Это море называют Белым, и, как все на свете, оно имеет свою историю. И история эта уходит в захватывающую дух даль времен.

Теперь трудно себе представить, что семьдесят миллионов лет назад в районе Европейского Севера, на Кольском полуострове и в Скандинавии, был тропический климат. Затем, после некоторого похолодания, он сменился на климат субтропиков. А потом наступило великое оледенение. Ледяной панцирь сковал и воды, и земли. И хотя тот Древний ледник давно отступил, здесь и в наши дни шесть месяцев в году свистят метели да трещит в приливной зоне береговой припай. Зимой Белое море кажется безжизненной ледяной пустыней, но в водных толщах накапливает силы жизнь — готовятся встретить солнце растения и животные.

Лед сходит только к лету, в конце мая; и вода, как зеркало, почти круглые сутки ловит солнечные лучи, но прогреваются лишь верхние слои. На поверхности температура воды доходит идо 18°С, но на глубинах она практически неизменна круглый год: 1-3° ниже нуля.

Интересно, что беломорская навага мечет икру при отрицательной температуре воды. Как развивается жизнь в таких условиях, остается загадкой. В каменистых прогалинах, заполненных илом, драги ученых вылавливают раковины ископаемого моллюска, и залегают эти древние останки там, где было доисторическое море.

За миллионы лет изменился тепловой баланс моря, менялся его животный и растительный мир, но и по сей день уживаются в нем арктические — холодолюбивые и бореальные — теплолюбивые животные. Рыбаки добывают рыб-североморок: треску, пикшу, семгу, навагу, иногда заходит в сети и теплолюбивая скумбрия, или сарган.

Белое море по характеру берегов можно разделить на семь районов: воронка, горло, бассейн и четыре залива. Воронка связывает горло с Баренцевым морем и с Мировым океаном. Такое разнообразие природных зон и богатая история делают акваторию моря огромной природной лабораторией. Не удивительно, что на северо-западе морского бассейна организованы биологические станции, создан заповедник. На одну из таких станций и лежал наш путь.

Поездом до станции Чупа, а потом машиной до поморского причала в вершине Чупинской губы мы добрались за сутки и ранним августовским утром собрались на причале. Ждали катер. Наконец заметили долгожданный МРБ — малый рыболовный бот, который доставил нас и все снаряжение для подводных погружений.

Навсегда осталось в памяти первое путешествие по Белому морю. Не сразу открылись его просторы. С борта катера, отошедшего от причала, мы видели лишь скалистые берега, розоватые от лучей утреннего солнца. Неяркие коричневые, желтые и зеленые тона этих северных берегов отражались в прибрежных водах. Гранитные уступы иногда отвесно уходили в воду, их зеркальное отображение создавало впечатление покоя и гармонии. Островки смешанного леса прятались между скал, сосны, цепляясь за трещины в каменных стенах, росли в самых труднодоступных местах. Эти деревья-одиночки с их изогнутыми и скрюченными стволами и сучьями свидетельствовали о непобедимой силе жизни: не один шторм и не одну пургу выдержали они. А возле них, под их защитой, стремились к солнцу кусты и травы.

Все это так не вязалось с тем, что ожидали мы встретить. Суровое Беломорье встречает так ласково? Все стояли у борта катера, испытывая ощущение, что это какой-то мираж. Вот-вот он исчезнет, и Белое море покажет свой суровый нрав. Но погода, к счастью, стояла хорошая.

...Катер движется на восток. Яркая голубая лента Чупинской губы, скованная гранитными берегами, постепенно расширяется. На горизонте появляется полоска открытого моря. По мере приближения к устью губы все чаще попадаются острова и островки. Это круглые, овальные или угловатые, причудливой формы скалистые горушки. На их вершинах сбежались в группки низкорослые сосенки и кустарники. Пологие берега некоторых островков показались нам удобными, чтобы организовать здесь базы для погружений.

Несколько дней ушло на проверку снаряжения, переговоры с учеными. Ведь места, где предстояло работать, определяли они, но и наши интересы, а главное — безопасность, не были забыты. Облюбовали прибрежные воды, где рассчитывали встретить изобилие водорослей, моллюсков и других обитателей моря. Для погружений с катера решили изготовить трап, а пока — освоиться с морем и провести разведку с берега.

Наши опасения насчет погоды оказались напрасными. Весь месяц море было спокойным, всего два раза шел дождь и ветер усиливался до штормового.

Наиболее отважные из нашей группы сразу же после приезда стали нырять в студеную воду без гидрокостюмов и аквалангов. Однако, проплыв 10-15 метров, они выскакивали на берег с посиневшими от холода губами.

Снег, лед и холодная вода — не помеха для погружения в Белое море с аквалангом. Залог успеха — специальное снаряжение и энтузиазм спортсмена

Впервые же дни выявились и недостатки нашего подводного снаряжения. Кое-что мы сумели исправить по ходу дела. Более существенные, органические изъяны можно было устранить только по возвращении домой. Оказалось, например, что воздух в гидрокостюме, в начале погружения вроде бы лишний, на глубине становится необходимым, ибо давление воды спрессовывает водолазное белье, прижимая его к телу вместе с резиновым костюмом. Значит, нужно поддувать костюмы под водой. Дело в том, что каждые новые метры глубины требуют дополнительной порции воздуха. Шлем наших доспехов оказался недостаточно герметичным для таких погружений: вода все время проникала в маску, и избавиться от нее можно было только продувкой. К тому же прорезиненный костюм на глубине терял эластичность, стягивал тело аквалангиста, что очень мешало движениям. Да и перчатки раздобыли кто какие смог, натягивали на руки и кожаные, и нитяные, лишь бы хоть немного спасали руки от ледяной воды. Но пока приходилось со всем этим мириться.

Изготовили трап. Начались погружения с катера. Подводный багаж увеличился, и теперь в воду входили парами. Брали с собой кино- и фотоаппаратуру, сетки для сбора биоматериала, специальные рамки для определения численности морских обитателей на контрольном участке дна.

Нелегко это — научиться наблюдать в глубине. Но мы уже приноровились отыскивать в морских зарослях притаившихся там обитателей. Вот в видоискателе интересный кадр. Поворачиваю голову — один глаз совсем заливает, но второй «в работе». В таком положении нажимаю на рычаг спуска.

Вот таким образом приходилось заниматься подводным фотографированием. Рамочные видоискатели на наших фотобоксах, как оказалось, не гарантировали от ошибок при съемке. Обработав впоследствии пленку, я обнаружил, что многое снято нечетко, а зачастую объект и вовсе «уплывал» из кадра.

В подводном мире вообще очень многое отвлекает от съемки, да и сам аквалангист нередко игрушка стихии: то ноги течение отнесет в сторону и объект исчезнет из пределов визирования, то не рассчитаешь расстояния. К тому же из-за оптических свойств воды любой подводный предмет, на который смотришь через плоское стекло, кажется увеличенным. Отсюда и частые ошибки при подводной съемке, когда работаешь с рамочным видоискателем.

Аквалангист обнаружил на дне Белого моря мидиевую банку — место естественного обитания моллюсков

Для зарядки аквалангов катер ходил два раза в неделю на соседний с биостанцией остров Средний, так как двигатель расположенной близко к нам электростанции на мысе Картеш оказался для этого слишком маломощным. На Среднем же работал лесозавод, следовательно, проблем с электроэнергией не было.

Однажды мы добрались до острова ранним утром, быстро закачали воздух в аппараты, но обстоятельства сложились так, что пришлось задержаться здесь до полудня. Чтобы не терять времени даром, решили понырять вблизи Среднего.

Местные рыбаки рассказали, что у старого причала пропасть зубатки, которая хорошо ловится на донки, оснащенные массивными коваными крючками-тройниками. Наживкой служили раздробленные раковины мидий. Грех было не воспользоваться такой информацией. И в скором времени мы уже обследовали скалу у причала, отвесно уходившую в воду на 35-40 метров. У основания скалы начиналось пологое дно. Это место и облюбовали зубатки.

Конечно же, мы не пропустили мимо ушей предупреждение о том, что соваться к этой «милой рыбке» с голыми руками опасно. Свирепая хищница свои усаженные острыми зубами челюсти пускает в ход сразу же, как только почувствует какую-либо угрозу. Мы узнали, например, что, попав из сетей в лодку, она конвульсивно сжимает и разжимает пасть. И тогда держись подальше! Не спасет и резина сапога, словом, настоящий капкан, а не пасть! Зная характер зубаток, рыбаки берут с собой в лодки деревянные колотушки только ими и можно усмирить свирепых рыбин.

Когда мы погружались, предвкушая встречу с зубаткой, я положился на свой фотоаппарат — увесистый металлический бокс, а Саша Гневко прихватил метровую острогу. Для быстроты погружения мы запаслись массивными камнями.

Отвесная скала круто уходила вниз, граница приливной зоны четко выделялась на ней бахромой фукусов. Глубже начали попадаться ленты ламинарий и кустики бурых водорослей. Северный склон представлял собой унылый темно-бурый гранит. Утес был слабо освещен и, вероятно, плохо прогревался лучами солнца. На глубине 10-15 метров появился первый уступ — карниз в несколько метров шириной. На его площадке мы заметили скопление звезд и светлый нарост, по форме напоминающий оленьи рожки, мягкие, упругие и бархатистые на ощупь. Судя по описаниям ученых, это была одна из разновидностей губок, огромное разнообразие которых встречается на дне морей и океанов да и в пресных озерах.

Губки самых разнообразных форм «позировали» мне на беломорском дне

Основные задачи Беломорской биологической станции сводились к разработке путей увеличения биопродукции и правильных методов промысла. А для этого необходимо было знать как можно больше о поведения рыбы возле ставных неводов и внутри них. Поэтому нам поручили наблюдения за орудиями лова. За те 25-30 минут, которые мы проводили, затаившись, у сетей, удавалось наблюдать немало ярких и увлекательных картин. Мы как бы подглядывали в приоткрытую волшебную дверь, за которой природа скрывала свои тайны. Для нас увиденное было поистине откровением, а для ученых-ихтиологов — порой лишь подтверждением давно известного. И все-таки многими наблюдениями мы могли гордиться, так как они заставили внести коррективы в научные гипотезы.

Ставные неводы располагают так, чтобы направить рыбу, идущую вдоль берега, в мешок-ловушку. Погружаясь в воду, надо было вначале проделать путь, которым, по расчетам, должны следовать рыбы. Войдя с пологого бережка в воду, мы плыли метров тридцать-сорок вдоль веревочной ограды, натянутой на кольях. Ставные неводы предназначались для сельди, поэтому и ячеи поперечной преграды были довольно мелкими, а само ограждение хорошо просматривалось под водой; его плетут из ярких веревок, чтобы, увидев преграду, стаи рыб поворачивали, пытаясь обойти ее. Таким же путем плыли и мы. Ограждение заканчивалось поперечиной, оба конца которой спиралью закручивались внутрь. Вот и получалась ловушка для рыбы. Идея заключалась в том, что она, повернув внутрь спирали, должна оказаться в тупике. Из него было два выхода: либо повернуть назад, что могли сообразить лишь мы, аквалангисты, либо нырнуть в конусообразное отверстие ловушки — что и делала рыба. Пройдя сквозь горловину веревочной воронки, рыбья стая оказывалась в огромном нитяном мешке, растянутом под водой и насаженном на деревянные обручи. В конце мешка-ловушки был замок — стянутый петлей «воротник», прижатый грузом ко дну. Груз и часть мешка с уловом перекочевывали в рыбачью шаланду, «воротник» распускался, и улов оказывался в лодке. Вот приблизительно нехитрая в общем-то схема лова рыбы с помощью ставного невода.

Наш приезд на Белое море совпал с запретом на весенний лов сельди. Такая мера была необходима для восстановления численности этой рыбы, которая значительно поубавилась в последние годы. Запрет лова можно было считать логическим выводом из рекомендаций ученых Беломорской биостанции. Только одна бригада рыбаков под руководством ихтиологов в научных целях работала у мыса Левин Наволок. Здесь мы и погружались в глубину для наблюдений. Мы не заплывали в мешок-ловушку, а располагались двумя пикетами: один снаружи — у мешка, другой — у веревочной ограды. Учитывая направление течений во время прилива или отлива, мы ложились на дно и наблюдали. Вот небольшая треска ткнулась в сеть, но не повернула в сторону, а, как бы пересчитав ячеи мордой, опустилась вниз, нашла лазейку и... была такова. Стайка сельди приблизилась к сети, отскочила, будто ее ударило электрическим током, и повернула обратно в море.

Наблюдаем, пока хватает воздуха. Мерзнем, но не уходим — сценки морской жизни поразительно интересны. Во время моего дежурства только одна довольно крупная треска заскочила в ловушку. Она, не останавливаясь, как по нотам, прошла все повороты и, наконец, миновав последний, проскочила в горло огромной верши. В ловушке хищница заметалась, но выхода не нашла и опустилась на дно веревочного мешка, пытаясь укрыться в густых зарослях водорослей.

В ловушке к тому времени собралось много рыб, но они, словно зная о нависшей над ними угрозе, мирно соседствовали друг с другом. Лишь один бычок-керчак, находившийся вне ловушки и, видимо, чувствовавший себя в безопасности, нарушил извечную солидарность живых существ перед лицом общей беды. Всплыв откуда-то со дна и уже привыкнув к нашему присутствию, он напал на сельдь, наполовину выступавшую из ячеи. Добыча оказалась явно не по силам разбойнику. Обе рыбы повисли на сети, беспомощно трепыхаясь.

Таким образом, мы ясно видели что далеко не все одиночные рыбы, как и не все стаи, попадаются в хитрую ловушку, предусмотренную конструкцией ставных неводов. Поэтому ставить сети нужно очень умело и тщательно. Конечно, наблюдений было слишком мало, чтобы можно было дать исчерпывающие рекомендации относительно методики и конструктивных особенностей орудий лова. Но было бесспорным одно: начало таким работам положено, и это не могло не радовать.

Перед отъездом состоялось наше последнее, прощальное погружение у отдаленного острова, с которого хорошо была видна впечатляющая панорама открытого моря. На северной оконечности острова морской прибой разбивался о каменный берег; высокая волна плавно накатывалась на отполированный до блеска гранит скал и, взлетая вверх, превращалась в белую пену и брызги. Здесь стоял постоянный гул, задувал резкий ветер. И мы не рискнули начать погружение у неспокойного берега, а выбрали песчаный пляж, защищенный от ветра стеной соснового бора. Всего несколько сотен метров отделяли эту площадку от голых скал, но как различались северный и южный берега острова! На одном в сердце поселялась какая-то неясная тревога, на другом все чувствовали себя, словно у ласкового и гостеприимного хозяина.

Готовы фотобоксы, подводные ружья, гидрокостюмы. Можно отправляться в глубину. Плывем в незнакомых местах, рядом напарник. Все здесь ново, все интересно, поглядываю по сторонам, порой забывая о том, что в руках фотоаппарат. Вот в кустах мелькнула серебристая рыбина. Это метровая треска спешит скрыться от аквалангиста, приняв его за тюленя. Еле успеваешь нацелить на нее фотоаппарат. Еще диковина: изящно проплыв над кустом ламинарии, плоская камбала опустилась на камень. Берем курс на нее, но она тут же исчезает из глаз, используя защитную окраску. Однако приметили место. Вроде бы камень как камень. На нем ясно видны светлые прожилки по темному фону. Пальцы рук закоченели, но теперь-то уж аппарат наготове — успеваем щелкнуть раз-другой. А камбала будто приросла к каменному ложу. Приходится побеспокоить затаившуюся беглянку, чтобы окончательно убедиться, что она здесь, перед нами, и что снимали не просто кусок дна. В аппарате цветная пленка — уж ее-то рыбехе не обмануть!

На живописно отвесном утесе поселились живописной клумбой актинии

Но очутились мы на Европейском Севере еще зимой. Путь от станции Чупа до биостанции на этот раз проделываем на деревенских розвальнях. Дорога пролегает по льду берегового припая, меж торосов и трещин. Только и гляди по сторонам, дивясь причудливым ледяным наростам. Большинство чем-то напоминает цветы. Иные в рост человека, похожи на тюльпаны, розы. Эти сказочные букеты — результат «творчества» прилива и мороза, которые и создают свои ледяные композиции с помощью огромных валунов, сброшенных ледником в море. Происходит это так: округлый «камешек» в приливной зоне дважды в сутки показывает белому свету свою макушку. Если мешает ледяное поле, то валун образовывает в льдине отдушину. Спрячется камень в прилив под ледяное покрывало, а наверху остается несколько ледяных лепестков — обломков тонкого льда, покрывавшего отдушину. Снова затягивается пробоина ледяной пленкой, и в очередной отлив все повторяется. Так и трудятся неустанно мороз, камень и вода, сооружая на белоснежной глади льда разнообразные «скульптуры».

Налюбовавшись ими, трогаем сани дальше. Но вот лошади останавливаются у опасной трещины, мы дружно помогаем перетащить сани. Пока добрались до биостанции, такую операцию приходилось проделывать не раз.

Но вот, наконец, и знакомые лица сотрудников, зимующих здесь. Они помогают разгружать экспедиционное имущество. А его набралось немало. Учтя предшествующий опыт, мы привезли больше аквалангов улучшенной конструкции, гидрокостюмы, переделанный компрессор. Вместо не оправдавшего себя электродвигателя захватили бензиновый движок — чтобы можно было заряжать воздушные баллоны прямо на месте погружения. А вот отряд аквалангистов уменьшился: вместо пятнадцати человек приехало шестеро.

И это было сделано не без умысла — в надежде, что уменьшенной по составу группе удастся лучше организовать работу, более четко и разумно распределить обязанности. Последнее было особенно важно, так как нам предстояло работать под ледяными полями. Погружения под лед вообще требуют исключительно четких действий, надежной страховки и безупречной подгонки всего снаряжения. Случись что — аквалангист окажется в очень тяжелом положении. Ведь пода льдом не меньшая степень риска, чем, скажем, во время прыжка с парашютом. Поэтому каждый из нас имел индивидуальный акваланг, собственный гидрокостюм. Аквалангисты готовили все снаряжение сами, так же как парашютисты.

В чем заключалась наша работа? Сельдь подходит к нерестилищам под прикрытием ледяной брони, и для наблюдений за ней необходимо прорубать окна во льду или отыскивать надежные разводья. Основные нерестилища находятся на прибрежных участках с песчаным дном и богатой подводной растительностью. Глубина здесь невелика — всего пять-восемь метров.

Беломорская сельдь обычно мечет икру на морскую траву — зостеру, — распространенную близ биостанции. Трава эта, в отличие от водорослей, которые усваивают питательные вещества всей своей поверхностью, питается через корни. Она имеет листья и даже цветет. Прошлым летом мы уже познакомились с зостерой. Ее заросли, похожие на осоку, показались тогда, мягко говоря, не очень живописными. Но вот для сельди они выглядят, видимо, совсем по-другому.

На западном побережье Белого моря сконцентрированы значительные запасы донных растений — и зостеры, и фукусов, и анфельции, и ламинарий. Иногда мы забирались прямо-таки в девственные «морские джунгли» и наблюдали жизнь их обитателей в естественных условиях.

Перед погружением под лед надо тщательно проверить снаряжение, любая неисправность оборудования или небрежно подогнанное снаряжение могут обернуться бедой

Мы были ограничены не только в технических средствах, но и в сроках наших подводных работ. И все же сотрудники станции попросили нас помочь и в еще одном важном деле.

Когда закончился первый этап наблюдений на нерестилищах, ихтиологи разделились на две группы. Одна из них осталась на биостанции, наблюдать за развитием молоди в естественных условиях и на искусственном субстрате, другая же, под руководством Феттаха Бакировича, сопровождала нашу экспедицию на новое место. Мы держали путь на протекавшую неподалеку стремительную, как почти все реки Карелии, Кереть-реку. Порожистая, своенравная, она течет меж крутых, покрытых непроходимыми таежными зарослями, берегов.

По пути Мухамедияров разъяснял нам суть проблемы. По этой дикой своенравной речке путешествует царица рыб — семга. Заходя из моря в реку, она мечет здесь икру. А семужное потомство устремляется к морю и обитает в нем, пока не наступит срок. Тогда оно появляется в реке, отягощенное икрой.

Так вот, ихтиологи установили, что реки Карелии, в том числе и Кереть, могут служить «яслями» гораздо большему поголовью лососевых рыб.

Поэтому после обследования этих рек в них были выпущены родственные семге ценные дальневосточные лососевые — кета и горбуша. Поначалу дело пошло весьма успешно. Было получено сообщение, что весной 1960 года крупный экземпляр горбатого лосося — горбуши был выловлен даже в Северном море, у берегов Англии. А печать Норвегии сообщала, что «русский лосось» стал заходить на нерест в здешние реки. Таким образом, горбатый лосось появился в реках, впадающих не только в Белое, но и Баренцево и Северное моря. Работы по акклиматизации дальневосточной рыбы, похоже, продвигались успешно.

Горбуша заходила в Белое море осенью, и надо было проверить, а как перезимовала она в реках Карелии, отложила ли икру и далеко ли зашла вверх по течению.

Это были наши первые попытки погружений в глубины быстрой реки. И отсутствие опыта, как всегда, сказалось.

Воздух в аквалангах был быстро израсходован, зарядить баллоны было негде, а попытки плавать без акваланга, с одними масками и дыхательными трубками, закончились безрезультатно. Стремительные потоки воды сносили нас с тех участков плеса, которые необходимо было обследовать. Кажущаяся сверху прозрачной, речная вода в глубине была коричневатой, настоенной на торфе, видимость была ничтожной.

Пришлось отступить. Но неудача не обескуражила ни нас, ни ихтиологов. Конечно же, решили мы, нужно специально готовиться к такой работе, создать легкие, мобильные технические средства, отладить методику.

Мы покинули лагерь ихтиологов, а они остались, чтобы вести наблюдения собственными силами. Жизнь в лагере не назовешь легкой — отбиваться от полчищ комаров и мошки, мокнуть под проливными дождями, часто перемежающимися со снегом...

Пожелав ученым удачи и бросив прощальный взгляд на их палаточный лагерь, мы стали карабкаться на прогретые уже солнцем гранитные скалы, за которыми стояла тайга. Везде царило весеннее оживление природы, разбуженной солнечными лучами. Чайки тянулись в сторону моря, в низинах перекликались рябчики, шевелились верхушки конических муравейников. Плечи наши ныли под тяжестью аквалангов, явно не приспособленных для переноски по лесной чащобе. Неудобная ноша сползала с плеч и больно стукалась о поясницу.

А у нас из головы не выходил лагерь ихтиологов. Перед глазами стояла одна и та же картина: Феттах Бакирович сидит у стола, сколоченного из свежих еловых плах, на столе банки, колбы, стопки бумаги, микроскоп...

Буквально продравшись сквозь тайгу и преодолев гранитный перевал, мы вышли на базу биостанции у мыса Левин Наволок. Здесь нас взял на борт уже знакомый по первой экспедиции катер, чтобы доставить к тем средствам транспорта, которые ходят по расписанию...

Много с той поры утекло воды в карельских реках. Не раз приходилось бывать мне в этих краях. И Белое море, может быть в награду за такую верность, подарило мне много часов и дней, которые никогда не изгладятся из памяти.

И опять, в который уж раз, погружаюсь, словно впервые. Во льду, подо мной, — два ряда вмерзших плотов, они по шесть штук протянулись между мысом Картеш и островом Феттаха. Обращаю последний взгляд к острову, обозначенному небольшой горсткой сосенок среди белого покрова. Да, уже нет среди нас Феттаха Бакировича Мухамедиярова — верного товарища и помощника в первых экспедициях. Но память о нем жива: вот и субстраты из сетей применяют, и канаты, удерживающие новые дома для моллюсков, закреплены за берега острова, носящего его имя. Жизнь продолжается.

Почти тридцать лет прошло с первого, памятного мне, погружения в глубину Белого моря, а судьба благосклонна — вновь и вновь дает возможность нырнуть с аквалангом в его воды. Недавно, дважды, в апреле 1982 года и в июле 1983-го, я фотографировал подо льдом и в открытой воде подводные фермы мидий.

ББС у мыса Картеш за это время превратилась в крупное научное учреждение, и теперь морским биологам, гидрологам и химикам помогают легководолазы-аквалангисты, имеющие здесь постоянную базу. В 82-м я погружался с этой базы в прорубь с подводным фотоаппаратом, спокойный за свое, обеспечение: рядом стоял теплый домик на полозьях, в котором легко и удобно переодеваться аквалангистам, прорубь; была обустроена и задание было вполне определенное.

Культивирование мидии в Белом море ранее не проводилось. Вследствие своего внутриконтинентального положения оно замерзает, претерпевая резкие смены температур зимой и летом. Море это студеное, но, тем не менее, именно здесь, на Севере, достигнут успех в создании подводных ферм для мидии. Начатый в 1975 году Зоологическим институтом АН СССР научный эксперимент по ее культивированию с возможностью промышленного использования полностью удался. В Чупинской губе у мыса Картеш организовано самое крупное в стране мидиевое хозяйство. И очень важно, что начало ему положили совместные усилия морских биологов ЗИН АН СССР и производственников Всесоюзного промышленного объединения «Севрыба» из Мурманска.

Мидия. Чем же она так привлекла ученых и промысловиков? Почему она традиционна в рационе народов, живущих вблизи моря? Да, она вкусна и калорийна. Но что же еще?

Назовем некоторые сравнительные цифры: продуктивность крупного рогатого скота на выпасах составляет 0,3-0,4 тонны с гектара, а продуктивность мидий при ее культивировании в сотни раз выше и достигает 300 и даже 600 тонн с гектара, что дает чистого веса ценного мяса от 30 до 60 тонн. Затрат требует только постройка и эксплуатация фермы, расходов на корм никаких. Ко всему, мидиевое хозяйство безотходно, все идет в дело: мясо — на консервы, а створки раковин — на подкормку птиц. Ценно и то, что мидии, выросшие на искусственных субстратах, отличаются от «диких» сородичей внутренней чистотой и одинаковыми размерами на каждом отдельном субстрате.

Что же представляют собой фермы для мидий, созданные на биостанции у мыса Картеш? В основу их положен метод подвесной марикультуры со «скользящими» субстратами.

Основой, на которой развиваются моллюски, служат трехметровые полосы капроновых сетей — субстраты, — прикрепленные к деревянному бруску-коллектору. Последний крепится в нижней поверхности понтона-плота из полиэтиленовых труб. Ряды плотов выставляются в удобное место морского залива или пролива, туда, где ферме не страшны ветры и штормы, подвижки льдов и судоходство.

Когда я нырял в первый раз в прорубь к культурным мидиям, имея только теоретическое представление о них, была ранняя весна. Снег на ледяном покрове моря уже был рыхлым, и мы проваливались в него, добираясь к месту. Наконец, я у майны. Края проруби укреплены досками, рядом стоит теплый домик на полозьях — раздевалка для водолазов. Все подготовлено, надежны снаряжение и страховка. Невольно вспоминаю наши первые шаги по льду Белого моря: как будто все то же самое, но уже нет той торжественности — погружение кажется будничным.

Но вот я, наконец, подо льдом. Вокруг — лабиринт из смутно видимых, бархатистых на ощупь, перламутровых колонн. Колонны (трудно найти более подходящее название этим чудо-гирляндам) в строгом порядке свисают вниз от поверхности льда. Это и есть субстраты с тысячами моллюсков, накрепко засевших на новом для них основании.

Защита мидий от морских звезд решена на ББС просто и надежно — субстраты выдерживают в слое пресной воды до двух часов, и все пятилучевые хищницы покидают мидиевый дом

Группа наша сложилась в экспедициях, в них она получила закалку и окончательно сформировалась, интересы у нас были общими, поэтому и поездки планировались и осуществлялись сообща. В разных уголках Японского моря побывала наша группа аквалангистов. Некоторые наши подводные экспедиции имели узко специальные цели, другие были комплексными. Мы осваивали новое подводное снаряжение, овладевали техникой фотографирования на глубине, и все это помогало успешно решать поставленные перед нами задачи. А они были самыми разными. Приглашений в экспедиции было много. Часто поручали нам обследовать порты и другие гидросооружения, бывали археологические и гидробиологические работы.

После одной из таких экспедиций в моей коллекции, которая из года в год пополняется подводными сувенирами, появились два медных кованых гвоздя и кусочек дубового шпангоута. Эти предметы лежат на самом видном месте, ибо принадлежат покоящемуся уже более века на дне одной из бухт Татарского пролива паруснику-красавцу фрегату «Паллада».

Напомним вкратце о его плавании. В 1850-1852 годах в Петербурге было принято решение отправить дипломатическое посольство в Японию. Поход предстоял морской, путь был почти кругосветный, для этой миссии снарядили три судна, флагманом небольшой флотилии назначалась «Паллада». Возглавил миссию вице-адмирал Е. В. Путятин, а секретарем был писатель И. А. Гончаров. В 1852 году экспедиция покинула кронштадтский рейд.

Два года парусный 44-пушечный корабль добирался к берегам Страны Восходящего Солнца. Читая и перечитывая в наши дни путевые записи Гончарова, живо представляешь себе поход фрегата и сопровождавших его судов. Благодаря мастерству писателя видишь синее тропическое море, слышишь слова команды во время авралов и грохот волн, вместе с матросами купаешься в спущенном за борт парусе, — все это описано образно и ярко. Но, как писал Гончаров, «нельзя определить срок прибытия парусного судна, нельзя бороться с противным ветром, нельзя сдвинуться назад, натолкнувшись на мель, нельзя поворотить сразу в противную сторону или остановиться в одно мгновение. В штиль судно дремлет...»

Но вот трудности позади. На рейде города-порта Нагасаки фрегат бросил якорь. Начались длительные переговоры, которые японская сторона всячески затягивала и усложняла, за несколько месяцев стоянки судов миссии в гавани Нагасаки матросов и офицеров ни разу не пустили на берег.

Переговоры так и не были завершены — их пришлось прервать: разразилась Крымская война 1853-1856 годов. В связи с этим посольство было отозвано. Суда направились к восточным берегам России. Летом, ближе к осени, Гончаров пересел на шхуну «Восток», принадлежавшую к той же группе. Более легкое судно прошло проливом между Сахалином и материком, и секретарь посольства через Сибирь и Урал на лошадях и лодках уже к весне следующего года добрался до Петербурга.

А «Палладой» судьба распорядилась так. К этому времени в Японское море пришел более новый, предназначавшийся для боевых действий фрегат «Диана». На него с «Паллады» перегрузили пушки и приняли основную часть команды. Разоруженный и обезлюдевший фрегат остался зимовать в бухточке, которая стала его последним пристанищем. Те моряки и выделенные для охраны судна казаки, которые поселились на берегу, разбили палаточный лагерь. Спустя некоторое время лагерь переоборудовали в береговой пост. И по сей день эта бухта так и называется — «Постовая».

Две зимы фрегат сковывали в бухте льды. Корпус его, в конце концов, дал течь. На дальневосточном морском театре военных действий в то время преобладали суда союзников Турции — Англии и Франции, и в 1856 году было приказано затопить корабль, дабы «не дать неприятелю случая похвастаться захватом русского судна». Мичман Разградский взорвал корму судна, и оно легло на грунт.

Теперь на крутом берегу бухты Постовая возвышается чугунный крест. Это могила многих из тех, кто служил на береговом посту и вдали от родных мест погиб от цинги, лишений и голода. Но о плавании фрегата и судов сопровождения живо напоминают и названия островов, полуостровов, заливов, бухт, которые легли на карты и получили описания в лоциях Японского моря. Командами судов были проведены опись и съемка восточного берега Кореи и прилежащего к нему берега России, ими были открыты острова Путятина, Рейнеке, Римского-Корсакова и заливы Посьета и Ольги. Много имен увековечил рейд «Паллады», большинство из них — это имена командного состава тех судов, которые участвовали в походе.

Найти фрегат на дне бухты, стало нашей заветной целью, сокровенным желанием. Мы тщательно готовились к подводным поискам и с нетерпением ожидали минуты, когда сможем взглянуть на легендарный корабль, прикоснуться к нему и сфотографировать его под водой. Но прежде чем пойти под воду, пришли мы к братской могиле у бухты Постовая.

К подножию чугунного надгробия чьи-то заботливые руки положили луговые цветы. Сквозь ветви лиственниц долетал до нас отдаленный шум порта, не нарушающий, а скорее подчеркивающий царящие здесь тишину и покой.

Надо сказать, что с историей «Паллады» мы познакомились во всей ее полноте. Нам были известны основные конструктивные параметры корабля, его маршрут и приблизительно, в пределах сотни метров, координаты его останков. Поэтому, основываясь на описаниях Гончарова и данных Центрального военно-исторического музея в Ленинграде, определили место первого погружения. Ориентиром нам будет служить линь — пятидесятиметровый капроновый шнур с грузилом на конце, размеченный красными флажками на метровые отрезки. Линь заброшен в том направлении, где мы предполагали найти корабль.

И вот, надев гидрокостюм, я погружаюсь в воду. Ныряю вдоль белой струны шнура, перед маской мелькают отметки глубины. Если смотреть вниз вдоль натянутой веревки, то видно всего 6-7 отметок. Не очень надеясь с первого раза найти корпус судна, решил все же достичь дна, но вместо ровного откоса на глубине 22 метров начинаю различать очертания темного предмета. Подплываю к нему и убеждаюсь, что это обросшие водорослями и заселенные актиниями шпангоуты. «Паллада» найдена! Но совсем не таким рисовался в моем воображении корабль. Перед моими глазами какое-то возвышение, в котором едва угадываются обводы судна. Оно лежит на откосе, зарывшись левым бортом в его крутую стенку.

При первом же беглом осмотре корпуса фрегата я убеждаюсь, что проникнуть внутрь судна не удастся. Палуба сильно разрушена, а иллюминаторы заросли или забиты илом. Придется осматривать корабль только снаружи. Мне вспоминаются отчеты водолазов, работавших здесь в 1887, 1914, 1936 и 1940 годах. Есть там и такие фразы: «Дуб очень тверд, а чугун — как сыр». А вот латунные и медные детали, по мнению тех же исследователей, сохранились намного лучше.

Водолазные обследования фрегата были многообещающими. В 1940 году, например, решили даже поднять «Палладу» с морского дна как музейную и историческую ценность. Но снова, как и в далекие годы, война вмешалась в судьбу овеянного легендами корабля. Так и остался он на своем морском ложе.

Всплываю на поверхность и приглашаю последовать за собой товарищей.

Плаваем у правого борта, кормовая часть судна высотой около пяти метров вся в водорослях и ракушках. Морские обитатели заселили не только наружные, но и внутренние помещения. Через иллюминаторы и полусгнившие бойницы видны рыбки и моллюски. Вот перед маской зашевелились острия — это краб, выставив клешни, пятится в щель между шпангоутами. Вокруг много морских звезд и актиний, последние в полутьме кажутся бледно-зелеными и прозрачными. Наши фонарики слабыми лучиками высвечивают яркие пятна на борту корабля. Вот актиния, она из зеленоватой под волшебным лучом фонарика становится оранжевой, а кусок медной обшивки начинает играть всеми цветами радуги — на нем и рачьи домики балянусов, и нарядные мшанки, и запутанные лабиринты домиков-тоннелей морских червей. Замечаем, что медная обшивка там, где она не обросла, почти не разрушена. За тридцать лет после визита водолазов почти ничего не изменилось здесь. Пытаемся отломить лист обшивки, но он вместе со шпангоутом обрывается и падает вниз, взбаламучивая воду.

Морские пятилучевые звезды представали перед аппаратом в самых разнообразных позах

Мидии — это морские двустворчатые моллюски. О них уже шла речь в этой книге. Как помнит читатель, эти существа никоим образом не похожи на растения. Тем не менее, именно применительно к мидиям, малоподвижным животным, часто приходится слышать выражение «выращивать на плантациях». Здесь, у Японского моря, это словосочетание было лет десять назад еще новым. Но сам моллюск издавна считался ценным промысловым морским продуктом.

В Японском море добывают мидию Грайяна. Размер створок взрослой особи здесь достигает 180-195 миллиметров, в такой раковине до 350-400 граммов вкусного, богатого белками мяса. Поэтому спрос на мидии Грайяна всегда велик.

В Японском море ведется добыча многих обитателей придонной «нивы»: это и промысловый гребешок, и крабы, и трепанги, и устрицы, и морские ежи, и водоросли, и многие другие «морепродукты». По сравнению со всеми этими деликатесами мидии, бесспорно, имеют наибольшее промысловое значение. Колонии их значительны. До десяти тысяч штук на квадратный километр можно насчитать на отмелях. Запасы велики, но и добыча быстро растет. Если так дело пойдет и дальше, впору будет заносить мидию Грайяна в Красную книгу.

Экспедиции лаборатории промысловых беспозвоночных Всесоюзного научно-исследовательского института рыбного хозяйства и океанографии (ВНИРО) предстояло выяснить, как быстро растут мидии в Японском море, как влияют на их развитие температура воды, грунт, течения и глубина залегания мидиевых банок, и найти пути сохранения поголовья этих моллюсков.

Работы планировались на несколько лет, нужно было создать методику и соответствующую оснастку. Меня и моих товарищей пригласили участвовать в этих исследованиях. Контрольных мидий решено было поместить в специальные садки, чтобы можно было несколько лет вести наблюдения. Нашей группе предстояло подумать над тем, как отыскивать садки в море. Ну а что касается роста и развития мидий Грайяна, то это естественно, целиком относилось к компетенции Инны Садыховой, аспирантки ВНИРО, нашей руководительницы.

Основную часть проектных и подготовительных работ проделали вдвоем — давнишний член нашей легководолазной секции Олег Яременко и я. Садки мы спроектировали довольно быстро, нашу конструкцию в институте одобрили и утвердили, а методику определения заданной точки в море, проще говоря, места установки садков, мы отыскали в специальной литературе. Основная задача заключалась в том, чтобы найти исходные параметры, иными словами, взять несколько пеленгов с данной точки на характерные береговые объекты.

Все подготовительные работы проводились во Владивостоке. Пришлось приложить немало усилий для того, чтобы, во-первых, изготовить садки и, во-вторых, утрясти организационные вопросы. Мы, «технари», работали сварщиками, грузчиками, связными. Но основная тяжесть все же лежала на Инне как на руководителе. Наш третий аквалангист, Миша Истратов, искал транспорт для перевозки бетонных плит. На них затем были смонтированы обрешеченные ящики-садки. Удалось достать у строителей штук пятнадцать бракованных плит от потолочных перекрытий.

И вот, наконец зафрахтованный нами на одни сутки рыболовный сейнер «Сыскар» вошел в бухту Назимова у поселка Путятин. Остров того же названия встречал нас в дымке легкого тумана, зеленый, холмистый, освещенный ранними лучами утреннего солнца. Вдали возвышались трубы рыбокомбината. На сейнере отдали якорь и началась выгрузка на берег. Знакомая картина: в любой экспедиции всегда можно узнать аквалангистов по их багажу — множеству тюков, ящиков и мешков. Акваланги, компрессорная установка и все прочее снаряжение выделяется в общей массе экспедиционного груза.

Приезжая в незнакомые места, мы всегда в первую очередь хлопочем о горючем для компрессора, плавсредствах. Ну и, конечно же, налаживаем быт. Жилье и питание не на последнем месте у людей, отдающих морю массу энергии.

Эта поездка не была исключением. Мы посадили Инну в первую шлюпку — ей предстояло вести переговоры с местными властями об этих неотложных делах. Сами же, выгрузившись на берег, принялись быстро распаковывать тюки. Забрав водолазные доспехи, отправились на шлюпке обратно к дремавшему на спокойной воде сейнеру.

Капитан, увидев наше снаряжение, собрался было возмутиться, но, сообразив, видимо, что так просто от нас не отделаешься, махнул рукой. Дело в том, что судно совершало трехмесячный тихоокеанский рейс и у команды было немало своих забот. Появление нашей экспедиции, которую надо было «подбросить» на остров, казалось поначалу вполне безобидным. Теперь же капитан с понятным раздражением убедился, что наша группа задержит его, по крайней мере, на десять часов.

В наших взаимоотношениях с руководителями рейса была одна существенная деталь: судно должно было перевезти для нас пятнадцать массивных железных ящиков, прикрученных к не менее нетранспортабельным бетонным плитам. Все это — бетон и железо — капитан взялся везти только при условии, что получит благоприятный метеорологический прогноз. Погода была хорошая, и он получил строгое указание от инспектора портнадзора доставить весь груз на место.

Сейнер встал на рейде у рыбокомбината, и капитан не знал, что ему делать: то ли выбрасывать тяжелые садки за борт, то ли везти, их обратно во Владивосток. Первое — не позволяла совесть, второе — здравый смысл.

Мы надеялись заполучить буксир с небольшой стрелой-краном. Но, изучив обстановку, убедились в абсолютной бесперспективности такого плана: ни баркасов с грузоподъемными приспособлениями, ни буксиров, ни каких-либо других судов, способных помочь в этом деле, на острове не оказалось. И мы вернулись на судно со свежей идеей: сгружать садки в море сразу, именно туда, где им и надлежит находиться. Чтобы не загубить научный эксперимент, мы решили обследовать дно вокруг судна и найти места, удобные для установки садков.

Команда судна дружно вызвалась помочь. Боцман и тралмейстер принялись готовить снасти, чтобы под водой отцепить садки, не прибегая к помощи водолазов, а нашей задачей было указать места, куда установить садки. Капитан обещал запеленговать эти места, так что все складывалось вроде бы неплохо.

Мы с Олегом погрузились в воду со шлюпки. Привычный рой золотисто-голубых пузырьков как-то снял нервное напряжение. Опускаясь вниз, я забыл обо всех мытарствах и треволнениях. Глубину в этом месте по эхолоту определил капитан, она составляла пятнадцать метров. Здесь, на дне, были сплошные заросли ламинарий. Олег поворачивает ко мне довольное лицо и поднимает вверх большой палец: место что надо! Инна просила одну партию садков поставить на грунт, покрытый морской растительностью.

Разгребаем рыже-зеленый ковер, под слоем водорослей мелкие камни, занесенные илом, попадаются друзы мидий, рядом вечные их спутники — морские звезды, они кажутся нам удивительно большими. Забрав семейку раковин в качестве вещественного доказательства, что место для мидий хорошее, всплываем на поверхность.

Это первое погружение, но уже кажется, будто мы всю жизнь только и делали, что ныряли в голубые воды Японского моря. Но усталость от нервного напряжения дает себя знать. Рассматриваем грудку мокрых, блестящих от морской воды моллюсков. Еще внизу, отдирая раковины ото дна, удивлялись мы цепкости их «корешков» — биссусов, так называются тонкие нити, которыми держатся моллюски за грунт.

Вместе с десятком крупных, размером в добрых два кулака, раковин выдрали мы с Олегом со дна пяток увесистых камней. Инна была очень рада; она просто не могла поверить, что вот так, с места в карьер, начнется наша работа, ведь речь шла о самой трудоемкой операции — установке садков. И она сразу согласилась ставить первую пятерку садков у рыбокомбината.

Капитан «привязал» место стоянки судна к береговым ориентирам. Слева от нас крайней точкой стала будка водокачки, в центре — стальная труба комбината, справа — одинокое дерево. Мы все помогали боцману опускать на дно садки. Он цеплял крюк за веревочное кольцо, прикрепленное к садку, опускал его вместе с бетонной плитой в воду, погружал на дно, а потом по стальному тросу посылал вниз чугунную болванку. Болванка, пристегнутая к тросу скобой, ударяла по рычагу на крюке, последний отцеплялся от садка, и вместе со снастью его поднимали из воды.

Все садки были спущены за борт, и, чтобы они на дне не наваливались один на другой, капитан разворачивал судно, немного смещая его корму в сторону моря.

Вторую партию садков установили в глубине бухты таким же способом. Там оказалось чистое, не заросшее водорослями дно. Третью партию выгрузили у восточного, противоположного побережья острова. Садки там ставили на глубине 25 метров. Со скалистого берега в море сползли причудливые каменные глыбы. Мы бросили якорь у каменного изваяния, созданного природой. Отдельно стоящая скала напоминала слона, четыре ноги и хобот принимали на себя прибой. Рядом зеленел склон берега, обрываясь у «слона» белым серпом пляжа. Пять островерхих каменных глыб-кекуров торчали из воды у южного берега острова. Они, как стражи, ощетинились навстречу морю острыми пиками. Бакланы и чайки облюбовали их вершины. Волны, разбиваясь о них, играли на солнце радугой. Пять пальцев — так назвали моряки эти страшные в туман и шторм рифы.

Огибая кекуры, мы слышали вздохи ревуна — звукового маяка, автоматически подающего сигнал опасности. И если в непогоду к острову со стороны открытого моря подходило судно, то уже за полкилометра слышны были его предупреждающие вздохи — о-о-ох! о-о-ох! о-о-ох!!

Поставив у «слона» последние пять садков, вернулись в бухту к рыбокомбинату. Попрощались с командой сейнера очень тепло: всегда ведь общая успешная работа сближает. Записаны на всякий случай адреса новых друзей. До будущих встреч!

Поселились мы на той половине острова, которая считается владением зверосовхоза. Другая его половина принадлежит рыбокомбинату. Такое разделение, разумеется, чисто условно: одна часть населения работает в зверосовхозе, другая ловит и обрабатывает рыбу.

По форме остров напоминает восьмерку, две неравные части имеют округлые очертания. Вершины полуостровов — две сопки, с высоченной северной сопки видна другая, поменьше. Море в солнечный день синее-синее, грозные пять пальцев на юге стерегут вход на внутренний рейд. При подходе к поселку Путятин слева видны островки — Камни Унковского. Как и остров Путятина, они названы в честь одного из офицеров фрегата «Паллада».

Первые погружения мы провели с сейнера, в спешном порядке, потому они не очень запомнились. Потом начались размеренные исследования с помощью маленького водолазного катера — доры, как называл суденышко его капитан Женя Попов. Очень повезло нам, что довелось поработать с водолазами-профессионалами. Они были в трехболтовых скафандрах, мы — в легких гидрокомбинезонах «Садко».

Наши новые друзья добывали со дна моря трепанга. Они уходили на промысел рано утром и весь день облавливали прибрежные скалистые участки. Команда катера состояла из трех человек, погружались они по очереди, на три часа каждый. Члены этой водолазной бригады — умельцы на все руки: и в воду ходить, и катером управлять, и воздух качать, и на камбузе колдовать.

Трепанг

И вот мы опять на Путятине. Август. Цветет на Гусином озере лотос. Растет он в нашей стране только в трех местах: в устье Волги у Каспия, на озере Ханка и на Гусином озере, на Путятине, Дальневосточный цветок отличается от европейского, это другой вид растения. У него более широкие и крупные листья, он как бы массивнее; цвет у лотоса с острова Путятина нежно-розовый. На заповедном озере стерегут редкий цветок местные ребятишки, их «зеленый патруль» сразу извещает местные власти: зацвел лотос! Бывает, что срывают этот редкий, переживший ледниковый период цветок невежды и хапуги, но зорко стерегут реликт пионеры, и если уж поймают злоумышленника, то несдобровать ему.

По крутому берегу над озером проходит тропа, выбитая копытами сотен оленей, проносящихся вихрем из одного конца острова в другой. Раза два-три за день промчится стадо золотой лентой по тропе, и тот, кто хочет запечатлеть второе чудо острова, должен затаиться у тропы и нацелить фотоаппарат на прогалины в густых зарослях низкорослых дубков. Дубки эти плотной зеленой крышей переплетенных веток укрывают и холмы, и низины острова.

На северной оконечности Путятина крутой спуск облюбовали могучие деревья маньчжурского ореха. Внешне они мало чем отличаются от грецкого, но маньчжурский орех приплюснут и имеет толстостенную скорлупу, а ядрышка и не видно почти.

По ветвям деревьев вьется дикий виноград, а вершины их заняли под гнездовья белые цапли. Они цепляются длинными ногами за ветки и благополучно расхаживают по макушкам деревьев, вызывая удивление: как это они там удерживаются на ногах-ходулях?

Много необычных растений и животных встретили мы на острове и в прибрежных водах. Залетает с материка бабочка, мечта коллекционера — махаон Маака. Солнечным утром такая красавица пересекает остров с запада на восток и, не задерживаясь над сушей, продолжает свой полет над морем. Размером в чайное блюдце черно-фиолетовая бабочка с золотыми глазами долетает до берегов Японии. Выходя в море, видели мы махаонов, уверенно летящих над волнами. Но тайны морских глубин были для нас самыми интересными.

В подводных лабиринтах между камнями можно встретить здесь осьминога или ската, увидеть над головой золотистых ершей и пепельных терпугов, различных по размеру, форме и окраске медуз. С одной из них, медузой-крестовичком, мы и хотели и опасались встретиться. Плавает эта опасная медуза — гонионема — в Японском море, а когда появляется у берегов Владивостока, местная печать предупреждает, что становится опасным купание в заливе Золотой Рог. Если крестовичок коснется человека, могут быть самые тяжелые последствия: яд стрекал медузы парализует мускулы дыхательных органов. Вначале на пораженном участке кожи ощущается жжение, затем он краснеет, отекает и на нем могут появиться волдыри. Через несколько минут начинают болеть суставы, затем появляется ломота в конечностях и пояснице. У пострадавшего возникают перебои дыхания, ему как бы не хватает воздуха, может появиться сухой кашель. Со временем эти явления усиливаются, может возникнуть онемение конечностей. Ныряя у берегов Путятина, мы надеялись, что от ожогов медуз предохранит резина гидрокостюма. Однако некоторые части тела оставались все же открытыми: часть, лица под майской и кисти рук, если мы забывали надевать перчатки. Однажды мы с Олегом обследовали крутой склон берега на севере острова. Глубина здесь не более десяти метров, каменные склоны кое-где переходили в ущелья; крутые лбы камней были заселены звездами, актиниями, асцидиямя, губками и множеством других обитателей моря. Я прицеливался в них фотоаппаратом, а! Олег, выдергивал из щелей между камнями понравившихся ему моллюсков и клал, в сетку. Неожиданно он бросил сетку и начал, руками и ногами отмахиваться от невидимого мне преследователя! Подплыв к Олегу, я долго не мог ничего разобрать, но наконец увидел... Какой-то прозрачный шарик метался возле Олега, и чем резче тот дергался, тем ближе к нему прибивало шарик вихрями воды. Крестовичок — а это был именно он! — нес на куполе своего «парашюта» четкий крестик, по краям его «юбочки» виднелись щупальца; коротенькие спиральки их были не очень многочисленны и казались совершенно безобидными. Олег был без перчаток, и ему приходилось отгонять крестовичка ластами. У меня в руках был фотобокс с двумя лампами-вспышками, и я начал орудовать им, как ракеткой, отгоняя назойливую, медузу. В конце концов, мы удалили ее на безопасное расстояние и смогли внимательно рассмотреть. Размером всего с полтинник (хотя в воде все кажется немного крупнее), медуза, в отличие от своих сородичей, выглядела очень активной: резко сокращала купол и, как маленькая ракета, стремительно неслась вперед, затем круто поворачивала: и двигалась под углом к прежнему курсу. Наш крестовичок в глубине выглядел полти совсем: прозрачным, а стрекала, то свивалась в спирали, то сжимались в толстенькие сосисочки. На концах щупалец виднелись утолщения, которыми медуза может, как присосками, цепляться за плавающие предметы. Я пытался сфотографировать крестовичка, но он не хотел позировать и каждый раз ускользал из кадра.

Встречались мы, в Японском море и с осьминогами.

Как-то мы искали садки у каменного «слона», плавали вокруг якоря катера удерживаясь за него капроновым поводком. Течение и. ветер не позволяли точно выйти по пеленгам на место установки садков; вот и приходилось обшаривать весь район. Глубина в этом месте доходила до тридцати метров, течение относило катер намного в сторону от якоря, и мы опускались или поднимались по его цепи, как альпинисты по Отлогой горе. Садки у «слона» были предпоследним участком работ, наиболее трудоемким ее этапом. В этот раз с нами была студентка Калининградского технологического института рыбной промышленности и хозяйства Луиза Рябоконь. Она помогала Инне взвешивать и сортировать мидий, но, имея первый спортивный разряд по подводному спорту, охотно принимала участие и в нашей работе.

...Плывет рядом со мною на шнуре Луиза, не вижу я ее, но натяжение шнура чувствую. Смотрю вперед и влево — не проглядеть бы садки! Грунт — мелкие камни, покрытые тонким слоем ила, встречаются камни побольше. Крупные звезды застыли в самых неожиданных позах. Одна встала на все пять лучей, под нею — очередная жертва, мидия. В плоской ложбинке кучка пустых раковин морского гребешка, ребристые блюдца его створок белеют на серо-зеленом фоне дна. Мимо, кажется совсем рядом, проплыли несколько окуней. Протягиваю к ним руку, но до рыб оказывается не меньше метра — вот как скрадывается расстояние в воде. Сколько лет плаваю, а к подводному оптическому обману так и не привык.

Плыву, как мне кажется, метрах в трех над дном, вправо и влево видно метров на десять-двенадцать, сумрачно, прохладно, окраска животных и растений однообразная — монотонный буро-зеленый цвет. С внешним миром связывает меня лишь капроновый шнур, уходящий параллельно дну к центру района поисков. Вот проплыл мимо двух кучек пустых мидиевых раковин, возле них прямоугольник из камней. Камни похожи на обломки кирпичей.

Проделав круговой маршрут, мы с Луизой всплыли на поверхность. Якорь подняли и бросили в другом месте, на поиск пошли Олег и Миша. Подремав в кубрике, поднялся я на палубу, услышав возгласы вернувшихся аквалангистов. Олег наконец-то нашел садки. На палубе громоздились поднятые из них на поверхность груды подопытных моллюсков.

Выбираем якорь и идем к берегу. Инна занята сортировкой образцов, остальные ей помогают. Делимся впечатлениями. Олег рассказывает, как нашел садки, как они выглядели после трехлетнего пребывания на дне. Оказывается, на металле сеток выросли целые клумбы из ламинарий. Тонкие волнистые ленты морской капусты и увидел он. Крышки с садков мы сняли еще в прошлое посещение: они оказались лишними, звезды не очень охотно взбирались по металлическим ножкам, изготовленным из стального уголкового проката. Анализ показал, что в этой партии почти все подопытные мидии сохранились.

Я рассказал товарищам о сегодняшнем погружении: ничего необычного, видел какой-то прямоугольник на дне из камней. И тут меня осенило: почему этот прямоугольник был столь геометрически правилен? Кто его сложил? Там были только мы, случайно оказавшиеся здесь люди. Выходит, не обратил внимания на что-то интересное. Такие домики сооружают осьминоги. Повнимательнее смотреть бы, мог и осьминога увидеть, и дом его разглядеть.

И все же встреча с этим животным состоялась. А было все так. Окончание экспедиционных работ на Путятине отметили мы, Миша, Олег и я, трехдневным уединением на одиноких необитаемых островках — Камнях Унковского. Еще в Москве, перед последней поездкой сюда, посоветовали нам побывать на Камнях друзья: и вода там необыкновенно прозрачная, и подводный ландшафт разнообразен.

Всем оказались хороши Камни. И маленький пляж с лагуной есть, и крутые склоны, отвесно уходящие в прозрачные воды, и обильные водоросли, и множество животных. Но не было на островках пресной воды. Пришлось тащить, кроме подводного снаряжения и туристского инвентаря, еще и бак с пресной водой.

Камни Унковского находятся мористее Путятина, и вода, омывающая их, холоднее и прозрачнее: сказывается близость открытого моря. Островки заросли травой и стелющимся по грунту шиповником, ягоды его на кустах перемежаются с цветами, плоды крупные и отличаются от наших, европейских, формой: они сплюснуты по оси.

Дно вокруг очень красивое. Сверху, со скал, видны заросли ламинарий, морские ежи и звезды, а с песчаного пляжа можно входить в море без риска поскользнуться на водорослях. Мы много купались. Олег плавал с трубкой и маской, в резиновой рубашке собственного изготовления и проводил разведку: ему очень хотелось напоследок встретить осьминога. Места у Камней вполне подходящие для этих животных.

Мы с Мишей отправились осмотреть затонувший парусник, который отыскала здесь более двенадцати лет назад экспедиция АН СССР, занимались охотой и фотографированием. Я пытался экономить пленку, но кадры подвертывались один заманчивее другого.

Олег Яременко с пойманным осьминогов у Камней Унковского

На этот заповедный островок мечтают попасть многие аквалангисты. Ведь Монерон очень живописен. Его непередаваемый облик, созданный солнцем субтропиков и влажными ветрами Японского моря, просто сказочен. Но для аквалангиста, конечно, важен подводный мир. Круговорот теплых и холодных течений пролива Лаперуза способствовал появлению на склонах прибрежного шельфа настоящих подводных джунглей. Ну и, конечно же, в них обитает множество самых разнообразных жителей.

Скала острова — основная его твердь — вырывается из голубых вод моря зелеными гранеными уступами. Вокруг немало островков, бухточек и подводных скал. О чем еще мечтать подводному охотнику? Остров изобилует буйной растительностью, ручьи и родники в густых зарослях так укрыты травами и кустарником, что порой их и отыскать трудно.

Травы на здешней плодородной почве при мягком и влажном климате вырастают до гигантских размеров. Листья лопухов, которые на нашем материковом лугу доходят до колен, здесь выше человеческого роста. В этих зарослях пробираешься, как в густом подлеске.

Флора острова по разнообразию не уступает ботаническому саду. Рядом с серебристой елочкой — полянка, покрытая ирисами и лилиями, на кедровый стланик ползет лоза дикого винограда, а в низине, где протекает ручеек, прямолинейно тянет к солнцу тонкие вершинки бамбук. Много незнакомых нам растений встретили мы на Монероне.

Из крупных зверей попалось лишь стадо сивучей на северных пляжах острова. Но зато мир пернатых обилен и многоголос. Птицы везде — на земле, в воде, в воздухе. Масса бабочек и других насекомых.

Местные жители рассказывают, что в недоступных местах острова водятся лисы-сиводушки и каменные соболи: В доказательство показывают шкурки этих животных, добытые в снежные зимы.

Красотами острова можно было любоваться бесконечно. Но наша группа каждый раз торопилась к очередному месту погружения в изумрудно-прозрачные воды моря. На Монерон нас привело желание поснимать под водой. Природа острова давала возможность провести эту работу в самых благоприятных условиях. Нас было трое. Олег Яременко призван был собирать морской гербарий, я — фотографировать под водой экспонаты сбора, а Гена Романов обещал бесперебойно снабжать нас сжатым воздухом для закачки аквалангов. Наши роли были расписаны руководителем экспедиции гидробиологом Верой Борисовной Возжинской. Основная группа под ее началом отправилась на Охотское море, а мы втроем — на Сахалин и Монерон.

Дальневосточная биологическая прибрежная экспедиция, которой руководила Возжинская, старший научный сотрудник Института океанологии АН СССР имени П. П. Ширшова, работала уже несколько лет. Основной задачей экспедиции была оценка продуктивности донных растений, иначе говоря, скорости образования органического вещества, продуцируемого водорослями.

Конечно, нам троим повезло. Нам достался райский уголок, но достался он не задарма: пока добрались до острова, хлебнули дорожных мытарств полную чашу. Как всегда в такой поездке, мы везли много «железа» — акваланги и компрессор, фотобоксы и подводные осветители, да и «не железа» было предостаточно, ведь мы ехали на почти необитаемый остров на Монероне, островке в несколько десятков квадратных километров, жило в то время девять человек, шестеро постоянно — трое «маячников» и трое из гидрометслужбы. Остальные — сезонники, рабочие-гидростроители — раз в неделю загружали прибрежной галькой баржу, которую тащил из Холмска буксир. Собственно говоря, благодаря гидростроителям мы и сумели попасть на Монерон. На причале Холмска случайно встретился нам капитан этого буксира, который любезно согласился доставить нас и весьма внушительный багаж экспедиции на остров. И здесь нас встретили гостеприимно. Мы поселились у рабочих в балке — однокомнатном домике на полозьях. Рядом стоял и второй такой же домик, служивший одновременно и кухней, и кладовкой. Войдя в жилой балок, каждый попадал под обстрел прекрасных глаз — со всех стен томно взирали из-под густых ресниц неописуемые красавицы. Успевай только поворачиваться. Это соответствовало, так сказать, «духовным» потребностям обитателей жилища. Ну, а второй домик отражал материальную сторону бытия островитян. Стены его были увешаны связками лука и чеснока, перца и вяленой рыбы, в углу кладовки стоял ларь с картофелем, рядом ящики с мясными консервами и соками. Мы поняли, что от голода на Монероне особенно страдать не придется и что напрасно везли мы крупы и консервы.

Сделав первые шаги по острову, мы убедились, что все рассказанное о нем сильно преуменьшено. С чем сравнить прозрачность воды в прибрежных лагунах? Она превосходила все известные «стандарты», а растительный и животный мир прибрежной зоны обещал просто-таки роскошные экспонаты и фотокадры.

Правда, летом в прибрежных районах Японского моря погода не особенно балует, а острову Монерон дождей и туманов достается, наверное, больше всего. Однако ненастье не мешало нам работать. Имея надежную крышу над головой и печку на кухне, мы могли погружаться в любое время: водолазное белье всегда было сухим. И пожалуйста — снаряжайся в домике, море всего в пятнадцати метрах от балков. Их установили прямо на узкой косе-перешейке между Монероном и маленьким скалистым полуостровком. Поэтому даже при сильном ветре, конечно если он не штормовой, можно было найти затишные, с подветренной стороны, места для погружений.

Ясные солнечные дни становились настоящими праздниками, приятным исключением из общего правила. В солнечных лучах остров начинал сверкать и переливаться яркими бликами, а море — голубыми искрами. На подводных склонах играли солнечные зайчики, а в прибрежной волне переливались разноцветными оттенками водоросли.

Обследовали морские угодья по отработанной нами еще на Беринговом море методике. Мы с Олегом на поверхности моря заплывали от берега на такое расстояние, чтобы под нами была 30-метровая глубина. Плыли рядом с лодкой, которой управлял Гена. В намеченной точке, взяв на лодке фотоаппаратуру, погружались для съемок. От этой точки поворачивали к берегу. За один такой маршрут надо было собрать 10-12 образцов, предварительно засняв их. Такое количество кадров определяли возможности фотоаппаратуры. Таким образом, на берег мы выходили, уже полностью выполнив дневную программу.

Морские ерши вблизи о. Монерон не пуганы человеком, они подплывали к нам почти вплотную

Кто из москвичей откажется побывать в Средней Азии? Нам же предстояла подводная экспедиция. Путь держим на Восточный Каспий. Очень интересно будет сравнить жизнь озера-моря, изолированного от океана, с подводным миром уже обследованных нами морей.

Соседнее с Каспием Черное море знакомо целой армии аквалангистов, но животный мир Черноморья скромнее, например, беломорского. Белое море уступает по разнообразию форм растений и животных Японскому. Но это не значит, что погружение в водные глубины около Карадага менее интересно, чем в бухте Золотой Рог. Просто надо уметь наблюдать сквозь стекло маски. И тогда море преподнесет как подарок то редкостную раковину, то интимную сцену животного мира. Любое погружение с аквалангом всегда волнует, и действительность не обманывает ожиданий. А приглашение на Каспий для меня означало новую, еще не прочитанную страницу о море.

...За окнами вагона горячий южный ветер. Нас в купе четверо, мы люди разных профессий и возрастов, но объединены одной страстью — любовью к морским путешествиям, к подводным погружениям. Об этом мог красноречиво поведать весьма обширный багаж каждого из нас. Ольга Флорентьевна Хлудова, упаковывая фотобокс, который сопровождает ее в разных странствиях уже шесть лет, не забыла и о широкоугольных объективах для подводной съемки, и о специальных насадках к ним. Они предназначены для микросъемки водных растений и животных. Будет она на Каспии нырять с маской и трубкой в прибрежной зоне и фотографировать все, что сможет запечатлеть цветная пленка. Кроме приспособлений для фотографирования, везла с собой Хлудова набор красок и кистей для изображения все тех же обитателей морских вод.

Багаж двух других спутников, Евгения Шашова и мой, был, пожалуй, самый громоздкий и тяжелый. Он состоял из двух комплектов легководолазного снаряжения: аквалангов, гидрокостюмов, грузовых поясов, мотков страховочных капроновых веревок — фалов, специально сплетенных, чтобы не запутывались в воде, и много другого, что необходимо для погружения в морские глубины.

Однако это было снаряжение, которое необходимо для подводных погружений, Мы же в данный момент были заняты фотосъемочной техникой. Она лежала на одной из нижних полок, и мы что называется подгоняли ее на ходу. Только накануне отъезда удалось достать в киносекции МВТУ имени Баумана усовершенствованную кинокамеру. Установочные размеры механизмов камеры немного не подходили к боксу, и потребовалось кое-что переделать. Мы предусмотрительно везли с собой и набор нужных инструментов.

Багаж четвертого члена экспедиции — нашего научного руководителя Николая Николаевича Кондакова, ученого-гидробиолога, был менее объемным. Он состоял из маленького ящика, легкого рюкзака и сачка. Остальное — это его знания ученого и умение художника. Николай Николаевич захватил коробки для сбора среднеазиатских бабочек, пауков, кузнечиков и других многокрылых и многоногих насекомых — обитателей прибрежной зоны Каспия. Кондаков зарисовывал с поразительной точностью любое живое существо. Многие его цветные рисунки украшают энциклопедические издания мира. Время от времени с удовольствием разглядываю я цветные вклейки в Большой советской энциклопедии, выполненные Николаем Николаевичем.

Коллекционирование насекомых в его жизни занимает важное место. Переписывается он с собирателями многих стран, ведет обмен образцами и все пополняет и пополняет свое собрание насекомых. Николай Николаевич близко познакомился и со многими водными животными. Одним словом, лучшего научного руководителя и желать было трудно.

Нашу поездку организовала Туркменская научно-исследовательская рыбохозяйственная лаборатория, сокращенно Туркменнирл. В плане работ значились исследования поведения рыб. И уже в дороге мы готовились к встрече с морем, и каждый по-своему...

Наконец, железнодорожные станции и морские вокзалы позади. Нас встречает Петр Богородицкий — руководитель Туркменнирла. Он сообщает, что «Сырок» — средний черноморский сейнер — ждет группу у одного из причалов Красноводска.

Для нас, подводников, был составлен перечень вопросов, которые мы должны будем задать обитателям Каспийского моря, И первый из них касается кефали.

В 1930-1934 гадах советские ихтиологи перевезли из Черного моря в Каспийское около трех миллионов мальков кефали. В новой «квартире» нашлось много корма и не оказалось опасных соседей-хищников. Новоселы быстро размножились, заполнили все южные заливы и бухты. В 1940 году на Каспии начался промысловый лов этой рыбы. Но уловы были мизерными. Хитрая рыба не шла в сети. Она обходила их или, зайдя в ловушку и разглядев ее, ловко выбиралась наружу. Лодки с неводами кефаль близко к себе не подпускала, удирала с мест кормежки при малейшей опасности.

После длительных наблюдений ихтиологи установили, что кефаль летом кормится в мелких заливах, а осенью уходит в глубинные и теплые слои воды Южного Каспия. А если сетями запереть залив с жирующей рыбой, а осенью ее выловить? Это может резко повысить уловы, намного сократить расходы на промысел. Такое предложение сделали туркменские ученые и стали проводить эксперименты. Вот тут и возник вопрос: можно ли «пасти» кефаль, как овец? Хватит ли корма для оказавшегося в заливе стада? Сколько рыбы скапливается на летних «пастбищах» и каким обещает быть осенний улов? Потребовались всесторонние наблюдения, в том числе и подводные. Кино- и фотоаппараты, заключенные в водонепроницаемые боксы, должны были запечатлеть для дальнейшего изучения эпизоды из жизни, подопытного стада кефали, а для сравнения нужно было заснять и вольно «пасущуюся» кефаль.

Вначале мы направляемся в кефалевое хозяйство лаборатории. Раннее утро застало «Сырок» в пути Чтобы выйти из мелководного залива: в море, суда следуют искусственным фарватером — подводным каналом, обставленным с обеих сторон буями. Еще один канал прорыт в косе и подходит к самому городу. Оба канала позволяют заходить в Красноводский порт любым судам, даже и таким огромным судам-паромам, как «Туркмения» и «Азербайджан».

Но наш сейнер не пошел по рукотворному руслу, а свернул на юг и, используя естественные глубины залива, стал лавировать между мелями и островками, приближаясь к Красноводской косе. Солнце стояло в зените, было жарко даже на палубе, которую непрерывно поливали из брандспойтов. На корме натянут тент, и все сгрудились под его тенью. Чайки, обычно сопровождающие суда, на сей раз сидели на островках, распластав крылья и раскрыв клювы. Но в глубинах моря жизнь не замирала: серебристые рыбки, как торпеды, вылетали из-под днища нашего сейнера. Стайки их, выскочив из глубины у носа судна, легко обгоняли его, рассыпаясь веером по поверхности; Это и была кефаль, с которой мы и, собирались поближе познакомиться в каспийской воде.

Впереди прямо по курсу на плоском песчаном берегу показался палаточный лагерь — полевая лаборатория. Около палаток глубоко вдающаяся в берег лагуна — бухта Бековича. Узкое горло залива перегораживали столбы, на которых была натянута частая сеть.

Подойдя как можно ближе к берегу, наш «Сырок» бросил якорь. На воду спустили катер, и участники экспедиции, погрузив снаряжение, перебрались на базу.

Подготовившись к погружению, спешим к воде. Сбросив обувь и оставшись в плавках, начинаем пританцовывать на раскаленном песке пляжа, В ступни впиваются осколки раковин, а жесткие и цепкие колючки царапают икры ног. Надо скорее надевать ласты и искать спасения от жары и колючек в водной стихии.

Но не тут-то было! Попробуй, найди прохладу в воде, если температура ее 35-36 градусов! Залив мелок, и погрузиться поглубже нельзя. Все дно бухты покрыто густыми и жесткими водорослями. Ольга назвала их харовыми. В заключение кефаль, которую мы вспугивали, подходя к очередному мысочку, никак не хотела показаться нам под водой. Мы остались с Хлудовой вдвоем, Николай Николаевич гонялся по пустыне за насекомыми, размахивая сачком. А Женя незаметно покинул нас, для нашего же блага: его сверкающая стрела с трезубцем, выпущенная из подводного арбалета, уже раза два мелькала перед самой моей маской.

Мы старательно прочесывали все уголки залива, но вместо кефали только раки да бычки таращили глаза в объективы. В тот день мне и Ольге суждено было сфотографировать кефаль только на лабораторном столе под навесом от солнца. Женя, который где-то плавал во время наших бесплодных съемок, сидел в тени этого навеса и ехидно на нас посматривал — он сумел разгадать повадки кефали, и это принесло ему кукан настрелянной рыбы и волдыри от солнечных ожогов на спине. Две лаборантки старательно наносили на сожженную спину подводного стрелка мазь: личное знакомство с кефалью потребовало жертв...

Кефали в Мировом океане встречается свыше ста видов. В наших морях, Черном и Японском, — около восьми видов, теперь и в Каспии поселилась кефаль. Как мы воочию убедились, она хорошо акклиматизировалась. Это три вида — сингирь, остронос и лобан. Первые два вида были даже крупнее, чем черноморские. Лобана же встречалось мало.

Набравшись опыта, отсняли эпизоды кормежки кефали: важно определить количество рыб в стайках, виды водорослей, среди которых чаще встречается эта быстрая рыбка. Снимаем и окружающих животных — раков, бычков и морских ужей — в естественной обстановке.

В Каспийском море живут морские ужи. Под водой они могут находиться довольно долго, по нашим наблюдением, не меньше 5 минут

«Сырок» идет на юг пробираясь по Красноводскому заливу в открытое море. Мимо проплывают селения, мачта пионерского лагеря. На конце косы раскинулся поселок, на рейде — рыбацкие суда, ребятишки в лодках удят рыбу. Штиль, море тихое, очень теплое.

Собравшись под тентом, приводим в порядок снаряжение, обмениваемся впечатлениями об операции «Кефаль». Общее мнение: работы ведутся успешно, кефаль в заливе жирует хорошо. Это подтвердил осмотр тех рыб, которых добыл Женя. До нашего приезда многие сотрудники лаборатории не изведали как следует и вкуса изучаемой ими кефали, научные выводы делались по исследованию случайно пойманных рыб. А Женины уловы помогли провести полнейший анализ многих экземпляров кефали, добытой как в море, так и в заливе. А более крупные рыбы попали и на сковороду. Это дало убедительное доказательство хорошей упитанности и прекрасных вкусовых качеств рыбы.

Надо сказать, что лучшей агитации в пользу разведения кефали, чем за обеденным столом, наверное, и придумать трудно. Лаборатория сразу же завоевала себе союзников в этом деле. Но Петр Владимирович не забыл и о кильке. К столу подали сначала кильку, обжаренную в собственном соку. Внешне блюдо выглядело как особо приготовленный картофель-фри. Маленькие обжаренные и подрумяненные рыбки просто таяли во рту. Затем были поданы котлеты из свежей кильки — очень вкусное блюдо. Завершал меню салат из свежих помидоров с маринованной килькой. За столом мы узнали, что такое килька по-каспийски, а вот как ее ловят, нам с Женей обещали показать под водой.

Ночь на юге наступает рано и без сумерек, сразу. Черный теплый колпак звездного неба накрыл «Сырок». Яркие звезды мерцали на непривычных для нас местах. Ковш Большой Медведицы почти цеплялся на севере за горизонт, над головой висели незнакомые созвездия. Кто-то указал на спутник, яркая звездочка ползла по небосводу, вычерчивая кривую.

Наше судно ложится в дрейф, машина замолкла, и лишь вспомогательный движок пыхтит, вращая генератор. Команда готовит снасть для ночного лова кильки. Это большой сетчатый конус на обручах, над верхним обручем — киловаттная лампа. Сооружение висит вершиной вниз, кран-балка держит ловушку за специальный кабель — трос. Внутри него — электропроводка в резиновой герметичной изоляции, но трос может выдержать солидный груз — он укреплен стальными нитями. Все в ловушке особенное. Лампу, например, можно включать только в воде, она требует охлаждения, иначе моментально перегорит. Сеть тончайшая, капроновая, но крепкая. На барабане лебедки намотано несколько сотен метров кабель-троса: глубоко ходит килька.

В тот период, когда мы были на Каспийском море, лов кильки на свет только осваивался, связанные с ним проблемы изучались. Поэтому нужно было как можно больше наблюдений. Подводные погружения планировались одновременно со спуском орудий лова.

Рыболовная сеть уходит в воду, и тут же зажигается лампа. Обычно это делается на той глубине, где предполагается скопление рыбы. На сей раз лампа включена специально для аквалангистов, ведь нам надо как-то ориентироваться в кромешной тьме.

Обвязываемся страховочными веревками и по изрядно раскачивающемуся штормтрапу спускаемся в воду. Море встречает невысокой теплой волной, воздух холоднее воды, и погружаться в нее приятно. Разобравшись со страховочными концами, устремляемся вслед за диковинным светящимся сачком, движущимся задом наперед. Мне еще ночью не приходилось погружаться, вся эта загадочная картина, которую рыбаки видят с палубы, для меня теперь стала ареной действий. Нервная дрожь волнения от необычной обстановки проходит. Мы в привычной морской среде. От лампы, прикрытой сверху небольшим абажуром-рефлектором, вниз бьет конический сноп света. В этом конусе — второй, поменьше. Это освещенная изнутри сеть, она кажется ослепительно серебристой. По капрону сети переливаются золотистые световые волны, которые образует встречный поток воды.

Женя начал стрекотать киноаппаратом, слышно, как обтюратор тянет пленку, лучше, чем днем, слышны всхлипы вдохов и бульканья выдохов его акваланга. Но вот съемка прекращена; световой конус вошел в мутный, светящийся Слой — это планктон, зависший на глубине. Вслед за необычным светящимся «парашютом», напоминающим приземляющийся спутник, пронизываем легкое прозрачное облачко и опять всматриваемся в него.

Иногда в световую сферу лампы попадают рыбы. Они выплывают из тьмы в освещенное пространство, но не задерживаются там, и быстро исчезают. Если рыбы проскакивают с противоположной нам стороны лампы, то на границе светового потока, как на экране, видны их тени, увеличенные игрой света. Если рыба появляется с нашей стороны, виден ее темный силуэт.

Посвечивая фонариком на глубиномер, я начинаю с тревогой посматривать на него. Давление воды близко к критическому — глубина тридцать метров, а кильки еще нет. Еще до погружения, зная за собой подводный азарт (еще немного, еще немного вниз), мы крепко привязали к кнехту страховочные концы, отмерив длину тридцать пять метров. Люди, страхующие нас, надежные, но неопытные. Поэтому мы и пошли на такой шаг. С глубиной шутки плохи — можно и не увидеть больше белого света.

Наконец в освещенный конус стали попадать небольшие, но плотные облачка, они как к магниту, прилипали к лампе и опускались вместе с нею вниз. Это были стайки кильки. Конус спустился еще немного вниз, и вокруг лампы возникло мутное серебристое облако. Кильки было много, она крутилась около яркой лампы, временами затемняя ее.

Мы приблизились к ловушке. Женя стрекотал киноаппаратом, я его страховал. Пленка еще не кончилась, а мы уже стали мерзнуть. Здесь, на глубине более 30 метров, вода была прохладной, 17-18 градусов. Находиться долго в такой «ванне» мы не могли. Всплываем, дав сигнал о подъеме. Клубок кильки вертится вокруг лампы и, как привязанный, всплывает вместе с ней. В конусе ловушки рыбы почти нет. Постепенно облако снующей рыбы редеет и распадается, немного кильки попадает в ловушку, но восторженные слова сами срываются с языка.

Женя сдержаннее в эмоциях и рассказывает более дельно. Сходимся в одном — советуем поместить лампу внутрь конуса, так можно будет заманить больше рыбы в сеть. А вот для того, чтобы определить оптимальную глубину погружения сети и включения лампы, необходимы комплексные наблюдения. Возможности аквалангистов в такой работе ограничены. Надо приобретать подводную телеустановку, опускать вместе с лампой передатчик и прослеживать весь процесс.

Такой оборот дела несколько обескураживает руководителя лаборатории. Он, наверное, ожидал от нас большего. Однако мысль о подводном телевидении ему нравится. «Надо изучить этот вопрос», — решает Богородицкий.

Так что же мы узнали? Во-первых, килька охотно идет на искусственный свет. Это не вызывает сомнения. Во-вторых, необходимо усовершенствование ловушки: желательно, чтобы лампа была подвижной или помещалась внутрь конуса. Это основные наши рекомендации. Телевидение и применение рыбонасосов позволят перевести лов кильки на промышленную основу. Тут не выдерживает Николай Николаевич. «Тогда уж всю рыбу переловят, это точно. Экологический баланс будет нарушен на многие годы, если не навсегда!» — горячится он. Что же, и эти соображения не отбросишь. Но тут уж нужны расчеты специалистов.

Рейс «Сырка» продолжается. Идем к одному из островов. Он обитаем, хотя пресную воду туда привозят.

Во время рейса поступило штормовое предупреждение, надо быстрее укрыться за песчаным плечом острова. Штормы на Каспии свирепые. Или отстаивайся в укрытии, или уходи в открытое море. Нам удается укрыться за островом.

Ветер налетел плотной стеной и двое суток пытался сорвать судно с якоря. Огромные волны с ревом поднимали стену пены и брызг, а над землей висела густая мгла. Буря бушевала при совершенно безоблачном небе. Выл ветер, носились тучи пыли, тускло светило сквозь них солнце. Песок висел в воздухе, долетал до сейнера, хотя до материка было несколько десятков километров.

С каким трогательным доверием относятся к человеку животные во время стихийного бедствия! Два розовых скворца залетели к нам на спардек и притаились в углу. А на якорную цепь у лебедки уселся пустынный щеглок. Железные борта судна закрывали его от ветра, и он разрешал себя трогать, только закрывал при этом глаза.

После пыльной бури очищаем и промываем оптику, пыль набилась во все щели, резьба объективов скрипит при вращении тубусов, загубники и маски в бархатистом слое пыли. Готовимся к погружениям, чтобы решить третий вопрос.

Прежде чем спуститься к сетям, поставленным на осетров, белуг и севрюг, мы с Женей занимаемся наладкой и ремонтом нашей кинокамеры. Песок и пыль, поднятые бурей, наделали дел. Мой фотоаппарат был в боксе и не пострадал, а вот кинокамерой мы снимали на борту судна во время бури.

Для Экспедиции Спортклуб МВТУ имени Баумана выделил нам видавшую виды репортерскую камеру КС-50. Ремонт ее для нас — дело новое. Но ведь нужно отснять фильм, его ждут не только в нашей секции подводного спорта, но и — самое главное — сотрудники Туркменнирл, рыбохозяйственной лаборатории. Ведь кефалевое хозяйство только встает на ноги, ихтиологам очень нужна такая информация. А лов кильки? А поведение осетров в сетях? Очень важно зафиксировать, как ведут себя в сетях эти сильные рыбы.

«Сырок» на якоре вблизи берега, вокруг море, лишь в полсотни метров низменный остров Огурчинский. На палубе под тентом разложены детали кинокамеры, все они, кроме объективов, промыты в соляровом масле. Начинаем сборку, постигая премудрости конструкции камеры, некоторые узлы приходится собирать и разбирать по нескольку раз, но дело постепенно продвигается. Наконец киноаппарат застрекотал.

Сотрудники лаборатории, работающие с нами на «Сырке», должны выполнить и задания рыбнадзора — определить сроки лова осетровых. Важно не пропустить момента созревания икры у этих ценных пород рыб. Хорошо известно, что был момент, когда осетровым в Каспии грозило полное исчезновение. Основной естественный водоем для воспроизводства молоди — низовья, русло и притоки Волги — был отгорожен от моря плотинами. Специальные рыбопропускные сооружения не приносили ожидаемого результата, осетровых становилось все меньше и меньше, даже полный запрет лова этих рыб не помогал.

Ихтиологи предложили воспроизводство малька наиболее ценных пород — осетра и белуги — осуществлять в специальных рыбзаводах, выращивать молодь до определенного возраста и выпускать в море. Для такого воспроизводства нужны были многие данные, которые мы и помогали добыть.

Отладив аппаратуру, мы с Женей готовились к погружению. Спускаемся по штормтрапу. Предварительно Богородицкий прочитал нам маленькую лекцию о современном положении дел с осетровыми. Оказывается, поголовье ценной рыбы восстанавливается, большую пользу принесли рыбзаводы, рыбоохранные мероприятия и дополнительный корм для осетровых. В Каспий вместе с кефалью переселили и нереиса — морского червя, который пришелся по вкусу осетровым.

...Сети поставлены на глубине 20 метров. После ночных погружений дневные кажутся нам легкими, Дно в районе лова песчаное, небольшие дюны покрывают его ровными рядами. Плывешь над морским дном, а кажется, что вокруг пустынные барханы. Механизм формирования пустынных барханов и песчаных дюн на морском дне одинаков, и хотя скорость перемещения воздуха и воды различна, но закономерности его сходны.

Скопления моллюсков на песчаных площадках — наиболее употребляемая осетрами пища. В сети уже попали несколько рыбин, и они здорово запутали белые капроновые полотнища. Силуэтом осетр напоминает свирепых хищниц океанских глубин — акул, но в Каспии акулы, к счастью, не водятся.

С разных точек снимаем ценную рыбу, кино- и фотоаппарат тура работает отлично, но сети настолько запутаны, что в них уже не попадет рыба; значит, сети надо выбирать, ничего не остается делать.

Не любит осетр сети, не может он находиться без движения. У осетровых рыб строение жабр таково, что для нормального дыхания нужна постоянная вентиляция — проток воды сквозь них. А это возможно только, если рыба плавает или водный поток движется ей навстречу. Прямо-таки задыхается осетр в сетях, начинает биться, путает снасть. Но, в конце концов отчаянная и безнадежная борьба истощает силы рыбы, и она затихает, «засыпает». Снулый Осетр не просто потеря для рыбака, он может принести и огромный вред. В теле погибшей осетровой рыбы начинаются процессы разложения, накапливаются очень опасные яды. Вот и приходится выбрасывать снулых осетров и севрюг — подальше от беды.

Наш улов был свежим, все рыбы отчаянно бились на палубе. Ихтиологи отобрали несколько экземпляров для исследований, а всех остальных осетровых бросили обратно в море: промысел их в это время был еще запрещен, и ученые использовали для их отлова специальные, уменьшенных размеров, сети. По состоянию икры ихтиологи определяли сроки начала путины. Отпущенные в родную стихию осетры и севрюги какое-то время, словно в обмороке, покачиваются на волне, но, придя в себя, стремительно уходят в глубину.

Долго еще мы смотрим им вслед, так и хочется попрощаться до следующей встречи. Будет ли она? За дни нашей экспедиции мы узнали «в лицо» и хитрую кефаль, и светолюбивую кильку, и самых древних из обитателей Каспия — осетровых. Мы плывем на север к Кара-Богазу, этот залив будет последним местом нашего путешествия, а пока «Сырок» в пути, мы отдыхаем, слушаем рассказы бывалых моряков и ихтиологов, делимся впечатлениями о Каспии.

Я предлагаю Николаю Николаевичу пойманных мной маленьких крабиков для его коллекции. И тут выясняется, что это случайные переселенцы, попавшие сюда из Черного моря вместе с судами, прошедшими через Волго-Донской канал. Этот крабик невелик размером, не более 25-30 миллиметров в диаметре вместе с клешнями, но очень плодовит. Расплодился он почти по всему Каспийскому морю, вреда пока от него нет, а польза есть бесспорно — пополнил рацион осетровых.

На одной из ночных стоянок, на подходе к Кара-Богазу, когда на «Сырке» звучала в приемнике музыка, мы услышали всплески у борта. Моряки объяснили, что это тюлени — большие любители музыкальных передач. И тут кто-то вспомнил о том, что почти одновременно с крабиками на Каспии появились морские рачки-балянусы. Белые конусы их домиков встречаются теперь повсюду — на камнях, сваях причалов, днищах судов и даже на загривках тюленей. Ластоногие не могут сбросить их, попробуй-ка достать плавником до спины. Вот и портится шкурка тюленя, и животному беспокойство. Большой вред рачки причиняют и судоходству. Поселившись на днищах судов, они создают там целые колонии, И вот уже налицо вся братия — рачки, морские черви, моллюски, мелкие водоросли. В конце концов, судно катастрофически теряет скорость и вынуждено стать в док на очистку.

Петр Владимирович рассказал о другом нежелательном переселенце — черве мерциерелле. Живут эти морские черви как бы колониями, строя свои известковые убежища-трубочки вплотную друг к другу. В районе Красноводска от них пострадали заборники морской воды, решетки и трубы которых были сплошь покрыты незваными гостями.

Так вникали мы в суть важных биологических проблем акватории Каспия у залива Кара-Богаз-Гол, где нам предстояло принять участие в решении одной из них, Кара-Богаз — «Черная Пасть»

... «Сырок» бросает якорь вблизи залива. Вплотную к берегу подходить опасно из-за мелей и течения, которое может затащить наш корабль в пасть залива. Это шутки капитана, но они не лишены доли правды. Рыбаки говорят, что на весельной шлюпке против течения не выгрести.

Кара-Богаз по-тюркски означает «Черная Пасть». Залив представляет собой лагуну площадью 12 тысяч квадратных километров с максимальной глубиной до 3,5 метра. Разница в уровнях залива и Каспийского моря достигает 4,5 метра, поэтому вода устремляется в залив подобно своеобразной морской реке, скорость ее течения в узком месте доходит до 3 метров в секунду. Пролив не во всех местах одинаков, в горле его ширина километр, а на пороге, там, где гряда известняков преграждает путь потоку, — всего 200 метров.

Залив поглощает до 12 кубических километров морской воды в год. Гигантский испаритель работает тысячи лет. Он и образовал соляные пласты толщиной в несколько десятков метров. Здесь добывают мирабилитглауберову соль. Ее применяют в химической промышленности для получения соды, едкого натра, используют в медицине, стекольной и других отраслях промышленности.

Входим в пролив на катере и, пройдя вниз по течению не более километра, разворачиваем суденышко носом против течения. Плывем ближе к берегу, вода несет катер против потока, в Черную Пасть. Слышен гул водопада, и наш мотор захлебывается в борьбе с грозной стихией. Рядом откосы ракушечника, а за ними Каракумы — настоящая пустыня. Барханы с изредка зацепившимися за них кустами тамариска да поросли верблюжьей колючки. Пейзаж однообразный: блеклое небо, блеклая плоская равнина. Картина перед глазами постепенно замедляет движение — катер сравнял скорость с потоком, пора причаливать к берегу. Выходим на сушу, а вот и хозяева пустыни — верблюды. Повернули к нам головы и замерли в горделивой позе. После относительной прохлады пролива с его брызгами и плеском воды здесь настоящее пекло.

Богородицкому надо знать, отчего гибнет в заливе рыба. Что здесь главное: отсутствие корма или чрезмерная соленость воды? А может быть, и то, и другое? Это важно, и мы с большой охотой готовимся к первой части исследования — погружению в поток перед водопадом. Женя взялся добыть несколько рыб в стремительном потоке, ученые их исследуют и определят степень упитанности и состояние внутренних органов. Затем он собирается, если удастся, нырнуть в бушующий поток за водопадом и подстрелить там попавших в западню двух-трех пленниц. К сожалению, у нас нет воздуха в аквалангах, и на успех второй части — погружения с аппаратами в залив — надежда мала.

Женя с ружьем, в ластах и маске входит в голубой водоворот. Петр Владимирович опасается, что течение его, Женю, может ударить о камни, но мы доказываем, что ничего опасного нет, ведь страховочная веревка — штука испытанная.

Наш смельчак плывет поперек пролива, усиленно подгребая свободной рукой и работая ластами. Течение очень стремительное, и нужен навык, чтобы плыть так ловко. Первая попытка неудачна, но Женя уверен в успехе: кефаль он видел, рыба стоит против течения и на охотника не реагирует. Очень любопытное наблюдение. Что это? Гипноз потока или отсутствие чувства опасности? Ведь, обессилев, рыба попадет в залив, а оттуда возврата нет. Хоть и не велик водопад по высоте — всего метра два, — но преграда эта для кефали и тюленей, осетров и судаков неодолимая. Наконец охота увенчалась успехом, подводник в изнеможении выбирается на берег с тремя кефалями, нанизанными на кукан.

Долго мы смотрим на необычное природное явление — морской водопад. Ровный гул и водовороты с пеной притягивают нас. Но работа не ждет, и мы перебираемся по суше в глубь залива. На склонах берега устраиваем новую базу и готовим заплыв непосредственно в залив.

Силы наши на исходе, очень хочется пить и обмыть соль с лица, но запасы воды контролирует Богородицкий, а это значит, что умыться нам не удастся. Получаем всего по глотку вкуснейшей, хотя и теплой воды — и снова в бой.

С большим трудом добываем еще одну рыбу. Знаем, что этого для науки мало, но близится вечер и пора возвращаться на «Сырок».

Та экспедиция закончилась успешно. Петр Владимирович приглашал нас еще и еще раз побывать на море-озере, он обещал радушный прием и более совершенную водолазную технику.

...И вот через четыре года — вновь беспокойная синь Каспия. Многое здесь мы познали, но для расширения кругозора, как известно, границ не существует.

На этот раз экспедиция организована ВНИРО. Ее задача заключается в том, чтобы определить запасы каспийского рака и дать рекомендации по его отлову. Итак, задаем седому Каспию очередной, четвертый вопрос: где зимуют раки?

В прошлый раз какой-либо разницы между нашими обычными речными раками и каспийскими уловить не удалось, разве только последние казались крупнее да на панцирях старичков, редко линявших, сидели вездесущие балянусы. Эти рачки умудрялись строить свои домики не только на неподвижных предметах, но и на своих отдаленных сородичах, наверняка принося им неудобство и беспокойство.

В экспедиции мы опять вместе с Олегом Яременко, пропустив одно лето дальневосточной путятинской экспедиции: в мидиевой эпопее был сделан специальный перерыв.

Задание у нас простое: ныряем, подсчитываем численность раков, обследуем норы, фотографируем. Все идет по плану, вроде все получается, но вот отыскать личинки — маленьких рачков, только что вылупившихся из икры, — мы никак не можем. Находим рачих со зрелой икрой, которую они носят под брюшком, на рудиментных видоизмененных ножках, или уже «разродившихся» мамаш. Но неизвестно, когда же они отпускают потомство — до рождения или после? Это нам и предстояло выяснить.

И тут Олег вспомнил о случайной находке в одной дальневосточной экспедиции, где занимались изучением водорослей и на берегу Охотского моря нашли личинки камчатского краба в выбросах водорослей. Так, может быть, и нам попытать счастья и обследовать выбросы? Осмотрели валы теплых и скользких водорослевых выбросов на берегу — и вот они, пожалуйста, личинки, этакие малюсенькие рачки.

Три недели продолжались наши подводные работы. Погружались у Кулли-Маяка и под Бекдашем, в районе Кизыл-Су и Кара-Богаз-Гола. Но без ответа оставался еще один вопрос, вопрос Каспию: что же таится в глубинах Кара-Богаз-Гола, этой Черной Пасти?

И вот снова перед катером горло пролива. Мы плывем по хорошо известному маршруту, но течение кажется более сильным, чем раньше. Возможно, это субъективное впечатление, но доподлинно известно, что Каспий за прошедшие четыре года еще больше обмелел, и мы проходим на катере всего треть нашего предыдущего маршрута. А когда-то, в 1847 году, по проливу прошло большое судно и, минуя гряду, скрытую под водой, вошло в залив. Это был военный корвет «Волга» с паровой машиной, выполнявший научное исследование северного Каспия. Дерзость капитана судна лейтенанта Жеребцова была наказана: чрезмерно соленая вода Кара-Богаз-Гола высосала, впитала в себя всю влагу из дощатого корпуса судна и образовала в нем значительные щели. Корпус дал течь, была повреждена машина, но, к счастью, та же соленая гуща залива не дала корвету потонуть: чрезмерная плотность раствора выталкивала вверх инородное тело. «Волгу» чудом спасли и бурлацким способом вытащили через пролив.

По пустынному берегу бредем с водолазным снаряжением к водопаду. В успехе я уверен, ведь рядом испытанный друг, который не подведет. Олег исчезает в круговороте, утянув с собой несколько метров страховочного фала. Вскоре вытаскиваем его наверх и очищаем его шлем и маску от пены и песка. Олег бодро сообщает, что погружаться можно, и вновь уходит под воду. Пробыв в клокочущей и ревущей неизвестности более двадцати минут и выйдя на поверхность, он поведал, как здорово в глубине, под пеной и слоем закрученной воды настоящая карусель, но это надо видеть собственными глазами, фотографировать можно, но трудно.

Несмотря на изнуряющую жару, погружаемся в гидрокостюмах. Если на раскаленном как сковородка берегу босиком ходить невозможно, то в воде без костюма тело могут свести судороги. Сказывается перепад температур в тридцать градусов! Быстрое перемещение воды и активное ее испарение охлаждают поток до 18-20 градусов.

Ощутив ногой под пенными хлопьями быстрые струи, я соскользнул в них, стараясь поскорее смыть с маски пену, чтобы осмотреться. Поток подхватил меня и начал крутить, стремясь оторвать от капронового конца и колотя о берег. И все же я сразу заметил, что под пеной так же светло, как и подо льдом. Но это было единственное сходство. Впервые пожалел я, что взял с собой фотоаппарат. Держа его в одной руке и пытаясь другой держаться за скалу, я крутился у самой поверхности, выбрасываемый потоком в слои пены и мути. Наконец, изловчившись, я прижался к крутому склону берега и, как скалолаз, пополз вниз. Все крутилось и ревело вокруг, но, плотно зажав загубник от шлангов легочного автомата, я удерживал во рту гофрированные трубки, вырываемые у меня потоком. Дважды срывал меня поток со склона, дважды начинал я снова ползти вниз. Я освобождал ноги, запутавшиеся в страховочном шнуре, барахтался в пене, ощупью отыскивая берег, и снова погружался вниз, карабкаясь по склону.

Наконец удалось мне спуститься метров на пятнадцать вниз, зацепиться коленями за выступ камня. Осмотрелся. Вокруг в голубой ревущей струе мелькали тысячи воздушных пузырей. Видимость была 3-4 метра. Рядом, как в «чертовом колесе», кружилась стая крупной кефали. Рыбины рядами выплывали из глубины и, попадая в круговерть струи, уносились прочь. На смену им появлялись новые ряды, гонимые донным противотечением; они также течением увлекались прочь. Эту картину сопровождал грозный неумолчный рев: казалось, что надо мной проносятся сотни локомотивов. Крутой береговой склон, к которому я прилепился, был просто-таки отполирован потоком, а множество зелёных нитей водорослей, невесть за что цеплявшихся, были словно причесанными.

Изучив обстоятельно обстановку после неоднократных погружений, мы пришли к единому мнению, что Черная Пасть пожирает рыбу с не меньшим аппетитом, чем каспийскую воду. Наши выкладки были представлены ученым.

В то время, когда мы работали, существовало много проектов сохранения рыбы в этом районе. Один из них — сооружение плотины поперек пролива. Технически это не представляло больших сложностей, так как глубина пролива невелика. Через несколько лет этот проект был осуществлен. В гидротехническом сооружении, перекрывшем наглухо пролив, предусмотрено особое устройство, которое может при необходимости подать нужное количество воды в залив. Плотина — это начальное звено в большой работе по регулированию уровня Каспия.

Ученые определили, что сейчас уровень этого озера-моря самый низкий за последние 400 лет. Подсчитано, что Каспий теряет до 350 кубических километров воды в год, и это только за счет ее испарения с поверхности. Стало ясно, что одной плотиной не приостановить падение уровня уникального моря. Нужны комплексные работы, в первую очередь — увеличение стока в море речных вод. Значит, и гидротехникам, и океанографам, и гидробиологам дел хватит. Ну и, разумеется, без аквалангистов тут обойтись никак нельзя.

Эта экспедиция была организована водорослевой лабораторией ВНИРО. Планировались работы в прибрежных районах Берингова пролива. Состав подобрался неплохой: все тот же Олег Яременко, Борис Клименко, «вечный двигатель» всей нашей техники, аспирант МАИ, подводник с 1955 года, и аспирант МФТИ Валерий Абрамов.

Путь был неблизкий. Мы пересекли 150 меридианов и высадились наконец близ бухты Провидения. Выйдя из самолета, сразу же почувствовали, что мы на Севере: был конец июля, а холод пробирал, как в Подмосковье в октябре. Впервые за время пути сдаем наш громоздкий многострадальный багаж в камеру хранения без особых осложнений. Наконец найден и транспорт — самоходная баржа, можно отправляться к месту работ. Жить мы будем на пустынном океанском берегу. Сейчас предстоит выбрать первый пункт, а дальше будет видно.

Наша баржа движется у берега, мимо проплывают сопки, на их склонах много осыпей — разрушенный морозом и ветром камень. Сопки голые — трава редкая и невысокая, а кустики встречаются совсем редко. Вспоминаются рассказы Джека Лондона о суровой стране, где сильные и смелые люди, забыв тепло и уют, далеко от дома бились за золотую жилу. Теперь и мы на широте Юкона, здесь, на Чукотке, родной сестре Аляски, те же сопки и реки, та же тундра и прошлогодний снег, — но нет у нас здесь золотой лихорадки, а есть обычная трудовая жизнь. И есть самоходка, которая несет нас в неизвестность. На судне мы среди людей, которые готовы помочь нам бескорыстно и всем чем могут. Они высадят нас на необитаемом берегу, но будут помнить о нашей группе и привезут в нужный день хлеб, сахар и частичку своего тепла. Это мы знаем точно, наверняка.

И вот баржа, войдя в маленькую бухточку Пловер, причаливает к берегу. Здесь, как нам рассказали, когда-то потерпела крушение охотничья шхуна, вот и названа бухта ее именем. К крутому берегу прижался безлюдный, заброшенный поселок. Лет десять назад с крутого склона сошла снежная лавина, разбила и разрушила дома, другие строения. Раньше здесь жили приезжие рыбаки и охотники, но местные жители — чукчи — никогда не селились под крутыми склонами.

Из-за постоянной угрозы лавин поселок не восстановили. Но сейчас снега нет, и мы решаем устроить здесь нашу базу, первый лагерь аквалангистов на Беринговом море.

Находим уцелевший балок-будку на полозьях. Его крыша светится насквозь, печка разрушена, окна выбиты, дверь сорвана с петель, но, за неимением лучшего, останавливаем на нем свой выбор.

Баржа уходит, и мы начинаем обживать Пловер. В одном конце поселка находим бочку, в другом — родничок с водой, которая бежит по ледяному ложу. Так что есть у нас и вода, и «холодильник». Немного труда, смекалки, и можно будет жить с комфортом. В балке две комнаты — одна для Надежды, руководителя наших работ, вторая для нас, аквалангистов.

Принимаемся готовить снаряжение — пора начинать запланированный сбор водорослей. Здесь, у побережья Чукотки, на подводные «луга» еще не опускались аквалангисты.

Длина береговой линии морей, омывающих нашу страну, составляет многие тысячи километров, и везде на прибрежном склоне — «водорослевый пояс». Сотни морских растений, крупных и мелких, населяют богатые кислородом, прогретые и освещенные солнцем верхние слои воды. Но свет и тепло солнце отдает морям неодинаково. На Беринговом море, например, лед сходит в конце июня, и вода здесь за лето успевает прогреться лишь до 2-3 градусов Цельсия. Японское море, наоборот, почти совсем не замерзает, но водоросли растут и там, и здесь. Но какие? И как обилен и густ их покров? Это далеко не праздные вопросы. В Японии, например, морская капуста — национальное блюдо. Как считают специалисты, в значительной мере благодаря этому среди японцев не очень распространены сердечно-сосудистые заболевания. Водоросли используют не только в пищевой промышленности. Они находят применение, например, я при бурении скважин. Раствор из водорослей заливают в скважины, смачивая буры и уменьшая вязкость липких глин. Под водой сосредоточена значительная масса растительности нашей планеты. От водорослей прямо или косвенно зависит существование всех живых организмов, обитающих в воде.

...Первым погружаюсь я. Отплыв от берега на всю длину страховочного фала, метров на шестьдесят, ныряю. Сначала холода не чувствую, вокруг серо-зеленая дымка, постепенно переходящая в зеленоватый сумрак. На глубине 15 метров попадаю в «заколдованный шар». Вода и свет создают оптический эффект: куда ни посмотришь — везде вогнутая сферическая стена, за которой непрозрачная мутная взвесь. Рассеянный свет проникает со всех сторон, но радиус видимости ограничен тремя-четырьмя метрами. Я потерял ориентировку, крутясь на месте, но все-таки сумел определить по капроновому фалу, который словно упирался в темную стену, где находится берег, а по воздушным пузырям, идущим из автомата акваланга, — где верх, а где низ. Продолжил погружение. На глубине 25 метров стало светлее, показалось дно. Ровная, будто мощеная окатанными валунами площадка белела внизу, отражая свет. Водорослей не видно. Я круто меняю маршрут — начинаю продвигаться к берегу. Дно стало подниматься, на откосе попадаются ежи и балянусы, крабики-паучки, актинии. Морские «цветы» показались живописными, и я начал их фотографировать.

Вся придонная растительность как бы завешана кисеей. Это рыбья молодь, мелкой рыбешки у дна так много, что вода кажется мутной.

Наконец на глубине 10-15 метров обозначилась нижняя граница водорослевого пояса, лишь несколько одиночных ламинарий цепляются за крупные камни. Вот куст водоросли, названия которой я не знаю, «листья» ее круто изгибаются и прошиты ровными рядами отверстий. Сорвав незнакомое растение, плыву дальше.

Дно заметно поднимается, становится светлее, и хорошо видны друзы мидий, ярко-зеленый морской «салат» — ульва и кустики бурых водорослей. Прямо по курсу, на ровной галечной площадке, припорошенной илом, какое-то возвышение. Подплыв, обнаруживаю горку цилиндрических предметов, беспорядочно лежащих на дне. Они сероватого цвета, размером с оркестровый барабан. По бокам торчат небольшие отростки с двумя шипами на каждом. Скопление неведомых предметов облюбовали морские ежи. Выдернув свободной рукой один из них, я пытаюсь разглядеть находку вблизи. Ил слетел с поверхности, и стали видны характерные слои волокон, образующих эти диски-цилиндры. На их торцах углубления, наподобие мелких тарелок. Становится ясно, что это позвонки крупного морского животного, скорее всего кита. Я попытался прихватить с собой один позвонок, но тяжелая кость выскальзывает из рук. Остается лишь сфотографировать груду того, что некогда было морским исполином.

Прибрежная полоса донных растений шириной в 15-20 метров оканчивалась у свежей осыпи щебенки на глубине трех-четырех метров. Ни в Белом, ни в Баренцевом, ни в Японском море не встречал я подобной картины. Берега Чукотки там, где скалы вплотную подходят к морю, усыпаны мелкими остроугольными камнями. Наверное, горные склоны здесь систематически разрушаются стихией, образуя осыпи. Щебенка скатывается в море. Плавая у берегов, мы отмечали характерную картину формирования подводных склонов в бухте Провидения: на значительной глубине слои круглой гальки, окатанной волнами, покрыты вековыми наносами ила, выше — галька, окатанная волной, но с четкими округлыми гранями, и уже у самого берега — навалы щебенки со свежими остроугольными сколами. Наверное, на таких склонах можно проследить весь процесс образования каменного ложа моря. Думаю, что эти наблюдения заинтересуют специалистов.

Мы сделали несколько десятков разрезов морского дна у бухты Пловер. Каждый шел от берега в глубь залива, прорезая водорослевый пояс до самого его конца. Плывя по линии разреза; на определенных местах брали пробы — накладывали на дно рамку размером 75×75 сантиметров и выбирали из этого участка всех животных и все растения. Рядом с рамками собирали водоросли для гербария. Надя разбирала все собранное, взвешивала и укладывала водоросли на белые листы бумаги, отмечая глубины, где они росли, и даты их сбора.

Кстати, незнакомая мне водоросль, обнаруженная при первом погружении, оказалась агарумом (но к агароносам она никакого отношения не имела, просто созвучное название).

В ходе наших работ Борис нашел затонувший корабль. Разрушенное деревянное судно находилось недалеко от берега, и нам удалось обследовать его.

Суденышко, скорее всего это был охотничий парусный бот, почти зарылось в песчаный грунт. Мачты, сломанные неизвестно когда, лежали рядом, занесенные илом. Бесчисленные водоросли оседлали корпус парусника и развевались над ним. Долго я плавал, осматривая останки судна и размышляя над его судьбой. И было о чем подумать. Затонувшее судно всегда рождает различные предположения о его судьбе.

Однако вернемся к разрезам. Вот что Валя записал в дневнике:

«...3 августа... На седьмом разрезе полно водорослей, здесь очень мелко. Ушел от берега на сто метров, а пояс водорослей еще не закончился. Страхует меня Саша, с ним легко работать — дает четкие, сильные сигналы, все время следит за натяжением конца... Начиная с седьмого разреза, я стал применять новую методику погружения, и воздуха стало расходоваться почти в два раза меньше. Вначале, не „отжавшись“, в раздувшемся „Садко-2“ плыву по поверхности до конца пояса водорослей. Чтобы я не сбился с курса, с берега дают команды — „левее“, „правее“. Дойдя до конца пояса и „отжавшись“, накладываю первую рамку и трижды сигналю. Саша за сигнальный конец медленно подтягивает меня. В это время, плывя к берегу, намечаю места для следующих рамок, при этом на путь до очередной рамки и обратно воздух не расходуется — можно дышать атмосферным воздухом, а не из аппарата, экономятся и силы, так как питомзу с пробами вытаскивают на берег за сигнальный конец без всяких усилий с моей стороны...

...7 августа... Двенадцатый разрез — самый дальний от бухты Пловер. Рядом суровые скалы, о которые с шумом разбиваются набегающие волны. У берега довольно большой снежник. В этом месте вызвались погружаться все, кинули жребий — выпало Олегу, но мы, посоветовавшись, решили, что в воду пойду я.

Вошел в нее довольно легко и быстро отплыл от берега, дал рукой сигнал „все в порядке“ и начал погружаться. Под водой те же огромные глыбы серого камня, что и на берегу, взбаламученная взвесь от прибоя, а водоросли совершенно не похожи на те, что в бухте. С большим трудом удалось оторвать их от камней. В открытом море они прикреплены к камням гораздо прочнее, чем в бухте. Впечатление от погружения отличное...»

...Опять дыхание Ледовитого океана. Но теперь это уже на другом конце нашей необъятной Родины — на Кольском полуострове. А погружаться предстоит в Баренцево море.

Баренцево — противоречивое и загадочное море. Противоречие в том, что его определения — арктическое и незамерзающее — звучат парадоксально. Но это так. Ведь, как известно, к северному этому морю доходят воды Гольфстрима. Зимой Баренцево море не покрыто льдом, но дыхание Арктики ощутимо в полную силу. Оно рождает штормы, несет снеговые шквалы, выжимает с поверхности воды ледяной туман. Горе в морской шторм небольшому судну. Его надстройки покроются ледяной коркой. Опасен этот наряд: верхняя часть судна становится тяжелее нижней, и, теряя устойчивость, оно может перевернуться.

Два зимних месяца на Кольском полуострове не видят солнца, зато летом наше светило вовсе не заходит за горизонт. Суровы здесь условия жизни: много холода, ветра, влаги, но мало тепла и кислорода в воздухе. Однако люди живут и плодотворно трудятся и здесь, в Заполярье, и находят в северной природе особую красоту. Как бы в награду за лишения богатое животными и растениями Баренцево море открывает им свои кладовые, а суша — свои недра. Есть на Кольском и научные центры: можно ли без науки осваивать в наши дни богатства Севера? Некоторые центры занимаются изучением моря. Один из них — Мурманский морской биологический институт (ММБИ). Он расположен в поселке Дальние Зеленцы. Туда мы ездили по заданию Веры Борисовны Возжинской, руководившей в то время прибрежной биологической экспедицией ИОАНа. Задание — фотографировать водную растительность и сопутствующих ей животных.

Наша группа состояла из трех аквалангистов и, как показала поездка, была вполне мобильна. Задача наша упрощалась тем, что основное снаряжение мы получили на месте. То же касалось и обеспечения воздухом. Это было немаловажным обстоятельством, ведь багаж сократился почти на две трети. Помощь исходила от группы подводных исследований ММБИ, руководимой Михаилом Проппом. Будучи ученым-океанологом и аквалангистом, Пропп создал на Баренцевом море специализированное подразделение легководолазов-исследователей. Погружались мы с берега, а это в Баренцевом море, особенно в местах, открытых всем ветрам и течениям, довольно! сложно. Море холодное, прибойная волна с силой разбивается о прибрежные камни, гладко отполированные и скользкие от водорослей, а, омываемые водой отвесные утесы усеяны острыми скорлупками балянусов. Входить в воду и выходить из нее приходится во время отлива волны. Если зазеваешься, того и гляди подхватит гребень водяного вала и потащит к скалам. Но зато, преодолев все эти препоны, попадаешь в прозрачно-голубой подводный мир. Увернувшись от волны и нырнув в клокочущую стихию, оказываешься в полной безопасности. Вокруг плавно колышутся водоросли, все звуки приглушены, и стайки рыб, которые выныривают из-за укрытий, как бы приглашают вглубь.

Мидии заселяют каждый свободный участок дна. Даже бетонная балка, выброшенная в море строителями, использована ими

Я стоял на мысу, волны с шумом налетали на камень, от брызг морской воды побелели его выступы. Верхушки их, прикрытые шапками мха, возвышались из лужиц. В воде и на моховой подстилке виднелись белые скорлупки округлой формы. Это были скелеты ежей, вернее, их панцири, некоторые хорошо сохранились, а от других остались лишь кусочки. Волны и чайки потрудились, одни просто выбрасывая, другие, доставая ежей из морской пучины. Птицы разбивают клювом тонкий известковый панцирь, чтобы добраться до содержимого — «икры». Она имеет своеобразный вкус и очень питательна. В Средиземном море организован промысел морских ежей, их «икра» идет в пищу, а у нас на Дальнем Востоке «икру» добытых ежей консервируют. Однако жители даже приморских районов, а тем более расположенных вдали от моря, не знают вкуса этого деликатеса. Здесь, наверное, сказываются и недостаточная информация, и необычность продукта. Признаюсь, и сам я «икру» ежей только пробовал, а в большом количестве употреблять не решился.

Интересен такой факт. Американские биологи искали ответ на вопрос, как влияет на поголовье каланов и морских ежей их количественное соотношение. Оказалось, что систематическое истребление каланов привело к значительному увеличению численности ежей, которыми питаются эти животные. Иглокожие размножались беспрепятственно, в свою очередь, уничтожая морскую капусту. Исчезали водоросли — уходила рыба, для которой подводные луга служили надежной защитой и местом вывода молоди, за рыбой уходили звери — тюлени.

На побережье Кольского полуострова каланов нет. Морские ежи — эхинусы достигают здесь в поперечнике 7-8 сантиметров, благоденствует и морская капуста. Но значит ли это, что природа в Баренцевом море в равновесии?

Обо всем этом я и размышлял, внимательно следя за страховочным концом.

Сигналю Олегу, он затих вблизи скопления ежей. Уплывать от этого места и мне вчера не хотелось. Мой друг рассказал потом, что задержавшись у колонии эхинусов, он испытал желание нырнуть поглубже, туда, где таилось неизведанное, но неумолимый фал в руках страхующего не пускал в бездну. Обсуждая впоследствии свои впечатления, мы полушутя-полусерьезно назвали Баренцево море коварным: сначала не хочет впускать в свои владения, а потом завлекает в глубину.

Но вот водолаз двинулся дальше, и я за ним. Пузыри воздуха от акваланга Олега стали перемещаться вправо, они были редкими, да и не всегда их заметишь в волнующемся море. Но «живой» конец веревки был у меня в руках, и более надежного информатора уже не требовалось. Подбирая и слегка натягивая фал, вел я водолаза по маршруту.

В многочисленных экспедициях выручал нас портативный компрессор

До сих пор речь шла в основном о наших наблюдениях за морской флорой и фауной. Для подводников в этом заключена значительная часть той притягательной силы, которая таится для них в морской стихии. Не служит исключением и автор этих строк. По профессии же я инженер, проектирую механизмы для строительства электростанций.

Надо ли говорить, что готовимся мы к нашим экспедициям задолго до того, как отправляемся за билетами. Вот и приходится как бы раздваиваться, совмещая столь различные интересы и занятия. Но порой подводный спорт довольно тесно переплетается с моей основной специальностью, Об этом и пойдет сейчас речь.

Как-то осенью наша группа аквалангистов работала в черноморском порту — надо было обследовать внешнюю сторону оградительного мола, сооруженного из массивных бетонных плит-оболочек. Задание состояло в том, чтобы проверить датчики давления воды и сфотографировать их. Под водой было много покореженного железа, ржавая арматура с кусками бетона — следы ожесточенной бомбардировки порта фашистской авиацией в годы минувшей войны.

И вдруг кто-то из нас обнаружил в стороне странный предмет. Мы стали его осторожно осматривать. Это был продолговатый металлический цилиндр, торчащий на стыке четырех донных плит-волноломов. В двухметровом изрядно помятом цилиндре не сразу можно было распознать неразорвавшуюся торпеду. Бурая ржавчина и водоросли покрывали изогнутый стабилизатор и винты. Мирно плавали рыбки-зеленухи над погнутым рулевым управлением, краб боком шмыгнул под металл. Все было спокойно и мирно. Не верилось, что рядом притаилась смерть, которая поджидает свою жертву несколько десятилетий. Мы сфотографировали страшную стальную стрелу, выпущенную когда-то в защитников порта, и продолжали свое дело.

Снимки помогли специалистам обезвредить торпеду, и это стало одним из наиболее важных результатов нашей работы.

А вот другой эпизод, тоже связанный с обследованием гидросооружений. Сдавали в эксплуатацию современный, построенный по последнему слову техники причал. Для окончательной проверки выполненных работ была приглашена группа специалистов-гидротехников. Погода не баловала: было холодно и ветрено. Море штормило, и вода у причала казалась особенно мутной. Нам предстояло обследовать подводную часть далеко выдвинутого в море причального сооружения. Волны глухо бухали о бетонные плиты настила, уложенные на опоры — массивные колонны-оболочки. Эти колонны особым погружателем загоняют в дно залива, где строится причал, и если на пути бетонной трубы диаметром более 1,5 метра встретится не обнаруженная ранее каменная гряда, погружатель начнет ударять по застрявшей в ней колонне и бетонные стенки могут треснуть.

Вот нам и поручили проверить, нет ли таких трещин. Если нет — все в порядке, причал можно ставить под погрузку. Если есть — значит, надо устранять дефекты. «Тяжелые» водолазы, собравшиеся на причале, относились к нам очень дружелюбно, желали нам успеха. И все же им, видимо, было немного обидно, что эту работу поручили группе аквалангистов. Ведь они уже опускались на дно у причала, осматривали его и повреждений не нашли. Пришлось объяснять, что аквалангисты могут более тщательно, плавая вокруг опор, осмотреть их и сфотографировать. Для съемки и осмотра был спроектирован и изготовлен специальный прибор — пустотелый контейнер, напоминающий усеченную пирамиду. Эта металлическая коробка имела стеклянные основания — малое и большое, у малого стекла прикреплялся фотоаппарат, а большое надо было приставлять к снимаемому предмету. Внутри контейнера прозрачная жидкость, она служит несжимаемым просветляющим фильтром. Таким образом, во взбаламученной штормом воде возле причала мы и должны были снимать отдельные детали опор.

Но все это теория, а как получится на деле?

Идем на погружение, под водой слышны многоголосые шумы порта, но не очень резкие. Ощупью по колонне-оболочке спускаемся все ниже и ниже. Мутно и темновато. Если вплотную приблизить маску к бетону колонны, можно кое-что рассмотреть. Видно, например, что вся колонна обросла слоем мидий. Этот «ковер» при нашем прикосновении легко отстает от бетона. Среди мидий шныряют другие обитатели моря — крабы и бычки, но при нашем появлении стремятся побыстрее удрать.

Делаем первый снимок, в кадр попадают обрастания и чистая поверхность бетона. Для освещения снимаемого объекта по бокам приборов сделаны два иллюминатора. В эти окна направлен свет двух мощных ламп. Когда лампы зажжены, вокруг них возникают огненные сферы, и чем мутнее вода, тем они меньше.

Отдираем обрастания слой за слоем, фотографируем серый холодный бетон. Трещин не видно, это неплохо. Но вот напарник жестом зовет меня. Его рука лежит на сколе. Ба, да это даже не трещина, а солидная щель в бетоне. В отверстие свободно входит ребро ладони. Что и говорить, проглядели брак наши «тяжелые» собратья. Фиксируем место и размеры трещины, фотографируем ее. Для масштаба рядом с повреждением приложили металлическую линейку.

Так и шла работа изо дня в день. Водолазы в своих медных шлемах и неуклюжих скафандрах наблюдали за нашей работой, они учились нашей методике и использованию новых технических устройств. Правда, мы и сами овладевали описанными приемами, что называется, на ходу. Но эти приемы оправдали себя. Фотодокументы и визуальные наблюдения помогли специалистам выявить дефекты в опорах, понять причину их образования и, наконец, создать современную методику специальных обследований и тем предупредить разрушение опор.

Следующий рассказ перенесет нас в дальневосточный порт. Довольно сильный подземный толчок скрутил рельсовые пути, по которым передвигался портальный кран. Кран замер, работы приостановились. Внешний осмотр показал, что сам причал пострадал мало, после ремонта подкрановых путей можно начать работы. Водолазы аварийно-спасательной службы выяснили, что и под водой заметных разрушений причала нет. И все же нужно было тщательно обследовать подводные сооружения, описать их и сфотографировать. А вдруг в них все же есть трещины? Пусть и небольшие, но и их нужно заделать. Вот почему вторую неделю мы, аквалангисты, ставшие гидротехниками, ныряем в воду.

...Сегодня я — страхующий. Мой подопечный аквалангист ластами отогнал пятна мазута и клочья пены, оттолкнулся от нижней ступени трапа и скрылся под водой. Фал натянулся. Я слегка подтравливаю его. Вот аквалангист поплыл влево — и я иду за ним влево, а вот в обратную сторону, и я туда же. Так будет до конца смены. Я с аквалангистом связан не только фалом, но и четкой картиной вчерашнего моего погружения. Почти реально ощущаешь, как по мере погружения вода становится все холоднее, освещение все скуднее, а заросли на бетонной стенке все гуще. Поэтому, конечно, и работать на глубине труднее.

У самой поверхности аквалангист противоборствует волнам, у маски мелькают пузырьки воздуха, обрывки водорослей. Приходится держаться одной рукой за спущенный ходовой конец — толстый канат с тяжелым грузом. Иначе не сделать измерений, волна отбросит в сторону. Выходит, на разной глубине свои трудности.

Сегодня надо проверить, не сдвинулся ли грунт под одним из причалов, не изменилось ли положение стенки пирса. Для измерений мы спустили на тонком стальном тросе груз, так, чтобы он коснулся дна на некотором расстоянии от нижней кромки шпунтин, уходящих в грунт. Трос опущен строго вертикально и туго натянут. Он размечен на метровые участки, и на этих уровнях нужно тщательно замерить расстояние от троса до причальной стенки.

По страховочному концу аквалангист подал сигнал — первое измерение сделано. Он опускается до второй отметки, и я травлю фал.

Это место мне знакомо, вчера погружался сам. Сейчас напарник пошел вдоль причальной стенки и наверняка увидел пышные заросли актиний. Вчера, когда я протянул руку, к головке болта, крепящего стальную накладку, чтобы очистить его, спрятавшийся в актиниях краб щелкнул клешней и разорвал перчатку гидрокостюма...

Аквалангист достиг восьмиметровой глубины. Здесь вблизи причала торчит из грунта рельс. И на нем поселились актинии! Вообще каждый выступ причальной стенки, каждая выброшенная или оброненная вещь обживается морскими водорослями и животными. И главные среди них — актинии. Они плотным ковром покрыли бетонные стены, их щупальца красивы, но нам приходится счищать этот «ковер» скребками, иначе не осмотришь стенку, не разглядишь, повреждена она или нет.

Мне вспомнились заросли актиний на отвесной скале в Белом море. Здесь они лепятся к искусственному сооружению. Их тут великое множество. Наверное, корма вдоволь. С судов мусор подбирают. Загнила бы вода без них — «санитаров моря»: актиний, мидий, крабов.

А дел для них в портах хватает — мусора и хлама с судов сбрасывают без счета, думая, что море все поглотит! Нет, и море не бездонно. Мне приходилось видеть участки морского дна совершенно голые, хотя вокруг кипела жизнь. Эти лысины и проплешины — результат бездумного отношения к морю. И чтоб оно не превратилось в пустыню, нужны охранительные меры. Загрязнение и захламление далеко не всегда видны на поверхности. А аквалангистам на глубине все это особенно бросается в глаза.

Во время работ в порту обследовали мы более тысячи квадратных метров шпунтовой стенки. Было сделано и более сотни снимков, нашли мы и повреждения. К счастью, их можно было устранить, не нарушая ритма работы порта.

Методы и приемы подводных работ, которыми я овладевал в этих экспедициях, очень пригодились мне в длительной и интересной командировке на северо-западное побережье Баренцева моря.

Командировка эта была на губу Кислую, расположенную на побережье Кольского полуострова.

Первый раз в здешние края попал я летом. Стоял июнь, и солнце, подчиняясь извечным своим законам, вечером склонялось к горизонту лишь за тем, чтобы коснуться краем огненного диска гранитных сопок и, окрасив их в бело-оранжевый цвет, устремиться опять вверх.

В этот погожий летний день стоял я на берегу губы Кислой, которая узким горлом соединялась с Ура-губой, а та, в свою очередь, впадала широким заливом в Баренцево море. Мне предстояло выполнить несколько подводных фотографий для гидротехника Льва Борисовича Бернштейна, автора проекта уникального сооружения, которое было воздвигнуто в этих глухих и отдаленных местах. Лабиринты бесчисленных заливов, проливов, островов, озер и речушек, зажатые гранитными берегами, — привычный тундровый ландшафт. И с ним особенно резко контрастировала оранжевая стрела башенного крана. Бетонная коробка основания крана и идущие от нее две каменные дамбы перегородили плотиной Кислогубский пролив. Все это — металл крана, бетон коробки и каменные насыпи — называлось приливной электростанцией, коротко ПЭС.

В Баренцевом море, в районе губы Кислой, в долгую полярную ночь можно видеть яркую звездочку, которой светиться портальной кран приливной электростанции

О них много слышал еще в Москве. Естественно, хотелось увидеть их во время погружения. По совету хозяев начал я свои подводные странствия с погружений в Кислой губе. Посреди залива есть маленький островок — Тюлений. Некогда на нем отдыхали тюлени — ластоногие обитатели здешних мест, которым островок предоставлял безопасные лежбища — до берега, куда ни кинь, не менее километра, ну а залив давал возможность быстро нагулять жирок, был богат, по рассказам заезжих рыбаков, разнообразным рыбьим населением.

Рассказы эти проверить было легко: пока шли на шлюпке к Тюленьему, закинули мы блесны. И улов превзошел самые радужные ожидания — трижды каждый вытащил по доброй треске. Уху на острове сварим, но мы думаем о предстоящей задаче — фотографировании морских жителей в их «домашней» обстановке.

Буйная растительность на подводных каменных утесах Баренцева моря контрастирует со скудной подводной порослью

Наступил черед осматривать подводную часть агрегата Кислогубской ПЭС. В этот день затворы-ворота со стороны бассейна опустили, и поток воды, усмиренный ими, затих.

Ныряем с крутого берега вдвоем, перед маской проплывает каменный откос дамбы, обросший водорослями и покрытый, моллюсками, затем появляется подводная часть строения. Бетон покрыт белыми точками балянусов и обрывками водорослей. За стойкой темнеет проем, справа угадывается срединный бык, виден он плохо. Масштабы сооружения таковы, что в полумраке глубины теряется основная его часть.

Проплыв от левого проема к правому, зависаем в зоне действия затвора, 64 квадратных метра перекрывает его стальной щит. Но сейчас затвор снят и установлен на блоке в специальных опорах; мы можем спокойно заплыть вглубь мрачного бетонного тоннеля. Течения в тоннеле нет. Кроме бассейнового, закрыт еще и центральный веерный затвор, который образуют лопатки направляющего аппарата. Можно обследовать коническое горло проточной части.

Плыву вглубь рукотворной пещеры, тьма сгущается, Напарника уже не видно, хотя он рядом. Неожиданно маска касается металла турбины. Глаза привыкают к темноте, начинаю различать четыре лопасти — «ладони» машины, поставленных поперек течения. Но сейчас массивный пропеллер недвижим, все замерло. Пытаюсь представить турбину в работе... Тогда здесь ревет водяной смерч, мчатся в неистовой круговерти лопасти, вращая вал генератора. А сейчас вокруг тишина, лишь пузыри выдыхаемого нами воздуха собираются на потолке тоннеля и по наклонной арке убегают в море.

Аквалангист фотографирует отверстие в проточной части блока ПЭС, через которое, при закрытых щитовых затворах, откачивается морская вода

Командировка на ПЭС имела для меня важные последствия. Я получил приглашение поработать начальником этой станции. При этом кроме основных обязанностей руководителя ее коллектива, мне поручалось наладить на ПЭС и подводные гидротехнические обследования.

Организовать легководолазные погружения здесь было сравнительно просто. Все необходимое для этого находилось под руками, но у сотрудников не хватало опыта. Постепенно мы научились не только проводить плановые работы, но и экстренно входить в воду в аварийных ситуациях. Летом такие погружения особых затруднений не вызывают, а вот зимой требуют специальной подготовки.

Пятилучевая морская звезда позирует фотографу

Охотно принял я предложение участвовать в экспедиции, изучавшей рельеф дна Белого моря. Она была необычной: предстояли наблюдения за движением донных песчаных волн — дюн. Подобных исследований ранее не проводили, поэтому мы должны были решить немало интересных и сложных задач. Работы велись вблизи Соловецких островов, а база экспедиции находилась на этом заповедном архипелаге.

Соловецкие острова лежат на условной границе между бассейном моря и Онежской губой. Колебания уровня воды и приливо-отливные течения в указанных районах неодинаковы, наиболее динамичны они именно на этой границе, где стыкуются между собой два земных образования — Балтийский гранитно-гнейсовый щит и Русская платформа, сложенная из размываемых песчаников и глин. Здесь в 1973-1974 годах лабораторией литодинамики Института океанологии АН СССР имени Ширшова были обнаружены на дне моря песчаные волны необычайно крупных размеров: расстояние между соседними гребнями валов доходило до 6 метров, а в высоту они достигали 3-4 метров.

Волны песка непрестанно перемещаются — приливо-отливные и постоянные течения сдвигают их. Это движение имеет определенные направление и скорость, и требовалось определить их. Потоки воды меняются дважды в сутки, это дает возможность в динамике наблюдать процесс перемещения песка. Наблюдения предстояло проводить в местах, удаленных от берегов и открытых ветрам и течениям. Здесь нужен был, помимо всего прочего, еще и фотоаппарат-робот, который должен был бы работать сутки или двое независимо от состояния стихии: подводники могли фотографировать только в краткие промежутки времени, не более 30 минут в сутки, между приливом и отливом, когда вода была относительно спокойна.

Тот, кто уже погружался здесь, рассказывал нам, что после краткого затишья вблизи островов начинали вихриться потоки и струи, которые отрывали аквалангистов от дна и уносили прочь.

Экспедицией руководил Марк Толчинский, мой товарищ по клубу аквалангистов МВТУ имени Баумана, — ученый и энтузиаст подводных исследований. Пригласив меня, он сразу поделился заботами о подводном аппарате-фоторегистраторе. Подобного аппарата просто не существовало. А экспедиция уже работала, были обследованы и отобраны для съемок участки дна с необычными дюнами, отлажена методика погружений. И Марк решил изготовить прибор собственными силами. Он должен был быть безотказным и таким, чтобы можно было использовать для его изготовления обычные узлы и детали. Здесь нам помог общий знакомый Виктор Суетин. В то время мы с Виктором работали в техническом комитете Федерации подводного спорта СССР, общались с ведущими специалистами разных областей науки и техники.

Прибор получился необычный, но к летнему сезону фоторегистратор отладили, и мы стали готовиться к встречам с глубинами Белого моря вместе с увлеченными своим делом океанологами-аквалангистами. Нас ожидали морские рейсы на катерах, знакомый звон воздушных пузырьков в голубых толщах вод. Для меня это была седьмая экспедиция на Беломорье, для Виктора — вторая, но интерес к предстоящей экспедиции у всех нас был очень велик.

Стоял июль, когда мы — съемочная группа экспедиции — подплывали к Соловецким островам. Туристский теплоход «Югорский Шар» должен был причалить в бухте Благополучия, где нас обещали встретить. Марк писал, что вышлет один из двух катеров, так называемый малый рыболовный бот. Мы очень надеялись на него, ибо до места расположения базовой экспедиции было сорок миль морем, а багажа набралось многовато. По суше, поэтому добираться было крайне сложно.

На море стоял штиль. Светило солнце, которое в полночь лишь на несколько минут окунулось в воду. Оно скрылось на севере, а не на западе, да и поднялось из моря почти в той же точке. Вслед за солнцем, как в сказке, из морской дали вынырнули верхушки деревьев, потом появился могучий лесистый холм, и Соловецкий остров с куполами церквей стал быстро приближаться.

Судно медленно скользило по глади моря, и казалось, что берега острова берут «Югорский Шар» в плен. Слева на нас наступал сплошной массив леса, а справа — гористый полуостров, на котором возвышалась могучая монастырская стена. Веселая толпа туристов, собравшаяся на палубе, уже мысленно была там, в знаменитом монастыре.

Берега, к которым мы подплывали, оказались сильно изрезанными. Вблизи виднелись маленькие островки, отмели и отдельные камни. Прямо за причалом берег круто поднимался вверх. Уровень воды обозначен был валунами, которые блестели шапками водорослей, омытых набежавшей от судна волной.

В прозрачной воде нам с палубы видны были заросли морской капусты, а на прибрежных камнях бахромой свисали ленты другой бурой водоросли — фукуса пузырчатого. Это исконные обитатели арктического моря, произрастающие близ берега.

Целое море — единственное в бассейне Северного Ледовитого океана, большая часть которого расположена южнее полярного круга, но оно издавна известно как студеное и по праву считается арктическим. Когда-то оно входило в состав теплого Литоринового моря, существовавшего в атлантическую эпоху, и как память об этом в прибрежных районах Беломорья сохранились некоторые теплолюбивые — бореальные — животные и растения. Мы с Виктором знали об этом и надеялись на подводные встречи с этими реликтами.

Берег был безлюден, и маленький причал казался среди величественной природы лишним. Солнце, просвечивая сквозь стену сплошного леса, окрасило вершины деревьев золотым ореолом. Великаны сосны и ели в убранстве мха и лишайников представляли картину сказочную. Лес был могучим, и как-то не верилось, что вокруг студеное море, берущее острова в шестимесячный ледовый плен.

Теплоход причалил, и поток туристов устремился к древним строениям. Мы выгрузили вещи, но радостное настроение от первой встречи с заповедными островами постепенно стало исчезать. Ни катера, ни какой-либо вести с базы экспедиции не было. Ждали до вечера. Потеряв надежду на приход катера, стали искать сухопутный транспорт до бухты Сосновой. Выручил водитель грузовика, сказавший, что нам повезло, ведь в бухту редко кто едет, могли и заночевать на берегу.

Дорога шла лесом, трясло немилосердно на ухабах и корнях, но настроение поднялось. «Берендеев» лес своим обликом и запахами не мог не очаровать. Сквозь густую его поросль мелькали голубые озера, мы переезжали каменные мостки давнишней, но крепкой постройки. Вдоль дороги попадались часовенки, иногда каналы, обложенные камнями. Это был водный путь внутри острова — система озер, соединенных естественными протоками и искусственными каналами.

Еще в XV веке обосновались монахи на этих скудных и суровых землях, обжили их и развили разные промыслы. Добывали из морской воды соль; занимались земледелием, били зверя, ловили рыбу. По указу Петра I изготовляли железо, добывали слюду, промышляли и выращивали затем в быстрых карельских реках моллюсков-жемчужниц. Монашеская братия была хорошо организована и умела привлекать к работам ремесленников и крестьян.

На отвоеванных у леса землях выращивали рожь, ячмень, овес и просо. Это трудно, но достижимо, а вот как удавалось здесь, у полярного круга, культивировать арбузы и розы, остается загадкой. Ведь произрастали эти теплолюбивые южные пришельцы не в оранжереях, а в естественных условиях, — в открытом грунте.

На острове за 65 градусом северной широты и по сей день в открытом приполярном саду на хуторе Горка можно видеть ботанические чудеса — выведенные на Соловках яблони, орешник и клен. Но вот ни арбузов, ни роз уже нет...

Секирная гора, хутор Горка, деревянная Андреевская церковь сказочной архитектуры на Большом Заецком острове, гора Голгофа на Анзерском острове — все это летопись истории Соловецких островов, не говоря уже о величественном памятнике — Соловецком монастыре. Можно с уверенностью сказать, что другого такого городища у нас нет. Основание монастырской стены сложены из валунов, вес каждого из которых достигает 8-10 тонн.

Величавы памятники за этими стенами — соборы, церкви и палаты, соединенные крытыми переходами. Долгое время эти массивные стены служили защитой России от врагов с севера. В XVI-XVII веках Соловецкий монастырь не раз успешно отражал нападения ливонцев и шведов, а в 1854 году, во время русско-турецкой войны, выдержал девятичасовой обстрел трех английских кораблей.

И вот проезжаем на грузовике мимо заброшенных пустошей — бывших пашен, разрушающихся часовен и зарастающих каналов. Это результат равнодушия местных властей к памятникам старины. Нельзя без возмущения смотреть и на следы пребывания туристов — груды ржавых банок и битой посуды. Глубокой ночью прибыли на базу экспедиции. Лагерь был раскинут на берегу бухты Сосновой. Вокруг лес и море. Стараясь не нарушать покоя, царившего в палаточном городке, поставили свои шатры.

Утром узнали, что из строя вышли оба судна — старенькие катера, купленные экспедицией у местного рыбколхоза. У одного из них лопнул вал винта, а у второго — свалился сам винт. К счастью, аварии произошли недалеко от берега, в бухте. Сначала ремонта потребовало одно судно, потом другое. «Целую неделю только и занимались починкой, — объяснил нам Марк. — Хорошо, что приехали, помогайте».

Аварийное судно на приливе пришвартовали к берегу. В отлив, когда оно стало обсыхать, под его борта подвели распорки — благо плавника повсюду много. В полный отлив у нас была вполне пригодная верфь, но сроку морская стихия отвела нам всего полчаса. За это время успели насадить винт и закрепить его. Пришла вода, и наш корабль всплыл, закачавшись на волнах.

Сработает ли аппаратура?

Настала пора готовить фоторегистратор. Мы с Виктором обтекаемую, эллиптической формы камеру закрепили на штативе, которым служила тренога, собранная из уголкового проката. Впереди камеры на метровую длину и немного в стороне от оси съемки были закреплены два рефлектора с импульсными лампами-вспышками, от камеры и ламп шли кабели к герметичной коробке, в которой находилось питание — набор портативных батареек. Вся система была герметична и могла выдержать 10 избыточных атмосфер давления, что соответствует стометровой глубине погружения аппарата в воду.

Необычная съемочная техника в умелых руках Виктора ожила. Слышно было, как внутри бокса работают механизмы, исправно чередовались вспышки ламп. Испытания прошли успешно. Мы провели съемку с частотой 48 кадров в сутки.

Перед выходом в море ознакомились с техникой безопасности при погружениях у Соловков. Здесь важна была тщательная подготовка, спуски следовало точно приурочивать к перемене направления течения. Заранее, по таблицам, определяли время «тихой воды» — смены прилива и отлива, затем подсчитывалась длительность перехода на катере к месту погружений аквалангистов, и только после этого выходили в море.

Теорию организации погружений надо было подкрепить практикой, да и вообще следовало нам проверить и себя, и снаряжение после годового перерыва. Решили в «тихую воду» выйти в море. Выплыли из бухты Сосновой на лодке, выбрав маршрут к подводной скале, которая в полукилометре от берега скрывалась под волнами. Сначала в связке с аквалангистом, уже освоившим погружения у Соловков, должен был пойти я, затем Виктор. Я взял с собой обычный подводный фотоаппарат, а напарник — двухметровую пику. Мы знали, что скала отвесно уходит вглубь моря на 20-25 метров, а там, у ее основания, — песчаное дно.

Спускаемся в воду. До этого в Белое море я погружался десятки раз, но подтверждалась интересная особенность: каждое новое погружение воспринималось как самое первое и приносило свои особые ощущения.

Вот и в тот раз, прыгнув в воду, я очутился среди знакомых струй воздушных пузырьков, но преломление солнечных лучей образовало вокруг неповторимое голубое сияние. Цветной калейдоскоп радует глаз, но прямо над головой прыгает на волнах днище лодки, и я побыстрее ухожу вглубь, чтобы избежать опасного столкновения.

Преодолеваю метра три, и смутно различимый утес становится отчетливо видимым. На его вершине, сопротивляясь водным потокам, прижились ламинарии, их обтрепанные концы загнулись в одну сторону — значит, есть течение. Вода в море движется даже и в минуты, когда нет прилива, и мы, влекомые мягкой, но упругой силой, скользим вдоль утеса вниз.

Перед глазами темный гранит с редкими пучками растений, но неожиданно стена переходит в уступ, и мы зависаем над ступенью огромной подводной лестницы, основание которой покрыто друзами мидий и светлыми наростами. Нащупываю нарост, напоминающий поролоновую игрушку, это губка. Наконец уступы и уступчики, которыми покрыта скала, кончились, и мы увидели дно. Около скалы песок вынесло течением, под утесом ложбина, переходящая в песчаный вал. Но это была вполне «нормальная», полуметровой высоты волна, а не гора-дюна, с которой я мечтал встретиться. Дно вокруг скалы не было плоским, среди песчаных волн возвышались гряды камней и отдельные островки, которые, наверное, и задерживали стремительные потоки воды, мешая образованию крупных песчаных валов.

Время под водой бежит незаметно. Все время находились интересные объекты для съемки. Наконец мы забрались в лодку. Прилив набирает силу. Придется Виктору тренироваться в следующий раз.

И вот настал день выхода в море. Фоторегистратор на борту, заряжены акваланги, проверены гидрокостюмы. Подсчитано время перехода — и мы в рейсе. Идем на юг, приливное течение помогает, на отмеченном буйками участке моря оба катера встают на якорь. Наконец белые листы пенопласта — буи — утихомирились и лишь слегка покачиваются на якорных шнурах. Наступает минута, к которой готовились несколько месяцев, — двухметровая тренога медленно опускается в воду. Боцман и двое матросов — почти вся команда катера — бережно травят пеньковые канаты, и рама с осветителями и аппаратом скрывается в беломорской воде.

Погружение аппарата закончено, ослабло натяжение канатов. Пришла очередь аквалангистов. Вдвоем с Марком спускаемся по трапу в воду. Напарник в легководолазном костюме «мокрого» типа — черная микропористая резина плотно обтягивает его тело. Этот костюм отличается от моего «сухого» тем, что его резина смачивается водой как снаружи, так и изнутри, поэтому давление на обе поверхности одинаково. Тело подводника в таком гидрокостюме не испытывает давления воды снаружи, и одежда не стягивается в жесткие и неудобные складки. Но зато вода проникает сквозь него к самому телу. На мой взгляд, это костюм для теплых морей, хотя Марк и научился погружаться в нем в холодные глубины Белого моря. Однако более 30 минут, по утверждению участников экспедиции, легководолазы в костюмах «мокрого» типа работать не могли.

Я надел свой залатанный «Садко-2», — костюм «сухой», если он не порван. В этом костюме погружался я и в Баренцевом, и Беринговом морях, и в теплых водах Каспия, но нигде не испытывал потребности побыстрее выйти на поверхность из-за того, что сильно замерз. В костюм этот вода не проникает, в нем нетрудно расправить складки, образовавшиеся на глубине, он легко продувается воздухом изнутри. Хотя «Садко-2» немного громоздок по сравнению с «мокрым», но я был доволен им. Ведь мне приходится много фотографировать под водой, а это требует терпения, а иногда и умения затаиться.

Итак, мы вдвоем с Толчинским в беломорской воде. Опять, как и прежде, много лет назад, когда мы с ним впервые открывали для аквалангистов глубины студеного моря, он стремится куда-то вбок, все вперед и побыстрее.

Марк нырнул вниз, а я, перебирая одной рукой ходовой канат, опускаюсь не так резво. Перед погружением я брызнул на стекло маски немного холодной воды, чтобы оно не потело при погружении. Теперь мокрые края маски, холодя лицо, напоминают о том, что я в глубине, и заставляют сосредоточиться. В свободной руке у меня фотобокс с аппаратом «Салют». Правда, в хорошем качестве будущих снимков я не очень уверен, ведь осветитель от моего аппарата с двумя лампами-вспышками и системой питания пошел на комплектование фоторегистратора.

Под нами 20 метров глубины, поэтому не сразу увидел я его раму. Но вот серебристая поверхность бокса аппарата и белый металл рефлекторов начинают просвечивать сквозь сине-зеленый сумрак. Наконец видна и вся рама. Зрелище удивительное: металлическая ажурная конструкция с обтекаемыми приборами тремя лапами оперлась на синеватую гряду. Вправо и влево от нее протянулись линии неровных замерших песчаных волн, их бесконечные ряды теряются во мраке, и от этого видимая мной площадка кажется выпуклой, с освещенным центром и размытыми краями. Так и напрашивается сравнение с пейзажем чужой планеты. Но парящий над этой поверхностью человек возвращает меня к действительности. Марк поворачивает ко мне лицо и дает сигнал — мы у цели. К нам спускается еще один аквалангист, вдвоем с Марком они будут размечать площадку перед камерой — будущее поле съемки. Сначала намечают ось съемки, проведя параллельно гребню дюны черту. В этом направлении по хорошо видной на песчаном грунте канавке они втыкают вешки-реперы — стальные прутики, контрастно окрашенные черной и белой красками. Втыкаются вешки на глубину 50 сантиметров, что вполне достаточно, на поверхности остается полтора метра.

Я фотографирую треногу. Течение лишь напоминает о себе, но удержаться на одном месте уже не так-то легко. Аквалангисты работают у самого дна, и им во много раз труднее, чем мне. Чтобы погрузить вешку в плотный, перемытый морской водой грунт, легководолазы долго крутятся, вдвоем нажимая на нее. Они помогают себе, подгребая ластами. Их действия выглядят странно. На поверхности земли, нажимая на лопату или кол, втыкая их в грунт, мы используем наш собственный вес. У легководолаза этот вес уравновешен выталкивающей силой воды. Аквалангист как бы парит в глубине, испытывая чувство, похожее на невесомость. Это приятное чувство, но при работе на дне «невесомость» — помеха. Вот и мои напарники, втыкая тонкие прутки, что на суше не вызвало бы никаких затруднений, тратят очень много времени и сил.

Но вот, наконец, продольный ряд реперов установлен, теперь дело за поперечным. Это и будет масштаб, который поможет измерять смещение дюны. В продольном ряду шесть вешек, поперек устанавливают восемь, крайние — для большей надежности.

Течение все нарастает, и едва я отплываю от рамы, за которую держусь, как поток подхватывает меня и тянет вверх. Делаю рывок, усиленно работая ластами и подгребая одной рукой. Мне удается спуститься немного вниз и продвинуться к ходовому канату. Схватываю его и, подтянувшись, обвиваю ногами.

Дело принимает серьезный оборот — ведь еще надо поставить треногу, развернув ее на ось съемки вдоль гребня песчаной гряды. Но вот ребята закончили разметку, втроем собираемся у основания рамы. Свой аппарат кладу рядом, и мы, держась за треногу, начинаем ее приподнимать. Это не так трудно: фоторегистратор здесь немного легче, чем на суше.

Наконец справляемся с этой задачей. Во время установки треноги аппарат один раз сработал — значит, прошло 30 минут. Итак, аппарат действует. Яркая вспышка осветила кусочек морского дна, тренога установлена, и хотя первый кадр не тот, что нужно, мы спокойны за остальные снимки — они будут фиксировать гребень волны, и расскажут о том, что происходит с дюной. Пробная съемка началась.

Плыву за своим боксом, оставленным на дне, и опять дивлюсь подводному пейзажу. Песчаные волны впечатляют — таких больших мне еще видеть не приходилось. Песчаные гряды на дне Каспия, например, — просто легкая рябь по сравнению с великанами, распростертыми подо мной. Песчаные поляны на дне Японского моря также разлинованы невысокими волнами, на Беринговом море песчаные участки мне не встречались вообще. Есть наносы песка и в Черном море, но и там гребни их невысоки. Наверное, дело в приливных течениях: приведенные примеры относятся к морям с малыми приливами, а здесь, в Белом море, высота прилива достигает 2 метров.

Подплываю к краю песчаной волны. В свете ламп-вспышек она мне показалась голубой. Но сейчас, в момент борьбы с течением, когда потоки воды срывали с ее макушки вихри песчаных струй, мне было не до этого. Мой красивый ярко окрашенный фотобокс выглядел унылой серой кочкой, наполовину занесенной песком. Еще полчаса, и мне бы его не отыскать, ведь вокруг поднималась настоящая песчаная буря. Мимо меня проносились обрывки водорослей и струи песка. Подхватив аппарат, я устремился вверх. Внизу остались и тренога, и окружающие ее песчаные великаны.

Появляюсь на поверхности в отдалении от катера, ложусь на спину и регулирую ритм дыхания. Сбить его, работая на глубине в закрытом гидрокостюме, дело гиблое. Акваланг неумолимо выдает только расчетное количество воздуха, потребное для хорошей вентиляции легких. Поэтому резкие движения, притом продолжительное время, аквалангисту делать нежелательно: попробуйте побегать в противогазе, и вы поймете, что это такое — сбить дыхание. Зная все это, я развернулся головой против течения, лег на спину и, подгребая ластами, старался оставаться на месте. Мне сбросили с борта конец с привязанным к нему буем. Жду, когда его подгонит течение.

Благополучно возвращаюсь на борт. На поверхности воды потоки также сильны, течение повернуло наши легкие суденышки, и команды катеров ждут разрешения запустить машины: надо начинать подрабатывать винтами, чтобы удерживать катера на месте. Существует правило: нельзя запускать двигатель, пока водолаз в воде. Наконец все собрались на палубе, и можно поднять якоря.

Подъем якоря на малом рыболовном боте — дело несложное, но боцман и два его помощника не могут справиться с этим. Якорь вдруг стал очень тяжелым. Не успев полностью раздеться, спешим на помощь. Наконец на поверхности, к общему изумлению, появляется фоторегистратор — аппарат и верхняя часть треноги. Один из якорей зацепился за кабель вспышки и, оборвав его, согнул стальной уголок стойки рамы.

Вся наша работа пошла насмарку. Стало ясно, что течение тащило катера, якоря их не держали. Мы получили урок от своенравной стихии. Утешились тем, что и отрицательный результат все же нам что-то дал: «отрепетировали» разметку поля съемки и установку треноги. И еще уяснили немаловажное: на катере надо отдавать два якоря — с кормы и носа.

Вскрыв бокс аппарата и пострадавшую лампу, убедился, что внутренних повреждений нет, вода туда не попала. Все обошлось более или менее благополучно, но на ремонт требуется время и материалы, а прилив набирает силу. Решили возвращаться на базу.

Ремонт и наладка фоторегистратора отняли еще три дня, больше, чем предполагали. Как сказал Марк, наш эксперимент вскрыл слабое звено. Как знать, не преподнесет ли морская стихия еще несколько сюрпризов?

Повторное погружение прошло удачнее и быстрее. Работы провели утром, в отлив, в предыдущий раз выходили в море днем — перед приливом.

Я опять фотографировал под водой, солнце лучше освещало место съемки, ведь отлив угнал двухметровый слой воды. Меня обнадежили проявленные в походной лаборатории пленки, на них получились вполне сносные изображения. На моей — три сюжета подводных работ, а на снятой фоторегистратором — перчатка водолаза и кусочек дюны. На негативе хорошо просматривалась структура поверхности дна, а это было самым важным — ранее мы могли только предполагать, что яркость ламп и резкость изображения рассчитаны правильно.

На сей раз суда ставили на якоря с особыми предосторожностями. А перед спуском аппарата на дно капитаны развернули катера навстречу ожидаемому течению и закрепились с кормы вторыми якорями. Треногу опустили быстро, но место работ, как и полагали, оказалось несколько в стороне от прежнего, поэтому разметку делали заново и снова разворачивали аппарат по оси съемки.

И вот опять передо мной череда песчаных гребней. Кажется, что волны сказочного моря замерли в стоп-кадре, они сине-зеленого цвета, и их очертания теряются вдали. У подножия треноги начинался обрыв, куда я раза два съехал, подмяв ластами гребень. Параллельно исследуемому откосу, на расстоянии семи-восьми метров, виднелся соседний вал, светлой полосой уходивший в обе стороны. За ним угадывался следующий, а далее видна была только плотная дымка — завеса морской воды, Я смотрел на геометрию морского дна и думал, удастся ли нам разгадать ее законы. Под ногами были и валы-великаны, и мелкие заструги, похожие на снежные наметы в поле. Эти последние шли поперек основной структуры. Какие силы образовали их?

Я знал, для чего нужно знать динамику песчаных наносов. Данные о направлении и скорости движения валов важны для ученых, гидростроителей. Подобные валы могут поглотить неудачно расположенный причал, засыпать затвор проточной части гидротурбины приливной электростанции или причинить другой ущерб. Район распространения песчаных образований надо знать и рыбакам. В таком районе нет водорослей, а значит, не поймать здесь рыбакам кормящейся рыбы.

Если мы выясним, что подводные песчаные дюны движутся в замкнутом цикле, как во многих пустынях, тогда нужно будет четко установить границы опасного района и стараться не строить здесь подводных сооружений.

Ну, а если строить все же придется? Вот тогда на основании уточненных законов перемещения валов ученые дадут рекомендации строителям.

...Пока я разглядывал дюны и фотографировал их, мои напарники закончили работу, и мы благополучно по ходовому канату поднялись вверх. Якоря подняли быстро, хотя и ждали с замиранием сердца: вдруг опять покажется фоторегистратор? Но якоря пришли чистые.

Через сутки отправились за отснятой пленкой. Аппарат приподняли из воды, вскрыли, вынули кассету, вложили новую и опустили конструкцию под воду. Три водолаза поставили треногу на место, и эксперимент был продолжен.

Результаты съемки оказались удовлетворительными. Все 100 кадров получились, на наш взгляд, поддавались расшифровке, изображения были достаточно резки. Хватило и света — все реперы видны на поле съемки. Некоторые кадры были затемнены взвешенными в воде частицами, время их экспозиции соответствовало наиболее сильному течению. На некоторых кадрах получились стайки рыбок, на других — ленты водорослей, которые зацепились за раму регистратора или вешки. Кстати, по их положению можно было судить о направлении течения. Расположение реперов на соседних кадрах мало чем отличалось друг от друга, различия касались только движущихся предметов — рыбок, медуз, водорослей. Для определения смещения дюны требовались тщательные замеры в лабораторных условиях.

Программа наших работ была выполнена: мы провели испытания аппарата, определили его надежность, уточнили методику съемки. Определили и пути усовершенствования аппарата.

В оставшееся время мы с Виктором поплавали и поснимали под водой. Мы знали, что вокруг островов много водорослей, не случайно здесь организован комбинат по сбору этого ценного морского продукта. Рядом с нашим лагерем жили добытчики ламинарий. Слоевища этих растений, которые так и хочется назвать листьями, длинными рядами сушились на жердях вблизи берега. Добывали ламинарию с поверхности. Сборщики на лодках специальными косами резали пучки водорослей и поднимали на борт. Лодка раскачивалась на волнах, добытчик, балансируя на подвижной опоре, двигал косой и вытягивал на поверхность тяжеленные пупки блестящих от воды растений. Работа эта требует недюжинной силы и ловкости.

Наши ребята видели на противоположной стороне острова отряд исследователей, которые испытывали драгу для сбора водорослей. Там были и аквалангисты, проводившие подводные наблюдения за работой этого нового агрегата. Подводники рассказывали, что сначала ножи для срезания водорослей постоянно ломались, натыкаясь на камни, на которых держатся растения. У специалистов, создавших и испытавших драгу, были свои трудности первопроходцев.

Я погружался в местах, где много ламинарий, фотографировал интересные сцены. Здесь, на дне, у оснований водорослей, немало мидий, а там, где мидии, обитают и морские звезды. Среди зеленых лент растений плавают прозрачные маленькие креветочки. Они, как солдатики, стоймя зависают на одном месте, перебирая ножками. Если лежать неподвижно на дне, то прямо на тебя может выплыть треска или стайка молоди сельди.

В одно из таких погружений я наблюдал за гагой, которая охотилась. Утка нырнула в мою сторону и, подгребая крыльями, тыкала клювом в укромные уголки морского дна. В воде она, наверное, больше доверяла осязанию, чем зрению. Гага держалась возле камней, но клюв ничего не находил. Я изумлялся ее выносливости — она оставалась под водой очень долго. Пока она плавала под водой, я успел три раза вдохнуть живительную струю воздуха из акваланга. Утка сторонилась воздушных струй из аппарата, но продолжала плавать поблизости. Вот она наконец-то нашла поживу, в ее клюве задергался крабик, похожий на паучка. Молниеносно долбанув его и схватив за клешню, гага устремилась к поверхности. Я лежал неподвижно, боясь спугнуть охотницу.

Утка всплыла, и я не мог видеть ее маневров с крабом. Видны были только лапки, которые забавно шевелились. Плавая под водой, гага их держала поджатыми, наподобие реактивного самолета с убранными шасси. Но вот крабик стал тонуть, плюхнувшись на поверхность воды. Гага нырнула за ним и снова потащила вверх. Краб опять упал в воду. Шевеля оставшимися лапками, он неуклюже опускался вниз. Вдруг откуда-то сбоку в горизонтальном полете появился еще один охотник. Его черно-белая окраска в подкрылках выдавала в нем гагуна. Он подплыл под водой к тонущему крабу и схватил его, продолжая плыть. Зазевавшаяся утка нырнула, но вместо добычи нашла лишь взвихренную воду. Она ринулась на обидчика, возникла потасовка. Обе утки вынырнули на поверхность, и из круговерти их тел в воду упал полуживой краб. Утки не стали преследовать его, и тот скрылся в водорослях. Я встречал крабов без клешни или лапы, попадались экземпляры, у которых одна клешня меньше другой. Членистоногие способны восстанавливать некоторые части тела, и я надеялся, что пострадавший крабик выживет.

Вскоре мы покидали Соловецкие острова, кусочек суши, поросший вековым лесом, холмы, озера, протоки, купола церквушек среди зелени леса, каменные стены монастыря, проложенные людьми дороги и тропы. К этой картине добавлялось увиденное за голубым барьером — неотвратимо надвигающиеся в сине-зеленой мгле гряды песчаных полчищ, у которых своя красота и свои взаимосвязи с живой и неживой природой. Там, под покровом воды, борются за существование и заросли ламинарий, и косяки сельди, и свирепые зубатки, и ныряющие гаги, и ползающие крабы, и другие животные и растения.

Теперь там, в глубине, пролегли и людские тропы, они пока не видны, но они появились, и их будет все больше. Важно, что эти тропы прокладываются для блага людей и природы. И хочется, чтобы на подводных дорогах никогда не встречались груды ржавых банок и битой посуды. Это, конечно, не самое страшное, но отсюда начинаются первые шаги равнодушных ко всему, кроме собственного благополучия, людей. Среди моих товарищей-аквалангистов таких нет, и, я уверен, не будет. Ведь мы не только и не столько созерцаем подводный мир, сколько приходим ему на помощь, хотя бы уже тем, что изучаем его и рассказываем о нем.

Мы проложили тропу познания у «голубой» дюны, рядом наши товарищи проложили борозду на водорослевой ниве. Но и та, и другая тропы — под контролем ученых, надежным и действенным.

Отплывая с Соловецких островов, мы знали, что будем вновь и вновь готовиться к разгадке тайн морских глубин и помогать ученым познавать законы их жизни. Значит, еще не раз побываем в суровом и прекрасном подводном мире.