина в пропотевшей гимнастерке до сих пор мерно колыхалась у меня перед глазами. Берусь за ствол коваленковского «Дегтярева»:
— Виля, давай я, отдохни немного.
Не останавливаясь, он отдает мне ручник.
— Если сейчас не встряхнусь, то лягу к не встану, — он оборачивает ко мне серое, с черными губами и черными глазницами лицо. — А что, замполит, если запеть всем чертям назло?
Глоток бы воды, пусть теплой, речной. А то, честное слово, не то что петь — думать не хочется. Но поддерживать в бойцах высокий душевный настрой обязан не он, рядовой боец, а я, заместитель политрука роты. Недаром обратился ко мне не по имени, а по званию. Откликаюсь:
— Давай, поддержу. — Знаю даже, что он запоет: прилепилась к нему песня с надрывной романтикой.
Поет Вилен приятным тенорком. Вообще он талант: за что ни берется, все слаживается у него ловко, артистически — что песни, что обращение с трофейным оружием.
Мы поем вопреки всем бедам этого лета.
— Ну, ребята, давайте что-нибудь задорное, комсомольское, — говорит, догоняя нас, политрук Дудаков. — Наше, настоящее!
— «Дан приказ» подходит? — спрашивает Вилен.
— Отлично, прекрасная песня! — восклицает бывший комсомольский работник.
Дудаков подхватывает сильным веселым голосом:
Мы поем негромко, не под ногу. Политрук идет по середине дороги, увязая в пыли по щиколотку. Блестят зубы на почерневшем лице. Он сделан из сверхпрочного материала — не кажется усталым, страдающим от жары и жажды. Он не командует — просит, не поучает — подает собственный пример.
— Замполит, — кричит он уже издалека, с хвоста ротной колонны, — давай подтянем отстающих. — Когда я дождался последних, пошутил: — Ну, Москва, отстоим Кавказ?
Были бы мы ровней, я б тоже не отстал: «Что за вопрос, Сталинград!» Но я отвечаю серьезно:
— Расколотим фашистов, иначе нам не жить.
— Ты прав, Юра, или мы, или они. — По имени он меня впервые называет!
Зашло солнце, пошло дело на вечер, а марш не кончился. Поднятая нашими усталыми башмаками, батальонными повозками, обгонявшими нас грузовиками и орудиями на конной и механической тяге пыль не осела к ночи. Страшная идет пора 1942 года. Позади — оставленный нами Ростов. Отходят под натиском врага части нашего Северо-Кавказского фронта. Приглушенно рокочет передовая. Знаем: там по широкому горизонту всю ночь будут видны малиновые сполохи, а вслед понесутся отчетливые удары бомб. Черное бархатное небо, усыпанное крупными кристаллами звезд, полосуют белые стремительные лезвия прожекторов. Прожекторы гаснут и снова вспыхивают, выискивая вражеские бомбовозы.
На рассвете раздается могучий голос комбата!
— Левое плечо — вперед!
Роты торопливо сворачивают в раскрытые ворота, под арку со свежей надписью на ней: «С новым учебным годом, дорогие ребята!»
Второй роте досталась нетрудная работенка — выносить из классов парты, третьей, как обычно, повезло — ее послали добыть в деревне сено на подстилку. А наша первая, «непромокаемая и непросыхаемая», «любимое детище» командира батальона, должна выделить один взвод на кухню, второй в караул.
Разуться бы хоть на минуту! Будто из тисков вытаскиваю ноги. Наслаждение — сбросить портянки и пошевелить пальцами.
Ноги горят, будто их терли наждаком. На последнем привале, когда уже ни пить, ни есть не хотел, казалось: усну в придорожном кювете, и танком оттуда не выволочь, пока не отосплюсь. А подали команду строиться — сразу проснулся и пулей вылетел на дорогу. Вот опять кричат во дворе:
— Замполит-один, к командиру роты!
Быстро натягиваю башмаки, накручиваю обмотки — «трехметровые голенища», хватаю винтовку и несусь из школьной пристройки, занятой под караулку, на вызов.
Младший политрук Дудаков замещает убывшего в госпиталь ротного, поэтому часть его обязанностей ложится на меня. В заместителях политрука я две недели, официально звание мне не присвоено. Но Трофим Терентьевич отдал мне запасную пару своих нарукавных комиссарских звезд и велел нашить их: «Будешь действовать от имени партии». — «Я же только комсомолец». — «Комсомол — первый помощник партии. Так что — действуй!» До этого политрук приглядывался ко мне и однажды вызвал для разговора.
— Когда стал комсомольцем, номер билета? — спросил почти в упор. Я ответил в такой же отрывистой, лаконичной манере:
— Одиннадцатого апреля тридцать девятого. Пятьсот тридцать ноль пятьсот двадцать два.
— Помнишь! — одобрительно кивнул ротный. Тут же выдал серию новых вопросов:
— Сколько классов кончил, какие отметки были по истории, по литературе, по военному делу, какие значки получил?
— Девять, — отвечал я. — Отлично. Отлично. Отлично. «ГТО», «Ворошиловский стрелок», «ПВХО».
— А по математике, как соображаю, на «посредственно» учился?
— В пятом классе даже переэкзаменовку на осень имел.
Мы оба рассмеялись, и политрук признался, что тоже не силен в математике, рассказал, что был до войны секретарем райкома комсомола в Сталинграде и на этой работе обрел манеру задавать вопросы залпом.
— Если человек не тушуется и все запоминает, не заискивает и не теряет чувства юмора — значит, толк из него будет.
Я рассказал о Грише Иваненкове. Дудаков слушал внимательно о незнакомом сотоварище. Вообще я увидел: политрук, как и Гриша, обладает талантом быть внимательным к человеку. На войне это особенно ценное качество: люди раскрываются до конца. Я понимал уже, что уметь слушать для политработника не менее важно умения говорить.
— Хочу, Щедров, назначить тебя замполитом — заместителем политрука роты, — сказал Дудаков.
Я молчал, думал: да мне только восемнадцать!..
— Какие у замполита права? — продолжал политрук. — Да такие же, как у каждого из бойцов. Обязанности? Их много. Главная — в атаку подниматься первым, прежде всех красноармейцев. Во всем остальном быть для них примером — в бою, в учении, на марше, на отдыхе. Все ясно? Приступай к исполнению новых обязанностей.
Мне почти все было неясно, но я сказал: «Есть!» и повернулся по-уставному через левое плечо. В армии выполняется любой приказ, тем более в нынешней обстановке у нас на юге: бои кипят в донских степях, на Сталинградском и Кавказском направлениях. Суровый приказ Верховного главнокомандующего № 227 потребовал любой ценой остановить врага. Любой ценой!
…Подбегаю к политруку и замираю, стукнув прикладом о землю. Докладываю: явился.
— Отдыхать будем после войны, замполит, — говорит ротный, придирчиво оглядев мою солдатскую заправочку: если не сделал замечания, значит, все в порядке. — Вот тебе газеты, проведи по этим материалам политбеседу на тему: «Ни шагу назад!» Подготовься, составь план и приходи с ним ко мне на утверждение. Роту поднимем в шесть, а в семь ноль-ноль проведешь беседу. — И уже другим, приятельским тоном добавляет; — Юра, знаю, что ты помначкар[2] и вторые сутки без сна, но — война, и я тебе на должности замполита не обещал легкой жизни.
Это моя первая политбеседа. Надо хорошо подготовиться. Хватаю мыло, полотенце, бегу к реке. Она течет с гор, и вода в ней, несмотря на летнюю пору, ледяная. Как умею, стираю подворотничок, портянки — до беседы подсохнут. Бодрый, освеженный взбегаю по круче к школе. Часовой Вилен Коваленко винтовкой шутливо перегораживает дорогу:
— Побудь со мной, замполит, объясни международную обстановку, ибо нуждаюсь в пище духовной и телесной. И сон одолевает.
— Некогда разговаривать, — говорю я. — А поесть сейчас принесу. Дрожу из-за выступления: читать по бумаге не умею, Виля.
— И не учись, балакай от сердца, а не от шпаргалки, замполит!
У нас с другом схожие судьбы: школа, комсомол, война, матери нас без отцов растили. У Вилена голос изумительной красоты, он играет на любом инструменте. Уходя с армией из своего Нежина, захватил справку об образовании и «походный музыкальный инструмент» — гитару: после войны хочет поступать в консерваторию. Война перечеркнула наши планы на будущее, и потому мы прибавляем в конце разгооров на эту тему: «Если живы будем…» А иной раз кто-нибудь из ребят с горячей искренностью скажет:
— Эх, дойти бы до Берлина — за это жизни не жалко.
Тогда замполитрука, уже сидящий во мне, «решительно пресекает подобные настроения»:
— Нам надо фашистов угробить, а самим жить остаться — в этом главная задача!
И вот рота — все свободные от караула и наряда на кухне — сидит в школьном саду. Под взглядом сотни пар глаз я нестерпимо нервничаю.
— Разрешите начать беседу? — обращаюсь я к политруку.
— Начинайте, — официальным тоном отвечает он и садится прямо на землю, как все опустив ноги в окопчик, вырытый на случай воздушного налета.
…На марше, когда полк проходил через переезд, возле будки стоял маленький старый железнодорожник, наверняка из-за войны вернувшийся на работу с пенсии. Он брал за руки проходивших красноармейцев и что-то говорил им, а они потом все оглядывались на него. Когда наша рота поравнялась с ним, дед и нам заступил дорогу. Я шел с его стороны, он схватил меня за руку и, заглядывая в глаза, не то попросил, не то потребовал:
— Спасайте Родину, ребята. Милые, родные ребята, спасайте Родину! — От этих слов у меня мурашки по спине и горло перехватило…
Начинаю беседу с напоминания о том пожилом рабочем, который будто от имени всего народа обращался к нам, молодым бойцам, комсомольцам. Идет второе военное лето, не менее трудное, чем первое. Пришел наш черед доказать, чего мы стоим как воины, как защитники завоеваний социализма… Потом читаю, волнуясь, из «Красной звезды» от 13 августа обжигающие слова новой статьи Эренбурга:
«Не будем надеяться ни на реки, ни на горы. Будем надеяться только на себя. Немцы переходили через горы, они переплывали через моря. Фермопилы их не остановили. Критское море их не остановило. Их остановили люди — не в горах и не на берегу широкой реки — на подмосковных огородах».
Да, мы прошлой осенью обороняли главный город отечества; наш комсомольский батальон стоял насмерть на дальних подступах к Москве, мы больше суток держали фашистов. Как участник боя за город Ленинск-Московский знаю: там, где бьются верные люди, молодость страны, там враг истекает кровью, топчется на месте, начинает вопить по радио и швырять листовки, в которых говорится, что перед ним-де коммунисты-фанатики, которые жизнью не дорожат. Я видел, как умирали наши ровесники, будем драться не хуже их, повторим подвиг героев сорок первого года.
Когда беседа кончается, от ворот доносится крик часового:
— Замполит-один, на выход!
— Иди, — разрешает политрук, которого я взглядом спрашиваю: можно? — Сам отвечу на вопросы.
Кто бы это мог меня вызвать, что там случилось?
На часах сейчас стоит Илья Бродский, парень с нашего двора, друг детства. Подбегая, слышу, как он кому-то говорит извиняющимся тоном:
— Нельзя вам туда, тетя Лиза. Там расположение части.
Что зто еще за тетя Лиза?
За Илюшкиной спиной различаю сначала странно знакомый синий рюкзак на чьей-то спине, потом полуседую голову женщины и тоже очень знакомый синий берет.
— Мама! — я вскрикиваю на весь школьный двор.
Илья деликатно отходит, а мама прямо на дорогу ставит круглый солдатский котелок, покрытый широким лопухом, и зеленую бутылку, заткнутую огрызком кукурузного початка. Протягивает ко мне руки, и вдруг тяжелое рыдание сотрясает ее.
Крупные слезы катятся по пыльному загорелому лицу, оставляя на нем мокрые следы, и падают в пыль. В растерянности, не выпуская из правой руки винтовку, левой обнимаю маму и неумело стараюсь стереть со щек темные потеки. Мама точно стала меньше ростом, головой достает мне до плеча. Неужели это я так вытянулся? Или горе маму пригнуло?
— Бот принесла тебе, — успокоившись, говорит она. — Это сливочное масло. И мед — в бутылке. Как вас кормят? Ты, наверное, еще не завтракал? Пойди поешь и угости товарищей. Не беспокойся, я сыта. Иди, сынок, делай свои дела, а я посижу тут на скамейке. Ведь можно? — обращается мама к Бродскому. — Хоть ты, Илюша, часовой, но ведь меня знаешь.
Илья вопросительно смотрит на меня. Нашел специалиста по уставу караульной службы!..
— Можно, — твердо говорю я. — Тут, за воротами, не территория части. Да и ты — мать красноармейца. Я так взволнован неожиданной встречей, что не могу сразу сообразить, как поступить лучше: надо бы поскорее отпроситься у ротного, потому что мы наверняка скоро уйдем отсюда. Но я не знаю, сыта ли мама, как она уверяет, или надо первым делом сбегать на кухню и попросить для нее у повара чего-нибудь поесть. Но мама заставляет меня взять котелок, бутылку и подталкивает в спину. Уже в воротах я оборачиваюсь, как будто мой вопрос сейчас самое главное:
— Как ты меня нашла, мама?
— Ох, сыночек, мать всегда найдет… — с тихой улыбкой отвечает она. — Москва послала группу врачей в Ростов на эпидемиологическое обследование. А тут немцы прорвали фронт. Ушла из города с войсками и все спрашивала, спрашивала, где ребята из Ленинска нашего, где Московская дивизия воюет, Когда ты написал, что вас перебросили ближе к местам, где ты был в пионерских лагерях, я догадалась. Искала. Вот и нашла…
Я чуть было не проговариваюсь, что из наших земляков в полку остались единицы, а в роте — я да Илюшка. Мама поймет, какие потери мы несем в боях.
Это просто непостижимо — найти человека в потоке воинских частей, беженцев, эшелонов, машин, подвод, движущихся в жару и ночные холода, под налетом «юнкерсов» и «мессершмиттов». Только мать способна на такое!
Отдаю ребятам масло и мед, чтоб разделили на всю роту, и докладываю политруку о маме. Он хмурится, пожимает плечами:
— Мы выступаем, Юра. Беги прощаться.
Мама сидит у ворот в позе человека беспредельно усталого. Даже рюкзак не сняла с плеч. Увидев меня, чуть выпрямляется и улыбается мне.
Сколько помню, видел маму озабоченной, торопящейся, Для дома у нее не оставалось времени. Не пела мне мама колыбельных песен. С детства в семье слышал слова: маленьким — «Сельмашстрой», в школе — «Моссельмаш». Нет, было моей маме не до песен. Не потому, что не знала их, а потому, что с утра до вечера на работе. На окраине Ленинска вырастал завод, и доктора Щедрову перевели на работу в тамошнюю поликлинику. То открывался новый здравпункт на какой-то Стремиловке, куда и дорогу-то не сразу провели, и маму посылали работать туда. Возвращаясь домой, она сваливалась от усталости. Я на керосинке грел еду и мыл под краном ее боты, до верха измазанные в красной глине. И не огорчался, если мама виновато говорила мне уже от двери:
— Я побежала, сыночка. Обед сготовить не успела, тебя покормит Власьевна, я просила ее…
На собраниях в поликлинике маму сажали в президиум. Ее фотография висела на Красной доске. И когда в выходной день мы шли по улице, разные люди приветствовали маму:
— Добрый день, доктор!
— Поклон тебе, Леонидовна! Ну сын у тебя вымахал — что верста коломенская. Спасибо за заботу о моей старухе…
— Здравствуйте, тетя Лиза!..
Я не слышал от мамы жалоб на жизнь. Жили, как все, нелегко: тесная комната в коммунальной квартире, просторная полка книг, хотя каждый рубль на счету; скрепя сердце мама в конце концов отдала мне донашивать отцовы вещи. Уже перед самой войной.
Мама скупо рассказывает, что пережила, вдруг оказавшись в оккупации. Полгорода знало ее как врача-активистку, а некоторые помнили, как она еще курсисткой в семнадцатом выступала на революционных митингах. Работала в больничке, лечила своих горожан больше верою, чем лекарствами, которых не было. Не пряталась дома, а неприкаянно бродила по городу, в котором родилась и который вдруг стал чужим. Однажды на улице Энгельса набрела на гитлеровских молодчиков, выбрасывавших из окон городской библиотеки охапки книг прямо в снег: здание шло под госпиталь. У нас в доме царил культ книги, и мама не выдержала. На немецком, который учила в местной екатерининской гимназии, объяснила молодым немцам, что это варварство так обращаться с книгами — достоянием нации, народа, всего человечества. Как ни странно, маму не пристрелили на месте, не отвели в комендатуру. Солдаты поразились, что фрау так властно говорит с ними, да еще по-немецки…
Когда в город вернулись наши, поликлиника заработала снова. Врачи и медсестры смогли уберечь оборудование.
Накануне маминой командировки завхоз поликлиники роздал каждому сотруднику по полсотни коробок спичек, и эту «вечную ценность», это богатство военной поры мама сегодня утром поменяла на местном рынке на продукты, чтобы принести их мне. Она узнала, что ночью пришла часть, в которой воюют москвичи. Очень верила, что встретимся. Так и оказалось.
— Становись! — зычно кричат во дворе.
Я вскакиваю. Мама, качнувшись, тоже встает.
— Мне надо идти, — виновато говорю я. — Прости, мама…
У мамы потухший взгляд, какое-то опрокинутое лицо. Мама тяжело поднимает руку и медленно проводит ею по моей щеке. Сколько проживу, не забуду этот знакомый с детства, а сейчас совсем беспомощный жест. Будто мама хочет оградить меня от всех бед. Мне кажется, я чувствую, как торопливо бьется пульс на ее запястье и колотится в мою шею. Мама не плачет, только смотрит, смотрит и ничего не говорит. Знаю: я для нее один на свете, и если со мной что-то случится…
— Ничего не случится. Все будет хорошо. Вернусь живой-здоровый и с победой, верь мама! — шепчу я.
За ворота выглянул командир взвода лейтенант Колодяжный, пожилой, всегда спокойный человек. Он по-старомодному кланяется маме и говорит мне:
— Иди в строй, я сниму караульных.
Целую маму в щеку, на которой осталась бороздка от слез, бегу к своей роте. Наша первая всегда правофланговая, ей больше других достается, она всему начало.
— Шагом марш! — зычно командует комбат Зотов. — На выход, левое плечо, вперед!
Сзади меня толкают. Вилен сует что-то завернутое в промаслившуюся бумагу:
— Твоя доля, замполит. Хлеб с маслом и медом. Мама стоит у ворот, ищет меня глазами среди сотен ребят, в военной форме похожих друг на друга. Прямо из строя протягиваю ей пакет:
— Это твоя доля, мама. До свидания!..
В нашем строю одна молодежь — парни 18 и даже 17 лет — двадцать четвертого и двадцать пятого годов рождения. Вилен моложе на год меня, Ильи Бродского, Леонида Наумова, Петра Чибисова. Петя из Ростова, окончил ФЗУ, работал металлистом, Леня туляк, мечтал о военном училище, да война раньше потребовала. Володя Селезнев из Новороссийска, служил на торговом корабле. Самый старший и опытный из нас — ручной пулеметчик Иван Коренец, ему 20 лет, донбасский шахтер — на кораблях уходил из Таллина, тонул, выплывал. В нашей комсомольской роте из красноармейцев он единственный коммунист, на передовой был принят кандидатом в члены партии.
Илья Бродский работал на обувной фабрике: надо было семье помогать. Идет прихрамывая — в детстве прыгнул с дерева, нога навсегда осталась короче. Ходил в протезной обуви, белобилетчик, а упросил врачей пустить его на войну. Отец Илюшки, старый Бродский, политкаторжанин, умер давно; был он человек хлипкий телом и могучий духом, в тюрьме поднял на протест товарищей, жандармы били до смерти, но не убили. Илюшка в отца — добрый и непреклонный.
Мы по характерам разные, а в одном близки друг другу — объединила война. Недаром к нам с мольбой-приказом обратился тот старый железнодорожник: нам спасать Родину от фашистов.
Впереди громоздятся горы — зеленые, поросшие лесом, а поверх, нависая, закрыв полнеба, величаво рисуются белые очертания Главного Кавказского хребта,
Ночью батальон прошел станицу Архонская, мы начинаем окапываться на ее западной окраине. Позади тревожно лают собаки. Моросит теплый дождик. Подъехала батальонная кухня. Наскоро едим и снова принимаемся за работу. Старшина роты Воробьев примчался из станицы на телеге с лопатами. Командиры сначала поторапливали нас, потом сами взялись копать. Надо быстро не только отрыть стрелковые ячейки, но и соединить их ходами сообщения.
Едва стемнело, от города Ардон стали отходить артиллерия, стрелковые части. Горизонт в той стороне, откуда тянулись войска, расцвечивается ракетами. Коренец сказал:
— Подступают. Теперь между нами и фашистами наших войск нема. Прут, гады, спасу нет…
Как в первом бою за Ленинск становится жутко: вдруг не выдержим? Муторно от таких мыслей. Подзывает ротный и тихо говорит:
— Возьми двух бойцов. Выясни, есть ли противник за рекой. Смотри по карте: перейдешь речку вот здесь, она мелкая. К рассвету вернуться. Все ясно?
— Ясно. Комсомольские билеты сдавать?
— Не надо. Возвращайтесь поскорей. Кажется, ротный не уверен, правильно ли он ответил. Ему-то тоже впервой посылать в разведку.
Зову с собой Коваленко и Селезнева. Ребята отставляют лопаты, берут винтовки. Идем в полный рост, ориентируясь на сполохи ракет. Тишина, но через полчаса слышатся выстрелы — щелчки из ракетных пистолетов. Ясно: это фашисты освещают подходы к своим позициям. На нашей стороне — темно и тихо. Перебежками минуем краем поле спелой кукурузы. Цветные фонари уже за спиной. Светает. Слышны голоса. Крадемся по тропке, чтоб не греметь в кукурузе. Впереди голая высотка у дороги, обсаженной деревьями. На скате, обращенном к нам, окапываются немецкие солдаты. Человек тридцать в одних трусах, пилотках, сапогах с широкими голенищами. Автоматы висят на придорожных деревьях. Солдаты перекликаются, хохочут, пьют из фляг, курят, но сноровисто копают.
Мы замираем. Впервые так близко, не в боевой обстановке наблюдаем врагов. Они похожи на людей, эти с виду веселые, незлые, наши ровесники. Кто ж тогда добивает раненых, грабит и жжет при отступлении города и деревни, насилует девушек? Кто морит голодом Ленинград, превращает в руины Сталинград? Не они или не такие, как они? Нет сил просто наблюдать. Долбануть бы по ним, хоть их в десять раз больше! Если б у нас был пулемет или автоматы. Все — бьем, хотя понимаю: эмоции берут верх над разумом. Нет, над осторожностью. Всегда стрелять, когда перед тобой враги, не считать, сколько их. Подыматься в атаку первым, не ждать, пока подаст пример сосед. Если не мы — кто вместо нас?..
— Сначала огонь по тем, кто ближе к оружию, — говорю я ребятам.
Думал, гитлеровцы схватятся за свои «шмайсеры». Куда там! Поднялась паника — падают, катятся с горы, бегут в кукурузу. Один с перепугу руки поднимает. Мы по нему не бьем. Лишь два-три солдата кидаются к автоматам и открывают стрельбу.
Я велю Володе и Вилену отползать, а когда они меня прикрывают огнем, перебегаю к ним. Фашисты приходят в себя. Затукали минометы. Нельзя ложиться, нужно броском выходить из зоны обстрела. Рвусь через кукурузу. По спине молотят комья земли от взрывов.
Сквозь грохот слышу вскрик, так стонут от нестерпимой боли. Забыв о страхе, кидаюсь на выручку. Володя опрокинут на бок, гимнастерка изорвана и быстро темнеет. Рву зубами индивидуальный пакет, задираю гимнастерку и перевязываю ему грудь. Бинт сразу набухает. Взваливаю стонущего Володю на спину и шагаю, не обращая внимания на обстрел. Нас находит Вилен, и вдвоем, сплетя руки, мы делаем сиденье, несем товарища. Нет силы, которая бы помешала нам. Если бы я не приказал стрелять, Володю, возможно, не ранило бы. Но это означало б что-то вроде перемирия с врагом: нас не трогай, мы не тронем…
К своим приносим Володю уже мертвым…
Появляются немецкие самолеты. Основная их масса идет на Орджоникидзе, два звена отваливают, устремляются на наши окопы. Навстречу им, захлебываясь от торопливости, татакают скорострельные зениточки.
Я не знал, что можно так радоваться, когда подбит враг. Восторженный крик несется по окопам: «юнкерс» с натруженым воем, волоча шлейф дыма, несется к горам и, не долетев, взрывается в воздухе.
Как мы ненавидим пиратские самолеты, меченные крестами и свастикой! И как преданно любим свои, с родными красными звездами. Два Ю-88 с кровавого цвета неубирающимися шасси — «лаптежники» — с мстительным воем опрокидываются через крыло. Из них вываливаются бомбы, несутся на наши окопы. От близких взрывов качается окоп. Не могу глядеть в небо, сижу, зажав коленями винтовку, нахлобучив на голову каску.
Кто-то толкает меня. Оглядываюсь — политрук. Стоит, пригнувшись, в мелком ходе сообщения и кричит. Невероятно, но на бледном лице улыбка.
— В каком году было крещение Руси? — разбираю я. — А битва на Чудском озере? Не забыл? — и хлопает меня по спине: — Держись, замполит! На нас железа фашисты не напасли. На нас рота смотрит.
Он подбегает к Корейцу, вытаскивает из-под него пулемет, показывает вверх. Выглядываю, и в этот миг на окоп падает тень от низко пронесшегося самолета. Успеваю разглядеть своими близорукими глазами не только кресты, но и заклепки на широких дюралевых крыльях. В хвост неуверенно выходящему из пике «юнкерсу» длинно строчит из «дегтярева» Коренец. Пулеметные сошки уперты в плечи находчивого, бесстрашного ротного. Он держит сошки, будто ножонки ребенка, сидящего у него на спине, и, изогнув шею, следит: попал или нет?
Стреляю по второму «юнкерсу», слышу сквозь тявканье зениток дробь коренцовского «дегтяря»; бухают трехлинеечки. Рано нам помирать!
На окоп, на меня падает с диким воем сирены проклятый «лаптежник». На крыльях красными огоньками пульсируют пулеметы. «Шесть тыщ пуль в минуту». Хоть двенадцать, не забьюсь на дно окопа, буду стрелять в тебя, гитлеровский гад!
Убрались «юнкерсы» — начался обстрел. Заставил себя вылезти из траншеи. Стена разрывов, темно, словно наступил вечер. Бегу узнать, как ребята, все ли целы. Я в ответе не только за себя. На повороте стоят взводный и политрук, курят, вглядываются в немецкую сторону.
— А, замполит, — улыбается ротный. — Воюем, значит?
— Воюем помаленьку, товарищ политрук. Близкий разрыв. Все пригибаются, не один я.
— Танков как будто не слышно, — замечает лейтенант Колодяжный.
— Теперь ему не сорок первый, — отзывается ротный, — танков на все участки не хватает. Сталинград оттянул много сил.
— Да-а, там сейчас не в пример тяжелее нашего.
— Замполит, — говорит ротный, — пройди по обороне, посмотри кто как, подбодри бойцов. Приготовь к отражению атаки. Гости скоро пожалуют.
Рота готова к бою. Ребята бледные, осыпанные землей, но напряженные, решительные. У всех дело — ищет выход нервная энергия. Гранаты и бутылки с горючкой спрятаны в ниши, сделанные в передней стенке окопа. Леня Наумов выбрасывает землю из траншеи. Илья набивает патронами диски для «дегтяря». Вилен укутывает в запасное белье гитару. Петя выставлен наблюдателем.
— Приготовиться к отражению атаки, — говорю я каждому. — Проверить оружие. Залповый огонь, без команды не стрелять. — И в следующей ячейке повторяю все снова: — Приготовиться… проверить…
Как тот старик у переезда, стараюсь каждому сказать нужные слова. Корю себя, что не догадался напомнить: будем мстить за гибель Володи.
Разрывы отдаляются — огонь перенесен в глубину расположения. Сейчас начнется…
— К бою! — голос командира роты. — По противнику, прицел три. Залпом…
Долгая, долгая пауза, тишина, сквозь которую слышу голоса:
— Вон, вон бегут!
— Где? Не вижу!
— Да что ты, слепой? Вон они у вагончика тракторной бригады…
Даже сощурившись, фашистов не вижу, но обостренным слухом улавливаю далекие, горланящие голоса, которые сливаются в общий вопль, похожий на «а-ля-ля». Минута — и совсем близко, метрах в трехстах, различаю бегущие фигурки. Как их много…
— Ого-онь! — крик ротного, повторенный лейтенантом. — Огонь!
Эх, залпа не получилось! Начинается густая, но беспорядочная стрельба. Беру на мушку высокого офицера. Он без каски, держится позади остальных, подгоняет и прикрывается ими. Никак не попаду: несется скачками, стреляя из автомата. Падают солдаты, их так много и так они близко от наших окопов. А «мой» не падает. Другие валятся, а этот нет…
Сейчас дело дойдет до гранат, а потом… потом нам подыматься в контратаку и сходиться врукопашную. Иначе они раздавят нас в окопах своей массой.
Больше не вижу длинноногого. От моей пули упал, от чужой ли — неважно. Сразу заминка среди атакующих. Вот оно: солдаты привыкли механически повиноваться. Правильно, что я целился в офицера.
Не выдерживают они, залегают. Начинают порхать облачка пыли — окапываются сноровисто, но огонь ослаб. Под прикрытием огня фашисты снова поднимаются в атаку. Огнем мы заставляем их лечь. Не выдерживают — почти от наших окопов вынуждены отползать, отстреливаясь. Какой-то ошалелый солдат сгоряча или со страху, а может, желая сдаться — черт его разберет, — прыгает в нашу траншею. И вздергивает руки.
Наступает тишина. Становится слышен вой ветра в вышине. Волчий, с осенними нотами.
После сверхчеловеческого напряжения повалиться бы на дно окопа и не двигаться хоть минуту. На войне постоянно пересиливаешь себя — и я иду к пленному. Он озирается, как затравленный волк.
— Значит, так, — говорю я. — Давайте, ребята, заставим немца работать на нас, на будущую победу. Приказ двести двадцать семь учит атому. Ну-ка, ты, цайгст унд эрцельст бай зайнем ваффе[3].
Мысль пришла неожиданно: пока тихо, пусть расскажет о своем снаряжении и оружии. Мобилизуя школьный запас немецких слов, мы поймем.
— А ну разоружайся! — меня разозлило выражение лица пленного — смесь угодничества и нахальства. Срываю с него автомат, слетает с головы стальная рогатая каска и тяжело шмякается у ног.
«Шмайсер» легок и удобен; откидной приклад, затвор отводится левой рукой — экономится драгоценное мгновение. Быстро перезаряжается — плиткообразный магазин за широким голенищем сапога. Не полицейское, как кое-кто считал, а современное оружие ближнего боя. Ребята решают, что наши ППШ надежнее и привычнее: безотказны, а в круглых дисках вдвое больше патронов, чем в немецких рожках, в грозной русской рукопашной деревянный приклад — отличное оружие.
Штык — тесак (солдат послушно расстегивает пояс с массивной бляхой, на которой выдавлено душеспасительное: «Гот мит унс» — «С нами бог»).
— Нужная вещь, нам бы на вооружение.
Гранаты — на длинных деревянных рукоятках.
Пленный объясняет, как приводят их в боевое состояние, но его перебивает Коренец:
— Летят дальше наших, но долго запаливаются, в Либаве и Таллине мы их швыряли обратно.
Саперная лопатка: у основания рукоятки стопорное кольцо — может стать мотыгой. Вот отчего так быстро окапывались вражеские солдаты.
В ранце, обшитом рыжей телячьей шкурой, цветные пластмассовые баночки. (Пленный объясняет: «фюр буттер», «фюр кезе» — для масла, для сыра…) Тут же одеяло, подушечка, белье, носки. Все продумано до мелочей.
По-прежнему тихо. Фашисты выдохлись. Приходит ротный отец-кормилец — старшина Воробьев, пожилой, заботливый ворчун. За плечами огромный термос, в руках по вещевому мешку.
— Хлопцы, обедать, пока немец не зашевелился.
Мы едим, а пленный уныло сидит в стороне, обращая в нашу сторону злые и одновременно просительные взгляды.
— Иван Иванович, товарищ старшина, дайте ему поесть, не морить же его голодом, — прошу я.
— К ним попадешь, покормят… девять грамм выдадут, — ворчит старшина, но накладывает в немецкий плоский алюминиевый котелок кукурузной каши, заправленной американской тушенкой, прозванной «второй фронт». Пленный говорит: «Данке» и хватает котелок грязными волосатыми руками. Уже дымят махоркой, которой наделил курцов старшина, заодно отвалив горсть и пленному солдату. В этот момент появляется ротный.
— Кончай обед! Замполит, пленного отправить в штаб батальона. Старшина, подносчиков патронов послать за цинками.
— Красноармеец Коваленко, отведешь, — приказываю я, зная, как охотно Вилен ходит в Архонку, где в штабе батальона служит хорошенькая связистка.
— Я еще махорку не получал.
— У немца возьмешь, ему старшина насыпал. Двигай быстрее, пока сабантуй не начался.
— Есть, товарищ замполит! — с готовностью отвечает Вилен.
Коваленко возвращается через час, хмурый, не похожий на себя. Доложил: отвел, сдал, но чего-то, чувствую, не договаривает.
— Выкладывай, — говорю ему, — облегчи душу и меня не томи.
Виля рассказывает: вылезли из окопов, пошли — солдат впереди, он — как учили — три шага позади, автомат трофейный ыа шее. Зашли в низинку, остановил пленного: «Ман мус раухен», покурим, дескать. И два уголка от газетного листка оторвал, себе и немцу. Тот: «Я, я, раухен», но махорку не дает. Вилен хлопает его по карману кителя, в который тот ссыпал табак: доставай, мол, я-то свой не получил. Ну, яснее не скажешь. А тот отворачивается; «Наин, дас ист майне! — Нет, зто мое!»
Вилен, когда волновался, переходил на родной язык — по-украински отчесал: «Гитлеровский жлоб, нам жизнью обязан, а ты…»
Фашист оглядывается — кругом пустынно и решает, что его прикончить хотят. Достает из-под мышки горсть часов и Вилену: бери, дескать, только помилуй. Дал тот гитлеровцу по руке прикладом — все часы в разные стороны. Шел за пленным я негодовал: как можно быть такой мразью?!
— Юра, друг, пойми, — повторяет Вилен, — ему тютюну полну жменю далы, и вин на одну цыгарку пожалел.
— Давай-ка, Виля, закурим, — я свертываю папироску. — Ты понимаешь, с кем имел дело? Он из чужого мира, грабитель, захватчик, буржуазной психологией отравлен… Ты думаешь, Гитлер не знал, кого на нас посылает?..
Мы привыкали быть щедрыми к своей стране, к людям, каши песни были о том, что мы готовы помочь угнетенным всего мира, мы отдавали копейки и рубли не только на оборону СССР, но и на МОПР[4], так были воспитаны, нас не переделать. Тяжело, когда встречаешь в обнаженной реальности то, что враждебно твоим идеалам. Силу дает убежденность и вера в победу.
День заканчивается спокойно — враг отказался от наступления на нашем участке. Были атаки на соседей, но и там неприятель не добивается успеха.
Незадолго до нашего контрудара погиб Вилен. Его и Петра послали на охрану моста. Ночью они попали под огневой налет. В тот вечер снаряд угодил в пустой блиндаж и разбил Виленову гитару. Когда на рассвете я увидел, что Петя возвращается один, у меня все оборвалось внутри. Он рассказывал и плакал. Отдал мне карманные часы Вилена, доставшиеся ему от отца. На крышке был нарисован эмалью Иван-царевич на сером волке. Закопали бойца Коваленко у моста. Остался написанный Виленом романс на слова Лермонтова, сочинившего стихи в 17 лет; столько же исполнилось и Вилену…
Выживи Вилен, может, стал бы известным композитором, Скольких недосчиталось мое поколение композиторов, врачей, писателей! Лермонтов погиб в 27 лет. А Вилен Коваленко и вовсе не жил: семнадцать — и отняла жизнь проклятая война.
В ночь перед наступлением партийная ячейка нашей роты разбирает заявления о приеме в партию комсорга роты Бек-Мурзы Едзоева и мое. Бек выскакивает из блиндажа радостный, шутливо толкает меня кулаком в бок:
— Иди, тебя вызывают. Желаю удачи, замполит! В низком и тесном блиндаже по обеим сторонам стола на земляных нарах сидят четверо ротных коммунистов: политрук Дудаков, лейтенант Колодяжный, старшина Воробьев, красноармеец Коренец. Неярко светит керосиновая лампа; стыло, как в траншее.
— Садись, — говорит старшина, подвигаясь. — Сегодня принимаем двух таких длинных хлопцев, что приходится нарушать правила, а то они головами накаты пробьют.
Добрый, заботливый Иван Иванович старается снять мое волнение. Рассказываю автобиографию, мне задают деловые вопросы: исполнилось ли уже 18 лет, имею ли сведения об отце, где в данный момент находится мать? Отвечаю, что четыре месяца, как пошел девятнадцатый год, об отце пять лет ничего не знаю, мама эвакуировалась в город Карши Узбекской ССР, где работает врачом.
— Есть предложение: принять, — говорит ротный. — Замполита мы знаем, в боях оправдал доверие и должности своей соответствует. Ставлю на голосование…
Дверь распахивается, и мы встаем, пригнув головы. Входит невысокий сорокалетний человек с четырьмя шпалами в петлицах и звездой на рукаве, с ним военком батальона. Опустив руки по швам, ротный докладывает:
— Товарищ полковой комиссар, парторганизация первой роты рассматривает заявления о приеме в партию воинов, отличившихся в боях.
— Садитесь, друзья, — говорит гость. Я догадываюсь, что это комиссар нашей дивизии. Мне неловко сидеть перед начальством и на вопросы отвечаю скованно.
— Это тот замполит, который бойцов на пленном учил, — говорит Дудаков. — Я писал в политдонесении.
— Помню, — кивает военком. — Неплохо придумано. Врага надо знать близко, особенно его слабые стороны, чтобы наверняка бить. — И мне: — Поедешь в военно-политическое училище, замполит?
— Если можно, товарищ полковой комиссар, после взятия Ростова. Я его сдавал, хочу сам освободить.
Военком кивает: согласен.
— Политрук, — обращается он к ротному, — у вас есть красноармеец Коваленко. Хотим его взять в дивизионный ансамбль.
Наступает тяжелое молчание.
— Поздно, товарищ комиссар, — говорит политрук, — боец погиб.
Военком хмурится, склоняет большую голову, снова смотрит на меня.
— Так после освобождения Кавказа, — говорит он. — До свидания, друзья. Желаю успеха в завтрашнем бою. Наступать будем!
Ранний рассвет. Сегодня 27 ноября. Мы с Илюшкой вернулись с нейтралки, куда ползали с танкистами определить места прохода для их машин. Там саперы снимают мины, наши и немецкие.
Командир взвода пришел от ротного, объявляет нам:
— Слушай боевой приказ! Противник обороняется на рубеже…
Впервые такие слова в приказе, до сих пор было: «Противник наступает…» Как это прекрасно: «Мы наступаем!» Задача: совместно с танкистами прорвать немецкую оборону, освободить город Ардон.
— По местам! — приказывает лейтенант. — Проверьте оружие. Сигнал атаки — голос и свистки.
Из-под больших, надетых на теплые подшлемники касок глядят на меня серьезные глаза моих боевых товарищей.
Ухает у Архонки орудие, и накатывающийся грохот отдается в недальних горах. Теперь на вражеской стороне сплошная стена огня и взвихренной земли.
— Приготовиться к атаке! — кричат в окопах. Несколько минут — и опять: — Вперед! — По траншее заливистые свистки.
Переваливаюсь за бруствер. Справа и слева вылезают ребята. Снимаю с шеи новый ППШ и скорым шагом иду по темному полю. Артиллерия перенесла огонь. Немцы не отвечают. С хрустом отлетают из-под ног стручки гороха. Ускоряем шаг, потом бежим. Вот опрокинутый взрывом вагончик тракторной бригады.
Метрах в двухстах вспыхивают огненные пучки, веерами несутся в нас цветные трассы пуль. Пулеметы! Крики, стоны, команда: «Перебежками — вперед!» Светлеет, и злые трассы не видны, но жалят по-прежнему; начинают метелить минометы. Близкий взрыв там, где лежит Петя. С фырчаньем тяжелый осколок падает передо мной. Поднимаю голову: «Петро, жив?»
Но на том месте, где лежал Петя, дымящаяся воронка. Спешу подальше уйти от страшного места.
— Комбата убило! — кричат в цепи.
Среди минных разрывов бежит кто-то в знакомой длинной шинели, на боку полевая сумка, в поднятой руке пистолет:
— Вперед, товарищи, только вперед!
И тут же падает. Это старший политрук Бирюков, военком батальона. Теперь по старшинству командование батальоном должен принять комроты — один политрук Дудаков. Нет сил подняться, и нет сил лежать. Начинает бить по ближнему пулемету сорокапятка. Он смолкает. Храбрая пушечка хлещет по немецким окопам. Решаю: досчитаю до десяти, отдышусь и — встану. Счет помогает: сила, которой я не подчинен, рвет с земли. Автомат на руке, пускаю очередь — в ней некоторые пули светящиеся — и бегу, не оглядываясь, кричу:
— За Родину!
— Ур-ра-а! — нестройно, хрипло раздается за мной. На бегу вытаскиваю из сумки гранату, зубами выдираю кольцо, швыряю. Взрывы — густо, сильно: это ребята забрасывают гранатами немецкие окопы. Из них выскакивают гитлеровцы, мы расстреливаем их в спины.
И тут ударяет палкой по ноге. Пробегаю несколько метров и падаю, перекувырнувшись. Будто чужой кто-то вскрикивает: «Ох, и меня…» Илья и Леня за руки втаскивают в опустевшую немецкую траншею. Сюда спрыгивает политрук Дудаков, кричит:
— Молодцы, ребята! Закрепляйтесь, стрелковые ячейки переделать для стрельбы в ту сторону.
— Вот замполит ранен, — говорит Коренец. Илья перевязывает меня. Политрук щупает ногу. Больно.
— Кость цела. Месяц в госпитале и заживет, — Он смотрит на часы. — Сейчас на вторую траншею гитлеровцев произведут огневой налет, затем ее проштурмуют «илы», а потом пойдут танки.
Штурмовики проносятся низко, рокоча эрэсами, под их прикрытием идут «тридцатьчетверки». Ребята торопятся за ними. Ротный жмет мне руку:
— Выздоравливай, Юра, сообщи номер госпиталя.
— До свидания, Трофим Терентьевич, желаю всем боевых успехов. Некстати как меня зацепило…
— Ничего, бывает хуже. Еще навоюешься, до Берлина далеко.
Уже после немецкой контратаки, лавируя среди разрывов, подъезжает на ротной повозке старшина Воробьев. Он довозит меня до ПМП — полкового медпункта, обнимает на прощанье. Нога уже не болит, точно одеревенела. Мне вводят противостолбнячную сыворотку и сажают в машину, которая везет нас на станцию.
Трое суток санитарный эшелон движется до Баку. Идущая перед нами санлетучка разбомблена «юнкерсами». Мы сутки ждем, пока приведут в порядок путь. В Баку санитарные автобусы доставляют нас в эвакогоспиталь.
В приемном покое врач, осмотрев мою ногу, распоряжается:
— Этого раненого срочно помыть и в операционную.
Здесь я слышу знакомое слово «ампутация». Врачи же не знали, что у меня мама медик.
Я чувствую себя худо: лихорадит, накатывает забытье, но поднимаюсь на операционном столе:
— Отрезать ногу не дам! Куда я без ноги?!
От соседнего стола, где идет операция, на мой громкий голос обернулся высокий смуглый человек. Подошел, потыкал пальцем в ногу:
— Здесь больно? А здесь?
О чем-то тихо говорит с другими хирургами и спрашивает с кавказским акцентом:
— Сколько тебе лет, парень молодой?
— Восемнадцать…
— Будем спасать ногу. Боли не боишься? Узнаешь, что такое риванолевые турундочки. Маску. Хлороформ. Сам оперирую.
…Я просыпаюсь в большой, полной раненых палате. На соседней кровати пожилой кавказец, подняв вверх перевязанные культи ног, жалобно-весело выпевает:
— Ой ты, голубое озеро Рица! Ой ты, добрый госпиталь номер тридцать шесть восемьдесят два! Ой вы, мои ноженьки!..
Потом ребята объяснили: в окопах на перевале у озера этот боец-армянин отморозил ноги.
У меня сквозное пулевое ранение; пуля скользнула по кости и разорвала мягкие ткани. Рана запущена, но искусство главного хирурга военврача второго ранга доктора Гаибова да его профессиональная смелость и человеческая отзывчивость спасли мне ногу.
На перевязки я отправляюсь, как на пытки: через рану протягивают риванолевые турунды, и они из желто-зеленых становятся багровыми. Но я терплю, как обещал. Заживление идет быстро. Вскоре я уже хожу на костылях.
Из части письмо: «При штурме города Ардон геройской смертью погиб командир нашей роты политрук Т. Т. Дудаков».
Я разыскиваю доктора Гаибова и говорю ему, что очень прошу выписать меня: не могу лежать на белых простынях, когда на передовой умирают мои товарищи.
Он читает письмо, произносит:
— Хорошо, скоро поедешь в батальон выздоравливающих. На твоем месте и в твои годы, парень молодой, я сделал бы то же самое.
…Нет, не попал я в свою часть. Воевать пришлось в разных ротах, полках, дивизиях, армиях. Но свою роту, с которой шел в бой, свой полк не забыть мне никогда.
Как первую военную любовь, которую звали… Нет, об этом потом.
Парни у нас с Галиной Яковлевной на диво разные. Но если в них вглядеться, вдуматься в их поведение да принять поправки на время, не так уж отличаются дети от нас.
Не разыскал я за послевоенные годы одного человека. Откладывал, собирался писать на радио, красным следопытам, ехать к нему. Подумал: а если Алик, купив мотоцикл, усадит меня в коляску и повезет на Дон, в станицу Константиновскую, к дяде Коле?
Стоп! Но как его найти? Станица стала городом, там тысячи жителей, я даже фамилию его не запомнил: остался он для меня дядей Колей.
…Наши кровати в госпитале стоят рядом. В углу над головой дяди Коли висит черная тарелка громкоговорителя. Баку живет под угрозой бомбежек, радио не отключается. В шесть утра репродуктор будит нас прежде медсестры, которая перед сдачей смены измеряет раненым температуру. «Тарелка» произносит обычное вступление: «Дикат, даншир Бакы!» («Внимание, говорит Баку!») — и цепочку слов по-азербайджански. Утренняя сводка и на незнакомом языке воспринимается без перевода — по дикторской интонации, по названиям отвоеванных городов. Кончалась самая крутая пора. Война идет знакомыми дорогами, но теперь с востока на запад. Советская Армия решительно отбирала у фашистов то, что раньше вынуждена была оставить. Мы понимаем: фашистам не оправиться после Сталинграда.
А дяде Коле лет 40, родом он донской казак, но угодил в минометчики. Разрывом опрокинуло опорную плиту ему на ногу, она была вся измята, кости сместились. Дядя Коля страдает, затевает доказывать несусветное, придирается ко мне:
— Ну вот ты, Щедров, был замполитрука. А скажи, что такое политика?
Я пускаюсь в объяснения, он обрывает:
— Длинно говоришь, а раз коротко не растолкуешь, значит, толком не знаешь. — После чего отрезал: — И никто не знает!
Впервые в жизни я терплю чужую раздражительность, сношу насмешки. Ребята в палате спорят или отмалчиваются, редко кто делает ему скидку на возраст, ка нездоровье. Мне родители привили уважительность к людям, старше меня. Как солдаты мы с дядей Колей уравнены — я могу ответить дерзостью, грубостью, он мне не командир, наказать не сможет. Но у меня преимущество в возрасте, здоровье, силе. Ранение мое тяжелое, но в 18 лет раны заживают быстро. Помогает легкий характер; я стойко переношу боль, весел и приветлив. Оптимизму способствует то, что я знаю: мама ушла от фашистов. И еще: чувство ответственности за свое звание придает мне силы. Часто по одному судят о многих. Хочу, чтоб говорили: «Бот политрук, правильно парень свою ответственность понимает». Так в хорошую минуту отозвался дядя Коля. Я уже передвигаюсь на костылях, в этот момент вхожу в палату; дядя Коля смущается: он в глаза меня не хвалил.
Ему «кругом худо». Семья «под немцем», как в войну говорили. И если, когда фашистов прогонят, с семьей все обойдется хорошо, он-то, ее глава, вернется инвалидом. Какой из него работник?
Я люблю его, прощаю ему раздражительность, насмешки и стараюсь помочь чем могу. Я распознал в нем главное: был он мужественным, гордым и умным человеком. Ночами дядя Коля ворочается, постанывает, не может уместить ногу, чтобы не «мозжило», не «тянуло». У меня сон отличный, но я его отгоняю: сосед мучительно нуждается в собеседнике. Часами он рассказывает о семье, родной станице, казачьих нравах и обычаях, о рыбалке, работе. Я порой начинаю сопеть и с испугом просыпаюсь — боюсь огорчить невниманием. Он откровенно рассказывает о жене, как тяжело тоскует по ней, как страшится за нее, потому что вокруг полно фашистской солдатни, а она видная, интересная, молодая. С обжигающим чувством он рассказывает о детях. Их у него четверо, все мальчики:
— Все будет хорошо, дядя Коля, — обещаю я.
…Больше не встречал я дядю Колю.
У меня все парни, и тоже по алфавиту: в честь погибших погодков. Труда не составит догадаться, в честь кого кто назван.
Сложно живется людям, с которыми мы общаемся в госпитале. Военным так-сяк, а вольнонаемным совсем несладко. Они буквально выкладываются ради нас. Мы для них — действующая и уже побеждающая Советская Армия. Никто не догадывается назвать их действующим тылом. Они служат победе скромно и самоотречение, не ожидая наград.
Меня пронизывало чувство, что здесь, в госпитале, я в большой, разноликой, но семье, у которой общий значительный интерес, прочно сплачивающий ее.
…Как поздно мы обнаруживаем великое в простом. Нянечки, старики санитары — русские, азербайджанцы, армяне, грузины, — снабжаются по карточкам, голодают, недоедают. Мы откладываем для них от наших пайков — яблоко, печенье, горсть сухих фруктов, кусок хлеба, щепоть махорки… Они отказываются: «Вам, раненым, важнее». И не фальшивят — искренне считают: нам — еще воевать, а потому нам — самое лучшее, а они перебьются, перетерпят до конца войны.
Я страшусь перевязок. Все внутри сжимается, когда влезаю на холодную клеенку перевязочного стола. Начинаю рассказывать что-нибудь смешное: боюсь, что молодые сестры заподозрят в малодушии, «тихо запрезирают» и расскажут дяде Коле, Марии, Ашоту Григорьевичу. Смогут ли после этого уважать меня, чем помогу им хранить душевную твердость?
…Помню: полк ночью проходит по улицам Нальчика, недалеко грохочет фронт, надвигаются зарева. Одни жители уходят от врага, другие потерянно толкутся на бессонной улице. Увидев нас, застывают и смотрят, смотрят вслед. Старые — отрешенно, устало; мальчишки, девушки — с обожанием; женщины — с состраданием и надеждой увидеть своих. Кто-то из нас кричит: «Мы скоро вернемся! Ждите нас!» «Живыми вертайтесь, бойцы!» — отзываются те, кто стоит у домов. «Господи, оборони вас…»
— А ну — песню! — командует военком Бирюков. Запевают в роте сразу несколько человек: Вилен, Петр, еще кто-нибудь да я, безголосый… Получается здорово — тревожно, призывно.
Полковой оркестр медно поддерживает нас, и подтягиваются, взбадриваются все — и те, кто шагает, и те, кто стоит на улице.
…И еще помню: подъезд госпиталя, нас сгружают. Женщины утирают слезы:
— Какие молоденькие!
— 3 Украины никого нэма, хлопцы?
— Кзыл аскер Ахмедов Рашид нет у вас?
— Письма кому бросить не надо, ребята?
— А кто хочет, солдаты, кисленького бакинского айрана?
Глаза, глаза… Синие, черные, юные, старческие… Голоса… Умоляющие, строгие, тоскующие, бодрые… Руки — большие и маленькие, что тянутся помочь. И пронзительное чувство слитности со всеми, кто кричит, спрашивает, подбадривает, плачет.
Это делает всех сильнее. Если бы мы не были единой семьей, противостоящей вражьему напору, горю и бедам, мы б не победили. Сердца сплавились в одно — великое народное сердце. Оно билось громко, слышное, каждому, кто хотел слышать его удары и свое малое сердце настроил в унисон с тем, большим, звучавшим на всю страну, на весь мир. «Во дни торжеств и бед народных».
…— О ты, голубое озеро Рица! Где вы, мои ноженьки? Ах ты, ласковый госпиталь тридцать шесть восемьдесят два…
Голос встречает меня в палате. Я с операции. Отходит наркоз; все качается; меня еще несут на носилках девушки-азербайджанки, студентки медицинского института. У одной черные косы в такт шагам метут по шинели. Хочу попросить, чтоб убрала косы — шинель впитала дорожную пыль и мою кровь, но нет сил произнести хоть слово. Все остается, как было.
Через день мне лучше. Привстаю. Человек лет сорока пяти раскачивается на кровати, выпевая свое:
— Ой ты, проклятая война! Ой ты, мой любимый район Вагаршапат! Вай, что я стану делать, когда инвалидом вернусь в село?!
Он кажется мне почти стариком. Ноги, обмороженные при постройке дороги к озеру и отрезанные выше колен, толсто обинтовакные, он поднимает вверх, со стоном выпевая, что у него горят стопы, их жжет огонь…
Чуть окрепнув, я, подпрыгивая, хватаясь за спинки кроватей, добираюсь до него и усаживаюсь на соседнюю койку, Ванюшки Святова, тихого вологодского парня и отважного разведчика. Предлагаю:
— Ашот Григорьевич, я приведу к вам ваших земляков, они шефствуют над госпиталем.
Он перестает выпевать и поворачивается ко мне. Так мне удается разорвать нить его страданий. Я привожу брата и сестру Акоповых, Рачика и Сатинику. Они близнецы и схожи, хотя сестра хорошенькая, а брат некрасивый, оба веселые, сообразительные. Бездна теплоты и заботливости друг о друге и о посторонних у этих одиноких ребят. Они живут у бабки с дедом, не знаю, как осиротели. А как они верят в победу!
Ашот Григорьевич волнуется, у него слезы на гла-эах — теперь уже по поводу чужого горя:
— Приходите еще…
…Если б не Ира Морозова, я бы влюбился в Сатинику. Вспоминаю: черные глаза и упавшая на них прядка, ее нетерпеливо смахивает смуглая ручка. Принесла покоробленный, выцветший снимок: «Это наши отец и мать…» Они на фоне косматых гор, намалеванных на заднике. Молодые, в гимнастерках, остроконечных шлемах; револьверы на поясах. Глаза сияют удивительным блеском, худые лица одухотворяет решимость, которые можно увидеть на фотографиях поры нашей революции и угадать ее время, даже если не обозначена дата. Может, они знали моих родителей. У нас тоже был снимок папы и мамы в двадцатом — отец в галифе, с маузером, мама в косынке и куртке. Мама со смехом вспоминала: за боевые отличия отец был награжден красными революционными штанами и считал, что он в них неотразим. Сапоги же были чиненые-перечиненые, но буденновец не менял их на ботинки и обмотки — шпоры не вязались с башмаками. Понимаю молодого отца.
Я выписываюсь. Ашот Григорьевич плачет, обнимая меня.
Долго я помнил его адрес, собирался в гости после войны. Как и к дяде Коле. Что может служить оправданием такой забывчивости?!
Вот написал «первая любовь» — и задумался, Была ли у меня она, таинственная, необыкновенная? Или война подменила все?
Когда я увидел Марию, она сидела в вестибюле, кутаясь в госпитальный халат, поблекший, застиранный. Электричества еще не зажигали, гремела радиола, и те, кто мог, танцевали.
Забыл сказать: четырехэтажная школа возле Сабунчинского вокзала состояла из двух корпусов с общим входом. Одно здание под мужским, другое — под женским отделениями госпиталя. Вестибюль был «клубом». Он объединял обе части эвакогоспиталя — тут принимали раненых и отсюда, вылечившись, бойцы уходили в запасные полки; здесь был «клуб»: лекцию, фильм или выступление артистов разрешалось прерывать только в случае, если привозили раненых. Когда раздавался за окнами призыв санитарного автобуса, все, кто сидел в фойе, вскакивали, с шумом растаскивали по сторонам ряды стульев, освобождая проход. И смотрели, как несут санитары, студенты, нянечки, сестры наших побратимов — раненых, обожженных, переодетых где-то по пути с передовой в госпитальное или доставленных во фронтовом, пахнущем взрывчаткой, потом, кровью…
Слышались негромкие вопросы:
— Братва, есть кто из Девятой армии?
— Друг, под станцией Ищерской не воевал?
— Эй, морская душа, случайно не из отряда Куникова?
Находились однополчане, земляки, даже родные. Необозрима страна, огромна война, а, оказывается, близкого человека все же встретишь. После того как чудесно нашла меня мама, не покидало меня предчувствие невероятной встречи, даже не знаю с кем. Думалось: а вдруг исчезнувший отец тоже на войне, и мы с ним встретимся… В июне сорок пятого я получил первый за четыре года отпуск, приехал в Москву, где у своей сестры, моей тети, жила мама. Поднялся на лифте, в полутьме лестничной площадки нащупал кнопку звонка и услышал из глубины коммунальной квартиры мамину поступь, тяжело-легкую, стремительную — не спутаешь ни с чьей. Дверь открылась, и мама, не разглядев меня, не узнав, задрожала. Я уронил вещмешок и шинель, сжал родные обострившиеся плечи: «Что ты, мама, что ты?!» Она, не отвечая, плакала, припав ко мне. А вдруг ей тоже чудо мнилось, что муж к ней вернется? Оттого, может, и задрожала моя бесстрашная гордая мама…
С Марией Руденко познакомились на танцах. Какие только искалеченные, перераненные парии и девушки не тянулись на звуки музыки! Велика в человеке сила жизни, и будь благословен душевидец-врач, который дал нам не предусмотренное медициной лекарство — просто посидеть на людях, у музыки, если даже ты в гипсе, или без ноги, или с трудом дотащился до «клуба». Иных лежачих привозили на кроватях. Разрешалось! И медперсонал вез, не отказывался. Инерция человечности, внимания к болям и желаниям каждого переполняла в войну людей. Каждый старался помочь чьему-то сыну или отцу, зная, что в другом месте твоей матери, твоим детям поможет кто-то.
…Одиноко сидит девушка в сторонке. Как большинство фронтовых медсестер, коротко, «под мальчика», острижена. Круглолицая, чернобровая, с хорошими глазами, она понравилась мне сразу, и я направляюсь к ней:
— Можно около вас присесть?
Война войной, а сохранился у нас, молодежи, с мирной поры этикет: разговор начинать на «вы», подойдя к девушке, попросить разрешения сесть возле. Как полагается по неписаному этикету, девушка (ей, конечно, было скучно одной, и появлению парня-ровесника, обратившего на нее внимание, она должна была обрадоваться) сдержанно, с достоинством отвечает:
— Пожалуйста, если вам интересно.
Согласно тому же правилу извиняюсь, что раненую ногу не могу убрать под стул, а вынужден пристраивать на костыль. И опять девушка с улыбкой на бледном (после ранения) лице говорит, опустив глаза, с певучей милой растяжкой:
— Пожалуйста, располагайтесь, чтоб ногу не травмировать. У вас пулевое, осколочное, в мягкие ткани или кость задета?
— Сквозное пулевое, — с гусарской небрежностью отвечаю я, — средняя часть голени с повреждением кости. Вы медик? А у вас какое ранение?
С эгоизмом мужчины, считающего, что его ранение тяжелее, а участие в войне значительнее, я принимаюсь рассказывать о том, как меня подстрелил гитлеровский пулеметчик, как я очутился в брошенном немцами окопе и обнаружил, что он заминирован, и хорошо, что я стою на одной ноге, иначе другою задел бы усики противопехотной мины, о том, как началась неприятельская контратака и я просил у пробегавшего политрука пистолет, чтобы застрелиться, потому что автомат у меня разбило, а подрываться оставшейся гранатой было страшновато, как ротный меня обругал за слабодушие и сказал, что сейчас наши поднимутся в атаку и отбросят фашистов. Так и произошло, но дальше я ничего не видел.
Я рассказываю Марии: получил из части письмо, из которого узнал, что политрук Дудаков в том бою пал смертью храбрых, и что я хочу проситься на фронт, не могу околачиваться в тылу, чувствую себя сносно.
Никогда в жизни на меня с таким восхищением не смотрели женские глаза, никому еще не рассказывал так подробно о себе, потому что наш брат мужчина с большей охотой норовит выставить наперед свою судьбу, нежели выслушать повесть ближнего.
Неправда, что женщины умеют только говорить. Так сопереживать, сочувствовать, как моя новая знакомая, ставшая в тот день близкой, может только женщина.
Мы сидим до отбоя. Дежурная медсестра кричит на нас. Я непроизвольно, слегка глажу Мариину руку, выбившуюся до локтя из нелепого халата, не худую, девчоночью, а красивую женскую, вздрогнувшую от моего прикосновения. И мы оба пугливо оглядываемся на сестру, шумящую на другую припозднившуюся парочку.
«А Ира Морозова? — мучаюсь я без сна. — Моя первая любовь? А что такое любовь? Мы ни разу не поцеловались. В восьмом подошла после урока и сунула в руки книгу. Чесноков заржал, Семка захихикал. Ира выбежала, у дверей на секунду замешкалась, повернула голову и — взглянула на меня. Я тогда где-то вычитал: можно полюбить за один поворот головы. То был тот самый поворот. С рельефностью хорошей медальной лепки врезался в мою впечатлительную душу Иринин профиль: темная прядь на высоком красивом лбу, точеный нос, не короткий и не длинный — в «самый раз», пухлые губы, мягкая линия подбородка, шеи. Она ждала моего ответа… Не думаю, чтобы 16-летняя девчушка «сыграла» эту сцену. Не такими были наши девочки!
В книге (она ничем не запомнилась) лежала записка: Ира просила ее прочесть и поделиться впечатлениями. Я подошел к Ире, и мы гуляли перед школой, а из окон глазела вся школа.
Утром кто-то вывел на доске «Юра Щ. и Ира М. — жених и невеста». Присылали записки вроде таких: «Ира + Юра = любовь», но мы оказались крепче жалких наскоков, и нас оставили в покое. Ходили в кино, в библиотеку, однажды я был приглашен в гости и пил чай в присутствии Ириной мамы, а Ира тревожно прислушивалась к нашему разговору. Мы встречались весь девятый класс, были на окопах, а затем Ира уехала в эвакуацию. Я потерял ее след. Образ ее не то чтобы потускнел — как-то отодвинулся.
И вот Мария. Для меня теперь важно, что в самое отчаянное время эта девушка пошла на фронт. Как человек, как комсомолка, как воин проверена войной! Ранило, когда под обстрелом перевязывала бойцов. Фашисты шли по пятам. Переправлялись через реку на подручных средствах да еще под огнем. Выбрались на берег полуголые, обсушиться некогда. Приняли бой — не отошли. А медсестра Мария как все, переодеться негде, и некогда, и не во что. Поползла с брезентовой своей сумкой перевязывать раненых, вытаскивать их из огня. Приподнялась, чтоб перекатить раненого бойца на плащ-палатку, и будто камнями осыпало спину. Очнулась на побитой осколками плащ-палатке, ее и раненого бойца кто-то из товарищей тащит и сам стонет от боли. А гитлеровцы уже на этом берегу, колотят из автоматов. Увезли в медсанбат на случайной подводе — все трое окровавленные, не разберешь, где чья кровь…
Прощай, Ира, ухожу от тебя… И не в том дело, что я не объяснялся тебе в любви, не слышал от тебя особых слов. Не знаю, любил я тебя или принимал мальчишескую влюбленность за любовь, потребность любить — за большое чувство. Война высветила характеры, и сейчас боевой надежный товарищ Мария Руденко мне самый близкий человек в этом воюющем мире. Знаю: если беспомощным окажусь под огнем, — позабыв о себе, придет, чтобы прикрыть собой, спасти. Это высшая оценка человека. И сейчас, и всегда. Не хочу, чтоб другие оценки явились в мирную пору».
Мы стоим с Марией над бескрайним свинцовым заливом. Весь гребень обрыва уставлен зенитными пушками. Пригнув тяжелые стволы, они дремлют, готовые поднять жерла и извергнуть губительный огонь. Фашистские бомбардировщики не отважились появиться над нефтеносным городом. Силища тут собралась. Нам бы ее в августе под Нальчик!
На дворе январь сорок третьего. Паулюс вот-вот задохнется в Сталинградском котле.
Я не ранболькой, а снова боец. Мария — тоже.
Утром я надел обмундирование, получил в канцелярии госпиталя справку об излечении, красноармейскую книжку, в вещмешке сухой паек на двое суток, В направлении указано: явиться в запасный полк, дислоцированный в городе Тбилиси. На трамвае приехал попрощаться с Марией. Она служит в части, охраняющей Баку от воздушного нападения.
Стоим плечо в плечо на гребне горы. Зимний ветер забирается под шинели, мне спешить на вокзал, но трудно расставаться. За нами наверняка наблюдают девчата — Мариины однополчанки и пожилой старшина батареи, разрешивший попрощаться не в блиндаже на глазах девчачьего взвода, а на крутояре.
— Ну — прощай?
Снимаю с плеча лямку «сидора», бросаю его на землю, кладу палочку-подпорку, выданную в госпитале, и обнимаю Марию за плечи. Она обхватывает? меня за шею и, крепко прижавшись ко мне, целует долгим поцелуем. Впервые я так, «по-настоящему», целуюсь с девушкой, хотя оба знаем, что мы на виду у всех зенитных дивизионов Баку, затаивших дыхание, чтобы лучше нас рассмотреть.
Боль расставания жалит меня сильнее, чем при прощании с мамой. В чем дело? Неужто в том, что с этой минуты я в ответе и за ту, которую на виду у всех целовал?
Стараясь не хромать, спускаюсь по каменистой дороге к городу. Срываю шапку и машу Марии. Ее фигурка в шинели застыла наверху, на краю земли и неба. Я почему-то не кричу ей, чтоб донес ветер: «Люблю тебя!»
Мои мысли несутся, обгоняя неровный шаг, вниз по грейдеру к вокзалу, Тбилиси, фронту, где в родной дивизии, в моей роте ждут боевые друзья.
— Юра-а-а!
Это не Мария кричит, она на горе. От строя курсантов ко мне несется парень в длинной шинели. Голос знакомый, и побежку я не забыл. Издали я еще не различаю лица.
— Юрка, не узнал? Здравствуй, бродяга! Шагаем, смотрю, кто это с палочкой прихрамывает, вроде личность знакомая…
Ох, Борька! Борис Камышансков, школьный товарищ, окопный друг в боях за Ленинск. Пехотинец, без скольких-то минут лейтенант.
Обнимаемся. Неловкий поцелуй. Борька стал бриться, колкая у него щека, длинного небрежного чуба, за который ему доставалось от учительниц, нет, чубишко, шинель без складочки, крепок, подтянут, уверен. Настоящий вояка!
— Юрка, чертов сын, как я рад, что тебя встретил! Не представлял: иду, а навстречу знакомая морда. И с палочкой, как лондонский денди. Был ранен?
— Боря, Боренька, неужели это ты! И такой же громоподобный. Как здорово, что будешь командиром, в тебе всегда замечал военную жилку. Слушай, как наши ребята, о ком что знаешь?
— Паша Олейник погиб. Юрка Гергезель воюет, летчик. Гриша Валин воюет. Валя Варлаханова на Урале, на оборонном…
— Камышансков, в строй! — резкий повелительный голос.
— Родители твои живы? Где?
— А твоя мама?
— Куда тебе писать? Скоро кончаешь?
— Выпуск в ближайшее время. Возможно, поедем добивать их в Сталинград. Но вообще не успеем. Им там уже хана.
— Камышансков, в строй, сколько раз повторять!
— Юрка, пиши; Бакинское пехотное. Или давай в Ленинск.
— Ну, до свиданья, Боренька! Будь жив!
— Буду! И ты будь жив, Юра!
— Спасибо, постараюсь! Привет твоим старикам.
— И твоей маме мой поклон.
Он поворачивается, чтобы бежать, и вдруг что-то его останавливает. Самое удивительное: я знаю, о чем спросит. Ведь он же меня другим помнит.
— Юра, — спрашивает быстро, как в детстве, шмыгнув носом, — как воюется, ничего? Здоровье не мешает, сила есть?
Встретив мой удивленный взгляд, смущается, Понимаю, вопрос продиктован дружеской заботой — все ж я был «интеллигентным», «вежливым мальчиком», подобного о Борьке сказать невозможно.
— Воюю, — говорю я без натуги, спокойно. — В общем, думал, будет хуже и труднее.
Борька расцветает. Он был всегда добр и любил меня. А сейчас радуется искренне, дружески.
Сбоку, как когда-то, он легонько толкает меня в плечо. Всегда я падал от его удара, а теперь — и после ранения! — только покачиваюсь.
— Сила есть!
— Ума не надо! — оба смеемся школярской остроте.
Гляжу вслед. Развеваются полы Борькиной щинели. Цокают подковки сапог о камни мостовой. Он бежит вверх по улице легко, даже горделиво, сильный, мужественный, по-своему красивый. Таким я запомню его навсегда. В школе я тянулся за Борисом — он был отличным конькобежцем, хорошим футболистом, сильным спринтером. Терпеливо, не сердясь на мою спортивную бездарность, тянул меня, дружески подбадривая, радуясь редким удачам.
Холодно, сиротливо стало мне в мире, когда потерял Вилена, Трофима Терентьевича. Если бы не Мария, не мимолетное свидание на горбатой бакинской улочке с товарищем юности… Я не могу без дружеской близости существовать. Мама дразнила меня «девочкой», я обижался. Во дворе обзывали «маменькиным сыночком», хотя занятая мама уделяла мне мало внимания. Не рвался гонять в футбол, тянуло читать, размышлять о книгах, бродить по городу. Заставлял себя в футбол играть, кружки — гимнастический, легкоатлетический — посещать, отвращение к спорту скрывал от всех. Не хотел, чтоб считали «слабчиком», «зачитанным». Такого моя самолюбивая душа не вынесла бы.
На войне оказалось, что не такой уж я рохля и маменькин сыночек. На походах, страшных изнурительных пехотных переходах в 40–50 километров в сутки я обнаружил в себе скрытые, самому неведомые силы: шел и шел, а когда назначили замполитом и часть политруковых забот о бойцах перешла ко мне, без натуги брал у ослабевших ребят их оружие и нес две-три трехлинейки. Не подыхал без воды, умел развеселить тех, кто скулил, если вовремя не подвозили горячую пищу.
Мне не было на войне легко, но я ожидал, что будет много труднее. Помогало то, что я тянулся к людям, старался кому можно хоть чем-то помочь; большинство делилось со мной лучшим, что имело: душевным добром.
Так вот Вилен.
…Перед отступлением дали пополнение. Политрук позвал с собой. Мы, как и «старички» из других рот, по насмешливой фронтовой терминологии — «покупатели», обступили маршевиков. Мое внимание привлек паренек с приметным, одухотворенным лицом. За его плечом на ремешке висела гитара в аккуратном домашнем чехле. Он держал ее как винтовку, прижав к боку согнутой в локте рукой. Вещмешок, в отличие от других, был пустой, из чего я заключил, что парень или нездешний, или не желает набивать «сидор», что расположило к нему еще больше.
— Товарищ политрук, — тихо сказал я, — давайте возьмем вон того, с гитарой. Во второй роте гармонь, в третьей Едзоев как осетинский соловей поет. Нам гитарист вот как нужен.
— Нам бывалые солдаты нужны, а не солисты джаза, — сказал Дудаков, но подошел к бойцу с гитарой. — Вы воевать собрались или на концерт художественной самодеятельности? — спросил он, и я понял: заинтересован.
— В перерывах между боями, — ответил парень, оглядев нас смелыми зелеными глазами, — мы будем петь и смеяться, как дети.
Он знал себе цену. Я понял: его надо взять в роту поскорее, пока комбат, «любитель песен, солнца и костра», как он сам выразился, или другие «покупатели» не увели парня с гитарой.
— Боец Коваленко, образца тысяча девятьсот двадцать пятого года, сын собственных родителей, украинец, уроженец города Нежина, ранее несудимый, образование незаконченное среднее, — отрекомендовался Вилен.
Он стал общим любимцем и моим лучшим другом. Комбат капитан Зотов, до войны председатель колхоза, человек большого ума и храбрости, в общем-то справедливый, пытался, используя свое положение, забрать Коваленко в штаб. Но встретил сопротивление комиссара Бирюкова и отступился.
17-летнему Вильке было нелегко и физически, и морально тоже — занозистый имел характер, умел заводить не только друзей, но и врагов, не желал скрывать свои антипатии. И симпатии тоже. Случайно я услышал диалог. «Ты меня Ковалем не зови, — зло говорил кому-то Вилен. — У меня полная фамилия есть». — «Та шо ты, земляк, — возражал дребезжащим голосом Лабаса, парень своекорыстный, самый несимпатичный в роте, — тебя же замполит так зовет». — «Замполит — мой друг, — стоял на своем Вилен, — ему можно. А тебе нельзя». Лабаса зашипел от злости, сплюнул и отошел.
А Вилен мне о том случае не рассказал, его дружба не нуждалась в доказательствах. Всем нам было трудно. Но я-то знал, как тяжело бывает Виле, как тоскует он по маме и сестре. Я думал, что надо беречь его, взрывного, нервного, чтобы не совался куда не надо.
Погиб-то он из-за своего характера.
Ночью, охраняя мост, свободные от смены сели играть в карты. Хоть окна в домишке занавесили, гитлеровцы увидели огонек и пульнули миной. А ведь Виля обещал мне не проявлять слабости, забыть карты. Был бы я там, ни за что бы не разрешил ему играть, Вилен бы остался жив.
И третий мой сын, младшенький, звался бы иначе.
…Так и слышу его «подковыристый» насмешливый, притворно-смиренный голос: «Папа, я понял, что играть в карты нехорошо, что лучше быть шахматистом или теннисистом…» Ну что ж, Вилен Юрьевич, если ты только это вычитаешь из моих записок, ничем не могу помочь. Мы не были ангелами, в том числе твой тезка Вилен Коваленко. Я не считаю возможным что-то недоговаривать о моем поколении. Потому что скрывать правду — значит в чем-то жалеть. Нас жалеть не надо — знайте нас такими, какими мы были.
В ночной теплой темени зловеще горит немецкий блиндаж. Через равные промежутки времени на высоте с треском разрывается очередной снаряд. Враг ведет «беспокоящий огонь» — мстит за очередное поражение: мы сшибли его еще с одной гряды сопок. Теперь будет кидать снаряды до рассвета, такой у него, гада, характер.
Но обстрел обстрелом, а дело надо делать. Приехала батальонная кухня. «Опять эта «гвардии кукуруза»!» — произносит кто-то, но никто не смеется — привыкли к кукурузе и к остроте. Да прислушиваемся к новому снаряду. В батальоне большая убыль личного состава, и повара дают по котелку на брата.
Пологий скат высоты, обращенный в нашу сторону, точно лунный кратер, в больших и малых воронках: три снаряда на квадратный метр! Как острит наш комбат, «три чушки немцу на каждый обеденный стол». Непонятно, как старшина и повар одолели вздыбленные нашей артподготовкой валы. Позавчера, перед тем, как все началось, в окопах побывал представитель Ставки на нашем Северо-Кавказском фронте маршал Тимошенко. Те, кто находился поблизости, передали произнесенные им слова: «А мы ее, эту высотку, с навозом смешаем, путь ваш расчистим!..»
Смешали — это точно, свидетельствую как очевидец! После чудовищной по мощности двухчасовой обработки высота из зеленой стала известково-белой, будто ее вывернули наизнанку. Но враг приготовил сюрприз: на переднем скате расположил лишь боевое охранение. А узел сопротивления — с бетонированными огневыми точками, окопами полного профиля, блиндажами под многослойными накатами бревен — оказался на обратных скатах, куда доставали только минометы да «катюши» с «андрюшами». Мы наверху, на гребне, враги внизу, но как их достать? На вторые сутки удалось «выковырять» их из нор и ям, в которых они думали от нас отсидеться. Неутомимый, башковитый Распоров сообразил: гранаты — вниз, по склону! Фашисты не приняли в расчет русскую смекалку и поплатились. Когда мы «покатили» с горы кучи гранат — они не выдержали и драпанули.
Нам, тем, кто не первый месяц на войне, отлично ведомо: немецкая пехота в обороне упорна, без приказа на миллиметр не отойдет. Но стоит угостить чем-нибудь неожиданным — бегут как миленькие. Видно, решили, что мы применили новое оружие: гранаты сыпались точно из мешков! И вообще после Сталинграда не тот немец пошел: стал нервным, чувствительным к тому, что делается у него на флангах и особенно в тылу. Хотя и не наша заслуга в разгроме врага на Волге, ощутимые результаты этого мы ох как почувствовали!
Вспышка — разрыв недалеко от нас, но мы сидим, едим — бегать ни к чему: как говорят на фронте, от своего снаряда не убежишь. Сонные гитлеровцы формально выполняют приказ. Храпят и косятся на разрыв кони; ездовые суетятся, быстрее двигаются бойцы, сгружающие с повозок снарядные ящики, цинки с патронами, а потом все войдет в бессуетный, проверенный войной ритм — до следующего разрыва.
Наш медико-санитарный взвод поест, и каждый отправится на выполнение задания. Мне надо наконец найти Хвичию, разведчика, который пропал вчера ночью. Ждали, сам вернется, а теперь надо искать. Он либо тяжело ранен, либо убит. Днем ползать бесполезно и опасно: снайперы уложат сразу.
Командир взвода лейтенант медслужбы Вершков ест обстоятельно, вдумчиво, так он делает все — раненых перевязывает, ползает под обстрелом, разговаривает с нами и начальством. Он мордвин или чуваш по национальности, толстощек и добродушен. Но если увидит, что кто-то трусит, боится ползти под огнем за раненым, становится язвительно-ехидным, даже злым. Однажды (это было до меня) дядя Ваня замешкался, и военфельдшер пополз сам. Ловко, привычно вытащил раненого, но потом неделю пилил санитара, правда, с каждым днем благодушнее.
Мне жаль раненых. За редким исключением они очень волнуются при обстрелах и стараются поскорее выбраться из зоны огня. Страшно беспомощному человеку вторично получить пулю или осколок.
Мы поели, покурили и встаем. Блаженные минуты расслабления, душевного и физического отдыха кончились. Беру свою увесистую брезентовую сумку с перевязочными материалами, надеваю через плечо, на другое вскидываю автомат.
— Юра, помнишь, куда тебе идти? — спрашивает-напоминает Вершков.
Так точно, товарищ лейтенант.
— Ну, давай двигай. Поищи его в кустах шиповника, возле бетонированного бункера. На исходе ночи оттуда вроде кто-то кричал.
— Будет сделано, товарищ военфельдшер.
— А сумку оставь, возьми индивидуальные пакеты, бинт.
Верно, дельный совет. С сумкой одна маята. Сначала иду пригнувшись, а когда над головой проносится слепая пулеметная очередь, ложусь и ползу. Позади переливается зарево — горящий блиндаж здорово поможет ориентироваться при возвращении.
Попал я в санитарные инструкторы случайно и, считаю, ненадолго. Когда лейтенант Новожилов узнал, что я уже воевал, он стал меня уговаривать перейти к нему в пулеметную роту. Заманчиво, только Вершков обидится и слушать оправданий не захочет. Но я решил: подаюсь в пульроту. Кто важнее на войне — санитар или пулеметчик? Ясно! Пришлют на мое место девушку, а с «максимом» никакой девчушке не управиться. Вытащу Хвичию и добьюсь перевода, мне не откажут.
Да, в санинструкторах я человек случайный, вроде долг медицине выплачиваю. Уже два месяца. С таким ранением, как у меня, прежде давали инвалидность, теперь «ограниченную годность». А произошло это так. В Тбилиси на батальон выздоравливающих при запасном полку налетели «покупатели»: набирали из нашего брата — «недолеченных и ограниченных» — слушателей на курсы армейских счетных работников и санинструкторов. К интендантам я относился с высокомерием окопника и поругивал их, так что «бухгалтерство» отпадало начисто. А вот перед медиками был в долгу и симпатичному военврачу майору Гуревичу дал согласие стать санинструктором.
К лету по окончании трехмесячных курсов на недавно введенные погоны мы пришили по широкой малиновой лычке старших сержантов. Уже «медиком» я снова очутился в пехоте, в стрелковом полку гвардейской дивизии, воевавшей на Таманском полуострове
Дивизия участвовала в освобождении станицы Крымской. Теперь перед нами «Голубая линия» — сильно укрепленный рубеж, простирающийся от моря Азовского до моря Черного.
В первом же бою, когда взвились ракеты и раздались свистки, зовущие в атаку, я вместе с командиром стрелковой роты, к которой был прикомандирован, вылез из окопа и побежал по полю. Близкий разрыв заставил обоих залечь, и удивленный ротный спросил меня:
— А ты зачем здесь?
— Как «зачем»? Воевать…
— А ну марш назад… медик! Твоя война — после всех идти и раненых подбирать. А ты лезешь, куда не просят. Чему тебя только учили! Если хоть одного раненого на поле оставишь, под суд пойдешь. Не посмотрю, что хромой и кровь проливал.
Впереди матросы и пехотинцы бьют из захваченного немецкого орудия, но меня к ним не пускает окрик ротного. Я сознаю, что он прав. Благородно и человечно оказывать помощь раненым, но такая работа не для меня: привык быть там, «где война», приучен стрелять, ходить в атаку, а не сшиваться за чьей-то спиной. Решено: за Хвичией ползу, а потом все — подаюсь в пулеметчики. У меня ограничение на полгода, половину срока я честно ползал за ранеными, перевязывал, вытаскивал их с поля боя, эвакуировал в тыл.
Полыхает блиндаж, кидает фашист снаряды, Ползу среди воронок, мимо искромсанных нашей артподготовкой окопов, чужих трупов, разбитого оружия, минуя рваную проволоку, ямы от блиндажей и дотов.
Хуже нет в работе санинструктора выходов после боя на нейтралку, когда отсутствует разграничительная линия фронта. Запросто можно нарваться на разведку обороняющихся, на их санитаров, которые под охраной солдат собирают своих раненых и убитых.
Ползу, держа автомат перед собой, огонь могу открыть в любой миг. Странным красно-желтым огнем ночного пожара хорошо подсвечены склоны сопки. Где-то тут огромная бетонированная яма, наверное, для снарядов, но почему-то без перекрытий, как бы не ухнуть туда. У нас рычат моторы то ли грузовиков, то ли танков; с немецкой стороны властный командный голос, слышны тяжелые удары — похоже, наши бомбят их тылы. Можно ползти дальше. За яму лезть не надо — там участок, выделенный Вершковым для дяди Ваниных поисков.
Стрекоча, точно швейная машинка, прошел бомбить У-2. На них летают девчата.
Вдруг сквозь тарахтение «кукурузника», стрельбу по нему — голос не голос, а стон:
— Э-э-э… э-э-й! — так кричат горцы, слышал в какой-то довоенной кинокартине. И опять: — Э-э-й, дру-у-уг!
Все во мне переворачивается: так чаще всего обращаются солдаты, Это он! Ползу на голос и слышу: чья-то рука отводит затвор нашего автомата.
— Стой, кто-о-о? — голос-стон.
— Свои, Хвичия! Я за тобой пришел. Это Юра, санинструктор. — Солдаты в батальоне знают и зовут меня по имени.
— Какой Юра, санытар? — сомневается разведчик.
— Санитар.
— Тогда иды скарэй, дорогой, иды, иды. А то немцы ползут, захватыт могут… спасай, друг Юра!..
Ясно, потерял сознание. Но только теперь, когда появился свой. Не до осторожности, перебегаю к нему — и очередь из МГ. Густо понеслись над головой цветные пчелки, будто возле затылка и спины сковородкой горячей провели — взмок весь. Возьми пулеметчик влево и ниже, вколотил бы нас в осколки бетона, в колючки держидерева. Не обошло фронтовое счастье. Взваливаю разведчика на себя и, пригибаясь, шагаю к своим, пока фашисты не кинулись в погоню. Хвичия легкий, или мне сгоряча кажется? Вот раненую ногу я натрудил, надо передохнуть.
Позади треск сучьев, перебежка, камни из-под ног. Отодвигаю враз потяжелевшего Хвичию, пристраиваю автомат. Плохи дела: это немецкие автоматчики, они по ночам шастают по нейтралке — добивают наших (да и своих — тоже) тяжелых, вытаскивают документы у мертвых. Шакалы! С Хвичией на спине мне не уйти, могут подстрелить или даже схватить. Жду. А они почему-то не идут. Может, гитлеровского санитара прикрывает пулеметчик? Отчего-то санитар-немец видится пожилым человеком в окулярах, не озверевшим, как молодые гитлеровские волки. А если он не добряк в металлических очешках, а человек-автомат, педантично выполняющий подлый приказ уничтожать русских раненых? Все-таки перевожу предохранитель ППШ на одиночную стрельбу. Крепко в наше поколение внедрена вера в добрые начала в человеке. Очередью я перережу очкарика, а одной пулей только подстрелю. Риск есть, но без веры жить не хочется. У нас все по-другому: пока раненый последнее «мама» не выдохнет, спасай даже с риском для собственной жизни.
Ползут с нашей стороны. Миляга Вершков забеспокоился, что долго не появляюсь.
— Жив?
— Порядок, лейтенант!
— А Хвичия?
— Без памяти, но дышит.
— Ползем, я помогу.
— Спасибо за выручку.
Хвичия приходит в себя в окопах. Вершков осматривает, перевязывает.
— От таких ран, — негромко говорит он, — умирают, но, если Хвичия сутки с пулей в животе продержался, был готов стрелять, — выживет. Сильный парнишка, с фронтовой закалкой.
Вершков спешно везет разведчика в полковой медпункт.
К исходу ночи нас сменяет другая дивизия — «родная сестра» нашей, из того же гвардейского стрелкового корпуса. Теперь она будет наступать, чтоб враг не имел передышки, а мы на две-три недели отойдем в ближний тыл — на доформировку и учебу.
Вершков не только сердится, когда я докладываю, что перехожу в пульроту и есть на то «добро» комбата, Вершков по-человечески обижается.
— Ты, лопух, хоть бы подождал, когда на место придем, — поборов досаду, говорит мудрый военфельдшер. — А то придется тебе с твоей ногой «максим» тащить на себе. У пулеметчиков повозку-то снарядом разбило…
Я понимаю, что сглупил, но на попятный идти совесть не позволяет, раз слово дал. Прощаюсь с санвзводом; по-солдатски, дулом вниз, надеваю на плечо ППШ, беру свой нетяжелый вещмешок (в нем сотня золотистых короткорылых патронов к автомату, пара чистого белья и мои сокровища: в ненадеванные байковые портянки завернуты справка об образовании и записная книжка с дневниковыми пометками).
Вершков оказался прав: на меня нагружают станок «максима» — его и положено носить второму номеру; первый номер — сержант Ильченко и боец из другого расчета поднимают 32-килограммовый станок за колеса и взваливают мне на плечи. Меня шатает от железной тяжести, начинает ныть нога, но «пищать» поздно. Ильченко мой и свой автоматы надевает на плечо, на спину приспосабливает на ремне щиток, кряхтя, поднимает и кладет на свободное плечо кожух «станкача», а в руку еще берет коробку с пулеметной лентой. Мы движемся цепочкой в наш тыл.
Блиндаж догорает. Батальон вытянулся на дорогу, построился, и капитан Распоров командует:
— Направляющая рота, шагом арш!
В синем ночном мире тишина. В ней тяжелые, размеренно-грозные шаги стрелкового батальона. Как пехотинцы, никто не умеет ходить. Все оружие на себе. Огромные кубанские звезды тепло помигивают на светлеющем небе. Пробегают по нему ножевые лезвия прожекторов. Мы идем по Крымской. Станицы нет — есть развалины, дома без людей. Мертва когда-то богатая веселая Крымская. Враг стремится создать «зону пустыни» — угоняет или расстреливает жителей, сжигает или взрывает дома, электростанции, клубы, больницы, мосты, портит шоссе, специальной машиной разворачивает железнодорожный путь. Как изобретательна мысль фашистов, направленная на уничтожение! Телеграфные столбы порваны толовыми шашками, фруктовые деревья подпилены, чтоб не могли плодоносить… Душная злоба сжимает мою грудь — ненавижу фашистскую мразь. Сбоку дороги стоит и смотрит на нас единственный крымчанин — грязно-белый громадный отощавший котище. Это ж надо: в станице, где жили тысячи людей, теперь бродит одинокий кот, одичалый, точно зверь! Больше ничего вокруг живого: ни мигающих огнями белых домов, ни людей, ни собак, ни скотины.
Жуткие мертвые развалины и истосковавшийся по людям кот. Да как такое вынести и остаться тихим и добрым интеллигентным мальчиком, каким растили меня?!
Позже видел я, как публично после процесса казнили виновников фашистских злодеяний. Тогда говорили о зловещей «душегубке» — замаскированном под хлебный фургон «газвагене». На площади под солнцем уродливо высились скелеты домов и гудело людское море. Пять грузовиков с опущенными бортами подъехали под виселицы, веревки с петлями пришлись как раз возле голов пятерых; стоявших в кузовах машин. Двое были предатели-полицаи, участники массовых казней, остальные — гитлеровцы, среди которых породистой фигурой выделялся фашистский чин, по чьему приказу проводились экзекуции. Он стоял как идол, как нераскаявшееся олицетворение зла, которое творил сознательно и беспощадно. Лаконичные, лишенные эмоций слова приговора разнесло над площадью, дернулись машины, и повисли те пятеро… Но мое сердце не забилось сильнее, хотя публичную казнь я видел первый и единственный, к счастью, раз в жизни. Тяжелая ненависть панцирем ограждала от жалости.
— Иди, котяра, подкормись, — кидаю кусок хлеба. Но вконец изголодавшийся кот хватает хлеб и уносится прочь, палкой вытянув облепленный репейником хвост.
Ни живого звука, ни огонька на бывших улицах бывшей станицы. Подчеркивает тишину ржавый железный скрип на крыше. Пахнет горелым деревом и кирпичом, печеными яблоками. Невиданно жирный бурьян поднялся высоко и победно, вылез на нехоженые улицы.
От Крымской дорога опрокидывается в прекрасную цветущую долину. Мы сходим с гребня, и долина открывается вся — сизая, чисто омытая утренней росой. Игривой змейкой сбегает с плоскогорья дорога и строго простирается до сине-розового рассветного горизонта. Как игрушечные, стоят вдоль белой дороги пирамидальные тополя, толпятся беленые хатки среди сливово-сизой поросли деревьев.
И я вздрагиваю от горячей волны восторга перед всем этим, емко именуемым моей Родиной. За нее сейчас воюю, ее не сделать пустыней.
Мы устало шагаем по еще не пылящей дороге, у нас под ногами расстилается эта драгоценная долина, а мы точно парим над ней. И, подчеркивая вечную сельскую ее красоту, вдали ползет игрушечный поезд с белой гривкой дыма над паровозиком.
Идти мне становится все тяжелее, все труднее подниматься после привалов, чтоб с пулеметным станком шагать в занимающейся жаре. Нога уже не «свербит», как выразился Серега Ильченко, а горит огнем. Приходится думать, как поставить ее, чтоб не оступиться и не упасть. Но как ни берегусь — подвернулась, и я со станком позорно грохаюсь в пыль. Не смог встать — нога подгибается, ее сжигает раскаленный сапог; я лежу и едва не плачу от досады и бессилия.
И смолкло вокруг, охающий Серега притих, Я поднимаю голову — надо мной стоит комбат, могучий 30-летний мужчина, кудрявый и властный, получивший в пехоте два ордена Красного Знамени и полдюжины красных и золотых нашивок за ранения. Из-за моей неловкости застопорилось движение колонны. Капитан разглядывает меня и молчит. Это длится целую нестерпимую минуту, потом он машет рукой и отходит.
Этот взмах кажется мне таким оглушающе пренебрежительным, что я вспыхиваю от стыда и — поднимаюсь. Вместе с проклятым станком. Боль несусветная, но сильнее жжет обида. Я воюю давно, знаю, почем не фунт, а целый пуд фронтового лиха, и снести обиду не могу даже от комбата. И я иду, хромая и шатаясь, но — иду. Меня нагоняет голос капитана:
— Нав-в-ва-лили на человека. Обрадовались, что тащит. Ты бы, Ильченко, ему еще кожух отдал! Ну, народ во вверенном мне батальоне, гуманисты, товарища всегда выручат!..
Дальше я шагаю «пустой», с двумя автоматами. Выручил взводный, понес станок. После привала я отбираю у Сереги кожух:
— Как хочешь, а теперь я его буду носить.
— И за первого номера будешь? — не то с ехидством, не то растерянно спрашивает он.
— Не бойся, первым ты останешься.
На новом месте мы отдыхаем до утра. Уже на следующий день изучаем оружие, занимаемся политучебой, штурмуем сопку, схожую с теми, которые взяли или еще возьмем. Главным в подготовке к боям стали дивизионные учения с боевой стрельбой и обкаткой нас танками, чтобы ребята из пополнения и мы, «старички», не «болели» танкобоязнью. На Курской дуге развернулось мощное наступление, первое большое наступление летом, — и нам негоже отставать.
Предстоит идти в атаку за огневым валом, прижимаясь к разрывам. «Не бояться своих снарядов, чем ближе к ним, тем меньше жертв: немец не успеет после артподготовки прийти в себя и организовать сопротивление», — повторяли командиры.
И вот утро. Грохочут пушки, потом — без паузы — взлетают ракеты, раздаются свистки. Вылезаем из окопов. Впереди живая стена дыма и огня, нам идти к ней и за ней в полусотне метров. Вроде не страшно, уверены в мастерстве служителей «бога войны». Мы с Серегой выставляем «максим» на бруствер, беремся за широкую дуговую рукоять станка и катим пулемет за стрелками. Разрывы отступают перекатами. Забрасываем гранатами траншею, врываемся в нее, движемся дальше. До второй остается сотня метров, когда сбоку, из овражка, вырываются танки и наискось несутся на нас.
Что делать? Цепь секунды колеблется. В чистом поле танки передавят всех. В настоящем бою, конечно, а не в учебном, как сейчас. Недаром наша пехота считается лучшей в мире, да еще фронтовая мудрая пехота. Сразу несколько решительных голосов раздается в цепи, покрывая надвигающийся рев танков; кричат не только офицеры, сержанты, но и солдаты:
— Впере-о-од! Только вперед! Хлопцы, бегом в «немецкую» траншею! Ребята, за мной, быстро-о-о!
Стрелкам легко выполнить команду. Хуже нам, пулеметчикам. Мы катим «максим», срывая дыхание, пот заливает глаза, некогда стереть его. На беду моя подраненная нога попала в сурчиную ямку и застряла. Боли я не чувствую — в голове другое: успеть, успеть! Вырываю ногу из сапога, и мы несемся дальше — на двоих три ноги в сапогах, одна в портянке… Как говорила когда-то мама, было бы смешно, если бы не было так грустно. Хромаю я здорово. Мы понимаем, что из-за моей ноги не успеваем, что «тридцатьчетверки» настигнут нас раньше, чем мы спрыгнем в траншею. Конечно, не вопрос жизни нашей с Серегой решается: не станут же давить свои танки! Дело в солдатском, воинском престиже: выдержим ли в учениях, максимально близких к боевой обстановке?
Головной танк мчится, как озверелый: возможно, парней в машине охватил боевой азарт, они к тому ж плохо видят в танке — вдруг сомнут?.. Рев бьет по нервам, и никто нам не может помочь. Потому что боевое оружие, пулемет бросить — это нам и в голову не приходит!
Выручают «виллисы», стремительно появляющиеся в этой сумятице словно из-под земли. «Тридцатьчетверка», которая неслась на нас будто слепая, круто тормозит метрах в двадцати. От переднего «виллиса» идут двое — в генеральских кителях, со множеством орденов на них. Черти танкисты нас не видели, а начальство разглядели…
Мы оба вытягиваемся у своего пулемета по стойке «смирно». Пехотинцы прихлынули от окопов, и наш расчет, оба генерала и еще подъехавшее начальство оказываемся в центре живого круга. Они были разительно разные: генерал-майор — темноволосый, невысокий, даже хрупкий, а генерал-полковник высок, плотен, в пенсне. Когда он снимает фуражку, чтобы платком вытереть лоб, я вижу, что он бритоголов, «под Котовского», как говаривали в войну. Маленького генерала я знаю — это наш комдив Борис Никитич Аршинцев, участник трудных оборонительных боев прошлого лета, о нем я читал в «Красной звезде», когда лечился в госпитале; за те бои наша знаменитая по гражданской войне Иркутская дивизия получила «гвардию». Осенью вместе с другими соединениями дивизия форсирует Керченский пролив и высадится в Крыму. Комкор Аршинцев, Герой Советского Союза, погибнет у Камыш-Буруна, ныне поселок Аршинцево.
— Вы скажете, товарищ командующий? — спросил высокого генерала комдив.
Теперь я знаю, кто второй генерал! Это знаменитый Иван Ефимович Петров, герой обороны Одессы и Севастополя, командующий фронтом. Голос у него неожиданно негромкий, глаза за стеклышками пенсне пронзительные и даже как будто лукавые.
— Сегодняшние боевые учения, товарищи, — говорит генерал знакомо мне, по-домашнему, по-довоенному протирая платком пенсне (так же протирал стекла очков отец), — должны завершить отработку трех важных компонентов современного боя. Это, во-первых, наступление пехоты непосредственно вслед за артиллерийским огневым валом, на минимально допустимом к разрывам расстоянии. Мы с вашим командиром дивизии считаем, что с этой трудной задачей вы справились успешно. Смело и решительно атаковали, не усомнились в боевом мастерстве артиллеристов, которые, в свою очередь, мастерски провели переносы огня. Считаем, что в целом вы, друзья мои, решили верно и вторую нелегкую задачу, когда решительным броском вперед достигли укрытия, чтобы принять бой с танками в условиях, выгодных вам, а не противнику, и поражать его машины; с помощью гранат и бутылок с горючей смесью. Мы не склонны расценивать как чрезвычайное происшествие эпизод с пулеметчиками…
Тут все оглядываются на нас с Ильченко, мы краснеем и смущаемся, не зная, что скажет дальше комфронта.
— …Потому что они не растерялись, держались по-солдатски, мужественно и умело, хотя обстоятельства сложились не в их пользу… — И генерал Петров усмехается.
Мы с Серегой облегченно вздыхаем, а все вокруг смеются — освобожденно, необидно.
— Остается отработать, — заключает командующий, когда смех угасает, — обкатку вас, сидящих в траншеях, танками. Помните: надо держать нервы в кулаке. Воину, который надежно зарылся в землю, танк не страшен, наоборот, он сам теперь легко уязвим… В предстоящих решающих боях по освобождению Таманского полуострова вы, как и раньше, покажете образцы высокой воинской выучки, смелости и мужества. Командование уверено, что врагу не отсидеться за бетоном «Голубой линии».
Все хлопают в ладоши и идут к недалеким окопам. Я кидаюсь за злосчастным сапогом.
Снова ревут моторы «тридцатьчетверок», и они принимаются «утюжить» окопы. Мурашки начинают ползать по спине, когда резко отдающая соляркой, выхлопными газами, нагретым железом громадина с лязгом крутится над головой, а из-под гусениц хлещут струи земли. Выплевывая землю, протирая забитые пылью глаза, я выбираюсь из завала и одну за другой кидаю на жалюзи танка две деревянные чурки, похожие на противотанковые гранаты. Из соседних окопов тоже летят вслед машинам деревяшки. Под гимнастеркой скребут потное тело комья земли, засыпавшейся за воротник, от танкового чада ломит голову, но настроение приподнятое: страх ушел. Окоп — солдатский дом родной — не выдал, я в который раз превозмог себя на жизненном пути, на дороге к далекой победе.
Пополненные солдатами из госпиталей, молодежью, снова приходим на передовую. Пулеметы лежат на ротной повозке, а мы освобожденно шагаем, отягощенные только автоматами. Правее осталась печальная Крымская, наш путь — к высотам, прикрывающим Новороссийск.
Темная ночь предпоследнего дня августа. Неслышно взблескивают разрывы, и не сразу доносят удары вода и земля. Наши бомбят немецкие переправы в Крым. Будто полируя глазастые звезды, снуют прожектора по небу. Начался подъем к сопкам — они чернеют, загораживая собой звездную россыпь. На фоне черного в белых звездах неба только так и различишь горы во мраке. Они покрыты лесом, среди них та, которую нам штурмовать, — высота 195,5. Увидим ли мы, наконец, море? Оно тоже станет наградой нам, когда выйдем к нему, освободим его берега. Долой вражескую «Голубую линию», да здравствует наше синее Черное море!
Батальон остается в овраге, а комбат и командиры рот со связными идут вперед. Лейтенант Новожилов берет с собой на командирскую рекогносцировку меня. Комбат, точно кошка, видит в темноте, шагает широко, быстро, мы еле поспеваем. Выходим к штабному блиндажу батальона, который будем сменять. Нас ждут.
— Это ты, Распоров? — раздается приглушенный бас. — Зайдем на минуту в блиндаж.
Вскоре комбаты, укладывая карты в планшеты, выходят, и наш досадливо вздыхает:
— Да-а, потери у тебя чувствительные. Огрызается немец, как перед смертью…
Чтобы фашист не догадался о смене частей, пульрота поставит «максимы» туда, где они находились у предшественников; сохранится режим огня. В той пулеметной роте осталось два «станкача», потери в людях до трети состава. Сообщив об этом, лейтенант, как давеча комбат, вздыхает и велит бежать за ротой, вести ее сюда.
На новом месте мы «обживаемся» сутки. В окопах, блиндажах полно народу. Раньше задолго до наступления наши «боги войны» замолкали — экономили снаряды. Но мы видим, как растет мощь заводского, трудового тыла: едва тявкнет немецкий миномет или батарея — наши пушки обрушиваются на врага с невиданной яростью. Противник давно замолчал, а наши все колотят,
Наступает 1 сентября 1943 года. Если бы не война, я бы учился на 2-м курсе института или университета, но теперь у меня и миллионов моих ровесников фронтовые университеты. В темноте подъезжают к оврагу кухни с крутой мясной рисовой кашей. Мы приятно удивлены: для нас и колхозный тыл старается — хватит, поели кукурузы.
Еще не взошло солнце — начинается артподготовка. Два часа грохочет. Над высотой бомбардировщики кидают черные, кувыркающиеся на лету бомбы. Стремительные штурмовики безвозбранно делают заход за заходом. Залп «катюш».
И — тишина. Неожиданная, таящая грозу. Над окопами — ракеты, ракеты; резко рвут воздух свистки. Солдаты кричат «ура!» и поднимают над бруствером чучела в напяленных на них шинелях и касках. Но не вылезаем. Проходит десять, пятнадцать минут — сколько нужно уцелевшим фашистам, чтобы под окрики офицеров и унтеров вылезть из-под накатов, бетона наверх, в окопы и вцепиться в пулеметы, автоматы, винтовки.
Но внезапно для них огонь обрушивается снова: не кончился еще русский сабантуй. Заревела «катюша», поддержал «лука» — сверхтяжелый реактивный миномет, чьи снаряды порой летят вместе с ящиками, видные в дымном воздухе. Самые опасные, не предвиденные прусскими генералами 20 минут огня.
Позади, на фронтовом КП, генерал Петров смотрит в стереотрубу. Представитель Ставки маршал Жуков давно уехал, но солдаты говорят, что он никогда еще «даром не приезжал» и «там, где был Жуков, фашисту крышка». Снова ракеты, уже других цветов, снова свистки — теперь зовут нас!
Ставим пулемет на площадку и поверх бегущих стрелков начинаем бить по тому месту, где были окопы врага, а сейчас месиво бетона, железа, дерева, земли, вражьих тел. Цепь углубляется в кустарник. Снимаем со станка кожух, я взваливаю его на плечо, Сергей хватает патронные коробки. Идем как по бурелому — леса живого уже нет. На новой позиции укрепляем кожух на стволе опрокинутого снарядом дерева и — без станка, без щитка — прочесываем огнем склон, куда сейчас подберется цепь, смело поспешающая за огневым валом. Задыхаясь, карабкаемся по крутому склону, останавливаемся, стреляем, снова вперед, и неотвязно, как предчувствие, жжет мысль: увижу ли наконец желанное море с вершины сопки 195,5.
Мы на гребне. Откидываю налезшую на глаза каску и вижу даже своими совсем не зоркими глазами безбрежную веселую синь. Море, мое море! Сюда я приезжал в пионерские лагеря, густо населявшие берег, — в Джубгу, Геленджик. Приезжал пацаном, потом подростком — загорать, купаться, ходить в походы, жечь костры, а теперь выпало солдатом освобождать этот райский край. Отнять у фашистов нашу землю и наше солнце, «Голубую линию».
Что-то толкнуло в бедро, и я валюсь на землю. Слышу чуфырканье осколков, бессильно падающих после разрыва моего ли, другого ли снаряда. Вот и все — увидел море, а до него не дошел. Серега перевязывает меня и успокаивает. А меня тоска берет: опять госпиталь, ночи без сна, полные чужой и своей боли, стонов, пропитанные душным запахом лекарств и страданий, а когда рана станет заживать, — короткие безгреховные романы с медсестрами, мечты о своем батальоне, который там, где грязь, кровь, где убивают, но без чего нет для меня моего будущего.
Прощаюсь с Сергеем. Надеваю на шею автомат, беру вырезанную другом палку и, подпираясь ею, делаю первый, самый страшный шаг. А Серега строчит из нашего с ним «станкача», ему уже не до меня, пути наши разошлись: он — боец, я — будущий ранбольной, обитатель госпиталя.
Бреду и все оглядываюсь — дымит высота 195,5, с которой мы увидели море. За ней еще высоты, но наших не остановить теперь, когда море — вот оно, а за ним новый рубеж — Крым.
Вся в дыму высота, вся в огне.
— Эй, товарищ, где тут воюет гвардия?
Оглядываюсь: два лейтенанта, в новеньких гимнастерках и ремнях, с чемоданчиками, с шинелями через руку, явно из училища, схожие друг с другом, только один — светлый, другой — темный.
— Дивизия в бою, — отвечаю я, — дерется.
— Ранен? Куда? Не сильно? Не больно? — это лейтенанты спрашивают с ненаигранным товарищеским участием.
Мы присели и курим у развилки дорог в овражке. Все громче бой на высоте. Лейтенанты — мои ровесники, кончили 10 классов и — в училище. И оба Юры. Не удивительно: у нас на два десятых было трое Юр, два Кима, два Спартака, Марат, Энгельс, Владлен…
По дороге быстро шагает пехота, не меньше батальона. Вижу сержанта из соседнего полка. Все ясно: в бой идет резерв комдива. Значит, неустойка — не можем прорвать, или фашист контратакует. Да, трещат ППШ, дудукают «шмайсеры». С высоты в клубе пыли скатывается повозка, в ней стоит старшина и нахлестывает лошадь. Узнав меня натягивает вожжи и. кричит громко, как контуженный:
— Немец даванул, хлопцы] Автоматчики просочились. Комбат просил, хто из раненых може, шоб вернулись в строй… Я за патронами; Юрко, ты как — доедешь, чи останешься?
— Езжай, Степаныч…
Вот и полежал я на белых простынях! Нога как чужая, но стрелять смогу. А над головами знакомо: вжик-вжик… Лейтенанты оглядываются: что это? Я вытащил из-за спины автомат.
— Что же вы, — кричу я лейтенантам, — оружие доставайте, это немцы стреляют!..
Но лейтенанты хлопают себя по кобурам — пустые. Ясно, они до полкового начбоя — начальника боепитания не дошли. Кроме перочинных ножей, у них оружия нет. Ну, автомат я оставлю себе: из нас троих у меня наверняка самая большая «практика», а маленький трофейный бельгийский пистолет и единственную РГД — ручную гранату Дегтярева — надо отдать ребятам.
Они расстаются с чемоданами, берут оружие, и мило, по-школьному каждый говорит мне: «Спасибо, Юра!» Будто мы в довоенном городском саду, и я угостил их, своих друзей, мороженым или газировкой с сиропом… А стрельба совсем близко, против «шмайсеров» нам долго не продержаться.
И срабатывает солдатская зрительная память: когда полз, скатывался с горы, видел убитого связиста, у него кроме телефонных катушек за спиной был карабин. Юра чернявый убегает и вскоре возвращается с оружием и обоймами патронов; гранату он отдает другу. Теперь воевать веселее. Предлагаю лейтенантам план боя: фашисты любят «комфорт», они пойдут не лесом, а по дороге. Засядем над дорогой в трех местах. Надо подавать команды погромче, вроде: «Взвод, огонь!» или: «В атаку, вперед!» На нервных гитлеровских вояк образца сорок третьего года подействует. Юры обрадовались: «План принимается, тезка!»
Только вот если б ребята помогли мне взобраться на горку, сам не смогу, Буду стрелять с одной позиции, а они должны перебегать, бить с разных мест.
Ждем недолго. Автоматчики крадутся не скажу трусливо, но осторожно. Не похожи сгорбленные гитлеровцы на наглых вояк прошлого года, хоть у них те же каски да «шмайсеры» и рукава засучены. Научили мы их бояться нас! Даю очередь по последним: пока передние оглянутся, мы выгадаем на внезапности драгоценные секунды. Мне удается свалить двух-трех, прежде чем остальные падают в пыль лод бабаханье карабина чернявого Юры. Взрывается прямо среди врагов ловко брошенная другим лейтенантом граната. Солдаты поднимают беспорядочную пальбу, а мы бьем на выбор. Ползком, перебежками подаются они назад, откуда пришли. На дороге уже гремят «тридцатьчетверочки». Солдат как ветром сдувает.
Лейтенанты помогают мне спуститься на дорогу. Вид у ребят победный. Мы прощаемся. Я советую им идти за танками — они укажут дорогу.
Высота 195,5 все еще дымит, но бой перемещается в глубь немецкой обороны. На борту одной из «тридцатьчетверок» белой краской написано: «Даешь Новороссийск!» В люках озабоченные командиры в черных комбинезонах и танкошлемах. Ну, с ними мы устроим неприятелю «буль-буль» по-тамански.
Говорю по привычке — мой путь не на запад, а на восток. Но войны на мою долю хватит.
Я выписался из госпиталя в дагестанском городе Дербенте, безропотно надел обмундирование БУ третьего (последнего) срока, то есть бывшее в употреблении несметное число раз, и явился в запасный полк. Там мне выдали предписание через сколько-то там дней прибыть на распредпункт гвардейских стрелковых частей под город Горький. Пришел я на полуразбитую войной станцию, выстоял в длиннейшей солдатско-сержантской очереди положенные часы, и кассирша из тесного тоннельчика своей кассы спросила меня, как я поеду на Горький: через Ростов — Харьков — Ленинск или через Сталинград — Борисоглебск — Рязань. Я оторопел от неожиданности. С одной стороны — мой город, в котором все родное; здесь воевал в гражданскую отец, здесь молодая мама в революцию выступала на митингах, здесь я вырос и знаю все переулки и дворы… А с другой стороны — Сталинград! Чтобы рассказать, что для всех тогда значило это громовое слово, символическое, едва ли не легендарное понятие, — мне не хватит слов. Те, кто станут читать написанное мною, увидят, что я не был новичком на войне, и на мою долю выпали испытания, и не «в обозе на последней повозке», как говорилось, служил. Но Сталинград…
Это он, Сталинград,
Я решил: еду через Сталинград! По-другому нельзя. Не смогу воевать дальше, если не увижу этот город. Пусть в развалинах, пусть в земляночной беде, в голоде — холоде. Это же Сталинград, его нельзя миновать. Город победный, он навсегда возвысился над войной и над будущим вечным миром. Только через Сталинград!
…Соображаю, почему воевавших солдат и сержантов посылают «вверх по карте». Бывалых сразу отличишь от «зеленых» тонкошеих, в необмятом обмундировании. У фронтовика скромно-опрятный, подтянутый вид. Без морщинок затянута под ремнем шинель, сапоги в заплатах, но надраены, взгляд смелый, спокойный, как у людей, повидавших такое, о чем они сейчас смогут как в сказке сказать, а после войны, если выживут да обстоятельства не худо сложатся, — и пером описать.
До поезда времени с избытком. Хорошо бы сапоги подремонтировать. Перехожу пути. Дорогу преграждает теплушечный эшелон — закрытые красные вагончики. Он приостанавливается, но тут же поспешно дергается и идет дальше.
— Юр-а-а-а-а!.. — женский или девичий крик из вагона. — Юр-ка-а-а! — И снова отчаянное: — Юр-а-а-а!
Меня? Меня! С грохотом проскакивают «телячьи» вагоны мимо, мимо; ш-шах-шах~шах! Двери задвинуты, в окошечках — то ли нет лиц, то ли скорость смывает изображение. Кто меня звал? Кому из знавших меня когда-то потребовалась моя помощь?
Никогда не узнаю этого. Поезд идет в тыл, двери закрыты, на тормозной площадке — часовой, как в военном эшелоне… Одна из загадок войны, пожалуй, не самая печальная, может быть, обещание чуда, которого я ждал тогда, в 19 лет, и отчего-то не перестаю ждать и теперь.
Прости, милая Мария, я об Ире, а не о тебе подумал, услышав крик из безлюдного эшелона. Второе, уже осознанное чувство: она в эвакуации. А если не уехала в безопасный тыл и осталась в Ленинске, вынесла муки оккупации, была в подполье? В такое время Ира не стала бы отсиживаться за закрытыми ставнями… А может быть, это чужой голос, девушка приняла меня за другого Юру — все мы одеты в серые шинели, всех нас горбят вещевые мешки, все отчаянно молоды и оттого стараются казаться солидней: задирают еще не бритые подбородки, высоко несут коротко стриженные головы, ходят «солидной» развальцей.
Я становлюсь в очередь к продовольственному пункту: они в войну покрыли тыловые и прифронтовые города, поселки, станции. Воинские кассы, военный комендант, продпункт — ни одно учреждение не минуешь.
Стоит у продпункта несколько десятков солдат, сержантов, офицеров. Курим, обмениваемся сведениями о дорогах на север (потому что все едут на войну, если кто пробирается на юг, не спешит признаться): где на продпунктах хорошо, а где скверно кормят, где
После войны, в институте, на эту феерическую картину наслоятся мои знания о чуде, которое вошло в историю Великой Отечественной под названием «зеленая улица». С конца 1942 года Красная Армия ежедневно получала полностью экипированный, готовый к сражению полк танков или самоходных орудий. Ежедневно! От Танкограда до «энского» прифронтового разъезда эшелоны неслись «на правах курьерских», делая остановки для смены бригад. «Зеленая улица» оказалась самым незапечатленным среди бесчисленных «русских чудес» в пору войны.
Цепко задержит память женщину без возраста в черно-серой, не военной и не гражданской, одежде. Скорее всего, не верила она в бога, но состав с танками увиделся ей как спасение от обвальных бед войны. И неосознанно, как делали мать, бабка, все женщины в ее роду, благословила она святое оружие своего отечества.
…Все на станции Прохладная — и фронтовики, и гражданские — сознают себя частицей одолевающей силы, которая уже скоро победой закончит долгую тяжкую войну.
Отзвучал тревожный призыв из теплушки, отшумел танковый эшелон. Я бреду от вокзала к домам поселка вроде без всякой цели. Одному побыть хочется, а уходить от станции нельзя: прозеваешь приход поезда. Теперь-то соображаю: что-то тянуло меня к тому человеку, которого не знал.
«Починю вашу обувь срочно» — выведено неровными буквами от руки в окне за пыльным стеклом, а над входом стандартная вывеска «Ремонт обуви». Что-то человечески-душевное, ласковое почудилось в «самодеятельном» обращении прямо ко мне.
Он мостился на низком сапожном стуле с сиденьем из кожаных ремней, перед ним столик с молотком, гвоздями, ножом, обрезками подошв, и я не знаю, что мастер безногий. Это я увижу часом позднее. На звук отворяемой двери он поднимает голову. У него голубые внимательные глаза и худые выбритые щеки. В каморке не тепло, не холодно — прохладно, он сидит в старой солдатской шапке и телогрейке, с сапожным фартуком из брезента. С единственного стула для посетителей, прервав разговор, поднимается старик и со словами: «Ну, я пойду, Иваныч, бывай!» — выходит.
Сапоги, выданные в дербентском госпитале, развалились внезапно и непоправимо: задники прогнили и каблуки хлябали при каждом шаге. Почти жалею, что не взял американские ботинки с обмотками. Подвел гонор: стану «двухметровые голенища» таскать, лучше разбитые кирзачи. Вот и «погорел» ты, старший сержант Щедров, едешь через полстраны в драных сапогах, когда еще доберешься до рачительного старшины, который «найдет» им замену в недрах каптерки.
Только один человек может меня выручить — сапожник. Я стою перед ним и боюсь, что он скажет раньше, чем я разуюсь; «Не трудись, молодой человек…» Стоя на мокрых портянках, с невысказанной мольбой протягиваю ему обувь. От него зависит многое: мне не только через Сталинград — через Москву ехать. Как предстать перед мамой и тетей в хлюпающих сапогах, а на дворе-то ноябрь, грязь и холод! Мастер может сделать меня счастливым, может отказать и тем сильно осложнить мою жизнь… Он осматривает сапоги внимательно, неторопливо. Потом так же внимательно смотрит на меня и начинает спрашивать, куда еду, откуда, давно ли воюю, когда мой поезд. Вздыхает, глядит на тикающие ходики на стене, на темень за окном, затем еще раз поднимает и ставит перед собой мои кирзачи. Я слежу за ним с замирающим сердцем.
— Ладно, сделаем, — наконец, произносит он. — В виде исключения. Как для своего брата — фронтовика.
Отодвигает туфли на невысоком каблуке, видать, какой-то пожилой женщины, потому что на них, как у мамы, выпирающая возле большого пальца косточка образовала бугорок. Пододвигает мои уродливые, поникшие кирзачи, бережно обтирает от грязи, заботливо вынимает стельки и кладет их сушить на печурку.
— Времени у тебя больно мало, надо нам с тобой поторопиться, — говорит, щурясь от дыма крепкой махорки. — Сутки-то из-за сапогов ждать не станешь. Вон у стены обувь чиненая, одень и сбегай на станцию, узнай у дежурного, когда твой поезд ждут, точного-то расписания покуда нет.
Что за человек: добросовестный и доверчивый или рассчитывает на большую оплату? Как бы то ни было, он меня выручает из беды, заплачу, сколько спросит. Я обуваюсь в яловые сапоги. Чтобы мастер не подумал, что я уйду в них, оставляю вещмешок на стуле и выхожу в темноту. Здесь в меня закрадывается сомнение: а отчего это он такой добрый? Поверил, что я не уйду в этих сапогах, проник мне в душу и увидел, что я честный? Он расспрашивал, куда еду, откуда. Ну, ясно зачем! И глаза впиваются в тебя. И у станции — все эшелоны на виду, считай да сообщай тем, кто тебя послал. Ясно, гитлеровский разведчик, замаскировавшийся под сапожника на узловой станции. Нам лекции о бдительности читали в госпитале и в запасном, коварные методы вражеской агентуры известны.
Сообщить сразу коменданту или вернуться и еще понаблюдать? Узнаю о поезде и вернусь; можно и задержаться: разоблаченный шпион стоит суток опоздания, военный комендант подтвердит.
А вдруг у мастера не глаза-буравчики, а детские, открытые?
Раздираемый сомнениями, я влетаю в вокзал. Поезд по-прежнему ожидается к полуночи. Испытывая меня, проходят решительным шагом капитана — военный комендант станции и патрульные с повязками и при автоматах, поглядывая на притихающих с приближением грозной троицы солдат.
Развернувшись, я мчусь в обувную мастерскую. «Тайный агент абвера» орудует шилом и дратвой. Порой ложкой выгребает из мятой кастрюльки, стоящей на столе, почерневшую капусту и жадно ест ее без хлеба.
Как же я мог подумать плохое о нем! Он кадровый военный. Поначалу ему на войне везло: пули и снаряды обходили, да нарвался на мину — раздробило обе стопы, отрезали по колено. Вернулся, бах — немцы. Чинил обувь жителям и фашистам, а для подпольщиков вел разведку — считал эшелоны с танками, нефтью, живой силой.
Он добивает меня своим рассказом. Хоть в одном я не ошибся: НП выбран отлично, из окна — знай считай составы…
Отладив сапоги, мастер смазывает их чем-то вроде солидола и, склонив голову, секунду любуется своей работой.
— Принимай, друг, работу, — ставит он сапоги передо мной,
— Спасибо вам, большое спасибо. Сколько я вам должен?
— Три рубля семьдесят пять копеек.
— Что-что?
— Что слышишь. Цена государственная. У нас не частная лавочка! — говорит твердо, чтоб я не вздумал совать лишнего.
Это чудовищно мало. Стакан самосада стоит десятку. Тарелка борща с ломтем хлеба — 25 рублей. За буханку черного — кирпичик — просят сотню: хлеб стал высшей ценностью.
Я достаю одну из двух банок тушенки, но этот человек отодвигает мой дар:
— Тебе, сержант, нужнее. Тебе воевать, а не мне. Так что забирай. Сказал не возьму — значит, все. Тебе вон ехать сколько, когда будешь на месте!..
— Знаешь что, друг, давай съедим вдвоем, — предлагаю я. — Я с утра на подножном корму, а ты сверху капусты уместишь полбанки «второго фронта».
Он смеется, и тут при свете керосиновой лампы я вижу: у мастера чистые, добрые глаза.
— Эх, где наша не пропадала!
Он поднимается с «седухи» и, стуча короткими протезами-самоделками, направляется в угол, к шкафчику, звякает стеклом.
— Тогда, друг-сержант, выпьем по наперсточку, — говорит мастер потеплевшим голосом. — Самогон. Культи оставил протирать, — отмахивается от моего возражения. — За победу. Только будь жив, обещаешь? Чтоб дома не журились. Открывай «второй фронт»!
Мне плакать хочется от обиды на себя. Меня учили каяться, но вслух признавать вину я не умею. Бреду к поезду из гостеприимной трудовой комнатки, где служит будущей победе, казалось бы, беспомощный инвалид.
Выйдя под ноябрьские лохматые тучи, перекрывавшие звезды, я остановился. Я не мог уйти, не покаявшись, но еще страшнее сказать ему о том, что я так подумал о нем, что скажу: «Простите»? Как стыдно! Сгорю от позора, когда он простит меня.
Извините хоть теперь, что тогда не вернулся к вам за прощением, далекий мастер, даже имени вашего не знаю. 35 лет прошло, да все помню. Такое не забывается! Не только я, но и вы, кто будет это читать, не имеем права забывать таких людей.
Наш поезд состоит из зеленых мирных вагонов, холодных, плохо обихоженных, посеченных осколками и пулеметными очередями, на диво живучих.
И вот я еду. Из-за плохого состояния путей, налетов авиации, изношенности подвижного состава расписание нарушается, но все же существует. Скоро свернем на Сталинград.
Равнина, по которой катит поезд, подверглась опустошительному нашествию. Где были бои — там земля, как человеческое тело оспинами, изгрызена заплывающими воронками, изрезана травенеющими окопами, рассечена затопленными противотанковыми рвами. То ближе, то дальше от наших окон война. Убегают назад покореженные бомбами поселки, исклеванные пулями, обожженные стены вокзалов. Глядим в окна без стекол, стоя часами под хлестким встречным ветром. Провожаем остановившимися взглядами, отсчитывая меру злодеяний врага, руины, станций, высокие обугленные шеи деревенских печей на местах сгоревших изб.
В вагонах толкотня, дымно, холодно, весело. Мужчины много курят и немного пьют, разлив на донышки кружек доставленные с летучих базарчиков водку или самогон; молодые парни под напускной лихостью скрывают отвращение к сивухе. Военные женщины и девушки в большинстве наотрез отказываются от нее: воевать, а не пить пошли они на фронт.
На привокзальных базарчиках, островках торопливой, бивуачной жизни, деловитая, бранчливая, но в общем оптимистическая суетня. На торжище продукты и разнообразные вещи — от дрянных трофейных часов «таван-вач» до всевозможных мужских и женских одеяний. Торгуют здешним самосадом и столичным «беломором», плиточками мыла величиной со спичечный коробок и грязно-серой солью в граненых стаканчиках, полученными по карточкам, водкой и самогоном. Но всего охотнее продают, покупают, меняют еду: хлеб, дымящуюся на выдранных из книг листках картошку; распространяющие дразнящий аромат суп и борщ с мясом — все по баснословным ценам.
Снуют ловкими мышатами худо одетые, немытые мальчишки с голодными глазами. Зубоскалят и по-быстрому обмениваются с девушками адресами бойцы из эшелона. Затихает гомон возле библейского вида старца, который поет о высоком, воздев к небу незрячие очи под седыми бровями. В его кинутую под ноги шапку падают мятые офицерские и солдатские «трешки» и «пятерки», вдовьи разглаженные рубли, которые придавливаются медной и гривенничной россыпью.
Паровозным ревом кличет бессменная, неотложная служба войны. Вырываются служивые из рыночного плена, бегут за платформами, теплушками, обшарпанными пассажирскими вагонами, расплескивая из котелков варево, роняя из армейских шапок и танкистских шлемов соленые огурцы и вареные картофелины. А вслед глядят поблекшие терпеливые женщины и изможденные ребятишки, притихшие девушки и печальные, с осунувшимися иконными ликами матери наши, давно отпустившие нас на войну.
На полустанке, где и жилья-то не осталось, и зияют глазницы землянок, да ветер волком воет в тишине, вдоль состава идут высокий седой дед, а за ним цепочкой ребятишки, трое или четверо, в серое тряпье одетые. Вдруг старик снимает шапку, становится на колени лицом к поезду, а вслед за ним — дети, Ветер осторожно трогает его бороду, пошевеливает волосы на сивой голове, на юных головенках. Видеть это нестерпимо. От вагонов бегут к ним солдаты, военные девушки с наспех захваченными дарами. Поднимают с колен, суют в руки, в карманы, котомки свое, нелишнее.
…Все, что мы видим в Сталинграде, превосходит представления о масштабах и накале битвы, разыгравшейся здесь. За окном вагона развалины без конца и края.
Среди руин вокзала кипит жизнь. Из громкоговорителя несется песня, потом сводка. Торжественный голос Левитана объявляет об освобождении Житомира. Незнакомые люди на перроне обнимают меня, других военных. Сталинградцы — девушки, женщины, железнодорожники — поют, кто-то пустился в пляс…
Поезд медленно трогается. Вот за окном пленные под охраной часовых вяло несут кирпичи. Что ж, разрушали, попотейте на восстановлении. Нет к ним сочувствия и злобы тоже нет. Отходчивы мы.
…В Москве на Казанском вокзале студентки едят пайковый хлеб с мороженым. Висит огромная карта фронтов с передвижными красными флажками. Я стою перед картой, задрав голову. Я еще не знаю того, что два месяц назад лейтенант Борис Камышансков погиб на плацдарме за рекой Молочная. Странно, но я гляжу как раз туда, где, как потом станет известно, рота Бориса дала клятву не оставлять плацдарм и удержала его ценой гибели командира и его бойцов… Теперь, когда приезжаю в Москву и попадаю на Казанский вокзал, подхожу к стене, на которой тогда висела карта. В моем сознании возникает картина: из окопа поднимается пехотный лейтенант со знакомым лицом, залитым кровью, и, шатаясь, идет впереди солдат в контратаку. Почему-то не вижу Бориса иным.
Мама жила у своей сестры возле Арбатской площади. Утро, но военная Москва просыпалась рано. Девчата в шинелях, румяные, сильные, ведут по Гоголевскому бульвару покорную тушу аэростата заграждения. В этом районе, как и у вокзалов, полно офицеров — козыряю беспрестанно. Попадись я патрулям, не миновать бы мне в наказание за отдание чести на бегу трех часов строевой подготовки на Первой Мещанской, в комендатуре, известной своим плацем.
Моими звонками взбудоражена вся квартира, но раньше всех подходит к двери мама. Из всех шагов в мире я бы отличил мамину тяжело-летящую, девичье-пожилую походку. Открывает и не узнает меня. Побледнело родное лицо, на котором за полтора года разлуки появились новые морщины. Она испугалась. Я почти вношу ослабевшую маму в коридор. Здесь толпятся встревоженные жильцы. Мне бы досталось, если б они не знали, что я фронтовик и еду с войны на войну.
Мое перемещение три года назад на должность директора школы рабочей молодежи происходило так.
Первый секретарь горкома партии нашего Ленинска без самого человека никогда не решал его судьбу. Передали: Калугин вызывает…
Первый, сам из фронтовиков, чуть располневший, подвижный, улыбчивый, пошел через кабинет мне навстречу:
— Здравствуй, Юрий Петрович. Как здоровье, как работа?
— Здравствуй, Юрий Александрович, — ответил я сердито, непримиримо. — Если моей работой недовольны, то здоровье мое сгодится: никогда хорошим не было и с годами лучше не стало. Видите, без подпорки трудно. Но четверть века хоть и с палкой, но не ходил, а бегал. Потому что на директорской должности скорость движения много значит. Жирок не накопишь.
— Ну, на нашей работке — тоже. Ты ведь не укоряешь?
— Нисколько. Но хочу прямоты: если плохо работал — снимите без скидок на биографию и кивков па инвалидность.
Калугин убрал улыбку:
— Как-кой принципиальный товарищ пришел! Ты один правду-матку режешь, а мы ее тебе боимся сказать. Так?
Я промолчал. А он, видя, что «подрезал» меня, опять засиял. Подвел к дивану, усадил, стал ходить косо по паркету — к книжному шкафу — обратно — снова от меня. Поглядывал, улыбался.
— Щедров, — сказал, наконец, весело, — давай начистоту. Не хочешь уходить — тебя никто не гонит. Ты ведь с двадцать четвертого, нам по пятьдесят пять. Правда возраста сурова, претензий профессионального порядка к тебе не имеем. Сам знаешь, что занимаемой должности соответствуешь, как когда-то писали в боевых характеристиках.
— И еще там стояло: «Социалистической Родине и делу партии предан», если уж цитировать полностью, — вставил я.
— Да, делу партии предан… — отозвался Калугин задумчиво. — Ты с сорок второго в партии? Я на годок поменьше. На Днепре перед форсированием написал: «Если погибну, прошу считать коммунистом». А знаешь, на чем писал? Я был командиром саперного взвода, мои плотники-работники на берегу сараи разбирали — плоты вязать. С темнотой предстояло переправляться через Славутич. Взялся за карман: комсомольский билет, временное удостоверение на медаль «За отвагу», материны письма, фото одноклассницы — и все. Не на чем писать. Махорку моршанскую пересыпал в карман, перевернул тот желтый листок, — помнишь, в ладонь величиной? — химический карандаш слюнить не надо — прямо в Днепр окунул… Когда закрепились на том берегу, собрались в овраге, прочитали мое заявление. Кто-то спросил у секретаря партбюро полка: может, ему, мне то есть, переписать заявление? На чистый лист? «Нет, — ответил тот, как врубил, — так оставим. Люди кровью, случается, заявления в партию и комсомол пишут, на уголке дивизионки, так что ж, кровь чернилами заменять?»
В наш Ленинск-Московский я возвратился с женой четверть века назад. Все годы, что учительствовал, а потом директорствовал, — прошли здесь в одной школе, родной, тринадцатой. Помню, мой двухлетний Алик сказал как-то за столом, перекладывая в мою тарелку со своей кусочек мяса:
— Ты, папа, лучше кушай. Ты великан или богатырь?
Таким «великаном» долго себя чувствовал. Пока старые раны не заставили взять в руки палочку. Калугин верно говорил: в школе рабочей молодежи, куда мне предлагали теперь перейти, будет легче, а кандидатура моя на должность директора сменной ШРМ устраивает всех — опекать и учить меня не надо. Замена есть — молодая учительница из моей же школы — Августа Ивановна Куликова.
Я тут же в кабинете секретаря дал согласие. Калугин вовсе повеселел, включил селектор, сказал секретарше:
— Маша, пусть зайдет Куликова. Августа стала на пороге — растерянная, с косящими от волнения глазами, виновато, боком, прошла мимо меня и неловко села в кресло. Она училась у меня с шестого по десятый, после пединститута вернулась из Москвы в Ленинск, с подкупающей преданностью относилась к нашему родному предмету — истории. А жилось тяжело: отец — боевой разведчик, инвалид, пристрастился к вину, не пропускал ни одной закусочной. Я его стыдил без свидетелей, домой к ним приходил, ругал. Куликов каялся, зарекался и начинал по новой. Закалил дочь своей слабостью, но не ожесточил: любит, а сторонится, если выпивши приходит в их семью; к внуку бывшего разведчика не допускает, отправляет домой… Когда попросила Гутя — так ее звали в ученические годы — партийную рекомендацию, я дал с радостью. Как и согласие сделать ее моей преемницей.
Жалею, что раньше не перешел учительствовать в ШРМ. Интересный народ «вечерники» — особая категория рабочего класса, служащих. Им достается. Иные бросают, снова начинают, тянутся, срываются. Надо все подчинить учебе, чтобы выдержать. Легко ли: день — в труде, вечер — в школе. А когда готовиться? Да и в кино хочется, и футбол-хоккей тянут к телевизору, а там свадьба у подруги, встреча друзей — как не пойти в гости?.. Учится-то молодежь; двадцать — двадцать пять, самые сладкие годочки, а тут: слякоть не слякоть, устал не устал — иди, вечер не твой; уроки не подготовил — двойка, вот она. Однажды — в перебивку урока, чтоб мои «вечерники» расслабились, спросил: чего им больше всего хочется? Ответили согласно: выспаться.
Жаль их, но и требования ослаблять нельзя, знания — вещь реальная, дутые цифры никому не нужны, «корочки», выданные человеку, заслуживающему двоек, — обман государства, самого выпускника, дискредитация вечернего школьного образования.
С трудом, как когда-то прогрызая оборону, «пробили» для шереэм буфет с чаем, бутербродами, нехитрыми блюдами. Торг пообещал (под нажимом Калугина) венгерскую кофеварку. Ребята и девушки — народ, живо откликающийся на заботу о них: заметил, что после «рождения» буфета посещаемость увеличилась. Нам бы, думал я, завести «поющий» самовар», какой мы с женой видели в фойе Театра имени Ленинского комсомола в Москве, да еще с теплыми бубликами.
А преподавать моей молодежи нужно иначе, чем ребятишкам. Эти жадно тянутся к познанию жизни в ее непростых проявлениях, в них действительно жива потребность практику подкрепить теорией. Роднит их с «брошенными» мною школярами жгучий интерес к нам, старшему поколению; что за нами?
…Один из первых уроков по истории СССР — восстание декабристов — я начал с развенчания формулы «самодержавие, православие, народность». Раскрыл книгу и стал читать русскую народную сказку «Как поп работницу нанимал». С комментариями Некрасова и Герцена, Тараса Шевченко и Чернышевского, Льва Толстого, Пушкина, Радищева. Мне надо нарисовать жизнь девятнадцатого века в движении, в борьбе. Хотел показать истоки дворянской революционности декабристов, переход к «крестьянскому» социализму Герцена, подкрепить картину блестящей публицистикой Ленина: «Чествуя Герцена, мы видим ясно три поколения, три класса, действовавшие в русской революции…»
«КАК ПОП РАБОТНИЦУ НАНИМАЛ»
Когда веду урок, беру под наблюдение две-три пары глаз. Разных людей. По характерам, уровню мышления, возрасту. И — парня и девушку.
Любовь Дубова. Зеленые большие широко расставленные глаза. Смотрят, почти не мигая. И бровью не повела, когда я затянул на два голоса, с поповским «припевом», сказку: словно этой девушке часто приходилось на уроках слушать лукавую мудрость народной сатиры.
Класс застыл — не знает, смеяться или нет. Смешно, но ведь урок, а учитель, он же директор, строг.
Переглядываются, по-прежнему не смеются. Но вот двое рабочих парней из тех, за кем «держу наблюдение», неразрывные друзья, Сережкин и Моторин, настойчивые в учебе, самостоятельные в суждениях, засмеялись. И освобожденно грохнул класс.
Смеются все, а Дубова выгнула брови, недоумевает. Лицо — как застывшая маска. Каменный цветок.
Восьмиклассником я в драматическом кружке подвизался, стихи декламировал, в пьесах играл. И теперь разливаюсь перед учениками:
Люба служит секретарем-машинисткой у предгорсовета. Учится хорошо. В своем классе пользуется авторитетом, девочки ее побаиваются, парни уважают. Если заговорит, все умолкают. Говорит дельно, уверенно. Привыкла, чтобы к ней прислушивались. Лидер — по современной терминологии.
Лицо Любы по-своему притягательно. Им не любуешься, оно именно тянет к себе внутренней силой; хочется в глазах ее разгадать что-то затаенное, но они не пускают проникнуть в их глубину.
Класс сопереживает, класс вслух думает, осуждает хитрого и жадного попа-эксплуататора.
Я что-то понял, когда Люба вздрогнула при словах «нас с матушкой спать повалишь». Да у нее горе в семье! По всему вижу. Она молодая женщина, а муженек попивает, недаром такая реакция: волна дрожи по Любе. Угадал! Не до смеху моей горькой красавице…
В тот урок переплелось: история, фольклор, воспитание, явная душевная мука молодой женщины, сильная и верная реакция класса, град вопросов, спор о религии, «вынесенный» на перемену (никто не бросился курить, мусолили сигареты в зубах). Зацепили непростое: молодые родители потащили младенца в церковь — крестить. А им свадьбу завод устраивал!
Моих не юных, но молодых ребят и девчат в этом эпизоде задевает лживость, маскировка, двоедушие. Умеют глядеть «в корень» наши дети! В пору моей молодости тоже так было: фашистов ненавидели, сражались с ними, а после боя — как не накормить пленного? Предательство же не прощалось, это в нас неискоренимо.
…В 30-летие Победы собрали мы «ветеранов» 13-й школы. Тепло встречали всех ребятишки, из волнующе-тревожных минут особенной стала та, когда галстуки пионерские нам одевали смущенные мальчики и девочки, а старшеклассники — высоченные парни с модными прическами и девчонки с голыми коленками — прицепляли нам, старым комсомольцам, рядом с орденскими колодками значки членов ВЛКСМ.
Шли потом в общем строю: солдаты с боевым знаменем, мы и школяры со знаменем родной школы. Когда заиграл оркестр и мы равняли шаг под синкопы барабана — еще крепились.
А вот поверка, и мы отвечали:
— Ученик десятого «А» Игорь Королев погиб за Родину сержантом авиации.
Или:
— Ирина Морозова — доктор химических наук, сотрудник московского НИИ…
Горло сдавливало волнение. Одни ушли без вести; другие — как Саня Чесноков — остались в войне; иные не отозвались, может, где и живут, о них не знаем.
А с Ирой:
— Ты жив, а говорили… И кем?
— В школе, историк.
— Ах, учитель…
Внимательно-холодные вопросы — больше говорить вроде не о чем, все миновало.
После встречи кто-то сказал: объявился Семка О. Забежал шибко далеко — в Австралию, теперь рвется домой. По каким-то статьям вроде бы прощен. Неужели хоть пощечин не заслужил от друзей Сани, преданного им?
…Звонок звал на следующий урок, а мы спорили, я горячился не меньше своих взрослых учеников. В коридоре нагнала Любовь Дубова:
— Юрий Петрович, а можно терпеть, если человек говорит: «Люба, милая, любимая», а сам грязнее грязи приходит — либо пьяный, либо от подруги-разлучницы?
Она не ждала ответа. Да и что я в две минуты решу? Ей надо взять меня в союзники. Не выдержала сильная душа: горе оказалось сильнее гордости. «Помогу, Люба, мимо не пройду. Поборемся за твою долю».
В ШРМ я стал пристально разглядывать свой народ. У нас есть парни из пожарной команды, девчата-стюардессы из летных экипажей Аэрофлота, солдаты — узбеки и казахи из стройбата.
Любопытно: школьники редко задерживались на перемене. Самые острые проблемы — мимо, если раздался звонок. Рабочая молодежь — совсем другое дело: требуют ответов на любые вопросы.
Заниматься с ними интересно, и ничуть не легче, чем в дневной школе. Если, конечно, не уходить от их вопросов, дел, забот. Не только учебных.
По возрасту Алексей Сережкин и Леонид Моторин годятся мне в сыновья, Жанна, Люба Дубова — в дочери. Их одногодком я воротился «на гражданку» — в шинели, кирзачах, с вещмешком, где лежали исписанные блокноты. Ходил теми же улицами и площадями, что и родители ребят, на тех же демонстрациях шагал в студенческих колоннах, по тем же продуктовым и промтоварным карточкам получал хлеб, постное масло или ткань на брюки, в те же субботники и воскресники копал траншеи под газовые трубы и котлованы под строившиеся общежития: ежегодно осенью мы, студенты-историки, как и рабочие заводов и предприятий, среди них молоденькие парни, девчата, будущие родители Жанн, Любовей, Алексеев, Леонидов, ездили в колхозы нашей области на помощь.
Моя память 55-летнего человека хранит судьбы нескольких поколений.
Ну, сначала фронтовое поколение — оно ближе других. «Сороковые, роковые…» С заводов, из-за школьных парт, из военных училищ, с колхозных полей — на войну. Потери, раны, картины всенародного бедствия, которое всем народом и одолели. У поколения гордая особенность — все отдавали стране, ничего не оставляли себе.
Потом пора, которую кратко и емко зовем «после войны». Отсверкал салютами сорок пятый. Восстанавливали не только деревни — целые города. Отменили карточки. Темные маскировочные одежды сменило мирное многоцветье. Новые кварталы появлялись в Ленинске, чуть легче стало с жильем. В середине пятидесятых парни и девчата уезжали поднимать целину, строить электростанции. Я окончил пединститут, послали учителем в Казахстан.
Мои ученики были из первого невоевавшего поколения. Они вспоминали эвакуацию, бомбежки, несытое детдомовское детство. Были нетребовательны в быту. Девушки носили простенькие платья, юноши — короткие прически. В них немало одержимости, свойственной моему поколению. Они были моложе не только на 10–15 лет — на целую войну.
Молодежь шестидесятых — третье знакомое поколение — неутомимые строители-оптимисты. Откуда энергии набрались! Вошел в быт телевизор, и плоды их энтузиазма видела страна. Строились промышленные комбинаты и комплексы, обновлялись предприятия — первенцы пятилеток, ковавшие оружие победы. Хорошели города, молодели рабочие окраины: Я уже был отцом троих парней, мы с женой вернулись в Ленинск. Помню старые улицы и молодые проспекты города — шли в спецовках, перепачканные маслом, раствором, красками, парни и девушки, задорные, неустающие. Жадно обратили они взоры к подвигам отцов. Мои сегодняшние ученики, как и мои дети, ходили тогда в первые школьные классы.
И вот уже несутся в будущее неостановимые семидесятые. Половина населения — те, кто родился после Великой Отечественной. Наши дети крупнее нас, молодых, какими мы воевали, и образованнее, и ни в чем отказу не знают. Никогда человечество целую треть века не жило в мире, в сегодняшнем материальном благополучии. Высокие, сильные, уверенные в себе, прекрасно одетые и ухоженные, выбирающие работу по сердцу, идут по жизни наши дети. Им по силам пробить сквозь таежную нежить тысячеверстый БАМ или протянуть трансматериковый газопровод. А мы, отцы, пытаем: достает ли им, «семидесятникам», нашей веры, нашей верности? Выросли сыновья. Постарели отцы. Жизнь-то неостановима. Хочу всмотреться в этих ребят, понять, чем они живут, чему радуются.
Нельзя не написать этих страниц — иначе бы вся история моей войны для меня прервалась и продолжить воспоминания я бы не смог. Не хочу, чтобы на Клаву пала тень. Не могу, чтобы кто-то меня к ней приревновал (хоть через 35 лет) и неверно понял наши отношения. Не стану кривить душой: если б не жестокие обстоятельства войны, я в первый же послевоенный отпуск приехал бы за ней. И жизнь моя с северяночкой была б иной, чем ныне. Не знаю: хуже ли, лучше ли — но иной.
Посетить ее деревню оказалось сверх сил — побоялся глаз ее матери, бабки, сестры. Хотя ни в чем не виновен перед этой семьей.
— Подъе-о-ом!
Хватаю и натягиваю штаны-галифе. Сапоги, прошедшие «реанимацию», в латках, но жив-вут, родимые!
— Выходи на физзарядку! — гремит новая команда.
Вылетаем сквозь клубы пара в сенях вместе с Василием Барашковым; он — крепыш с симпатичными родинками на круглом лице. Бежим по очищенному от снега плацу.
Мы учимся на курсах артразведчиков. Похожий на деревню небольшой городок к северу от Горького, приютил нас.
Атлет-физкультурник, который «кантуется» тут всю войну, велит бежать к реке. Курсанты цепочкой несутся мимо женщин, тяжело шагающих вверх по улице под коромыслами с ведрами речной воды. Они останавливаются и смотрят нам вслед. Так глядят во время войны: «И мой так же бегает (или бегал)».
— На утреннюю поверку становись! Р-равняйсь! Смирна!
Строй бодро шагает к столовой.
— Запевай! — приказывает старшина.
заводит белорусским говорком Вася, подхватываем:
Завтрак уничтожаем быстро (как, впрочем, и обед, и ужин). Тут не фронт — тыловая норма. Программа жесткая, выходные дни — как исключение. Война ждет нетерпеливо. Не хватает еды, сна; на фронте каждый час погибают мои товарищи. Надо не замечать трудностей солдатского бытия. А зима выдалась суровая.
Перед новым, 1944 годом метель бушевала неделю. Завалило дороги. Город оказался отрезанным от базы снабжения, что в полусотне километров, на станции Уренья. Курсы остро нуждаются в горючем и особенно — в продовольствии. Лошадям, а тем более автомобилям не пройти. Никто извне помочь не может: начальник курсов полковник Раев и все мы можем рассчитывать только на свои силы. Остается одно: снарядить за продовольствием лыжников.
Утром гремит непривычная команда:
— Отставить физзарядку! Умыться — и на построение!
Пожилой старшина Жмаченко с протезом вместо левой кисти говорит:
— Трзба двадцать пять хлопцев для ответственного лыжного перехода.
Щедрова, правофлангового, старшина хлопает по плечу и идет дальше.
Меня в детстве хвалили за «усидчивость», «начитанность», а я из кожи вылезу, чтобы доказать свой спортивный талант.
Обращается курсант Барашков:
— Разрешите мне пойти. Я на школьных кроссах за город Минск призы брал. Прошу зачислить, не подведу, — отчаянно врет Вася.
Жмаченко кивает и говорит почти торжественно:
— Возглавит отряд преподаватель лейтенант Тулин. Зараз вас обмундирую и — счастливого пути!
Лейтенанта мы за глаза зовем Витей. Он неотработанным голосом подает команду (кажется, с трудом удержался, чтобы не добавить «пожалуйста!»):
— Напра-во! К выходу шагом марш!
У деловитого Жмаченко все заготовлено, точно в разведку посылает. Вхожу первым. Он быстро и зорко оглядывает меня с головы до ног:
— Валенки на твои ножищи сорок четвертый номер. Та-а-к, получай! Шлем-буденовка с шерстяным подшлемником пятьдесят восьмой размер — держи! «Сидора» одного размера, бери! — кидает вещевой мешок. — Распишись в получении имущества.
Улица встречает нас морозным ветром. Мне предстоит топать первым. Я приучил себя на войне не оглядываться на соседей. Иначе незачем было идти добровольцем, стремиться на передовую, вступать в партию.
Тулин командует:
— Надеть лыжи! За мной!
Я скоро взмок. Сбилось дыхание. У поворота на деревню Хохониха — павильончик автобусной остановки. Рейсовое движение отменено: автобусы на фронте, возят раненых. Здесь мы устраиваем привал, затем движемся дальше.
Всюду с нами на равных лейтенант Тулин. Он не богатырского сложения, и ранение о себе напоминает, но ни от одного задания не отказывается. Теперь ведет нас на лыжах в Уренью.
За снежной мутью остается Хохониха, громадины деревьев сжимают дорогу.
— Товарищ лейтенант, меняемся местами.
Первому надо выбирать путь, не сбиваясь с большака, чтобы не угодить в кювет, предупреждать о крутых склонах и подъемах.
Морозный нахлест ветра выбивает слезы из глаз, рвет полы шинели, заползает под одежду к разгоряченному телу.
Через час лейтенант решительно обгоняет меня, идет впереди колонны.
— Как вас зовут, товарищ Щедров? — спросил обернувшись.
Я назвался.
— Что, Юра, делаем привал? — Виктор чувствует необходимость посоветоваться. — На полпути деревня Арьюша, но до нее без отдыха не дойти.
Дорога, переметенная снегом, ухает в овраг и с какой-то безнадежностью упирается в деревянный мосток с выбитыми досками настила и ломаными перилами. Сбоку, вмерзнув сдувшимися скатами в речной лед, косо кренится брошенный автоприцеп. Гиблое волчье место. Не знал я, что оно окажется связанным с моей судьбой…
— Вперед! — Лейтенант, стуча лыжами, первым вступает на мост.
«Каково тут машинам ездить?» — я ежусь. Видимо, круто прижало водителя, если он в пору, когда каждая вещь на строгом учете и спрашивают за нее по законам военного времени, оставил прицеп, который до весны не вытащить.
Согнувшись, заслонив рукавами лицо, я зло, упрямо двигаюсь по дороге. Кажется, идем не полдня, а много больше. В хорошую погоду при нормальном питании переход выглядел бы почти прогулкой. Теперь мы не пришли к Арьюше, а пробились к ней сквозь буран и мороз. В мирное время нас не пустили бы сюда в адову погоду, а если б пошли, то получили призы, грамоты. Когда боевые и трудовые подвиги стали нормой поведения, не приходит в голову, что совершается необыкновенное, лежащее за пределами возможностей.
Выходит старик и начинает допытывать: кто, зачем тут, куда идем. И категорически заявляет:
— У нас в бурю не ездють и не ходють, в доме сидять. Рисковые вы парни, курсанты! На моей памяти раз было: в гражданскую молодые красные армейцы в сходную погоду банду приканчивали. На вас буденовки одеты, как на тех конниках…
Эти слова и стали для нас высшей наградой. А дед вдруг спохватывается:
— Эх, милыя, да вы совсем доходите! Скореича идите угрейтесь. Пока не установится погода, вам в Арьюше гостями быть.
Возле дома, в который входим Виктор, я, Вася и десяток других курсантов, стоит занесенная по радиатор полуторка. Мы отдаем хозяйке пшенный концентрат, просим ее сготовить кашу, да поскорее.
А лейтенант отвечает деду:
— Сотни людей мы, отец, голодными оставим, если вовремя не вернемся. В Ленинграде, как думаешь, непогоду пережидали?
Дедок ручкою махнул, поскреб под шапкой затылок и указал на девчушку лет шестнадцати в лыжном костюме, сидевшую у окна (ее я принял за дочку хозяев):
— Вон шоферша из Хохонихи застряла. Вы у нее спросите, можно ли до станции вам дойтить.
Девушка, круглолицая, сероглазая, горячо говорит, что дойти можно, и ребята дойдут. Старик рассмеялся-раскашлялся:
— Ну, туды вас в метель, раз вы отчаюги, примолкаю. Замшел я совсем. Или всамделе иначе вам невозможно?!
Выходим тотчас после спешного обеда. Покормили и девушку; она везет для детдома из Эстонии продукты, а самой есть нечего: из того, что значится в накладных, брать отказывается.
К вечеру мы добираемся до станции. Загружаемся и, переночевав, движемся обратно. Погода не улучшилась. За плечами у каждого по пуду груза, но шагаем скорее и бодрее: к дому идти веселее.
Курсы занимают здание лесотехникума. В классах учебные кабинеты, во дворе пушки, и только библиотека осталась библиотекой. Немного нужно, чтобы мирное сооружение приспособить для войны.
Курсанты в свободное время наведываются в лесное село с веселым названием Хохониха. По воскресеньям трамбуются тропинки к ее призывным огонькам. Считается, что там красивые девчата.
Василий звал «смотать» на вечерку, уверяя, что знает один дом с девчатами и пирогами.
Выходим после обеда. Зажглись огни в городе и впереди в деревне. После Сталинграда, а особенно Курской битвы, в районе затемнение не соблюдалось: война откатилась почти к нашим границам.
Ветер, разбежавшись в поле, упругими волками бьет в спины. Мы опускаем на ушанках отвороты. Доносятся из деревни щемящие слова песни:
— Как пойдем, полем? — спрашивает Василий. — Нам на тот край.
— Лесом давай, так ближе.
Разумнее идти полевой тропинкой, нежели жутким лесом: оружия нет, даже ножевых штыков ка поясах, а волков, по слухам, здесь хватает.
Но вот и деревня. Немигающий, как у керосиновых ламп, льется из окон свет. Беззлобно поливают псы. Мы шагаем по деревенской улице. Позабыто тянет дымком из труб.
— Пирогами пахнет, — произносит Вася.
По-городскому гремит радио. Передают сводку Информбюро. Мы стоим, вбирая цифры вражеских потерь, названия освобожденных населенных пунктов.
— Сюда, — руководит Вася. — Тут ждут северные красавицы и пироги величиной с колесо…
На высоком покосившемся крыльце обметаем веником сапоги, и Вася тянет забухшую тяжелую дверь.
В кухне мы снимаем шапки, шинели. Девушки сидят, потупившись, но вот одна произносит просто:
— Проходите, ребята, знакомьтесь.
Подбегает кудрявая девчушка с перманентиком, вертлявая и веселая, со смехом протягивает теплую ладошку:
— Люда!
— Здравствуй, землячка! — смеется Вася. — Юра, мы с Людой соседи: она — смолянка, я — из Минска.
— Все мы земляки на этой войне, — говорю я.
— А после войны? — спрашивает девушка, которая пригласила знакомиться. Я гляжу на нее, и внутри у меня что-то начинает светиться. Она рослая, статная, как многие женщины этого лесного, строгого края. Лицо румяно, волосы влажны: недавно из бани. Подаю ей руку и чувствую, что пахнет от нее не только вымытым телом и отглаженным бельем, но и лесом, свежесоструганной корой. В начале тридцатых отец строил целлюлозный комбинат на Енисее. Когда он возвращался с работы, я с разбега влетал к нему на руки и окунался в запах отцова пота, тайги, распиленных досок, машинного нагретого масла, горячего металла. Тот позабыто-знакомый, щемящий запах вдруг сделал девушку близкой, будто мы с нею где-то уже виделись. Помню эту минуту и запахи до сих пор…
— Юрий, Юра.
— Клава. Очень приятно. — Рука жесткая, знакомая с лесной работой. Подает ее по-деревенски, дощечкой. — Проходите, пожалуйста, садитесь! — и по милому сельскому обычаю кланяется — очень естественно, отдавая дань уважения гостям, но и не теряя достоинства.
Подходят другие девушки. Последней оказывается схожая с Клавой, та, что была в Арьюше. Краснеет, подавая ладошку:
— Нина Чунихина.
— Юрий Щедров.
— Нина Чунихина.
— Василий Барашков.
Как мне сейчас хочется смотреть на чудо, назвавшееся Клавдией, о котором десять минут назад не подозревал, слушать негромкий, с оканьем голос, просто быть возле и знать, что она есть на свете! Красива ли Клавдия? Я не решал — понравилась всем, что было в ней: хорошие серые глаза, гладкая прическа, чистый лоб, маленькие уши с сережками.
— Милости просим, проходите, садитесь.
Улыбается Васе, приглашает сесть, снова повертывается ко мне. Изучает с деревенской женской откровенностью.
С патефонной пластинки знакомо поет Шульженко о синеньком скромном платочке, что падал с опущенных в печальном расставании девичьих плеч.
Вася приглашает Клаву, но она не то что отворачивается, она не замечает его приглашения: она обращается ко мне. Клава выходит на середину комнаты, я за нею.
Мы танцуем, глядя друг другу в глаза. Клава опускает взгляд, потом снова поднимаются ресницы, пушистятся брови, сияют глаза. Клава рассказывает о Люде, дочери военного: эвакуировалась в Москву, потом в Горький, сюда. Хлебнула горя, но осталась неунывающей.
— Она смелая, — говорит Клава. — Из горящего эшелона детей выносила. На лесоповал мы ее не взяли: городская, слабенькая, в сельсовете секретарем работает.
Танцевать я люблю, но мешает стеснительность и неуклюжесть. Впервые в жизни я понимаю: если за Клаву не буду бороться, это сероглазое чудо у меня уведут…
Спотыкаюсь, наступаю ей на ноги, но она не сердится. Меняют пластинки: Утесов, Пирогов, Дормидонт Михайлов. Мы не разлучаемся. Не подо все песни можно танцевать, и тогда мы стоим, опустив руки, но не расцепив их.
— «Брызги шампанского», — провозглашает Люда. — Дамы выбирают кавалеров.
У нас с Клавой ничего не меняется: девушки не претендуют на меня. Вася старается, меняет партнерш, но все же чаще, чем с другими, танцует с Ниной.
…Клава после семилетки училась в лесотехникуме, но трудно стало жить — бросила. Отца убили в Сталинграде, мама поверить не может: сядет за стол, когда все улягутся, положит листок и говорит со своим Егором, а дочери и мать-старуха слезы глотают от горя и жалости…
Клава пересиливает себя и начинает расспрашивать меня: что в здании техникума, где сейчас разместились наши курсы, изменилось, где знаменитая коллекция древесных пород, сохранились ли лесопосадочные машины, не разорили ли библиотеку?
— Зачем разорять, — отвечаю, — мы книги любим.
— Теперь парни только войной заняты.
— Клава, — прошу я, — восстановись в техникуме. За войну столько лесу погубили, что лесоводам работы на сто лет хватит.
— Это верно. Что за час разрушат, потом век восстанавливать, — вздыхает Клава, и я радуюсь, что ее суждение не девчоночье, не поверхностное, а продуманное, основательное.
— Мальчики, ужинать! — кричит Люда. — Рябчики в сметане — после победы, а сейчас не обессудьте, винегрет да пирог с картошкой и грибами. А Клава выставляет бутылку бабушкиной наливки.
Первый тост, конечно, за победу. Наливка оказывается густой, как столетнее вино из царских подвалов (будто я его пил). Клава чокается со мной и пьет. Я вижу, не умеет скрывать чувств, больше ни к кому не протягивает рюмку. Но ревниво следит: выпью сразу или чокнусь с кем-то. Однако у меня свой характер: могу ж не разгадать ее игру? Вроде бы не замечая, что Клава сторожит каждое мое движение и слово, чокаюсь с Василием («За нашу долю в победе!»), потом с девушками («Хороших вам женихов после войны…») и тогда снова поворачиваюсь к Клаве — чокаться. Но у нее рюмка уже пуста. Она сердито полуотворачивается; виднеется ее розовое маленькое ухо с голубым камнем в сережке. Я подливаю ей из своей рюмки:
— Давай снова чокнемся и выпьем за то, что задумали.
Клава расцветает:
— За победу и исполнение всех ваших желаний. Странно: я обращался к ней на «ты», она — на «вы». Я не знал, что тут существует кодекс отношений девушки и парня, с которым знакома, или «гуляет», или за которого идет замуж. Если ты понравился, если тебя готовы полюбить — тебе говорят на людях «вы»…
Наливка чудо как хороша, но мне впервые в жизни хочется выпить чего-то крепкого, что пьют взрослые мужчины в подобный необыкновенный день.
— Давайте еще выпьем за будущую победу! — предлагаю я. — Хоть по наперстку на каждого, но — за нее!
— И за нашу встречу после войны, — говорит Клавдия глядя мне в глаза.
— Вернуться вам, мальчики, живыми-здоровы-ми, — это Люда. — К этому столу, к другому — неважно, лишь бы вернуться.
Василию подают гитару, и он поет:
Вспоминаются Вилен, его голос, его песни…
— «Там вдали за рекой» играешь? — спрашиваю я Васю.
Поем о наших ровесниках, воевавших на гражданской. Всех объединяет чувство причастности к драме «сотни юных бойцов из буденновских войск».
выделяется из негромкого хора напряженный Васин голос.
печально отзываются чистые голоса девушек.
Я лишен голоса и слуха, оттого лишь тихонько подпеваю, чтобы не мешать «настоящим певцам».
Василий глаз не отводил от поющих сестер, откровенно любуясь обеими. Клава поет не со мной, а с ним, песня сближает их, но вовсе не отдаляет от меня:
Кончились песни, все замолкли. В тишине властно застрекотали до сих пор неслышные ходики. Клава подтягивает на них гирьку и начинает одеваться.
— Я провожу вас, Юра. — Прямо и сказала: проводит меня.
— Ты же после бани, простудишься, — возражаю я.
— Не волнуйтесь, я теплее оденусь. Да мы закаленные.
Выходим в синюю лунную ночь.
— Как пойдем, — спрашиваю я, — полем или лесом?
— Можно и лесом, — отвечает Клава, и мы сворачиваем налево.
— А что старших ваших не было? — интересуюсь я.
— А мама с бабушкой ушли на ночеву к родне. Мамочка все понимает, сама молодой была. Да и какие, рассудите, Юрочка, нынче на деревне радости? Вот мы, кто на лесозаготовках от колхоза, вы сегодня всю бригаду видели. За день так наломаемся, что и есть неохота. Так тяжело, что и рассказывать не хочется. Сейчас лес идет для шахт Донбасса. А весной: «Дадим лес на восстановление героического Сталинграда!» Одно всех держит — надо! И мечтаем: скорей бы война проклятая кончилась…
Я думаю: мы и в тепле сидим на классных занятиях, а каково девчатам в лесу, где только у костров погреешься?!
— Верно, что вас белым хлебом кормят? — почти угадывает мои мысли Клава. — И сахар дают?
— Ну, не только белым, наполовину, — отвечаю я виновато. — А сахар, верно, получаем. Иначе пушки по снегу не потащишь.
Большое удовольствие — вечером, во время самоподготовки, запивать кипяточком ломоть пшеничного хлеба, обмакнутый в сахарный песок… Решаю: принесем с Василием гостинцы — свои порции хлеба и песку, пусть девчата полакомятся. Эх, жаль сегодня не догадались!
— Ой, мамынька, волки вроде! — вдруг вскрикивает Клава. Она берет меня за рукав шинели, на миг легонько прижимается ко мне. Но — испуга в голосе нет.
— Теперь я тебя провожу, — говорю я, и мы поворачиваем к деревне.
— Я недавно здесь серого встретила. «Кыш» ему сказала и пошла дальше. Один был, не решился…
— А если бы стая?
— С другой бы ты теперь дружбу вел.
И тут я неожиданно для себя обнимаю Клаву, пытаюсь поцеловать. Но Клава с недевичьей силой сжимает мои руки в кистях:
— Нельзя, с первого разу невозможно, — шепчет она, отворачивая лицо в сторону. — Остыньте, не позволю все равно.
Я пытаюсь запрокинуть ее голову, но Клава вдруг кричит с болью, с досадой:
— Пустите же! — И у меня разом опускаются руки. — Ой, мамынька, вон звезда упала, — произносит она, глядя в небо. — Не эдак ли мой папанька загас?.. Бабка тогда к подружке гадать пошла, но ничего карты не открыли. А потом: «Погиб смертью храбрых…»
У Клавиного дома группа парней помоложе меня преграждает дорогу. Ломкий мальчишеский голос:
— Курсант, подраться хочешь?
Клава вглядывается в темные фигуры:
— Ты, Ванюшка, не очень, а то матери пожалуюсь.
— Заступница! У нас на курсанта зуб, не на тебя.
Мне становится весело. В Ленинске тоже такие задорные петушки водились.
— Семеро одного не боитесь? — спрашиваю насмешливо. — Не стану драться, других дел хватает. Идем, Клава.
Парнишкам надо было только утвердить себя, драться и им не хочется. Когда останавливаемся у дома, Клава спрашивает:
— А не боитесь, что трусом сочту?
— Нет.
— И правильно! Не этим храбрость доказывают. Мой папанька драки не любил, а на фронт спокойно пошел. Если б вы стали задираться с Ванюшкой, мне было бы неприятно.
— Презирала бы?
— Вроде того.
Клаве на язык не попадайся: выскажет, что думает.
— Ну, спокойной ночи, побегу я.
— Не обиделись? Приходите, Юра, с вами не так тягостно. Будто просвет в тучах и солнышко оттуда.
— Откровенная ты.
— Нехорошо? Уж какая есть. Идите, вам далеко.
Я побежал. Времени до окончания увольнительной осталось мало.
Давно, почти 30 лет назад, когда я только что окончил исторический факультет в Ленинском педагогическом институте, по распределению приехал в Казахстан с чемоданом книг, в первом «штатском костюме», и стал преподавать в педучилище районного городка Баянсу, и студенточки — русские и казашки писали мне любовные записочки, а я одержимо вел историю, таскал ребят на раскопки, организовывал исторический и даже драматический кружки, ездил с парнями и девчатами тушить степные пожары, потому что мне было 25 лет и сил в избытке, — в ту золотую пору произошел памятный случай.
Я придал ему большое значение и огорчался неуспеху «пожарного» предприятия. А теперь с грустью рассматриваю другие тогдашние фотографии, вспоминаю имена и прозвища учеников, названия одноактных пьес и стихов, какими мы привлекали во Дворец культуры даже обомшелых русских стариков и казахов-аксакалов, забывших дорогу из дому.
Военная страда четыре года держала поколение, отшибала взрывчаткой, железом, гарью. Теперь по стране пахло трудовой бензиновой пылью дорог и проселков, жирной известкой, раствором, свежекрашеными партами, распиленными бревнами. Годы учебы пролетели быстро, я учитель и, как в войну, отвечаю за «подразделение». Это уже не взводы, не роты, а студенческие группы, курсовые потоки.
Какие на войне радости? — сознание, что цел после боя, письмо от матери, привет от девушки, друг боевой вернулся «подремонтированный» из медсанбата, еще город освободили, скоро фашисту крышка!..
Настоящая радость пришла только теперь, и никакой труд не казался чрезмерным, любое дело считал выполнимым. В студенческую пору сверх учебных программ, помимо общественной работы будущие историки, биологи, физики летом катили в подшефные колхозы на помощь; в учительскую пору при строгой необходимости выполнять учебный план я на подбившемся живучем училищном «газике» возил свои группы на производственную практику и шефские культмероприятия, на уборочные — посевные и на степные пожары.
Мои ученики отстали от меня на десяток лет, как я от Гриши или Дудакова. Во время пожара огонь припек, зажал на обугленном пятачке. Я увидел: мои студенты встревожились, жмутся ко мне, швыряют лопаты и отбиваются от искр. Опасный момент… Я закричал: «В каком году был штурм Измаила? Пять баллов за быстрый ответ!»
Но не об этом я. Такие случаи на пожарах не часты и не характерны. Потом я рассказал ребятам о ротном Дудакове с его вопросом о дате крещения Руси, и мы смеялись — особенно весело потому, что из огня вышли благополучно. Сидели обессиленные, в саже — и смеялись, совсем как черти из пекла.
К чему это я? Да к тому, что «вечерников» хочу увидеть на их рабочих местах. Так мой характер привел меня на машиностроительный — детище Ленинска, его гордость и славу.
В городе говорят «завод» и не уточняют: его бы с большой буквы писать, другого такого в городе нет: заводище!
Монтажному цеху, в котором работают оба «моих» — Алексей Сережкин и Леонид Моторин, — отведено просторное светлое помещение. Завод, его новый корпус видны почти из любой части города. Из окон нашего дома — тоже.
Разыскиваю парторга цеха. Он уводит меня в «затишок» — к четвертой стене. Мы в царстве цветных проводов, скрученных в жгуты и втиснутых в трубы, коробки, шкафы. Степан Степанович Пименов — наладчик автоматических линий и станков. На вид ровесник, но не седой, не хромой, не импульсивный, как я, — спокойный, сосредоточенный.
В десяти метрах от нас Леонид колдует с проводами. Завидел меня, смущается, но скоро забывает обо мне и занимается делом — готовит проводку для монтажа. Так увлечен, что не обращает на нас внимания. Высокий, большерукий, сосредоточенный, он приметен, нет, значителен, ни на кого не похож. За партой он что-то теряет. Красив человек в труде! В том самом труде, который выбрал по душе, на который идет, как на праздник.
— Да, красиво работает, — соглашается Пименов. — И не только руками. Умеет увлечь, его называют в бригаде «комиссаром». Леша — бригадир, и им двоим не «тесно», нет зависти, есть дружба. Два таких парня — как не завестись лидерству. Так нет же! Потому что настоящие. В партию принимали обоих Лех (мы и Алексея и Леонида Лехами зовем) в один день.
— А где бригадир?
— Сдает готовую продукцию. Сюда не придет — после смены прямо к нам в школу, еле поесть успевает.
— Достается — работа, депутатство, общественные нагрузки.
— Не жалуется. Правда, времени в обрез, У Лени сын родился. Жена на дежурство (работает в реанимации), Леня на «вахту» — сына кормит, купает, ублажает не хуже матери.
Пименов гордится: после ПТУ самые неисправимые и разболтанные становятся в бригаде хорошими работниками, общественниками, из армии пишут: «Вернусь только в свой коллектив». А бригада вовсе не «исправительная», таких по заводу немало. Атмосфера молодого энтузиазма, не одной материальной, но и моральной заинтересованности в результатах труда требует.
— А те, кому не нравится, уходят в другие бригады или с завода?
— В том-то и дело, — улыбка во все широкое доброе лицо Пименова, — что остаются. Приживаются, тянутся, чтоб быть как все. У нас любят работать и умеют работать. Если мы, командиры производства, допускаем промахи, нам плохую организацию труда молодежь не прощает. Своему одногодку простят, нам — нет: мы в их глазах не имеем права на ошибку.
— По своей работе знаю, — говорю я.
— Так они, понимаешь, правы, — начинает горячиться и сразу же заставляет себя остыть Пименов. — Ровесника парень обругает, обсудят проблему «на басах» и придут к общему знаменателю. А с нашим братом, годным в отцы, что делать? Не очень-то поспоришь: возраст, седины, апломб, авторитет… Общественные организации кого в конфликте поддержат? Оч-чень ответственный у нас, друг, возраст. А роль — того важнее, будто саперы на фронте: ошибешься, взорвется твой авторитет, как фашистская мина под ногами. Не прощают ребята глупого руководства.
Алексей сидит у меня в кабинете, пьем принесенный им из буфета чай, заедаем пирожками. Торопиться некуда, уроки окончены, завтра суббота. Рассказывает о себе охотно. Ко мне тянется не только как к педагогу: 22-летнему парню не хватает отца. «Мама есть мама, — тихо произносит он, — о чем угодно можно говорить с ней, но за всем у нее спрятано: «Сынок, а ноги ты не промочил?» Будто это самое важное на свете…»
Из армии писал скупо: «Все в порядке, служу; дали грузовую автомашину, езжу; здоровье хорошее, ребята из разных городов и областей; земляков-москвичей в роте нет».
Теперь, возмужав, набравшись жизненного опыта, Леша не стал бы специально «доказывать», а тогда, в 18 лет, «молодой был», загорелось ретивое: знайте наших! Ведь как в насмешку (проверяли или случайно получилось — до сего дня не понял) дали шоферу Сережкину изношенную машину ГАЗ-66: приведи в порядок, докажи, на что москвичи способны.
Первый жизненный экзамен. На душевную стойкость, надежность, даже на физическую твердость. Ну и конечно, на «профпригодность».
Есть у людей с крепкой сердцевиной силы, о которых иные сами не подозревают. До решающего, ответного часа. Пока ты только накапливал, аккумулировал в себе. С этого часа сумей (нет, не доказать, «доказывают» мальчики!) поступить по-взрослому.
— Сделаю, — молвил Алексей. — Докажу! — это уже себе.
Солдат Сережкин был мальчиком. Доказать — значило утвердить себя; всем, а также и себе доказать: могу!
— Сдела-а-аю! — мучился тогда. — Нельзя отступиться. Но ведь из мертвого железа грузовик…
Умел Алексей не так мало. Во Дворце пионеров модели самолетов, кораблей мастерил, сделал радиоприемник со спичечный коробок. Всерьез подступал к технике. Из самоката соорудил приличный мотороллер. Подаренный родителями гоночный велосипед выменял на велосипед с моторчиком. Лопнул на нем бензиновый бачок — и Леша, будто 15 лет к этому страшному моменту готовился, не побежал — погасил огонь. Явился домой в прогоревшей одежде, но веры в технику не потерял.
…Рядовой Сережкин победил: такую машину представил, что хоть на Красную площадь, на парад. От командира части — благодарность, от старшины — уважение, от друзей — неподдельный восторг, а тем, кто заранее злорадствовал, москвич «фитиля вставил».
Две армейские страдные осени подряд в Казах-стаи, на целину, приезжали водители части, а в числе их Леша с вызволенным из свалочного небытия грузовиком. Ни разу не отказал: машины тоже привязываются к человеку, возвратившему им жизнь, платят чистой благодарностью. И никакой мистики в этом нет!
Смеется Алексей, рассказывая. Кончилась служба. Встреча дома. Друзья. После застолья — вопрос жизненный, коренной: что делать на «гражданке»?
Отец позвал: «Давай, сынок, к нам на завод». — «А кем?» — «Учеником, конечно. Электромонтажника. Учиться полгода, потом второй разряд. Пойдешь?» — «Пойду».
И двинулся, как отец говаривал, «вперед, на запад». От второго разряда к пятому, сегодняшнему. Дали бригаду. Трудно учиться без отрыва от производства. А без этого производства не мыслит жизнь, хотя нелегко совмещать завод и школу.
— Станешь учиться дальше?
— Не знаю. От завода меня не оторвать, хоть когда-нибудь, может, инженером и стану.
Провожает меня Алексей до дому.
— Зайдешь, Леша?
— Спасибо, Юрий Петрович, поздно, в другой раз. А вы тоже заходите, мама, я и Славик рады будем.
— Славик — сын, что ли?
— Сын-племянник.
— Неясно. Ты же не женат.
— Особый случай. Приходите. Придете?
— Заинтриговал. Нехорошо так с педагогом… приду.
Ведет прием избирателей депутатская группа Пролетарского райсовета. Алексей в ней самый молодой по возрасту, депутатскому опыту и жизненному тоже. Пять часов вечера. Все трое — рабочие. Дважды в месяц, закончив заводской день, приходят сюда, едва пообедав. Устали, но оживлены и торжественны: вижу, что с удовольствием исполняют, говоря высоким слогом, «долг избранников народа».
Сегодня в школе занятий нет, Леша на своем «жигуленке» привез меня сюда.
За столом мужчина — большелобый, уверенно-сильный. Ему лет 40. Из послевоенного поколения. Он ласково, хоть и твердо, говорит по телефону с дочкой-школьницей; в наше быстрое время и телефон можно использовать как средство воспитания:
— Ну, спасибо тебе за четверку, ты выдержала характер, преодолела себя. Я таких уважаю…
— Это Павел Иванович Михайлов, токарь-«профессор», мастер высшего класса, — шепчет мне Леша.
Третий член группы — Сан Саныч Купреев, слесарь-сборщик, не намного старше Леши,
Входит женщина моего возраста с хозяйственной сумкой в руке. Садится, говорит сбивчиво, торопливо:
— Я насчет пенсии. Сняли пенсию… Так я насчет этого… — и плачет.
У Леши сморщивается от жалости лицо. Михайлов недоверчиво склоняет свою большую красивую голову. Купреев подает женщине воды.
— Успокойтесь, — говорит он. — Расскажите все по порядку. Давайте мы запишем вашу фамилию, имя, отчество, адрес…
— Я пенсионерка, — женщина начинает говорить спокойнее. — По возрасту… Перерасчитали. Должны 70 рублей платить. Работала я хорошо, вот трудовая книжка. Плодоовощная контора. Рабочая. Зарабатывала неплохо. И грузчиком приходилось быть, все-все делала, никогда ни от чего не отказывалась. Назначили 55. Потом 59. Еще потом 65. А теперь видите — 60. А я так считаю, и все знакомые и соседи сказали, 70 должна получать. Работала все время на премию. У нас была двухсменка… Ну, это не по делу… Можно дальше?
— Конечно, Ирина Васильевна, — вмешивается в беседу деликатный Алексей. — Мы внимательно слушаем и постараемся…
— В райсобесе перво-наперво проверьте, — просит женщина. — А то мне передавали, там какой-то начальник сказал: «Давайте ей снизим…» А как мы работали! Ворочали мешки по 70 кило. — И принимается бесконечно повторять то, что говорила. Депутаты терпеливо слушают.
— С контейнеров мешки сгружали. Вы проверьте… — И сызнова про тяжесть работы и снижение пенсии.
— Нам все ясно, — спокойно говорит Михайлов. — Разберемся и сообщим вам.
Женщина, наконец, прощается. После ее ухода Михайлов делится своими соображениями:
— Полагаю, было так. Пришла в собес, там чиновник видит: простая женщина, без конца повторяет про мешки и контейнеры. Нервозно что-то ответил, она не поняла и вот, к своим избранникам пришла. Понимаешь, Алексей, как она на нас надеется?
— Мы поймем: мы рабочие плюс депутаты, — вставляет Купреев.
— Пойми, Леша, — веско добавляет Михайлов, — насколько я усек, первоначально неправильно ей пенсию начислили, а потом спохватились и сняли. Но ей не сочли нужным объяснить. По советскому законодательству перерасчет не может влечь за собой вычеты за прошлые месяцы. У меня была баталия с одними канцеляристами. Мы — несколько молодых, только избранных депутатов — и те на нас навалились: не можем сделать — и все. Уперлись. А мы хоть и салаги, одно усвоили крепко: представляем народ, он нас выбирал. И в вышестоящую организацию, которой те, что упирались, подведомственны. Пришли. Прием сотрудников, очередь. Мы — по депутатским! В два дня вопрос решили! Не отступились, пока не сделали как надо.
Местные Черемушки. На бывших в войну картофельных полях, которые кормили город, оказавшийся на переднем крае. Новая магистраль, Красноармейская, — скорее проспект, чем улица. Крохотные рядом с громадами домов пробираются от остановки к остановке автобусы. Бреду без будничного спеха — Моторины ждут просто «к вечеру». В дневной школе классным руководителем я ходил к родителям худших учеников. Так неужто в вечерней школе я не могу пойти к лучшим?..
Дом как дом: у подъездов любознательные стражи — нестарые пенсионерки, юные мамы с книжками в руках у ярких колясок, крикливая ребятня в куче и тревожные старшеклассники обособленными парами; молодые отцы с авоськами, нагруженными пакетами с молоком, бутылками с соками. На балконах цветы в крашеных ящиках, над балконами, точно флаги над кораблями, сушатся разноцветные одежды; вырывается марсианское рычание транзистора и, укрощенное, стихает. Дом семидесятых годов, их строят от Москвы до самых до окраин…
Пьем чай, беседуем. Гаврила Климович — военнослужащий, четверть века отдал армии. Мария Александровна, «хранительница очага», при троих детях приискала работу машинистки к дому поближе, на знаменитом заводе. Подался туда и Леонид, когда провалился на экзаменах в техникум:
— Не всем же быть инженерами и техниками. Кто-то должен стать рабочим.
Леня оказался не из тех, кто не умеет взять себя в руки и сделать выводы. Поступил на завод. А Саша, брат, предложил: «Не тушуйся, делай как я: держи курс на вечернее». Но у Лени был «свой курс»: «Поработаю. Интересно. Никогда не думал, что на заводе так здорово работать». Тогда и зажглась в нем та «лампочка», о которой недавно сказал мне: «На завод, на работу, как на праздник иду. Интересно! Каждый день что-то новое. Во всем. Всюду. В цеху. С ребятами. В комсомольских делах…»
С какого момента приходит самостоятельность? То, что высоко ценится: «Сам за себя отвечает…» «Скажет — как сделает, можно надеяться».
Как развился Ленин характер? Отец отвечает:
— Можно тысячи правильных слов произнести и все разрушить одним неверным поступком, наоборот: сын, дочь поймут и без слов, как поступить, если ты правильно живешь и ему, ей есть на кого смотреть.
Отец был «при оружии». Не оттого, что носил на боку пистолет, а оттого, что был артвооруженцем. Мать тоже внесла вклад в победу: служила на Западном фронте в санитарном поезде медсестрой — под бомбами и обстрелами возили раненых из прифронтовых Сухиничей в Москву.
Комсомольцем отец стал на заводе, который строил, коммунистом — в армии: приближалась война, и он связал свою судьбу с судьбой страны, народа, партии. В ВЛКСМ слесаря Моторина приняли в 17 лет, членом ВКП(б) лейтенант Моторин стал в 25. Его младший сын в комсомол вступил в школе в 15 лет; кандидатом в члены КПСС электромонтажник Леонид Моторин стал в 24 года.
Характеры, судьбы, даты жизни «отцов» и «детей» в чем-то непременно рознятся, в чем-то обязательно совпадают. Таков главный закон нашей жизни. Слышите меня, Алик, Боря, Вилен? Уж простите отцу, что на чужих детей находил время, а о своих позабывал. Но, кажется, сыны, вы у меня неплохие ребята, а?
А сейчас я в доме у Сережкиных.
У Алеши складочка в углах губ прячется в твердом изломе рта. Горькую «мамину» морщинку не скрыть реденьким юношеским усам.
В семье, росло двое сыновей. Алеша показывает мне фотографии: отец, Анатолий Иванович, совсем молодой, прижимает к себе Колю — первенца, в коротких штанишках, с чубчиком на выстриженной голове, в туфельках и носочках. Еще любительский снимок: отец, крепкий, по-рабочему сухощавый и мосластый, держит на руках обоих своих парней: Леше — год, Коле — шесть.
Коля ушел из жизни двадцати пяти лет от роду, раньше отца. Окончил 8 классов, получил специальность водителя. Однажды объявил родителям:
— Поеду на стройку. Посмотрю мир.
В дальнем краю встретил местную — Галю. Там у них появился сын. А вскоре произошла катастрофа.
На обледенелом большаке автобус, который вел Коля, развернуло, повлекло к речному обрыву. Коля закричал пассажирам, чтобы спасались. Кто успел — выпрыгнул, некоторые побились, но остались живы. Шофер до конца надеялся спасти машину… У него оказался перелом позвоночника. Надежды на выздоровление не оставалось. Мать, Анна Григорьевна, медицинская сестра, привезла сына домой, они с Анатолием Ивановичем много сделали сверх того, что могли. Да только сына не спасли.
Леша служил на Дальнем Востоке, с братом и не попрощался. Приехал, пошел на кладбище и только тут поверил: нет Коли…
Разучились родители улыбаться. Утрами в молчании собирались, пили привычный чай, шли на завод: отец — в цех, мать — в медпункт. Что они чувствовали, что пережили — об этом писать не могу, я чужой человек, не знавший Колю, да и не надо. Отмучился невезучий искатель счастья.
Аня и Толя были ровесниками. Когда загрохотала война, им было по 16 лет. Аня выросла в трудной семье. Гитлеровцы до ее мест не дошли, благополучно окончила фельдшерско-акушерскую школу и начала, как говорят и пишут, свою трудовую деятельность. Она была из нашего, военного поколения. Жизнь простая и непростая, надежды на будущее и война, хлебные карточки и похоронки на отцов и сверстников. Наивный и мудрый мир; доверчивые письма и бескомпромиссные взгляды. Полуголодное военное существование, тревожные ожидания почтальонов, конверты-треугольнички: «Покуда жив и здоров, чего и вам от всей души желаю. Шлю фронтовой привет и свою веру в победу над злейшим врагом нашего народа и всего прогрессивного человечества». «Дарю эту карточку на память другу: если любишь — береги, а не любишь — то порви. На память Толюше С. от Аннушки Трубиной».
Толя С. — Анатолий Сережкин — перед армией работал на заводе. Был слесарем, на эту же должность вернулся, отвоевав. Любил работу самоотречение Алексею передал привязанность к родному заводу, постоянную радость от сознания своей нужности производству, людям. Был он добрый, обстоятельный человек. О войне вспоминал неохотно, воспринимал с самой тяжелой стороны: бомбежки, обстрелы. Эшелоны со снарядами (служил в части, снабжающей фронт боеприпасами) на путях не скроешь от «юнкерсов». Случилось: неслись к фронту. Завыли проклятые пикировщики, будто из слепящего солнца вывалились. К счастью или несчастью для Анатолия (на войне не поймешь), машинист остановил эшелон; бойцы побежали прочь от вагонов, груженных снарядами.
Контузило. Кое-как, с ограничением, довоевал-таки: как же победа без него?
Леша в отца: всюду хочет поспеть, без него главные события не произойдут.
Когда потянулись с войны эшелоны, дал Анатолий телеграмму Ане. Ответила, что ждет такого, какой есть: раненого, контуженого…
Свалил старого солдата инфаркт в пятьдесят лет. Отправили врачи на инвалидность, но не мог или не хотел он менять специальность, хотя запретили стоять у станка. Вернул в райсобес пенсионную книжку, остался в цеху, где его знали 35 лет. И вот нет отца. А Галя уехала и вестей о себе не подает.
Мать говорит об Алеше:
— Он радует меня. Иные его ровесники с бутылками сразу после работы, а Алеша не пьет, даже не курит. — Помолчала. — А в бригаде любого защитит, — поможет, если неполадки с деталями или в чем другом… — Добавила с огорчением: — Только вот мало и нечасто видимся: поздними вечерами да ранним утром. Редко вечер у него свободен. Танцевать не научился. Но ничего — и слонов учат танцевать, а сын полегче, похудее… — Это с юмором.
Преображается ли человек, приобретя в нашей действительности такую «личную собственность», как легковой автомобиль? Для меня это вопрос. Вроде бы ответить просто: один — да, преображается, другой — нет, это оч-чень индивидуально. А проверка «собственностью» — непроста. Знаю неплохих людей, которые, «обретя» лимузин, вылизывают его, сдувают с него пылинки и страдают, когда получается царапина на кузове. А иной готов даже зашибить ребенка, который провел совочком для песка по лаковой поверхности машины. Эти научаются проезжать мимо тех, кто «голосует» на дороге («Пусть дожидаются такси, а я им ке извозчик…»). Классический пример душевного «ракообразования»: «собственник» отказался взять в салон раненного лихачом, пешехода; боялся, что кровь на чехлах «не отмоется». По-моему, таких надо лишать их автомобиля на тех же основаниях, на каких отбирают машины у спекулирующих субъектов!
У Алексея «жигуленок». Утверждаю: заимев дорогостоящую собственность, остался он душевно чутким, не залез в раковину «единоличника» — ездит с друзьями в путешествия, катает маму и племянника-сына Славку.
…Снимок: некрупный от рождения, худенький в призывные 18 солдатских лет, стоит Леша перед боевым армейским грузовиком и кажется беспомощным рядом с ним. А Леша водил эту машину, умел ее укрощать; за два года службы ни единой аварии, ни даже малого ЧП. Другой снимок. Алеша у «жигуленка»: костюмчик — об острую складку на брюках порежешься; модные ботинки на высоком каблуке; моднейшая белая рубашка в «пчелках». Стоит фертом, опершись о нарядную, обихоженную машину.
Что — другой человек? Вопрос меня интересовал чрезвычайно. В 22 года не всякий становится автомобилевладельцем. Не папина машина, в основном сам ее заработал, хоть немного и мама помогла. Сбылась мечта, а что за ней, что кроме нее? Как я был рад, что оказалось все так, как надо: не Алеша для машины, она для него. Не раб, как иные, «личной собственности» — повелитель своей «движимости».
Как же это здорово — быть молодым, любящим свой завод, свой труд рабочим! Как «выгодно» быть передовиком, получать высокую заработную плату, премиальные и «13-ю» надбавку. Как «выгодно» быть честным, открытым людям, все брать по праву, а не тайком. Не думаю, чтобы общественные организации любого предприятия помогли получить автомобиль человеку, который «поднакопил» деньгу, отказывая себе и семье во всем, работая сверх положенных часов, «прихватывая» рубль ради «вишневой мечты» на четырех колесах.
Как это у Алексея произошло? Получал до трехсот рублей, да зарплата матери. Откладывали половину. Начали не с нуля. После прихода Леши из армии подошел срок выплаты страховки на семью: отец даже после смерти, как мог, помогал сыну… Это не агитация за соцстрах… Копили годы, подошла очередь — нескольких сот рублей недоставало. Выручил друг. Нужно ли говорить, кто это был?
У Леонида тоже «деньги не делают деньги»: нужнее они другу сейчас, бери их, Алеша, процентов фирма «Моторин и сын» не берет. «Наследник» мал, все заботы — ему, а с машиной потерпится, благо она будет у холостого (пока) друга.
На станции Уренья, откуда нас отправляют на Северный фронт, Вася Барашков вертится, кого-то выглядывая. «Завел себе любушку», — решаю я.
— Гвардии старший сержант Щедров, ко мне! — внезапно орет он, хотя я стою неподалеку и кричать нет необходимости. Я с досадой оборачиваюсь и вижу их, а потом уже Васину счастливую физиономию.
Сестры вылезли из кабинки подъехавшей полуторки и стоят, потерянно оглядываясь, схожие — в старых шубейках и платках, с одинаковыми узелками в руках, большеглазые, нестерпимо близкие, будто тыщу лет известные. Клавдия только на полголовы выше Нины.
И вижу я ее глаза. Наверное, у ее сестренки такое же во взгляде, но Клава застит мне весь свет. Отчаянные, ждущие у нее глаза. Ударило меня в сердце. На заледенелой, грохотной, сквозной станции сорок четвертого года, переполненной уезжающими на войну солдатами и провожающими их женщинами, утвердился я в мысли: выбираю Клаву в жены и, если останусь жив, приеду за ней. Пусть меня за эту, очевидно, излишнюю ныне откровенность простят моя верная и любимая подруга, жена Галина Яковлевна, мои сыновья, а также возможные читатели.
— Юрочка, а у нас Ванюша пропал без вести, Феоктистов, троюродный братишка, — вместо «здравствуй» говорит Клава, и слезы, не проливаясь, наполняют ее глаза.
Почему-то мы поднимаемся на мост, взметнувшийся над путями и станцией. Хочется остаться одним, а вокруг столько людей, что единственным местом уединения нам, растерянным чудакам, кажется этот железный, гулкий, отовсюду видный и жестоко обдуваемый ветром переход. Мы стоим наверху, под ногами проносятся красные эшелоны с пехотой, зеленые вагоны с пассажирами, составы с танками, нефтью, грузовиками и чем-то еще, скрытым брезентом. Внизу кипит настоящее людское море, живое, тревожное, непрерывно двигающееся, серошинельное, с вкраплениями белых военных и черных гражданских полушубков. Мы стоим плечо в плечо. Нас толкают, беззлобно обругивают те, кому мы мешаем. Мы почти не слышим друг друга, потому что ветер зло гремит и вбивает слова обратно в рот. Мы просто стоим рядом рука в руке, и я даже не могу вволю насмотреться на Клаву, потому что меня все время относит от нее людским потоком.
Вдруг что-то меняется. Это нам кричат, машут снизу. Мы прыгаем по скользким ступеням-ледышкам. Подан наш поезд. Клава протягивает узелок:
— Гостинец тебе. Ешь на здоровье.
— Спасибо…
Клава, которая еще недавно так неистово оттолкнула меня, когда я пытался ее поцеловать, сейчас в каком-то отчаянном порыве обхватывает руками мою голову и, прижавшись на миг ко мне всем телом, крепко-крепко целует меня в губы. Потом, также слова не вымолвив, повертывается и идет от поезда, уронив голову. Плечи ее, спина клонятся все ниже и ниже. Мне хочется кинуться за ней, но поезд дергается…
— Ну, ты и даешь, старшой! — восхищенно толкает меня в бок незнакомый курсант. — А таким тихоней представлялся…
Наш эшелон, везущий, как это практикуется сейчас, во второй половине войны, сформированные, экипированные матчастью и снабженные боеприпасами, укомплектованные личным составом маршевые артиллерийские батареи (хоть прямо с платформ в бой), останавливается на Московской окружной. Мы не знаем, куда едем.
Разгар рабочего дня. Из автомата я звоню в поликлинику, где работает мама. Внимательный, участливый девичий голосок торопко отвечает, что «доктор Щедрова ведет прием и у нее очень много больных». Спрашивает, кто звонит… Услышав: «Сын, едет на фронт», ахает, торопится, частит без знаков препинания:
— Я сейчас побегу за доктором подождите у трубочки если разъединят звоните снова ваша мама будет уже ждать она вся истосковалась не знает когда вас отправляют боится что проедете мимо Москвы и не увидитесь… Я закричал:
— Жду: пятиалтынный у меня один. Спасибо, девушка, за заботу. Хороших вам женихов!
— Об этом не думала, но вообще мне достаточно будет одного. Я побегу за вашей мамой, ладно?
Но я вешаю трубку: эшелон уже двигается. Нас везут по Окружной. Мы, словно планета, вращаемся вокруг Москвы.
Мама добирается до меня к концу дня, в сумерках. Я дозвонился до нее от коменданта станции Останкино. Эшелон стал надолго. Направление — на север, к Калинину, Новгороду, Пскову — там войска Ленинградского фронта гонят врага в Прибалтику.
Мама не такая прямая, статная, как прошлым летом; новые морщинки у глаз. В беде держалась, полегчало — пригнулась. Но выглядит бодро. Сует мне домашний гостинец — баночку с селедкой и луком (хранила на работе между рамами). Хлеба вот нет, она не из дома.
С котелком я пристраиваюсь к ближнему солдатскому костерку. Вдоль эшелона в сумерках бесстрашно горят огни костров. В Москве обещают отменить светомаскировку, и никто кашеваров не «гоняет». Я горд тем, что угощаю маму. Почему-то этому особенно радуюсь. Всю жизнь мама кормила меня, а вот теперь в круглом русском котелке заваривается пшенный концентрат, пузырится, булькает, клокочет, как вулкан. У мамы счастливое лицо, ярко блестят глаза. Мы радуемся, в разговоре перескакиваем с одной темы на другую, перебиваем друг друга, хохочем; о грустном, печальном не упоминаем.
У эшелона и паровоза нет. Продлитесь же, счастливые минуты короткой военной встречи!
…Когда вернусь с войны и стану учиться, а затем работать, женюсь, пойдут дети, заботы школьные — учительские, директорские — будут разлучать нас с мамой, не смогу я находить время для родного человека, все стану откладывать встречи на более свободную пору. Как я об этом пожалею, когда мамы не станет! Смертельно больная, приедет, превозмогая страдания, из Москвы повидать младшего внука. Через месяц мы с женой Галей получим страшную телеграмму от тети Жени, и я поеду в Москву хоронить мою маму, с которой мы так за всю жизнь и не наговорились. Прости меня, мама, прости…
…Но сейчас горит костерок красным веселым пламенем, в котелке подкипает вода. После селедочки московской да пшенной каши, прозванной лукавым российским солдатом «блондинкой», в самый раз азербайджанский терпкий чай, который сберег с бакинской поры: шефы дарили при выписке тем, кто пролил кровь за их республику.
— С кем я говорил по телефону, мама? Какая добрая душа работает в вашей регистратуре?
— Есть такая милая девочка. Мечтает стать врачом, «как доктор Щедрова». Мы с ней очень дружим. Зовут Галочка Язвикова, Хочешь познакомиться?
— После войны, мама.
Запомнились редкая фамилия, приятное имя; а главное — человеческое участие, готовность помочь. Видать, хороший будет врач.
Вечер. Я иду по тропинке к переднему краю через перекореженный снарядами лесок. Я живу весточками от мамы да конвертами-треугольниками, написанными школьным почерком. Мамины письма я беру в руки спокойно, а каждый треугольничек заставлял трепетать сердце ожиданием тайны. В них почти всегда одно и то же: «Здравствуй, синеглазый Юра. Шлю тебе горячий привет из северных краев. Работаем тяжело, да ладно, скоро победа. Жму твою руку, с нетерпением жду писем…» Ни разу не напишет «дорогой», «любимый», «целую», «обнимаю».
Я иду измордованным фашистской артиллерией лесом, размышляя о том, как милые Клавины руки в мирную пору возьмутся за восстановление лесов, ну, хотя бы этой, березовой рощи, на беду оказавшейся на переднем крае. Здешний мокродол худо действует на старые ранения: рубцы на ногах воспалились, и я хожу в полковую санчасть на перевязки. Врач обещает: «Вылезем из болот, заживет, как у молодого».
Я полон надежд. Готовили на артразведчика, но фронт распорядился по-своему: командование послало меня еще поучиться. Курсы младших лейтенантов ускоренно подготавливали офицеров из воевавших бойцов и сержантов. К лету выпустили младшим. М вот снова передовая, и я командиром взвода в родимой пехоте — «неунывающем и непросыхающем», как говорилось, роде войск.
Перед окопами батальона, на холмах, занятых врагом, зеленеет веселая роща. Ее гитлеровцы изводят с весны. Ночью тюкают немецкие топоры, визжат пилы. Редеет роща, а мы переживаем за нее, точно за близкое существо, и гадаем, успеет фашист свести деревья или раньше начнется наше наступление…
По просыхающим проселкам ночами пылят грузовики, бензозаправщики; ныряют в кустарник танки, пушки. Наступление вытащит нас из ржавых болот, «рванем», давя фашистов, на Ригу, к синему морю, которое притягательно зовется Янтарным.
А фашист нервничает: посылает разведки, производит огневые налеты, усиленно окапывается.
Написал Клаве: хорошо бы поспеть, увидеть в своем тылу кудрявые деревца. Это Родина, моя страна, и в свои 20 я с пронзительной силой, до слез чувствую любовь к ней, слитность с нею, ответственность за нее и свою общность с тем, кто ее защищает. Такое вслух не говорится, но непрестанно пребывает в нас. На память приходит школьное из Некрасова:
Особенно хороши березы на рассвете и в минуты заката. Перед восходом березы стоят точно девочки— тонконогие, голенастые, тихие-тихие; деревья по-человечьи ждут прихода утра. Покорно подрагивают их скромные прически-кроны.
На закатах, когда солнце бьет в глаза, под надвинутые на брови каски, из рощи выползают пятнистые танки. За ними топает пехота в мундирах грязно-болотного цвета. Белоствольные деревца, беспомощно роняя раззолоченную листву, опрокидываются под напором гусениц, но по немецкой броне хлещут наши пушки, и земля от разрывов осыпает березы. Скорей надо начинать наступление!
«Здравствуй на многие годы, милый ты мой лейтенант Юра.
Пишет тебе бабушка Клавдия Чунихиной, известной тебе по деревне Хохониха, что возле энского города, где ты проходил военную науку. Ты меня, наверно, плохо помнишь, а я тебя хорошо запомнила.
Нету, Юра, больше нашей Кланюшки. Приказала долго жить. Случилось это в начале зимы, и Нюша, ее мама, а моя дочь Анна Васильевна иначе, хоть и прошло время с похорон, досе писать еще не может: трясутся руки, и все тянет ее плакать.
А я, Юра, отрыдалась, и более нет у меня сил плакать. Суюсь, бестолковая, в разные углы по делам, а как ударит; «Кланюшки нет», скорей лезу на печь, чтоб не сомлеть. Я вить из себя железную старуху изображаю, а у самой сердце до жилочки истрепеталось. Виновата во всем проклятая война и враг, который мирным людям ее принес.
Два раза смерть заходила в наш дом — с фронтовой стороны и с нашей, небоевой, но тоже дюже тяжелой. В сталинградскую пору убило мужа Анны — душевного, работящего, и теперь, когда вы не сегодня-завтра Гитлера проклятого прикончите, погибла любимая внучка. Просилась она после отцовой похоронки на фронт — не пустили ее, так смерть выискала в родных местах.
Как оно случилось. В ту субботу Кланюшка прибегла с лесоповалу и сразу в баньку, она так любила. Вернулась веселая, голодная. «Сейчас, — сказала, — поужинаю и Юре {тебе то есть) письмо сяду писать». Ну, поели, а Нинки нет. С обеда поехала на станцию за керосином, мылом, спичками для сельповской лавки. Стемнело, а Нинкиного грузовика не слышно. Клава оделась. «Пойду ей навстречу, — говорит. — Если застряла, выберемся быстрее, сестренка волков боится, услышит вой, теряется. Пойду!» Не могли отговорить, а матери идти с ней не велела. Посмеялась «Что я, первый раз?» Оделась, взяла топорик, ушла. Нюша подается на каждый звук. «Ой, что ж я наделала, одну пустила». Чуяла. Под утро зашебуршал под окном Нинкин грузовик. Мы не спали, выскочили. Нинка одна идет. «Что? Что?» Нинка с плачем: застряла в Бирючином овраге на сломанном мосте, от нас верст не меньше двенадцати. Нинка поплакала от бессилья, влезла в кабину и скукожилась от холода. Кланюшка заявилась, и они начали шуровать, потому что люди-то керосин и все протчее ждут. Лапник стали рубить. Кланюшка сильная была, на себя привыкла главную работу брать. Нинка решила керосину из бочки налить, факел сделать, чтобы подсветить. Если б не война, не спех — подождать бы могли, не рваться… Как бочка полыхнула — Нинка прочь, а Кланюшка туда — тушить. Потушить-то потушила, да обгорела вся. Нинка слезами завела машину, в больницу помчала сестру. Кланя стонала да тебя в забытьи звала. Чтоб ты, значит, ей помог.
Врач говорила, что в таком состоянии редко выживают, но малая надежда была. «Если б, — сказала, — лекарство (хитрое название, я не упомнила), тогда, может, и помогло бы».
Вот такая, милок Юра, беда — горше не выдумать.
Из деревенских новостей какие: похоронки стали приходить на парней, которых брали на войну в прошлом годе. Устал народ от войны, кончайте ее поскорее. Из добрых вестей — та, что объявился Ванюшка Феоктистов, мой внучатый племяш, он еще, помнишь, с тобой задирался, Клаву защищал, думал, ты ее обидеть хочешь. Он в разведку ходил и без вести пропал, а потом, раненный, выполз. Медаль получил — «За отвагу».
Ты нам теперь заместо родного. Кланюшка тебя выбрала, значит, ты хороший, верный человек. С послевойны приезжай или с войны, если отпуск начальство даст.
С приветом — бабушка Мария Феоктистова.
Извини, милок Юра, что коряво да нескладно написала. Желаем тебе живым-здоровым кончить войну. Ждем ответа каждую минутку и часок».
Никому не сказал я о письме, маме не написал: я же ей о Клаве словом не обмолвился. Все снес в себе.
Дивизия идет навстречу последним боям в Курляндию, где бессмысленно сопротивляется прижатый к морю враг.
Наступаем мы медленно: неприятель наносит ответные удары. Накануне юбилея Советской Армии — 23 февраля 1945 года — один из наших батальонов контратакой был отрезан от полка, занял круговую оборону и отбивался. Прервалась связь — кончилось питание у рации. Последняя передача составила просьбу комбата помочь боеприпасами: патроны и гранаты на исходе. О еде не упомянул, хотя все знали: там съели и НЗ.
Около полуночи вызывают к командиру полка. Быстро собираюсь, и мы с посыльным бежим. Ни огонька на хуторе, окна и двери зашторены плащ-палатками. Часовые негромко спрашивают пароль, бормочут отзыв и пропускают в дом. В комнате ярко светят керосиновые лампы. Комполка майор Яворов — пожилой, краснознаменец еще с гражданской, и начштаба капитан Несытов — парень лишь чуть постарше меня, поднимают головы от карты. Утомленные лица. Докладываю, что лейтенант такой-то по вызову прибыл.
— Автоматчик, — майор любит обращаться к офицерам не по фамилии, званию, а по специальности, — роту в ружье. Выход на задание по готовности. Достань карту, отметь и запомни маршрут. Карту оставишь, партбилет, награды — тоже. А сейчас слушай боевой приказ!
Помню наизусть, как басни дедушки Крылова, заученные в начальной школе, ту двухверстку — зеленую, «лесную», с моими пометками синим и красным карандашами, а внутри синего и красного — черный значок: дом лесника.
— Нарисовал? — майор нетерпеливо отбирает карту. — Повтори маршрут.
— Значит, так, — начинаю я, — от хутора иду до кирпа (так на картах обозначается кирпичный завод), потом строго на юг по краю торфяника, но не влезая на минное поле. — Майор и капитан, внимательно слушающие, утвердительно кивают. — Затем лесом, вдоль просеки, на которой возможны немцы, выйти к дому лесника со стороны лесного тригонометрического знака…
— Запомнил, — говорит майор. — В твоем распоряжении сани, ездовой. Положишь цинки с патронами, гранаты, хлеб, консервы, питание для рации, медикаменты, махорку, Как пройдешь до дома лесника — твое дело, боевого офицера, недаром война за плечами: пролети, проползи, просочись. Но к рассвету будь там! Если комбат и замполит вышли из строя, примешь командование. Атака совместная — мы отсюда, вы оттуда. Выводить батальон по северной просеке, движение по ней начнешь в семь ноль-ноль, ни секундой раньше, иначе попадешь под свой огонь. А он будет такой, что на твоем пути ни одной живой гитлеровской души не должно остаться. Пойдем, скажу два слова твоим хлопцам, поздравлю с Днем нашей родной Советской Армии. А тебе, лейтенант, желаю удачи и прошу, как сына: выручай батальон!..
О-о, это что-то да значит, если жестковатый далеко не сентиментальный майор просит; обычно он приказывает — и шагом марш: выполняй!
Мы тащимся эти несчастные пять километров от полуночи до пяти утра. Фашисты нервничают, пускают ракеты. Сани приходится буквально нести на руках: снег проваливается, а под ним пни, вода. Фрицы шастают так близко, что кажется, протяни руку и хлопнешь по плечу. Один докурил и швырнул окурок — красный светлячок чуть не попал мне в лицо, едва успел отклонить голову.
Делаем несколько шагов и замираем, вслушиваясь в ночь, в дыхание каждого сонного часового. От напряжения сводит ноги, руки с зажатыми в них двумя пистолетами, режет глаза. Дует влажный пронизывающий ветер. В другое время мы бы окоченели, а тут по спине катятся струйки пота. Захочешь кашлять — лучше съешь рукавицу.
Мы дошли, дошли до дома лесника!
Нас тихо окликают иззябшие часовые. При вспышке ракет они ложились в ямки, вырытые в снегу, а в ямках вода. Три дня не ели ничего. Я облегченно вздыхаю: полдела с плеч!
Входим в дом, и становится ясно: радоваться рано. Много раненых, среди них комбат, начштаба, ротные. Зацепило замполита, но он держится, командует: больше некому.
— Сочтемся славою, — говорит он мне, — давай распоряжаться вместе: ты по строевой, я по политической.
— Давай, комиссар, — отвечаю я.
Опытные, воевавшие солдаты не к хлебу, не к махорке кидаются — к патронам и гранатам, что важнее для боя. Налаживается рация, и мы с замполитом получаем от командира полка подтверждение: прорыв — «сабантуй» — в том же месте, в тот же час.
— Слушай боевой приказ, — произношу и торжественные неумолимые слова. — Полчаса на еду и сборы. Раненых несем на плащ-палатках и шинелях; тяжелых — в том числе комбата — в сани; движение «ромбом». В центре раненые бойцы и офицеры, мои автоматчики — в группах прорыва, прикрытия и на флангах «ромба». Выход на просеку и атаки и семь ноль-ноль, вслед за залпом «катюш». Атакуем в темноте — значит, без «ура»; забрасываем гранатами, ослепляем огнем; движение безостановочное. Я в группе прикрытия, замполит — в группе прорыва.
Среди нас, военных мужчин, стоит и слушает боевой приказ только одна гражданская — женщина, хозяйка дома, «лесничиха». Ходила среди раненых, поила, помогала есть, собирала в дорогу. Видя, что она не думает идти с нами, я подхожу к ней:
— Вы пойдете тоже, иначе вас убьют; ведь вы давали приют советским солдатам.
У нее худое, еще красивое лицо, обрамленное светлыми волосами с заметной сединой. Поражают глаза — остановившиеся, что ли, полные невысказанной муки.
— Я никуда отсюда не пойду. — Она говорит по-русски, правильно, с певучим латышским акцентом. — Хочешь знать, парень молодой, почему? Тогда пойдем.
Крепко берет меня за руку, выводит из дому, за огород, к лесу. Шумят под ветром ели: их рокот и странные слова отвлекают меня от боевых забот, вселяют в сердце тревогу. Будто что-то важное для себя, для всей жизни должен я узнать сейчас. Когда глаза привыкают к темноте, вижу, что стоим возле четырех могил, холмиков, и на каждом дощечка с именем, как на латышских надгробьях.
— Вот здесь, — говорит женщина, — мой муж и оба сына. Из города от партизан пришел на связь молодой русский парень Саша. Он был нездешний, и айзсарги — местные фашисты выследили его и привели немцев, а немцы всех убили. Я просила застрелить и меня, но фашисты только смеялись и отвечали, что смерть — легкое избавление, я должна помучиться в одиночестве…
Эта женщина не уйдет от могил, не вести же ее силою!
С верным Саней Кузнецовым и обоими сержантами я ухожу последним. Скрылся за поворотом лесной тропы дом. Меня мучит, что чего-то я недопонял, не помог. Оглядываюсь — бывает так: невольно оборачиваешься, и на самом деле кто-то смотрит тебе вслед. Я говорю своим: «Сейчас вернусь», и бегу назад, к дому. Она стоит на крыльце.
— Что за парень был тот Саша? — спрашиваю я.
— Подожди, — отвечает женщина.
Она уходит в дом и вскоре возвращается. В протянутой руке лежит что-то маленькое, трудно различимое. Я достаю трофейную зажигалку, прикрываю ее от ветра и чужих глаз, чиркаю. На ладони женщины — фотография с паспорта или какого-то удостоверения, с белым уголком для печати. А на снимке — Саша Чесноков…
В первый же послевоенный отпуск я приехал в Ленинск, явился к военкому и оставил заявление: «Я, старший лейтенант Щедров, свидетельствую, что мой боевой товарищ по комсомольскому добровольческому батальону Чесноков Александр, 1923 года рождения, не пропал без вести, а погиб смертью храбрых за нашу Советскую Родину и похоронен у города Тукумс». Потом узнал: Сашина мама стала получать пенсию за сына. А пойти к ней не решился, будто виновен: он погиб, а я — жив…
В марте меня в последний раз ранило, но я успел вылечиться и вернуться з полк перед самой Победой. Мимо шли в тыл пленные враги, уже неспособные убивать. На землю пришел мир.
О, какой это был долгожданный мир, какая это была выстраданная, тяжко добытая всем народом Победа! Она пришла в Курляндию майскими днями, да только с небольшим замедлением. Стотысячные колонны пленных неохотно потянулись на восток в те часы, когда на всех фронтах отмечали Победу. У нас же в ночь на девятое фейерверк не всюду оказался салютным. Оголтелые фашисты били по нам, а мы, естественно, не давали им спуску. Потом фанатики скисли, гитлеровцы повсюду выбросили белые флажки, и наши боевые роты неостановимо пошли через вчерашнюю передовую. Мы были готовы принять бой. Готовы были принять и капитуляцию. Это оказалась последняя атака, в которой пришлось мне участвовать.
Как ни странно, это была психическая атака, после которой враг капитулировал.
Навстречу нам из-за ржавых мотков «спирали Бруно» вышел громадного роста офицер, за ним орава здоровенных гитлеровцев в крестах, нарукавных нашивках, цветных ленточках за «отличия на Востоке». Враги, пехотная солдатня, которую мы оч-чень хорошо узнали за четыре безжалостных военных годочка. Гитлеровское воинство молча и покорно идет сдаваться. Вдруг я обращаю внимание на белую, дергающуюся щеку моего сержанта Макашова, не на лицо — только на контуженную щеку и прицельно немигающий синий строгий глаз. В его напряженных руках чутко дремлет автомат. Враги, отбрасывая оружие, поднимают руки; у нас они опущены, будто с усталости. А лица наши, как у сержанта: на них усталость, и ненависть, и радость, как отсвет блистательной Победы. Сближаемся в тишине. Не помню команд, топота сапог, даже лязга падающих в кучи автоматов и винтовок — отключился в памяти звук. И только осталось: над всей панорамой сдачи освобожденно, по-весеннему рокочет лес.
Мы с передним офицером стоим друг против друга — командир стрелковой роты Советской Армии-победительницы и капитан — представитель разгромленного, сдающегося в плен вермахта. Верзила-капитан, хотя и я немалого роста, выше меня. Он ссутулился, громадные мохнатые руки сиротски лезут из рукавов кургузого кителя, украшенного крестами. Вблизи я могу рассмотреть его хорошенько. Голова вся в рубцах, вмятинах; черная повязка резко рассекает лоб и щеку, западая в пустую глазницу. Живой зрачок смотрит спокойно и неподвижно, и я не сразу понимаю, где видел такое же зимнее, замерзшее выражение. Да, у женщины с лесного хутора, у которой такие вот отняли все.
«А здорово тебе досталось, — без злобы думаю я. — Давали тебе наши прикурить!»
Груда оружия растет, и увеличивается строй разоружившихся. Гауптман достал из кобуры свой «вальтер» и, рукояткой вперед, протянул его мне. Я как можно более небрежно, будто не впервой принимать капитуляцию, сую пистолет в карман своей шинели. Все делается молча.
Гитлеровец разоружается всерьез. В отличие от того, которого мы взяли в сорок втором: тот на что-то надеялся, дареным табаком не хотел делиться. Этому рассчитывать не на что.
Гауптман достает из кармана кителя (брякнули, жалуясь, кресты) красивый нож с убирающимся лезвием — нож-оружие и нож-игрушка. Им можно перерезать горло противнику, всадить его в сердце, можно им вскрыть консервы, очинить карандаш, разрезать бумагу для университетских конспектов…
Капитан глядит мне в глаза одиноким провалившимся внутрь зрачком. Вот он подбрасывает в ладони нож-игрушку, нож-оружие, ловко ловит и протягивает мне. Он предлагает мировую. Я беру протянутый нож, я тоже подкидываю его на ладони, точно взвешивая, оценивая. И — почти как гранату — резко отбрасываю прочь.
У меня нет прежней злобы к безоружному неприятелю. Нет и сочувствия.
— Ты понял, гауптман, — жестко говорю я, — что в Россию нельзя приходить с оружием? — Я не жду ответа — просто мне надо выговорить то, что спрессовалось, соединилось в формулу. — Если понял — скажи всем своим!
— Яволь! — неожиданно отвечает он. — Я поньял. К щерту война. Нафсегда…
Искренен ли он в этих словах? Не знаю. А я думаю, глядя на него: «Ну, куда ты теперь, такой, годен? Куда ты сунешься? В наемники, в пивовары, в спекулянты, в инвалиды, в студенты, в чиновники, в реваншисты, в честные рабочие?..»
Не могу простить им всем и ему тоже Вилена Коваленко, бомбу с «капрони» по учителям, Клаву, Саню Чеснокова, Игоря, Бориса…
Ни голова его в шрамах, ни черная страдальческая повязка, ни предложение мировой, ни слова отказа от войны — не мирят с ним.
Рассказывают мне товарищи: всю ночь он плакал и стонал по ком-то, скорее всего — по сыну: «Ханзс, о Ханзс!» И какая-то капля жалости к нему, сочувствия, что ли, которые я старался вытравить в себе, вливается в мое хоть и не ожесточившееся за четыре года, но все-таки по-юношески непримиримое сердце.
— Ю-рий Пе-тро-вич! — Короткая пауза и снова скандируют внизу, под больничными окнами: — Ю-рий Пе-тро-вич! Поз-дравля-ем с Днем По-бе-ды! Же-ла-ем здо-ро-вья!
Бесцеремонная публика — воспитанники ШРМ № 2. Не лучше, чем их ровесники, которые идут из застолья в два ночи и горланят: «Любимый город может спать спокойно и видеть сны…» Не научили мы учеников деликатности. Ведь здесь кроме меня больные, которым мешает этот крик.
Подниматься мне категорически запрещено. Понимаю, что балансирую между «быть» и «не быть». Страха перед черной бездной, куда уволок инфаркт, нет. Не безразличен я к тому, что может случиться каждую минуту, но в общем-то спокоен. Пятьдесят пять — много или мало? Вилен ушел в семнадцать, Саша — в двадцать два. Живу близ улицы летчика Ручьева, уроженца Ленинска. В начале магистрали на доме по мрамору золотом даты его жизни: 1920–1950. Война отгрохотала, но взрывами неслышно работает внутри нас, с перебоями пульсирует слева в груди, колотится в висках невынутым осколком.
Дверь настежь, снова гости, «представители»: семьи — Алик, редакции — Жанна (познакомились, для этого мне надо было залечь в реанимацию), школы— Любовь Дубова да оба Лехи. Как пропустили такое войско? Внизу висит напоминание: «К каждому больному не может быть пропущено больше одного-двух посетителей одновременно». День Победы помог или моя Галина Яковлевна пользуется у коллег особым уважением, которое распространено на меня? Боль не сильная, в лопатку и плечо уже не отдает. Слегка приподнимаюсь. Не могу лежать пластом. Я не в могиле, жить хочу, особенно, когда вижу эти лица, этих дорогих мне сильных, напористых молодых людей, прямо-таки вылезающих из жалких больничных халатиков-недомерков. Мужчины держатся позади. Впереди, конечно, не Жанна, узкой кистью по-девичьи перехватившая халат у горла, а Любовь Дубова с ее таинственно мерцающими «ведьмовскими» глазами.
— Поздравляем вас, — начинает она, а «хор» на асфальте снова «выдает» громовую скандировку. Все смеются.
— Слово нашей прессе, — оглядывается на Жанну Алексей.
— «Щедрова будем печатать с продолжением», — сказал щедрый редактор, — имитируя чужую речь, произносит Жанна и разворачивает газету. Привычно сощурившись, различаю на полосе знакомое фото: старший лейтенант Щедров в сорок пятом и столбцы текста под заголовком «Не стареют душой ветераны».
Если сказано «не стареем» — будем стараться. Я рад, весело спрашиваю, чья затея с «песнопением»? Внизу, где вроде все угомонилось, произошла перестройка и хор затягивает на новый сюжет:
— Всем боль-ным же-ла-ем здрав-ство-вать! Ве-те-ра-нам вой-ны и тру-да. Пи-о-не-рам и пен-си-о-не-рам….
Хитрецы, спохватились. Теперь не очень-то их обругаешь и прогонишь. Смеются больные. Гости неловко усаживаются на белые табуреты, а сын на правах родни примащивается у меня в ногах. Алик берет мою бледную руку в свои сильные лапы, будто собирается щупать пульс. Но я-то знаю: мой старшой стесняется нежностей и только это может себе позволить. Если бы мы были одни, я бы притянул его к себе, поцеловал. Спрашиваю Алексея:
— Как решился вопрос с пенсией для той женщины?
— Я все выяснил, — отвечает он деловито, но вижу, тень пала на лицо. Он потирает с досадой упрямый раздвоенный подбородок. — Премиальные и сверхурочные в пенсии не учитываются, ранее начислили ошибочно. По-человечески женщине не объяснили, а просто стали платить меньше. Хотя случилось это до моего избрания, извинился, рассказал, в чем была ошибка. Долго убеждал, никак не хотела примириться, что меньше будет получать.
— Вызывали в депутатскую группу или сама пришла?
— Ни то, ни другое. Ходил к ней домой. Считал, что так лучше.
— Только так и надо. Другого не ждал от тебя.
Хочется обнять милого парня, которому совесть и долг подсказали верный шаг в малом, но важном: проявить внимание к женщине, что годится ему в матери и всю большую трудовую жизнь работала не щадя себя.
Алексей несколько задерживается: чувствуется, что хочет сообщить мне нечто доверительно. И у нас неожиданно для меня возникает «мужской» разговор. Речь идет о Любе Дубовой, в устройстве личной судьбы которой я когда-то решил принять деятельное участие. Опоздал! Опередил Алексей. Он вдруг выкладывает:
— Юрий Петрович! Я люблю Любу, я давно ее люблю, я давно ее провожаю. Что нам делать?
Я отвечаю не задумываясь:
— Уводи ее!
«От пьяницы и развратника мужа, от мещанского болота, в котором она живет». Это хочется добавить, но и так все ясно. Вот я и вмешался в борьбу за лучшую долю Любы.
Когда остаюсь один, осторожно, чтоб не увидел кто-нибудь из медиков, достаю записную книжку…
На этом обрываются записки Юрия Петровича Щедрова. Возможно, по выздоровлении, после выписки из больницы, он и продолжил их. Но материала и без того хватило на целую книгу его воспоминаний. Редакция городской газеты, опубликовавшей на своих страницах часть воспоминаний Ю. П. Щедрова, в дальнейшем была вынуждена отказаться от их печатания из-за малого ее формата. Тогда-то уже знакомая читателям настоящей книги сотрудница редакции Жанна Ивановна обратилась ко мне с настоятельной просьбой литературно обработать эти воспоминания, чтобы попытаться издать их в жанре документальной повести. После некоторых колебаний я взялся за это нелегкое дело. Что у меня получилось — судить вам, дорогой читатель. Скажу только, что я ничего не убавил и не прибавил: в повести осталось все, как это было в жизни.
И еще. Среди материалов Ю. П. Щедрова я обнаружил такую приписку:
Далее следовали блоковские строки:
Заканчивалась приписка так:
Но школьный директор, капитан запаса Ю. П. Щедров выздоровел, поэтому приписку я сохранил на память, семье о ней знать незачем.
Пулемет и автомат, состоявшие на вооружении гитлеровской армии. (Авт.)
Помощник начальника караула. (Авт.)
Покажи оружие и расскажи о нем (нем. искаж. — Авт.)
Международная организация помощи борцам революции. (Авт.)