На кухне старинного английского замка царила тишина. Слуги после ужина ушли к себе, и Жаклин сидела одна в темноте, наблюдая, как на стенах играют отблески огня из печи. Она отдыхала, ее маленькие сильные руки спокойно лежали на коленях. Огромный стул был велик для нее, и она казалась еще более хрупкой, чем обычно. Но никому из слуг и в голову бы не пришло заменить его. Жаклин привыкла к этому старинному стулу, а удобство личного французского шеф-повара леди Эллен Фицуотер было превыше всего остального. Конечно, это неслыханно, что главный повар в замке — женщина. Довольно необычно, что с хозяйкой у нее слишком уж сердечные отношения, а со слугами она строга и держит дистанцию. Но что из этого? Челядь в замке Эйнслей-Холл ранг чтила выше, чем заповеди Священного Писания, и власть Жаклин здесь принималась безоговорочно.

Самым удивительным слугам казалось то, что у мадемуазель Жаклин нет фамилии. Они называли ее Мамзель, а свое мнение о ней держали при себе, потому что побаивались. И это при том, что Мамзель было не больше тридцати, а выглядела она и того моложе: по-девичьи стройная, с огромными глазами, тяжелым узлом каштановых волос на затылке и точеными чертами лица, о котором — обладай им другая женщина — сказали бы, что это лицо эльфа.

Но никому бы и в голову не пришло назвать эльфом Мамзель. Лицо ее редко оживлялось улыбкой, а темно-карие глаза таили в своей глубине печаль. Было видно, что эта женщина пережила тяжелые испытания, а совсем небольшой запас любви и тепла, который еще хранила ее душа, она растрачивала на маленького черного щеночка, сладко спящего сейчас у нее в ногах.

Жаклин отдавала себе отчет в том, что о ней думают слуги, но это ее не слишком заботило. Слуги лживы и подобострастны, они завидуют ей, но в общем-то не способны причинить особого зла, а большего ей не надо. Целый год она жила спокойно — Англия дала ей приют, а кухня Эйнслей-Холла стала маленьким королевством, в котором все шло по заведенному порядку: соусы никогда не свертывались, мясо не подгорало, но главное, людей здесь не мучили и не убивали…

Жаклин встряхнула головой, вслушиваясь в окружающую ее тишину. Только бы судьба не сделала опять крутого поворота! Она ведь заслужила, отвоевала у жизни этот мир и покой. И все же вот уже несколько лет она просила у бога лишь одного. Не счастья, не любви, не дружбы и мира. Она просила возмездия. И разве она могла сейчас на что-то жаловаться, если провидение наконец-то откликнулось на ее мольбу?

В замке был огромный бальный зал, шесть гостиных, четыре обеденных зала, три кабинета, двенадцать туалетных, кухня, двадцать восемь спален. И в одной из них сейчас спал человек, которого она поклялась убить.

Было бы достаточно просто узнать, где он находится, и вонзить в него нож, которым она пользуется для разделки мяса. Жаклин могла, если нужно, рубить говядину, могла освежевать барана, и она пыталась уверить себя, что проделать то же с живым человеком будет ненамного труднее. Всего лишь ударить ножом по его шейным позвонкам — и цель ее жизни достигнута!

Узнать, какую именно спальню занимает гость, не составило бы труда. Проникнуть в комнату тоже было делом несложным, хотя рассчитывать на помощь слуг не приходилось: она никогда не сплетничала с ними, не садилась играть вместе в карты, не флиртовала, не обсуждала хозяев. Но Жаклин не сомневалась, что прекрасно справится сама. Существовала только одна настоящая опасность: даже после всех прошедших лет он может узнать ее.

Ну, это, правда, маловероятно. Без сомнения, память о ней запрятана у него где-то очень глубоко, если он ее вообще помнит. Ведь порушенные жизни мало что значат для таких, как он. А она наверняка лишь одна из многих в длинном списке его жертв.

Эллен, конечно, придет в ужас, узнав, что ее кузен зарезан в постели, а ее личный повар задержан по подозрению в убийстве. «Нет, вряд ли я способна на кровавое убийство, — с сомнением покачала головой Жаклин. — Надо придумать какой-нибудь иной способ. Знать бы только, как долго он здесь пробудет, чтобы как следует подготовиться. Не следует поступать опрометчиво».

Леди Эллен уехала из замка в тот же день, как только ее кузен тут объявился. Слава богу, что англичане так носятся со всеми этими условностями. Согласно им она не могла — даже под патронажем своей глуховатой компаньонки мисс Биннерстон — оставаться в огромном замке во время пребывания в нем неженатого мужчины, хотя он и ее троюродный брат. Тем более мужчины с такой скандальной репутацией, как у Николаса Блэкторна.

Леди Эллен собиралась поспешно и была явно в дурном расположении духа. Жаклин была готова сопровождать ее — пока не услышала его имя.

— Черт бы побрал этого кузена! — кипела от возмущения Эллен. Она любила употреблять крепкие выражения, но в ее нежных устах они теряли свою силу. Леди Эллен как-то даже попросила Жаклин научить ее французским ругательствам, но та наотрез отказалась.

— В чем же дело? — спокойно спросила Жаклин, не подозревая, что ее иллюзия безопасности вот-вот рассеется. — Если ты не хочешь видеть его в замке, скажи, чтобы он не приезжал.

— Поздно, он уже здесь. Да и вообще, у незамужней женщины в подобных вопросах нет права на собственное мнение. Я ведь только живу в Эйнслей-Холле, а принадлежит он моему брату Кармайклу — до тех пор, пока я не выйду замуж. Если же я останусь в девицах, он перейдет к его потомкам. Ну а если я все-таки выйду замуж, замком будет владеть мой муж. Мне еще повезло, что я могу здесь жить с Бинни. Но в качестве платы за всю эту роскошь вокруг я должна терпеть появление здесь какого-то мерзавца-родственника. Уж лучше я уеду отсюда.

— Ну, вряд ли ты охотно это сделаешь, — заметила Жаклин.

— Конечно, — призналась Эллен. — Но пусть это был бы кто угодно, только не Николас Блэкторн! Паршивая овца в нашей семье. Готов скомпрометировать любую женщину — от шести до шестидесяти, — если она просто окажется с ним рядом! Развратник, циничный негодяй, и, подумать только, он выставляет меня из моего… Что с тобой, Жаклин? — спросила она обеспокоенно, бросив взгляд на побледневшую подругу.

Жаклин тяжело опустилась на стул.

— Все в порядке, — ответила она. — Ты никогда раньше не говорила мне о своем родственнике. Расскажи мне о нем.

— О господи! О нем идет такая жуткая молва, я и половины всего не знаю. Он последний в роду этих сумасшедших Блэкторнов и, насколько мне известно, порядочный мерзавец. Хладнокровный, самовлюбленный, испорченный. Меньше всего я бы хотела, чтобы он был моей родней.

Жаклин справилась с собой настолько, что могла продолжать беседу.

— Потому что он так тебя стесняет?

— Бог мой, да нет же! Потому что он такой знаменитый повеса — и при этом так дьявольски хорош собой. Одно время я даже… Да нет, все это ерунда. О повесах сплетничать интересно, а жить с ними, я думаю, нелегко, — заявила Эллен. — Уж с Николасом-то во всяком случае. Несмотря на всю его привлекательность, что-то в его глазах… ну, не знаю… лишает тебя силы. Ты со мной согласна?

— Я его никогда не видела, — ответила Жаклин слабым голосом, пряча дрожащие руки под фартук. Эллен было совершенно ни к чему знать, что это ложь.

— Ну да, конечно. И не увидишь — во всяком случае, в этот раз. Он приехал пару часов назад, вдрызг пьяный, и сейчас храпит в одной из спален. Мы с тобой уедем и подождем, пока он не отправится на материк.

— Так он собирается в Европу? Почему же он сразу не поехал туда?

Эллен тяжело вздохнула:

— Дело в том, что Ники снова ввязался в какой-то скандал. Он привез мне записку от Кармайкла, и там говорится о дуэли с чьим-то мужем. Если этот человек выживет, Ники сможет вернуться в город. Если нет — уедет во Францию.

— Во Францию?

— Ну да, он всегда был помешан на ней; хорошо, что мы хоть сейчас с ней не воюем. Не смотри на меня так, Жаклин. Я знаю, что ты все принимаешь близко к сердцу, но нельзя же так переживать всякий раз, когда кто-то просто упомянет эту несчастную страну. Клянусь, тебе никогда не придется туда возвращаться. Пусть во Францию едет Ники, и, если он плохо кончит, я не буду переживать. Он этого заслуживает. Там ведь, кажется, все еще отправляют на гильотину?

Перед мысленным взором Жаклин блеснуло лезвие ножа, она услышала внезапный рев толпы и почувствовала, что вот-вот потеряет сознание.

— По-моему, да, — ответила она, всем сердцем желая, чтобы темноволосая голова Николаса Блэкторна очутилась в окровавленной корзине.

— К счастью, мне мало приходилось иметь дело с пьяницами. Понятия не имею, когда он придет в себя и что-нибудь потребует. Но нам лучше уехать немедленно. Пусть Ники обслуживает его мерзкий слуга.

Эллен встала, зашумев пышными желтыми юбками. Жаклин следила за ней взглядом и вдруг поняла, что видит свою благодетельницу в последний рад.

У Эллен был небезупречный вкус, но она игнорировала разумные советы Жаклин. Несмотря на пышные формы, она обожала всяческие украшения. Две ленты с ее точки зрения были лучше, чем одна, три оборки — предпочтительнее двух, яркие цвета лучше пастельных. А они бы так пошли к молочно-розовой коже Эллен и сделали бы ее еще более привлекательной. Жаклин пыталась воспитать в подруге вкус, которым сама как француженка обладала от рождения. Но все ее усилия были напрасны. Эллен ее просто не слышала. А сейчас уже поздно.

— Я никуда не поеду, — сказала она.

Яркие, как синий фарфор, глаза Эллен расширились от изумления.

— Не говори глупостей! Конечно, поедешь! Ты не хочешь ездить со мной на всякие там вечеринки, но сейчас не тот случай. Мы просто погостим в Сомерсете у Кармайкла, пока Ники не решит, как ему быть дальше. А нам обеим даже полезно пожить какое-то время в деревне. Кроме того, ты обещала научить меня готовить.

— В другой раз, — сдержанно сказала Жаклин по-французски.

Она редко пользовалась родным языком, и в нем уже начал чувствоваться легкий акцент. Зато она говорила по-английски безупречно: в девять лет у нее в гувернантках была обедневшая английская аристократка. Разумеется, со слугами язык Жаклин был не так изыскан.

Ни одной из женщин не показалось странным, что повариха отказывается выполнять распоряжение хозяйки.

— Но почему, Жаклин? — расстроенно сказала Эллен. — Мне будет там так одиноко!

— С тобой будет Бинни.

— Бинни дуреха, а тебе вовсе незачем здесь оставаться. Николас все время будет где-нибудь шляться, так что готовить для него не имеет смысла. — Глаза Эллен наполнились слезами.

— Когда мы договаривались, ты обещала мне, что я еду с тобой на моих условиях. Не как друг, компаньонка или сестра. Я согласилась принять твое приглашение ехать в Англию лишь в качестве служанки, — мягко напомнила Жаклин.

— Но, дорогая…

— Я остаюсь на кухне. Здесь мое место, — сказала Жаклин, взяв руки Эллен в свои, загрубевшие от работы. — Уверена, что сумею как следует обслужить Николаса Блэкторна.

Эллен уехала, а жизнь в Эйнслей-Холле продолжала идти своим чередом. Так бывает всегда, независимо от того, присутствует ли в замке хозяйка. Старшие слуги — дворецкий Уилкинс и экономка миссис Рафферти — строго следили за порядком. Они с самого начала пресекли всякие шутки и вольности по отношению к Жаклин, потому как оба поняли при первой же встрече, что с новой поварихой они невозможны.

Николасу Блэкторну в спальню был подан обед, но он вернул его нетронутым. Жаклин это нисколько не задело, но сейчас, сидя одна в огромной кухне, она вдруг почувствовала какое-то смутное беспокойство. А потом все стало вдруг ясно и просто. Она не будет использовать нож, чтобы убить Блэкторна. У джентльмена, когда он протрезвеет, наверняка проснется аппетит. Жаклин теперь твердо решила, что отравит его. И будет стоять рядом и смотреть, как он умирает.

Жаклин вдруг услышала чьи-то громкие шаги — кто-то шел на кухню через восточную буфетную. Она напряженно прислушалась. Шаги были незнакомы.

В борьбе за выживание ей пришлось научиться многому. Она давно уже поняла: чтобы чувствовать себя в безопасности, нужно быть уверенной во всем и во всех, кто тебя окружает. Она знала, как звучат шаги всех шестидесяти трех человек, которые или обслуживают замок, или живут в нем, — в том числе родственников Эллен, время от времени приезжающих с визитом. Человек, приближающийся к ее убежищу, был ей незнаком.

Жаклин вскочила со стула. Чарбон от испуга залился лаем. Когда незнакомец вошел в кухню, она стояла в тени, в руке у нее был нож для разделки баранины. Она так сильно сжимала его деревянную ручку, что у нее свело пальцы. Силуэт в дверном проеме был шире и ниже фигуры человека, которого она помнила. Да и волосы не те… Лишь когда он заговорил, Жаклин с облегчением перевела дух. Ну как она могла так ошибиться? Английский джентльмен не пойдет на кухню. Конечно, он прислал слугу.

— Темно-то как! — сказал вошедший.

Жаклин осторожно положила нож на стол и зажгла одну за другой свечи. Дешевые сальные свечи — считалось, что для кухни они сойдут. Комната осветилась. Мужчина напряженно наблюдал за ней. Что ж, если она действительно намерена распорядиться судьбой Николаса Блэкторна так, как он того заслуживает, нужно перехитрить этого человека.

— Ты, наверно, Мамзель?

Он был не похож на слугу джентльмена — ему скорее подошло бы служить в какой-нибудь таверне.

— Да, — сказала Жаклин.

— Мой хозяин хочет есть.

— В самом деле?

Она вспомнила, что поднос с его обедом вернулся нетронутым. Он или протрезвел и проголодался, или опять напился и почувствовал голод. Неважно. Важно, что он готов съесть то, что ему подадут!

— Чего-нибудь перекусить. Мясо там, сыр, пирог яблочный, если есть готовый. А где у леди Эллен виски?

— Она его не держит.

— Дерьмо собачье, — проворчал мужчина.

— У леди Эллен великолепный винный погреб, но боюсь, что виски там нет.

— Это ты наготовила?

— Я.

— Отправь все наверх. Нет, постой. Лучше отнеси сама. Мой хозяин не верит, что у леди Эллен главный повар — женщина.

Жаклин похолодела от страха. «Он меня не помнит, — пыталась она уверить себя. — Прошло уже тринадцать лет с тех пор, как он видел меня в последний раз». Она тогда была ребенком, худеньким ребенком, а он — юнцом, которого, кроме его собственных удовольствий, ничто не интересовало. Он ее не должен помнить!

— У меня в распоряжении семь служанок, — сказала она ледяным тоном, — любая из них будет рада услужить вашему господину, мистер…

— Зови меня Тавернер, — сказал мужчина. — Вряд ли моего хозяина сейчас интересуют служанки, хотя за будущее не поручусь. Он хочет видеть женщину-повара, а я обязан выполнять его капризы. Сейчас его каприз — это ты. Ну, так я жду.

Жаклин не стала продолжать спор. Бесполезно. Это лишь вызовет подозрения.

— К вашим услугам, сэр, — сказала она, присев перед ним в шутливом реверансе.

Мужчина удивленно посмотрел на нее.

— Ты не похожа на других слуг, — заявил он, почесав затылок.

— Потому что я не слуга, я — главный повар.

— Поварами в замках бывают только мужчины.

— А я вот женщина.

— Это я заметил. — Он бросил на нее плотоядный взгляд.

У Жаклин стало холодно в животе. Если этот грубиян хоть в чем-то похож на своего хозяина, то, значит, Николас Блэкторн стал еще хуже — если это возможно.

Она уложила на блюдо мясо и сыр.

— Ты тоже на похож на слуг, которые приезжают сюда со своими хозяевами.

Тавернер засмеялся:

— Да уж, держу пари, что ты права. Но моему хозяину наплевать, что о нем думают. Он не такой, как эти ваши пижоны. Ему нужен слуга, который, если понадобится, прикроет его с тыла. А всякие там штучки-дрючки ему ни к чему. Главное, чтобы слуга не боялся разных опасных переделок.

— А твой хозяин часто в них попадает? — холодно спросила Жаклин. Как же ей быть? Ведь он наверняка заставит ее нести поднос, и она не сможет спрятать нож в складках юбки.

— Да уж случается, — ответил Тавернер, показав в ухмылке испорченные зубы.

— И ты его из них выручаешь?

— Да нет же, черт побери! Он сам из чего хочешь выпутается. Мое дело следить, чтобы на него сзади не напали.

Жаклин взяла массивную связку ключей и открыла шкаф, в котором держала спиртное. Там стояли две бутылки. В одной — тончайший французский коньяк, во второй — грубое бренди домашнего приготовления. Она взяла бутылку бренди и поставила ее на поднос.

— Хочешь, чтобы я несла поднос сама?

— Конечно. Пошли, Мамзель. Мой хозяин тебя не укусит.

Жаклин взяла поднос в свои маленькие сильные руки.

— Я невкусная.

Она пошла за Тавернером по освещенному свечами коридору.

— А правду говорят, что ты француженка? Что-то не верится, — сказал Тавернер, остановившись у дверей дамского будуара.

Жаклин похолодела. Комната такая маленькая! Вдруг он вблизи узнает ее?.. Взглянув в лицо Тавернера цвета каленого железа, она сказала ему все, что она о нем думает. На хорошем площадном французском, которому выучилась в трущобах Парижа.

На Тавернера это произвело должное впечатление.

— Ну, вот теперь годится. Никогда я эту тарабарщину не понимал.

Он открыл дверь в будуар, и Жаклин осознала, что ничего не может сделать. Повернуться и убежать — значит привлечь к себе внимание. Оставалось опустить пониже голову и надеяться, что он ее не вспомнит.

На какое-то мгновение Жаклин показалось, что комната пуста. Ее освещал лишь огонь от камина, и, несмотря на светлую шелковую обивку стен, было полутемно.

— Тебе надо бы учить французский, Тавви, — произнес мужской голос. — Тогда бы на тебя это произвело еще большее впечатление. Она назвала тебя сукиным сыном, у которого отсутствуют мужские принадлежности, и пожелала, чтобы ты съел дерьмо обезьяны.

Жаклин чуть не выронила поднос. К счастью, Тавернер, убежденный в том, что только у него есть право обслуживать хозяина, как раз протянул руки, и поднос не рухнул на пол. Недовольно ворча, Тавернер пошел к столу у окна, а Жаклин так и осталась неподвижно стоять в дверном проеме, надеясь, что свет сзади еще больше затемняет ее лицо.

Николас Блэкторн развалился на розовой кушетке Эллен. Пыльные черные сапоги с приставшим к ним конским навозом испачкали дорогой шелк, но это его явно не беспокоило. У него были очень длинные ноги, это Жаклин хорошо помнила. Тогда, в двадцать два года, он был высок, а юноши не становятся ниже ростом, когда мужают. Штаны тоже были грязные; камзол он, видимо, где-то потерял. Белая рубашка была распахнута на груди, рукава закатаны по локоть, спутанные длинные волосы падали на лицо.

Она рассматривала через опущенные ресницы его сильный торс, на котором не появилось ни унции жира. Оставалось надеяться, что возраст и беспутство оставили следы на его некогда красивом лице. Жаклин подняла глаза — и была потрясена. Возраст и порок действительно сказались. Юноша почти неземной красоты превратился в настоящего сатира, падшего ангела, и все-таки нельзя было не признать его невероятной привлекательности. А ведь она готова была биться об заклад, что никогда больше не назовет ни одного мужчину привлекательным! И уж тем более этого мужчину, виновника гибели всех ее близких; мужчину, который разрушил ее жизнь.

Когда-то мягкие черты его лица теперь были четко обрисованы. Высокие скулы, глубоко посаженные темно-голубые глаза, сильные крылья носа остались вроде бы прежними, но в то же время стали другими. Возле стальных глаз и чувственного рта пролегли морщины, но их сформировало беспутство, а не смех. В его раскованных нагловатых манерах угадывались жесткость и постоянная готовность к опасности.

— Так это ты и есть Мамзель? — слегка улыбнулся он.

Нет-нет, она ни за что не подаст виду, что нервничает.

— Да, сэр, — сказала Жаклин ровным голосом, выходя из дверного проема.

— Мне тебя плохо видно. Подойди поближе, — приказал он.

Жаклин сделала несколько шагов вперед и устремила взгляд на камин, чувствуя, что он ощупывает глазами все ее тело. Если ей повезет, он не заметит, что она дрожит. Если ей повезет, он не угадает смертельной ненависти в ее сердце.

— Я бы не назвал ее бриллиантом. Как тебе, Тавви? — скучающе протянул он.

— Согласен, сэр, — ответил Тавернер. — А еще говорили, что она какая-то особенная. Вот наверху есть служанка, Бетси ее зовут, так та действительно вкусная штучка…

— Прекрати! — оборвал его Блэкторн. — Мне это неинтересно. Все-таки в ней что-то есть. Как считаешь?

Жаклин сжала зубы.

— Ну, не знаю. Не в моем вкусе. Мне нравится, чтобы у них было побольше мяса на костях. Чтоб согревали в холодную ночь…

— Мне тоже. Но что-то в ней есть такое…

Блэкторн встал и подошел ближе. Большой красивой рукой он приподнял ей подбородок, приблизив лицо к себе. Потом со смехом опустил руку и отодвинулся.

— Почему у тебя в глазах столько ненависти, Мамзель? — спросил он по-французски.

Она не хотела говорить с ним на родном языке. Не хотела смотреть на него, дышать с ним одним воздухом. Если он еще раз дотронется до нее, она схватит с подноса нож и вонзит ему в сердце.

— Я могу идти, сэр? — спросила Жаклин, опустив глаза.

— Иди. Я не хочу делить постель со злюкой. Во всяком случае, сегодня.

Она удивленно взглянула на него. Он задумчиво смотрел на нее.

— Месье ошибся. Я — личный повар леди Эллен Фицуотер, — сказала она, — а не шлюха.

Жаклин повернулась и вышла из комнаты, осторожно закрыв за собой дверь и еле сдерживаясь, чтобы не побежать изо всех сил.

«Я не шлюха», — сказала она человеку, по вине которого когда-то стала ею. Ну что ж, завтрашний день станет для него последним.

У леди Фицуотер было скверное настроение. Она не хотела оставлять Жаклин одну, но ведь упрямее француженок нет никого на свете. Их споры и препирательства начались сразу же, когда они впервые встретились при довольно необычных обстоятельствах, и не закончились до сих пор. И леди Эллен Фицуотер, всегда считавшая себя сильной женщиной, эти споры неизбежно проигрывала. Вот и на этот раз она не смогла переспорить Жаклин, и ей ничего не оставалось, как уехать из замка одной. Эллен уехала не потому, что боялась мужчин, подобных Николасу Блэкторну. К счастью, она не принадлежала к тому типу, который его привлекал. Поэтому он никогда не приставал к ней. Но свет, к сожалению, не задумывался над тем, угрожают ли ей преследования Ники. Останься она с ним под одной крышей — и ее сочтут падшей женщиной. Ее брат Кармайкл встал бы на уши, и она, вполне вероятно, в конце концов оказалась бы замужем за Николасом Блэкторном. А он ей в мужья не годится.

Нельзя сказать, что Эллен совсем уже не замечала его достоинств. Она признавала, что он дьявольски красив и совершенно не обращает внимания на все эти правила хорошего тона — еще один плюс. Сама же она так связана всевозможными светскими условностями, что ей пришлось покинуть собственный дом. Ах, если бы можно было наплевать на всех этих старых сплетников!..

Что же касается Николаса Блэкторна, то в его характере полно противоречий. Чего стоит одна его склонность к дуэлям! Ему уже тридцать шесть лет, давно пора бы утихомириться и обзавестись наследником. А он что? Вынужден скрываться из-за последствий дуэли. Бог мой! И если тот человек умрет, что совершенно не исключается, Ники будет вынужден покинуть Англию бог знает на какой срок.

По правде говоря, Эллен считала, что, если Джейсон Харгроув отойдет в мир иной, всем от этого будет только лучше. Она виделась с ним всего один раз, и он ей ужасно не понравился. Тощий, всегда старается встать слишком близко, руки какие-то вялые, рот вечно мокрый. И в картах жульничает — во всяком случае, так говорит Кармайкл.

Неудивительно, что его жена отвлеклась на кого-то поинтересней. Говорят, Джейсон застукал их в самый деликатный момент. Не повезло, конечно. Дуэль была неизбежной, но зачем Ники надо было его убивать? Теперь ему надо держаться подальше от властей. Все было бы не так страшно, если бы это была его первая дуэль. Так ведь она у него уже седьмая! И если не повезет, то вторая со смертельным исходом. Даже связи его семьи не смогут уберечь его от расплаты.

Все это Эллен ему говорила. Упрекала его в безрассудном поведении, горько жаловалась, что из-за него вынуждена уехать из дома. В ответ Николас, лениво развалившись на ее кушетке, лишь приоткрыл один глаз и заявил:

— Ты раньше не была такой педанткой, Эллен.

— Ну разве обязательно было его убивать, Ники? — воскликнула Эллен с отчаянием. — В конце концов, ты — виновная сторона. Промахнулся бы специально…

— Чтобы он продырявил мне голову? — возмутился он. — Я не такой дурак!

— Ну, это еще как сказать, — неожиданно подал голос Тавернер.

Эллен вздрогнула. Она никак не могла привыкнуть, что слуга позволяет себе вмешиваться в разговоры.

— Что ты имеешь в виду?

— Что я и в самом деле дурак, — пробормотал Ники. — Видишь ли, меня время от времени тянет на благородство. Но Джейсон Харгроув отказался принять мои извинения. Если бы я не увернулся, мы с тобой сейчас не разговаривали бы.

— Я что-то не понимаю. Ты извинился перед Харгроувом?! Никогда бы не поверила, что ты способен извиниться перед кем бы то ни было! — воскликнула Эллен.

Николас пожал плечами.

— Представь себе, такое случается. Я полагал, что Харгроув удовольствуется если не извинениями, то хотя бы первой кровью. А он попытался убить меня, по сути дела, после того, как мы уже обменялись выстрелами и дуэль можно было считать завершенной.

— Убить? — изумленно переспросила Эллен.

— Ну да, — пояснил Тавернер. — Джейсон ведь промазал. Мой хозяин поклонился ему. Он думал, раз честь противника восстановлена… Ну и прочая дребедень. В общем, Блэкторн повернулся к нему спиной. И Харгроув выстрелил ему в спину.

— В спину! — возмутилась Эллен.

— В спину, — подтвердил Николас. — Но главное — для этого он достал из-за пазухи второй пистолет. У меня не было выбора. Еще хорошо, что он стрелять-то как следует не умеет. Это дважды спасло мне жизнь. Я не мог больше рисковать.

— И ты его убил?

— Ну это еще неизвестно. Он вроде бы намерен выжить. Ты разве не знаешь, что молодыми умирают только самые лучшие?

— Теперь понятно, почему ты дожил до зрелых лет, — съязвила Эллен. — Ну а мне-то что теперь делать?

— Не быть такой занудой. — В глазах Николаса вдруг вспыхнул опасный огонек. — Может, ты все же решишься презреть все эти условности и остаться? Нельзя познать жизнь, не испытав ее.

— И не надейся, — сердито сказала она. — Ты знаешь меня с малолетства и должен понимать, что мы не подходим друг другу.

Он не стал притворяться, что не понял ее.

— Я не имел в виду брак, Эллен. У меня нет ни малейшего желания залезать в эту клетку. Но это не означает, что я не мог бы познакомить тебя с… э… кое-какими радостями жизни.

— Уймись, — сказала она, очень довольная тем, что даже не почувствовала искушения. — Я хочу, чтобы ты как можно скорее уехал. Но пока ты здесь… пожалуйста, не создавай лишних проблем для моих слуг. Не беспокой моего дворецкого — он слишком стар для твоих фортелей. Не задирай моих служанок. И не трогай моего главного повара! — Последнее она сказала особенно сердито. И как только эти слова слетели у нее с губ, она о них пожалела.

— А, твою знаменитую повариху. — Николас Блэкторн, казалось, вдруг протрезвел. — А разве она не уезжает с тобой?

— Она отказалась. Держись от нее подальше, Ники, или я…

— Все повара, которых мне доводилось видеть, были чудовищно толстыми. Это их товарный знак. В данный период меня к массивным женщинам не тянет.

— Она не… — У Эллен хватило ума остановиться. — Смотри не передумай.

Но Николас Блэкторн, видимо, и в самом деле был не так уж пьян.

— Значит, она не толстуха? — в его голосе появились опасные нотки.

— Оставь ее в покое, Ники! Хоть раз в жизни веди себя прилично!

Лицо его стало жестким.

— Я никогда не веду себя прилично. Именно это делает меня таким обаятельным, — резко сказал он.

— Ники…

— Перечислить тебе мои грехи? Рассказать о служанке из таверны, которая утопилась, узнав, что беременна от меня? О моей матери, которая ушла из жизни после смерти моего брата? Она понимала, что я не стою того, чтобы продолжать жить ради меня. О семье де Лорне, которую я отправил на гильотину? Ты знаешь историю моего рода — она полна безумия и злобы. Может, рассказать о юноше, которого я убил десять лет тому назад на дуэли? Он сел играть со мной в карты и обвинил меня в мошенничестве. Совсем зеленый, почти ребенок, гордость семьи. Я был настолько пьян, что почти не заметил, как вышиб из него мозги. Мне продолжать?

— Нет, не надо, — прошептала Эллен.

— Не надейся спасти меня от моих демонов, Эллен, — сказал он небрежно. — Многие женщины пытались это сделать, но я лишь увлекал их за собой. Беги, Эллен! Скажи поварихе, чтобы не высовывалась из кухни, вели служанкам спрятаться в своих каморках, предупреди отцов, чтобы они запирали дочерей. Прибыл демон — низвергатель всех устоев добродетели!

— Ники, не будь глупым, — сказала мягко Эллен.

Он взглянул на нее. Лицо его разгладилось, только глаза были по-прежнему суровы.

— Это ты не будь глупой, Эллен. Беги!

Она так и сделала, не потрудившись даже никому передать предостережения Ники. Впрочем, с Жаклин это все равно было бы бесполезно. Она никогда не слушала предупреждений Эллен. Просто не слышала их — и все.

Жаклин вообще позволяла своей хозяйке быть ей другом только на собственных условиях. Она избегала мужчин, не желала участвовать в светской жизни. Когда в замке были гости, не выходила из кухни. Лишь когда Эллен оставалась одна со своей компаньонкой Бинни, Жаклин присоединялась к их компании.

Господи, ну как же ей отделаться от этого странного чувства?! Эллен не покидала мысль, что, оставив Жаклин в Эйнслей-Холле, она обрекла ее на гибель. Эллен пыталась убедить себя, что это глупо: Жаклин умеет постоять за себя лучше, чем кто бы то ни было. Она явно что-то скрывала от всех — какую-то страшную темную тайну. Глаза ее всегда были печальны, она редко смеялась, но ни за что не желала поделиться своей тайной с подругой. А Эллен так хотела бы снять часть груза с ее души.

Но, как бы то ни было, эта тайна надежно защищает Жаклин от всех Николасов Блэкторнов на свете. Она когда-то, видимо, заглянула в ворота ада и выжила. Да она в котлету превратит любого, кто посмеет ее обидеть!

Эллен пыталась заглушить в себе тревогу, но все равно совесть ее была неспокойна. Дело в том, что она уехала из замка не только по принуждению. Хотя она любила свою золовку Лиззи, обожала племянников и племянниц, по-настоящему ей был дорог лучший друг Кармайкла Тони, который вдруг ни с того ни с сего решил к нему приехать.

Она была без ума от высокородного сэра Энтони Уилтон-Грининга — следовало признаться в этом хотя бы самой себе! Слава богу, он был слишком ленив, чтобы заметить это. А если все-таки заметил — то слишком добр, чтобы смеяться над ее обожанием. Она крутилась вокруг него в детстве, глядя с благоговейным ужасом, когда он приезжал к ним из университета с ее старшим братом. Лет в тринадцать, в период ее бешеного увлечения лошадьми, она без конца приставала к нему с разговорами: Тони был признанным знатоком лошадей и главным экспертом во всем, что их касалось. И ее сердце буквально разрывалось от щенячьей любви и признательности, когда он танцевал с ней на ее первом балу, когда ей исполнилось семнадцать.

Затем их дружба пошла на убыль, и не он был тому виной. Просто в присутствии Тони Эллен теперь так краснела и заикалась, что начала избегать его. Спрятавшись за шторой, она смотрела на него из окна, когда он приезжал к Кармайклу, следила за ним глазами в переполненном бальном зале, но всегда убегала, оказавшись на его пути. Ночами же, когда она оставалась одна в своей спальне, она мечтала о нем. Эти мечты были прекрасны, но неосуществимы. Безнравственные мечты, в которых он страстно, по-мужски любил ее.

Впрочем, вскоре Эллен стало казаться, что она переросла свою детскую влюбленность. Тони помог ей в этом, хотя она так никогда и не узнала, догадался ли он о ее сердечной тайне. Он был мил с ней, вел себя по-братски, мягко поддразнивал ее. Правда, в день, когда была объявлена его помолвка с великолепной мисс Стенлей, Эллен хотела перерезать себе вены. А на следующий день сказала себе, что пора выздоравливать.

Ну а дружба… Дружба осталась. Она говорила ему то, чего не могла сказать другим, даже брату. Ей стало с ним теперь легко и просто: больше не надо было опасаться, что нарушишь правила света, кодекс отношений между мужчиной и женщиной. Правда, свадьба тогда не состоялась, и вот уже пятнадцать лет за Энтони охотятся все девицы на выданье, красавицы и богачки. Зато она для него нечто вроде сестры, и надеяться на что-то другое смешно и глупо. Но как могла мисс Стенлей расторгнуть помолвку? Отказаться от Тони! Это было выше понимания Эллен — и тогда, и сейчас. В свое время в ответ на ее вопрос он лишь пожал плечами, улыбнулся своей чарующей улыбкой и сказал, что они с мисс Стенлей действительно не подходят друг другу.

— Но почему? — продолжала она настаивать с дерзостью девятнадцатилетней.

— Моя дорогая Эллен, она сказала мне, что я недостаточно люблю ее. Что если мне придется выбирать между моими лошадьми и ею, то я выберу лошадей. А так как она абсолютно права, мне нечего было возразить. Я безнадежен, Эллен. Мне остается ждать, когда ты подрастешь и выйдешь за меня замуж.

Она засмеялась, подавив в себе легкую боль.

— Я и сейчас, в моем возрасте, могу выйти замуж, Тони. Но, уж конечно, не за тебя.

— Почему? — лениво спросил он.

— Потому что, — ответила она, — если мне придется выбирать между тобой и моими лошадьми, я выберу лошадей!

Он покатился со смеху. А она ведь не врала. Ей действительно никогда не стать женой Тони — просто потому, что он никогда не попросит ее об этом. Осуществленные мечты не подают на серебряном блюдечке.

Эллен приехала в Мидоулэндс, все еще чувствуя какое-то беспокойство. Но ожидание встречи с Тони вытеснило тревогу. Она не видела его с Рождества, и ей его страшно недоставало. Недоставало всегда. Но она решила, что не останется надолго, а то еще привыкнет быть рядом с ним постоянно, как мужчины постепенно привыкают к рому или картам. Эллен позволяла себе общаться с ним лишь маленькими дозами. Чтобы поддерживать в себе силу духа.

А сегодня эта сила ей очень нужна. Сколько бы она ни внушала себе, что в Эйнслей-Холле все будет в порядке и Жаклин сумеет постоять за себя, она все-таки не могла отогнать от себя чувство беспокойства. Ей казалось, что должно случиться что-то ужасное и ее мирной жизни придет конец.

Когда Николас впервые поехал в Бургундию, ему было двадцать два года. Он был достаточно взрослым человеком для такого путешествия и, уж конечно, не собирался нанимать себе в сопровождающие какого-нибудь обедневшего церковника с путеводителем. У него на уме было совсем другое — развлекаться и прожигать жизнь на всю катушку.

Его все-таки выгнали из Кембриджа. Он добивался этого три года и в конце концов добился, пустив на ветер деньги, которые отец посылал ему на его дорогое образование.

Все, правда, было не так-то просто. Как ни странно, оказалось, что ему нравится учиться, а увлечения его были весьма разнообразны. Он изучал новейшие методы ведения сельского хозяйства, свойства электричества и строение человеческого тела. Погружался в латынь и греческий, военную науку, философию Платона и Софокла. На какое-то время он даже позволил себе увлечься юриспруденцией, но все равно не находил себе места. То он был готов бежать, совершать неблаговидные поступки, которые очернили бы его в глазах всех и вся, то ждать, что что-то увлечет его больше другого. Однако довольно скоро главная цель его жизни определилась окончательно.

Эта цель состояла в следующем — он должен до смерти оскорбить своего отца! Отца, который с детства игнорировал его и отвернулся от него окончательно, потеряв старшего сына и любимую жену. Что бы Николас ни сделал, все было для его отца недостаточно хорошо, любая попытка заслужить если не любовь, то хотя бы одобрение не приводила ни к какому результату. Постепенно Николас перестал этого добиваться, решив, что если он обречен на нелюбовь отца, то будет делать все, чтобы оправдать ее.

В роду Блэкторнов была дурная кровь, где-то глубоко в его ветвях гнездилось сумасшествие, и Джефт Блэкторн в своем усердии показать, что это не затронуло непосредственно его, довел свою праведность до крайностей. А Николас восстал, не упуская случая вновь и вновь бросать отцу в лицо напоминания о темном прошлом семьи. Пока наконец, накануне блестящего окончания университета, не учинил пьяную драку в тиши старинной библиотеки. За этим последовала дикая сцена во время торжественной церковной церемонии, и в конце концов Николас Блэкторн был с позором изгнан из Кембриджа.

На самом деле он пил не слишком много — ровно столько, чтобы у него хватило мужества все это вытворять. Он запомнил выражение шока на лице своего троюродного брата Кармайкла Фицуотера и этого ленивого хлыща Энтони Уилтон-Грининга. Запомнил ужас на лице своего отца, когда тот, посылая на его голову проклятия, потерял сознание в своем кабинете.

Позднее, ночью, он стоял у кровати отца и наблюдал, как тот борется за каждый глоток воздуха. Доктор сказал, что это всего лишь вопрос времени. Следующий апоплексический удар не заставит себя долго ждать, если его сын, эта паршивая овца в семье, не уберется отсюда подобру-поздорову.

Николас не чувствовал себя виноватым — во всяком случае, он себя в этом уверял. Он бы с превеликим удовольствием остался дома, чтобы посмотреть на агонию отца, если бы не суровый приказ старого дяди Тиздейла.

Старший брат его матери был холостяком, человеком аристократических вкусов и удивительной покладистости. Николас всегда жалел, что его отцом был не Тиздейл, а этот жестокий, бездушный старик, который превратил его жизнь в пытку. Может быть, тогда тяжелая наследственность не так сказалась бы на нем.

Но тут пришел конец даже терпению покладистого Тиздейла. Он отправил Николаса путешествовать, снабдив довольно большой суммой денег и приказав не возвращаться, пока не станет мужчиной. Мужчиной, готовым отвечать за свои поступки.

Ну что ж… Мужчиной — так мужчиной. Николас не вылезал из борделей Парижа, влюбился в Венецию, подпал под очарование Рима, разъезжая по охваченной беспорядками Европе и заботясь исключительно лишь о собственных удовольствиях. Он уже был готов вернуться домой и даже помириться с отцом, который вопреки прогнозам поправлялся. И вот тогда-то Николас совершил самую роковую ошибку в своей перенасыщенной ошибками жизни.

«Ответственность», — сказал ему дядя Тиздейл, и он решил нанести визит вежливости своим крестным в Бургундии — крестным, которых никогда раньше не встречал. Граф и графиня де Лорне были друзьями его матери; крестными Ники они считались формально. Но одна формальность обычно тянет за собой другие, и он не мог побывать в Бургундии, не проведя несколько дней в их шато.

Надо признать, что в гостях у де Лорне Николас вел себя наилучшим образом. Длительная разлука с отцом и призраки детства породили в нем желание стать другим человеком, и он старался жить так, чтобы соответствовать этому. Он был вежлив и почтителен со старым графом, мил с его похожей на птичку женой, по-братски дружелюбен с их сыном Луи. Но больше всего его привлекала их дочь. У Жаклин были огромные доверчивые глаза и худенькое тело с лишь начинающими обозначаться под плотным шелком платья формами. От ее чистой, невинной грации у него болело сердце. И чресла.

Во время своего путешествия Николас переспал с немалым количеством женщин — с девушками, прислуживающими в барах, и аристократками, с горничными и графинями. Он готов был удовлетворять их всех и знал цену своей привлекательности. Что-то такое было в нем, что побуждало искать с ним близости; его опасный легковесный шарм притягивал их, как магнит.

Но это все были опытные женщины — грудастые, чувственные, всегда готовые делить постель с красавцем-англичанином. Он у них многому научился и предавался удовольствиям очертя голову. Однако его никогда не тянуло к такому юному существу, почти ребенку. Жаклин только еще стояла на пороге женственности, и он был противен себе самому из-за страстного желания обладать ею.

Дни шли за днями, трехдневный визит перерос в многонедельный, желание превратилось в одержимость. Николас надеялся, что Жаклин этого не замечает. Она была слишком молода, слишком невинна, чтобы понять, что разрывает его душу сатира, когда берет его за руку, улыбается ему, целует в щеку, оставляя за собой шлейф легких духов.

Николас готов был терпеливо ждать, когда Жаклин повзрослеет. Однако он не был уверен, что к этому времени судьба не сделает очередного поворота — не наплюет на его добрые намерения и не пошлет его вновь во мрак и отчаяние.

И тут пришло письмо. Николас понял, что оно содержит, как только увидел почерк дяди. Тиздейл никогда ничего не писал, разве что долговые расписки, а значит, дело шло о жизни и смерти. И он не ошибся.

У сэра Джефта Блэкторна случился повторный удар, которого он не пережил. Тиздейл не писал о подробностях, но Николас мог легко себе представить, как это было. Скорее всего, его отец умер, сокрушаясь о том, что его имя и состояние должны перейти к такому никчемному сыну. Он наверняка проклял его вместе с последним вздохом, так и не узнав, что Николас делает первые робкие шаги на пути к исправлению.

Он сидел один в саду Сан-ДутЕ — элегантного поместья своих крестных — и комкал письмо в своей большой руке. Глаза его горели — скорее всего, это был отблеск закатного солнца; в груди появилась какая-то странная боль, но он отнес ее за счет выпитого накануне с крестным вина. Он сидел один и чувствовал, как в нем поднимается и растет гнев. Тут его и нашел граф де Лорне.

— Что пишут из дома? — спросил он, усаживаясь на мраморной скамье рядом с Николасом.

— Ничего существенного, — ответил тот небрежно, сунув письмо в карман. — Но мне, видимо, придется срочно вернуться в Англию.

Граф слегка побледнел.

— Тогда, наверно, нам лучше поговорить сейчас.

— Поговорить? О чем же?

— О будущем.

— Должен сказать, при всем уважении к вам, сэр, я не думаю, что наше будущее имеет между собой нечто общее.

Граф де Лорне откашлялся.

— Пока нет, — сказал он. — Но позволь мне кое-что объяснить тебе.

Николаса не интересовали никакие объяснения — ему нужно было вернуться в Англию как можно скорее. Он лишь кивал, почти не слушая, что старик говорит о неустойчивом положении во Франции, о восстании крестьян, о волнениях в Париже.

— Я не хочу сказать, — добавил граф торопливо, — что катастрофа неизбежна. Франция выстояла во многих передрягах, ее история насчитывает больше тысячи лет; надеюсь, черни не удастся уничтожить ее. И тем не менее я беспокоюсь. Очень беспокоюсь.

Николас думал о своем. Он прикинул, что сможет купить себе место на одном из торговых судов, которые легально или нелегально курсируют между Каласом и Довером.

— Поэтому я хочу, чтобы ты взял с собой Жаклин, — сказал неожиданно старик.

— Что?! — Николас в изумлении уставился на своего крестного.

— Я хочу, чтобы ты взял с собой Жаклин в Англию. Я уже продумал возможность бегства для себя, Мадлен и Луи, но там только три, а не четыре места. И мы не сможем уехать, пока не будем уверены, что Жаклин в безопасности.

Николас никак не мог понять, что пытается втолковать ему крестный.

— В безопасности? О чем вы, черт возьми?

Граф раздраженно махнул рукой.

— Ты что, все прослушал? Политическая ситуация очень нестабильна. Если так и дальше пойдет, то нам лучше уехать из страны.

— Так уезжайте!

— Все не так просто. Конечно, сейчас мы можем уехать все вместе. Но я не готов. У меня вложения, финансовые обязательства…

— Короче говоря, нет денег?

Де Лорне моргнул.

— Ты уж очень прямо ставишь вопрос. Но в общем — да. Я буду вынужден продать кое-какие земли, чтобы обеспечить нам минимум комфорта, пока положение дел не изменится. Я уверен, что если мы подождем, то сумеем уехать в конце концов, но наш путь будет труден. Он не годится для молодой девушки. Поэтому я прошу тебя как джентльмена и друга взять Жаклин с собой.

— Нет, — коротко ответил Николас.

Де Лорне покраснел от негодования.

— Нет? — переспросил он. — Так просто? Но ты не можешь…

— Могу. Мы оба понимаем, что это будет означать в дальнейшем. Мне придется жениться на ней.

— Видимо, я ошибался, — сказал де Лорне, тщательно выбирая слова. — Мне казалось, что ты испытываешь по отношению к моей дочери некие…

— Вы ошибаетесь, — резко прервал его Николас. — Это ваша дочь испытывает некие чувства по отношению ко мне. Она ребенок. А я обычно не имею дела с малолетними, да и жениться на особе столь нежного возраста не входило в мои планы. Вам придется подыскать иной выход.

Его голос был холоден, тон неумолим, сердце превратилось в кусок льда. Он сознательно выбросил из него образ Жаклин, ее огромные, полные тайны глаза, лицо эльфа, гибкое тело. Ее отец не должен знать, как это все привлекает его. В его сердце сейчас не должно быть места для доброты, нежности и сострадания.

— Так ты отказываешь мне, даже сознавая, что тем самым подвергаешь Жаклин смертельной опасности?

— Уберечь ее — не моя, а ваша обязанность, месье. — Николас встал. — Простите, но мне пора подготовиться к отъезду.

Какое-то мгновение де Лорне не двигался.

— Ты не передумаешь?

— Нет.

— Тогда тебе действительно лучше уехать. Прямо сейчас.

Николас коротко поклонился и, отвернувшись от огорченного старика, увидел Жаклин. Она, скорее всего, слышала каждое слово — просьбу отца взять ее с собой и его категорический отказ.

Сейчас она уже не казалась ребенком. Лицо ее было бело как мел, на щеках рдели два ярких красных пятна, бескровные губы дрожали. Жаклин посмотрела на него; в ее бездонных глазах смешались отчаянье, любовь и ненависть. «Все, — решил Николас. — Сейчас я уйду и никогда ее больше не увижу». В тот момент он желал ее больше, чем когда бы то ни было…

— О чем задумалась? — Мягкий ласковый голос прервал раздумья Эллен, сидевшей с братом в Шекспировском саду в Мидоулэндс. Она подняла голову — прямо на нее смотрели теплые серые глаза Энтони Уилтон-Грининга.

— Тони! — радостно закричала она и вопреки всем светским правилам бросилась на его широкую грудь.

— Эллен, ты ведешь себя как двенадцатилетняя девчонка, а не засидевшаяся в девицах барышня, — недовольно сказал ее брат Кармайкл. — Оставь Тони в покое и дай остальным поприветствовать его.

Она покраснела от смущения и попыталась отодвинуться. Но Тони, милый, добрый Тони, обнял ее за плечи и крепко держал.

— А мне приятно, когда меня обнимает такая красивая женщина, — сказал он лениво. — А если и ты намерен меня поцеловать, Кармайкл, то я большой, и ты найдешь куда.

— Ты не большой, ты просто гора, — сказал Кармайкл, чей скромный рост был постоянным источником его огорчений, и с энтузиазмом пожал руку Тони. — Рад тебя видеть.

— И я рад, Кармайкл. А больше всего я рад видеть Эллен, — сказал он, беря ее за подбородок. — Как ты, цыпленок? Тысячу лет тебя не видел.

— Живу в деревне, Тони. В городе уж слишком много желающих выйти замуж. Не хочу пополнять эту толпу.

— Бог мой, Эллен, ты скоро вообще наденешь кружевной чепец и будешь сплетничать со старыми девами, — покачал он головой. — Обещай мне, что до этого дело не дойдет.

— Обещаю, — улыбнулась она.

Брат прав: Тони действительно человек-гора. Гигант, выше всех в Лондоне — кроме разве Гарри де Квинси. Но Гарри не в счет, потому что он очень толст. У Тони же ни грамма лишнего жира, он весь состоит из сплошных мускулов. Ему не нужны ватные плечи, его изысканный камзол сидит на нем великолепно. Роскошный, очень красивый и очень праздный мужчина…

Лицо Гони полностью соответствовало его фигуре — нос с небольшой горбинкой, сильный подбородок, высокие скулы и удивительно темные при золотистых волосах брови. У него на губах постоянно играла улыбка, и потому Энтони Уилтон-Грининг производил впечатление очень мягкого человека. Однако Эллен знала, что это отнюдь не так, хотя у нее не было никаких доказательств. Некоторая жесткость, хоть и редко, но все же появляющаяся в его обычно смеющихся серых глазах, убедила ее в этом.

Она снова села на садовую скамейку, закутав плечи шалью, и Тони уселся рядом.

— Итак, почему ты приехала к Кармайклу? Просто захотелось увидеться с дорогим братом?

Оба — и Эллен, и Кармайкл — фыркнули от негодования.

— Мне ничего не оставалось делать, Гони, — сказала она, поправляя складки юбки цвета дикой орхидеи. — Кармайкл позволил Николасу Блэкторну пожить в Эйнслей-Холле, пока не станет ясно, выживет ли его последний противник на дуэли. И представь себе, он не разрешает мне в это время там находиться! Дикость какая-то — считать, что взрослую женщину может скомпрометировать присутствие в доме мужчины, но Кармайкл уперся, и все тут.

— Ну и слава богу. Думаю, даже когда ты впадешь в старческий маразм, мужское присутствие будет для тебя все так же опасно. Но, надеюсь, ты не пустишься в бегство, раз я приехал? Я привез тебе подарки.

— Подарки? Где они? — потребовала Эллен с жадностью ребенка.

Когда она была маленькой, Тони никогда не появлялся в их доме без коробки французского шоколада и кипы книг. Теперь, когда она выросла, он по-прежнему привозил шоколад, но книги стали другими — французские романы зачастую с весьма пикантным содержанием.

— Отличный шоколад. Две коробки. Ведь я пропустил твой день рождения.

— В моем возрасте о днях рождения лучше забыть. Да и шоколадом мне злоупотреблять не стоит. — Она с неодобрением оглядела себя. — Я все время прошу Жаклин готовить что-нибудь диетическое, но у нее такие вкусные соусы, что я не в силах от них отказаться.

— Будем надеяться, что она будет и дальше их готовить, — сказал Тони, вытянув свои немыслимо длинные ноги. — Ты прекрасна такая, как есть, цыпленок. Пухленькая аппетитная куропаточка. Не дай бог похудеешь.

— Ну, это вряд ли, — с братской прямотой заявил Кармайкл. — Расскажи лучше, что нового в городе. Что говорят? Скандалы? Помолвки?

— София Паркинсон выходит замуж за герцога Хампстеда, — Тони сдул несуществующую пылинку со своего шелкового желтого камзола. Он всегда был немножко похож на павлина, обожал, как и Эллен, яркие краски и расшитые ткани, но при всем при том всегда умудрялся выглядеть великолепно.

— Серьезно? — воскликнула Эллен. — А я думала, что она все-таки сумеет захомутать тебя. Она ведь вокруг тебя давно крутится.

Тони пожал плечами.

— Даже самые решительные молодые леди в конце концов сдаются. Они знают, что мое сердце занято. — Он улыбнулся ей: — Тобой, дорогая.

— Ну конечно! — фыркнула Эллен. — Что еще?

Тони поколебался.

— Добрые вести для тебя и, боюсь, плохие для меня. Скандал и смерть.

— Джейсон Харгроув умер? — догадался Кармайкл.

— Именно. У него осталась веселая вдова. Думаю, что Николас Блэкторн, получив это известие, тут же уедет.

— И я смогу вернуться домой! — воскликнула Эллен, чувствуя невероятное облегчение.

— Сможешь, — согласился Тони. — Но лучше не надо.

— Почему? — удивленно посмотрела она на него.

— Потому что я не видел тебя с Рождества. Ты тогда меня два раза обыграла в шахматы, а я считаю себя более чем приличным игроком, и двойное поражение от такой малявки подрывает мое уважение к себе. Ты должна дать мне возможность реабилитировать себя. Я изо всех сил к этому готовился.

Эллен разрывали сомнения. Что ей делать? Часы, проведенные с Тони за шахматной доской, были самыми счастливыми и покойными в ее жизни, хотя она и подозревала, что он ей поддается. Но она так беспокоится о Жаклин и Эйнслей-Холле!

— Мне все-таки надо ехать, — сказала она нерешительно.

— Почему? Николас Блэкторн наверняка уехал, у тебя великолепные слуги. Зачем тебе так спешить?

Эллен задумалась. Тони совершенно прав: ведь ее беспокоило именно присутствие в замке Блэкторна, а если он уехал из страны, у нее нет причин для паники. Даже если он бежал, прихватив с собой столовое серебро или дочку лакея, все равно слишком поздно что-то предпринимать. А Тони — ее лучший, самый дорогой друг. Когда он рядом, она не чувствует себя слишком толстой, стеснительной и неуклюжей. Она расцветает, но каждую пару месяцев ей нужно для этого солнечное обаяние его личности.

— Я остаюсь, — решила она наконец. — Достаточно надолго, чтобы убедить тебя в том, что играю в шахматы лучше!

Красивое лицо Тони озарилось улыбкой:

— Эллен, дорогая, приготовься к длительной осаде.

«Вот так, наверно, и с ними было, — как-то безучастно думала Жаклин. — Они, вероятно, чувствовали то же самое, когда шли по коридору тюрьмы в Париже, когда карабкались на телегу, которая везла их по улицам, когда храбро, с высоко поднятой головой готовились встретить смерть».

Жаклин крепко держала в своих маленьких руках поднос, не обращая внимания на следовавшего за ней слугу. Она приготовила то, что нравится мужчинам типа Николаса Блэкторна, но учла при этом его проблемы с желудком. Омлет, горячие ячменные лепешки со свежим маслом, мясной пирог, яблочный пай. И кувшин горячего чая, настоянного на зверобое — для желудка, на окопнике — для сердца и на ядовитом арсенике — для осуществления давно лелеемой мести. А на случай, если Николас Блэкторн откажется от травяного чая, она подсыпала яд еще и в бутылку бренди.

В одном из карманов ее объемистого фартука спрятан нож — не такой большой, как ей бы хотелось, но ножи для разделки мяса уж слишком крупные. Остроглазый Тавернер наверняка бы заметил, как он стучит о ее дрожащие колени.

Жаклин обо что-то споткнулась и чуть не выронила поднос. Железная рука Тавернера вовремя ее поддержала.

— Уронить такую вкуснятину на пол?! — зло усмехнулся он, показывая испорченные зубы. — Как можно!

Она не хотела видеть, как Блэкторн будет умирать, и старалась убедить себя, что в ней просто говорит здравый смысл. Ее дело — выполнить свою миссию и немедленно бежать. Исчезнуть без следа. Наверное, ей надо было бы увидеть его агонию — как компенсацию за утрату родителей, за потерю своей невинности. Но ей больше этого не хотелось. Она видела слишком много смертей. Хватит того, что он умрет.

Николас по-прежнему оставался в любимом розовом будуаре Эллен. Он развалился в обитом шелком кресле — белая рубашка распахнута у горла, вышитый шелковый жилет расстегнут, бриджи облегают ноги почти неприлично плотно, волнистые волосы в беспорядке. Жаклин позволила себе взглянуть ему в лицо и обнаружила, что он бледнее, чем в прошлый раз. В темных глазах застыл гнев. На губах играла все та же улыбка соблазнителя.

— Не стесняйся, Мамзель, — сказал он. — Входи. Я уже миновал смертельный порог. Мне нужно общество, а служанки только хихикают и заикаются. Это скучно. Надеюсь, что ты, хоть и тщательно скрываешь свое гостеприимство, будешь более интересной компанией.

Дверь за ней закрылась, и Тавернер куда-то исчез. Почему-то в этот вечер он не был расположен обслуживать своего хозяина. Поэтому Жаклин сама, своими руками должна была подать ему чашку отравленного чая.

Поставив поднос на стол, обычно служивший Эллен для рукоделия, она с удовлетворением отметила, что руки ее не дрожат. Эллен была более чем посредственной рукодельницей, но тем не менее выходящие из ее неловких рук чудовищные творения украшали комнату. Жаклин постаралась сосредоточить свое внимание на особенно безобразной подушке. Вероятно, предполагалось, что на ней вышита цапля, но скорее это походило на испражняющегося осла. Собрав всю свою волю, Жаклин постаралась налить в чашку травяного чая, не пролив ни капли, и уже повернулась к двери, но голос Блэкторна приковал ее к месту:

— Не спеши, Мамзель. Разве ты не хочешь убедиться, что чай доставил мне удовольствие?

— Я… мне надо работать. — Жаклин чувствовала, что самообладание ей изменяет. Она напрягла все силы. — У меня есть обязанности, сэр, — сказала она более твердо.

— Ну, к этому часу всех уже должны были накормить. Кроме того, ты в первую очередь должна заботиться о господах, а не о челяди. Ты со мной согласна?

Блэкторн произнес это так холодно и жестко, что Жаклин вспыхнула. Он сознательно унижал ее. Она никак не могла заставить себя сесть, но дверь за ее спиной внезапно приоткрылась, железная рука Тавернера опустилась на ее плечо и грубо толкнула на стул. Тавернер вошел в комнату и сунул Блэкторну какой-то лохматый черный комок. Что это такое, она поняла лишь минутой спустя, и ее охватил ужас.

— Очаровательный песик, — заметил Николас, поднося маленький пушистый комочек к лицу. На какой-то момент выражение его смягчилось, он стал похож на себя двадцатилетнего. На юношу, который некогда завладел ее сердцем. — Тавернер сказал мне, что у тебя на кухне есть любимец. Мой отец никогда не позволял мне завести собаку: он считал животных мерзостью. А я любил их. Как зовут этого малыша?

— Прошу вас… — пробормотала Жаклин, никогда никого ни о чем не просившая.

— Его имя? — требовательно повторил Блэкторн.

— Чарбон.

Его длинные пальцы гладили кудрявую шерстку щенка.

— Надо же, черный как уголь! Твоя хозяйка тебя ведь очень любит, малыш?

Жаклин больше не могла произнести ни слова. Она слышала, как дверь за ее спиной закрылась, — Тавернер вновь оставил их наедине.

— Некоторые считают, что не стоит кормить животных со стола, — сказал Блэкторн, продолжая гладить ее любимца. — Но мы не будем такими строгими. Ведь твоя хозяйка отличный повар, так почему бы тебе чуть-чуть не полакомиться? Правда, Чарбон? Как насчет омлета? Она молчит, но что-то чересчур бледна. Может, она тебя ревнует?

Жаклин изо всех сил старалась казаться спокойной.

— Лучше не надо. Он и так слишком толстый.

Голубые глаза Блэкторна, полные ледяной ненависти, не отрывались от ее глаз, губы его изогнулись в улыбке.

— Но меня не интересует твое мнение. Я выразился недостаточно ясно?

Он отрезал кусок омлета и положил его перед черным носиком Чарбона. Щенок с жадностью съел его, виляя хвостом от удовольствия.

— Нравится? — пробормотал Блэкторн. — Тогда я тоже попробую. — Он отправил в рот кусок омлета. — Может, я и глупо делаю: ведь наши вкусы могут не совпадать… Хочешь яблочного пая? Вкусно, правда? Твоя хозяйка замечательно готовит.

Жаклин казалось, что она не выдержит и закричит: ее сердце разрывалось от боли. Месть не должна требовать слишком многого! Она потеряла всех своих близких и просто не в состоянии принести в жертву это крошечное существо, которое зависит от нее, доверяет ей и безрассудно любит ее. А этот красивый улыбающийся монстр сидит перед ней и травит беспомощного, доброго щеночка, который ему не сделал ничего плохого! Глупого щенка, который виляет хвостом и лижет его длинные пальцы.

«Но ведь он не будет поить щенка чаем или бренди, — наконец с трудом сообразила Жаклин. — Чарбону ничто не угрожает. А вот мне… Тавернер не выпустит меня отсюда. Ясно, что Блэкторн обо всем догадался».

Чарбон с удовольствием доел все, что было на серебряном подносе. На нем остались только чай и бренди. Темные глаза Блэкторна оторвались от маленького черного комочка и остановились на бескровном лице Жаклин.

— Ему понравилось, — пробормотал он и отпустил щенка на пол.

Чарбон, подпрыгивая от удовольствия, подбежал к Жаклин. Она хотела наклониться и погладить его, но все ее тело словно оцепенело. Не дождавшись ласки от хозяйки, щенок повернулся и побежал к человеку, который его так вкусно накормил, и остановился перед ним, виляя хвостом.

— Славный какой, — пробормотал Блэкторн. — Тебе надо попить. Я понимаю, что чай ты не любишь, — сказал он, наливая ароматную жидкость на блюдечко. — Но, если я подолью молока, может, ты сочтешь это приемлемым? Ты…

— Ему нельзя молоко! — крикнула Жаклин.

Она вскочила, стукнувшись о стол, и неловким движением опрокинула чайник на пол. Горячий чай, выплеснувшись на платье, жег ее тело, но она даже не попыталась вытереть его.

— Ну вот, только посмотри, что ты натворила! И чайник разбила, и блюдце… Любая хозяйка вполне могла бы вычесть все это из твоей зарплаты. Но только не Эллен. Она до абсурда добра. — Он посмотрел на осколки на полу. — Чая больше нет.

Жаклин наклонилась и схватила Чарбона, пока он не успел обследовать темные пятна на ковре, прижав его так сильно, что он взвизгнул.

— Ничего, выпьете бренди, — сказала она и повернулась, чтобы уйти, но Тавернер загородил дверь.

На его лице играла злая улыбка. Он протянул руку и взял у нее щенка. Жаклин обернулась и посмотрела на Блэкторна. Он держал в руках стакан, наполовину наполненный бренди. Все. Вмешалась сама судьба, и она больше не будет спорить с ней.

— Ты что-то бледная, Мамзель… — Блэкторн поднялся и подошел к ней. Он возвышался над ней, как гора. Она забыла, что он такой высокий. Его движения были полны какой-то опасной грации, в руках он все еще держал стакан с бренди. — Думаю, что сейчас глоток бренди нужен тебе больше, чем мне.

Что ж, пусть будет так. Если повезет и яд подействует не сразу, то он, убедившись, что это безопасно, тоже может отпить глоток-другой. Если же нет, то нож ее пока при ней.

— Пожалуй. — Жаклин взяла стакан из его рук и поднесла к губам.

В следующую секунду Николас бросился к ней и выбил стакан из ее рук. Отравленный бренди пролился на платье.

— Думаешь, я позволю тебе умереть так легко? — сказал он, с силой сжимая ее запястье. — А теперь изволь удовлетворить мое любопытство. Я хочу знать, почему ты решила убить меня. Что я тебе сделал?

Потрясенная, Жаклин гневно смотрела на него. Он даже не узнал ее, не вспомнил, что уничтожил всю ее семью, он не чувствовал за собой никакой вины! Она вырвалась и сунула руку в карман фартука. Нож! Где нож? Она вонзит его ему в сердце!

Ножа в кармане не было.

— Тавернер в свое время был неплохим карманником, — сказал Блэкторн невозмутимо. — Он освободил тебя от этого ножичка, а ты и не заметила. Кто ты, Мамзель? Чего ты хочешь от меня?

Ей казалось, что его пальцы раздавили ее руку. Но это было неважно. Ее могут повесить и со сломанным запястьем.

— Разве не ясно? — Она буквально выплюнула эти слова. — Я хочу твоей смерти.

— Но почему?

Его удивление разъярило ее еще больше.

— Потому что ты убил моих родителей.

Выражение его лица не изменилось, только глаза слегка потемнели и губы сжались плотнее.

— Жаклин… — сказал он ровным голосом. — Мне следовало бы давно понять, что когда-нибудь придется ответить за мои грехи.

Жаклин замерзла. Ужасно замерзла и вся дрожала. Она, видимо, разнежилась за последний год в комфортабельном и богатом Эйнслей-Холле, хотя раньше даже гордилась тем, что такие мелочи, как, скажем, погода, на ее самочувствие не влияют. «Ладно, главное — это не от страха, — уверяла она себя. — Я не боюсь ничего на свете. Я видела все и выжила — несмотря на то, что мне не всегда этого хотелось. Судьбе меня больше нечем напугать».

Блэкторн связал ее запястья очень крепко, руки затекли. Но она ведь и раньше знала, что он бессердечный негодяй. Жаклин доставляла удовольствие мысль, что она оказалась сильнее его. Что ж, в последние годы она зарабатывала на жизнь тяжелым трудом, а Николас Блэкторн — всего лишь никчемный щеголь, занятый только собственными удовольствиями. Неудивительно, что над ним чуть не взяла верх женщина, которую он в два раза превосходит ростом и весом!

Ну, правда, приходится признать, что он ослаб после того, как она отравила его крысиным ядом. Не проведи он двое суток в борьбе со смертью, то, конечно, справился бы с ней легче. А ей уже давно не приходилось ни с кем драться. Да, она все-таки разнежилась, а это опасно.

Жаклин перекатилась на другой бок. Ей были слышны голоса из соседней комнаты. «Что они собираются со мной делать? — подумала она равнодушно. — Может, просто передадут властям, а может, Блэкторн сам намерен отомстить мне…» Местные власти ее не пощадят. Во-первых, она иностранка и по собственному опыту знает, что англичане иностранцам не доверяют. Во-вторых, она хотела убить аристократа, человека, принадлежащего к высшей касте. Неважно, что это самый порочный, самый бесчестный человек, когда-либо ступавший на землю Британии!

Жаклин было холодно и неудобно. Бренди высохло, но платье было порвано в нескольких местах, волосы свисали на лицо. Наверное, она выглядела, как все фурии, вместе взятые, однако это не смущало Блэкторна. Он насмеялся над ней, над ее гневом и ненавистью, и уже за одно это она готова была убить его.

Она проиграла… Впрочем, где-то в глубине души Жаклин чувствовала, что так и будет. С того самого момента, когда узнала, что он приехал в Эйнслей-Холл. Она заранее поняла, что обречена, жаль только, что ей не удалось увлечь его в эту пропасть за собой.

У нее болело все. Голова раскалывалась после того, как он несколько раз ударил ее, когда она пыталась выцарапать ему глаза. Он сделал это не задумываясь, без всяких колебаний! Впрочем, если бы они у него возникли, его бы уже не было в живых.

Жаклин повернулась на спину и уставилась в потолок. Отблески огня в камине отбрасывали на него причудливые тени. Сколько же потребуется времени, чтобы хоть как-то восстановить силы и решимость продолжать борьбу?

Дверь внезапно приоткрылась, и она вся напряглась, готовясь к худшему. Но тут же услышала знакомые звуки: Чарбон, царапая паркетный пол, пытался вскочить на кровать. Несколько раз он срывался и падал, но потом все-таки сумел забраться к ней поближе и начал облизывать ее своим маленьким шершавым язычком.

— Бедный малыш, — хрипло прошептала Жаклин. — Обещаю тебе, со мной все будет хорошо.

— Ты не представляешь, как это радует меня! — донесся из-за открытой двери ненавистный голос.

Она даже не повернула голову, как будто не слыша его. У нее практически не было больше никаких способов защищаться. Оставалось только молчать.

Жаклин упорно смотрела в потолок, когда он вошел в комнату. Минутой позже щенка оторвали от ее груди.

— У твоей хозяйки нет настроения с тобой целоваться, — ласково сказал Блэкторн. — И мы не хотим, чтобы ты слизывал бренди с ее одежды. Иди!

Он опустил песика на ковер и чуть подтолкнул его, но Чарбон опять полез на кровать.

— Ты так же упрям, как твоя хозяйка, — проворчал Блэкторн. — Тавви! — обернулся он через плечо. — Возьми этого парня.

Тавернер появился у кровати и осторожно взял щенка на руки.

— Что мне с ним делать?

Блэкторн не спускал глаз с Жаклин, и она, собрав остатки сил, постаралась остаться невозмутимой.

— Можешь утопить его, — сказал он. — Или сломать ему шею.

— Нет, не надо! — вырвался из ее горла крик. Жаклин тут же устыдилась своей слабости, но было поздно.

— Нет? — Блэкторн склонился над ней. — Ты просишь меня пощадить твою собаку?

Она уставилась в его темные безжалостные глаза. Как бы ей хотелось плюнуть ему в лицо, осыпать его проклятиями!

— Да, прошу, — с трудом выговорила она.

Блэкторн улыбнулся.

— Тавви, отнеси щенка экономке и скажи, чтобы она присмотрела за ним, пока не приедет Эллен.

На большее Жаклин и надеяться не могла, но душа ее не желала откликаться ни на какие проявления милосердия со стороны этого человека. Она сжала губы, не желая высказывать благодарность, но у него хватило ума и не ждать ее.

— И что мне сказать домоправительнице? — спросил Тавернер, задерживаясь в дверях.

— Как договорились, — сказал Николас, глядя ей в глаза и как будто не замечая пылающей в них ненависти. — Что Мамзель решила променять свою тяжелую работу на роль любовницы английского джентльмена.

— Нет! — опять крикнула Жаклин.

Блэкторн усмехнулся и, протянув руку, внезапно погладил ее по щеке.

— Чего ты так испугалась, дорогая? Я ведь не сказал, что действительно собираюсь переспать с тобой, — пробормотал он. — Это всего лишь версия для слуг Эйнслей-Холла. Ты ведь, наверное, не рассказала Эллен о своем прошлом? Напрасно. Если бы она знала, то подняла бы всех на ноги, чтобы помешать мне. А теперь она решит, что ты просто купилась на удовольствия и деньги, как и большинство твоих соотечественниц.

— Помешать в чем? — хрипло спросила Жаклин.

В глазах его появилась усмешка.

— Пока и сам не знаю. Решу по дороге. Ты сама пойдешь в карету, или мне применить грубую силу?

— Лучше сдай меня властям!

— Не сомневаюсь, что ты бы это предпочла, но слишком уж хлопотно. К тому же мне все-таки как-то не нравится, когда меня травят, и часть моей души требует возмездия. Ты ведь понимаешь меня, Жаклин? Решила же ты посвятить свою жизнь мести, посчитав почему-то, что это я виновен в гибели твоих родителей. Может, и мне захочется поступить так же.

— Так убей меня сейчас! — в отчаянии воскликнула она.

Он лишь со слабой улыбкой покачал головой.

— Не хочу лишать себя удовольствия потянуть время.

— Добровольно я никуда не пойду.

— Ну что ж, подавить сопротивление — не меньшее удовольствие, — сказал Блэкторн.

Только сейчас она заметила, что он держит в руках белый шелковый шарф. Через минуту ей заткнули рот, обвязав концы шарфа вокруг головы. Жаклин понимала, что сопротивляться бесполезно: он не остановится ни перед чем.

Блэкторн приподнял ее и посадил на кровати. У нее закружилась голова, но она гордо выпрямилась, изо всех сил стараясь не показать, как ее качает.

Блэкторн был одет по-дорожному — зловещий знак. Сверкающие черные сапоги, отороченный серебром черный камзол, небрежно повязанный шарф… Сам дьявол во плоти! Ему остается лишь спуститься в ад. И взять туда с собой ее.

Он закутал ее в яркий зеленый шелковый плащ, застегнул его у горла и натянул ей на голову капюшон. Жаклин не сопротивлялась. Блэкторн знал, что плащ принадлежит Эллен, но это его не остановило.

— Не хочу, чтобы они поняли, что ты уходишь не по собственной воле, — пробормотал он. — Между прочим, они тебя не любят, Тавви это понял. Считают чересчур гордой. Они придут в восторг, узнав, что ты подняла для меня юбки!

Жаклин ринулась на него, забыв, что ее лодыжки связаны, и чуть не упала. Блэкторн вовремя поймал ее.

— Так не терпится смотаться отсюда? — усмехнулся он. — Ты права, мы злоупотребляем гостеприимством. — Блэкторн поднял ее на руки. Плащ окутывал ее тело, капюшон скрывал лицо. — Очень романтично, — сухо сказал он. — Надеюсь, ты будешь вести себя благоразумно, иначе мне придется причинять тебе боль, а мне бы этого не хотелось. Слуги вряд ли придут тебе на помощь, даже если поймут, что тебя увозят силой. Смирись, Жаклин. Тебе не остается ничего другого.

Она всегда умела смотреть правде в лицо и понимала, что он прав. Сейчас — во всяком случае, в течение нескольких часов — она будет полностью в его власти. Ей надо беречь силы. Потому что рано или поздно ее час придет. И вот тогда Николас Блэкторн узнает лично, что такое ад!

Сэр Энтони Уилтон-Грининг смотрел из окна кареты на проносящийся мимо в дымке облаков пейзаж. Его бы воля, они бы остались в Мидоулэндс, пока погода не наладится. Но зато ненастье было хорошим предлогом, чтобы ехать не верхом, а в великолепной карете Кармайкла. Эллен знала, что у него прекрасная новая лошадь, что он не любит замкнутых пространств, таких, как карета. Ему было бы нелегко убедить ее в том, что он предпочитает находиться с ней вместе в карете на протяжении десяти часов.

Эллен улыбнулась ему, откинув золотистые волосы со лба, и Тони улыбнулся в ответ. Она была одной из немногих, кого не пугали его размеры. Кармайкл звал его «Гора», а его последняя любовница, весьма изобретательная оперная певица, придумала для него более пикантное прозвище.

Тони вздохнул с сожалением, подумав, что будет скучать по Карлотте, скучать по ее безудержной чувственности и энтузиазму в постели. Вряд ли такой энтузиазм можно найти в женщинах света. Он смирился с мыслью, что брачные отношения в свое время будут для него лишь скучным ритуалом, совершаемым в темноте под одеялом. Но, может быть, он найдет в браке если не плотские, то какие-то иные радости?

И уж конечно, их с избытком могла бы дать Эллен Фицуотер! Она очаровательна, невинна, умна — пожалуй, даже чересчур — и бесконечно ему предана, как хорошо обученный спаниель. Как настоящий англичанин, Тони очень любил собак. Ко всему прочему Эллен очень мила — соблазнительные изгибы тела, великолепная кожа. Ну просто роза! Лишь через какое-то время после того, как безукоризненно правильная мисс Стелей разорвала их помолвку, он понял, что ему прекрасно подходит Эллен. Но Тони считал, что еще несколько лет может позволить себе погулять на свободе.

Тони был человеком сильной воли и желаний, но особенно он гордился собственной терпимостью. Судьба была к нему благосклонна: большое состояние, титул, любящие родители. Женщины находили его внешность привлекательной, он был удачлив в игре и спорте, имел множество друзей. Если он понимал что-то слишком уж хорошо, то умел делать вид, что этого не замечает. Он мог терпеть рядом собой дураков, хоть и без удовольствия, — просто был слишком ленив, чтобы поступать иначе.

Эллен почти сумела нарушить все его тщательно выстроенные планы, но это произошло не сразу. Тони слишком хорошо знал свет и понимал, что в свой первый сезон она не станет сенсацией. Он следил за ее успехами и был готов вмешаться, если какой-нибудь предприимчивый молодой человек сделает ей предложение, но, как он и думал, молодые лондонцы не обладали достаточно хорошим вкусом, чтобы оценить ее тонкую красоту. Тони твердо верил в святость брачных уз и моногамию и слишком хорошо относился к Эллен, чтобы предложить ей вместо замужества что-то другое. Но его общение с нареченной невестой мисс Стенлей привело к тому, что он стал еще больше ценить блага и радости холостой жизни. И он не спешил променять их на верность единственной женщине.

Тони считал, что впереди у него масса времени, пока Эллен тихо живет в Эйнслей-Холле, как вдруг Кармайкл объявил о помолвке сестры. Энтони было решил выставить свою кандидатуру, но передумал. Он считал себя порядочным человеком, а Кармайкл убедил его, что Эллен по уши влюблена. Если бы не это, то он бы что-то предпринял. Но он поверил другу и решил присмотреть себе другую невесту. К сожалению, Эллен никто и в подметки не годился.

Когда тот идиот обманул ее и она спешно уехала из Англии, Тони просто не успел с ней увидеться. Потом был заключен этот непонятный Амьенский пакт, и она вернулась из Франции с этой таинственной женщиной-поваром.

Он приложил максимум усилий, чтобы Эллен снова стала вести себя с ним легко и свободно. Поступок ее жениха принес ей больше боли и страданий, чем Тони думал сначала. Ей надо было дать время окончательно прийти в себя. Тони по-прежнему считал, что у них обоих еще достаточно времени впереди. Эллен всего двадцать пять, и она еще успеет родить ему целый выводок детей, в том числе наследника. Год-другой можно подождать.

Беда в том, что его стало грызть нетерпение. Он уже начал подумывать, что был не прав и жить постоянно с одной женщиной не так уж и скучно, если эта женщина — Эллен. Тони был очень осторожен на Рождество, опасаясь, как бы праздничная суматоха и его собственное нетерпение не толкнули его на импульсивное решение. Он не видел ее с тех пор, решив не торопить события.

Но больше терпеть он не мог. Скороспелым это решение, пожалуй, уже нельзя было назвать.

Тони заерзал на сиденье, и Эллен взглянула на него.

— Я знаю, ты ненавидишь такие путешествия, — сказала она. — Ты не должен был так настаивать на том, чтобы сопровождать меня, Тони. Я бы вполне могла доехать одна. Бинни — прекрасная спутница, а кучера Кармайкла очень надежны.

Тони взглянул на «прекрасную спутницу», мирно похрапывающую рядом. Чепец слез у нее с головы, подбородок покоился на плоской груди.

— Надеюсь, что мое общество чуть-чуть интересней, — проворчал он.

Щеки Эллен окрасил нежный румянец.

— Конечно, Тони. Но мне жаль тащить тебя так далеко в эту ужасную погоду, тем более что мои страхи, возможно, нелепы. Но я не успокоюсь, пока… пока не удостоверюсь, что все в порядке.

— Что все в порядке с твоей поварихой, с Жаклин — так, кажется, ее зовут? Кстати, почему она не поехала с тобой? Уверен, что слуги Кармайкла хорошо бы ее приняли.

— Вообще-то, как правило, слугам она не нравится. Жаклин для них чужая, иностранка и слишком замкнута. Она не служанка, Тони. Она мой друг.

— Не хотел бы показаться ретроградом, дорогая, но ты не можешь дружить с поварихой. Слугам самим, как правило, не нравится, когда с ними обращаются как с друзьями. У них сильно развито чувство сопричастности своему классу, и их достоинство, как ни странно, этого не позволяет.

— Я же сказала тебе, что она не такая, как все. Я в большом долгу перед ней, и это не так-то просто объяснить.

— Ну и не нужно. Я тебе верю.

Эллен благодарно взглянула на него. Она не помнила, когда ее слова вот так просто принимались на веру.

— Спасибо, Тони.

«Она будет прекрасной женой и матерью, — подумал он. — Мягкая, чуткая, хорошо воспитанная… Вот только я не уверен, что она способна на физическую страсть».

— Все будет хорошо, — сказал он, отвлекшись от своих мыслей. — Николас, скорее всего, уже уехал, слуги отправились к себе, а твоя… подруга наверняка жалеет, что не поехала с тобой.

Внезапно Тони посетила неприятная мысль. Он вспомнил о существовании всяких сомнительных наклонностей у некоторых женщин, но вряд ли милая Эллен способна на такое.

— Она ведь просто друг? — неожиданно для самого себя спросил он.

Эллен удивленно взглянула на него:

— Конечно. Кто же еще? Мы не родственники, если ты это имеешь в виду.

— Я не об этом.

Единственное, что его слегка беспокоило в Эллен, так это ее упрямство. Нет, она не ласковый спаниель с шелковой шерсткой, а скорее терьер, который, рыча, не отдает свою кость. Уж как привяжется…

— Я не понимаю, о чем ты, Тони, — повторила она. — Мне бы хотелось, чтобы ты выражался яснее. Объясни, пожалуйста, что ты имеешь в виду.

Будь проклят его длинный язык!

— Это не имеет к вам обеим отношения, — сказал он, надеясь, что Эллен довольствуется этим, но смятение на ее лице свидетельствовало об обратном. Тони вздохнул. Если он намерен жениться на этой женщине и зачать с ней детей, ему, наверное, следует незамедлительно начать ее сексуальное образование. — Видишь ли, иногда у женщин бывают особые взаимоотношения с другими женщинами…

Она все еще не понимала его.

— У нас с Жаклин очень близкие отношения. Но умоляю тебя, скажи, что в этом плохого?

«О бог мой!» — в отчаянии воскликнул про себя Тони.

— Временами женщины отдают другим женщинам предпочтение перед мужчинами, — сказал он прямо.

— Ну и что в этом такого? Я часто предпочитаю общество женщин обществу мужчин. У нас больше общего, нам не нужно говорить о такой ерунде, как охота, бокс или политика.

— Я думал, что политика тебя интересует, — обескураженно заметил он.

— В общем да, но многие другие вещи интересуют меня значительно больше, — откровенно сказала Эллен. — И все-таки я не понимаю, что ты имеешь в виду?

Тони взмолился про себя, чтобы проснулась мисс Биннерстон и положила конец этой пытке. Но проклятая компаньонка продолжала мирно храпеть.

— Некоторые женщины предпочитают не просто компанию других женщин, дорогая, а их тела.

Эллен сидела очень прямо, до нее медленно доходил смысл услышанного. Щеки ее стали пунцовыми.

— Ты хочешь сказать, что они?..

Тони кивнул, в конце концов это стало забавлять его.

— Вот именно, — сказал он.

— Но как… Нет, нет, пожалуйста, не говори! — воскликнула Эллен, но Тони предпочел проигнорировать последнюю фразу.

— Это трудно объяснить, — сказал он. — Ты ведь, видимо, даже не знаешь, что происходит между мужчиной и женщиной. Большинство приличных английских девушек очень невежественны в этих вопросах.

— Я знаю, — негромко сказала Эллен, удивив его. — Жаклин мне рассказывала.

Тони не стал уточнять, откуда это известно самой Жаклин.

— Весьма неподходящая тема для разговора с собственной кухаркой, — заметил он.

— Мы с Жаклин просто честны друг с другом. Ты прав: большинство английских девушек не знают, что происходит между мужчиной и женщиной. Я хотела знать и спросила об этом Жаклин.

— Ты могла спросить меня…

Она подняла на него удивленные глаза, но именно в этот неподходящий момент мисс Биннерстон соизволила проснуться.

— Дорогая! — воскликнула она, водружая на голову чепец вместе с париком. — Я, кажется, чуточку вздремнула. Я пропустила что-нибудь интересное?

Тони — спокойному, уравновешенному Тони — захотелось огрызнуться, но он, взяв себя в руки, сонно прикрыл глаза.

— Ничего интересного, мисс Биннерстон. Мы с Эллен говорили о погоде.

Среди добродетелей мисс Биннерстон явно отсутствовали такие, как такт и умение вовремя помолчать. Она начала без удержу болтать о затянувшейся зиме, и Тони закрыл глаза. Он больше ни минуты не мог смотреть Эллен в лицо и видеть на нем выражение шока — боялся, что не удержится и поцелует ее в губы, напугав всех.

— Не может быть, чтобы она уехала! — категорично заявила Эллен своему чопорному дворецкому.

Уилкинс всегда не любил Жаклин, он был недоволен ее особым положением в доме, и сейчас в его обычно непроницаемых глазах светилось торжество.

— Мистер Блэкторн персонально уведомил меня, что Мамзель будет сопровождать его в поездке в Шотландию. Сказал, что она устала от работы и решила, что есть другие, более легкие способы зарабатывать деньги.

«Ну чего еще можно было ждать от этой выскочки-француженки?!» — казалось, говорил его взгляд.

— Шотландия… Значит, Блэкторн знает, что Джейсон Харгроув ушел в лучший мир, — произнес за ее спиной Тони. — Иначе он бы сейчас несся в противоположном направлении.

— В Эйнслей-Холле практически нет связи с внешним миром, — заговорила мисс Рафферти с презрительной гримасой. — Пришло, правда, какое-то письмо для Мамзель — грязное, в жирных пятнах, — но они уже к этому времени уехали. Я оставила его в вашей спальне, леди Эллен. Но надо сказать, что мистер Блэкторн был не в форме. Если бы он и получил какое-то послание, мало бы что изменилось.

— Пьян? — с осуждением спросил Тони, беря Эллен за руку.

— Нет, сэр, болен. Какое-то время мы не были уверены, что он выживет, и я совершенно не знала, что делать. Ведь если бы он умер в вашем доме, что сказали бы люди?

— Они бы сказали, что Николас Блэкторн был безрассуден вплоть до самого своего конца, — усмехнулся Тони.

— Тони, они уверяют, что Жаклин уехала с Николасом, что она… она решила стать его любовницей! — Эллен, нахмурившись, повернулась к Уилкинсу. — Ведь ты это имел в виду?

Уилкинс тут же понял, что хозяйка его торжества не разделяет, и вновь надел на себя личину безразличия.

— Так сказал его светлость и подтвердил этот страшный слуга.

— Но она не могла… она не стала бы… Уехать, не оставив мне даже записки!

По щекам Эллен полились слезы. Все трое молча смотрели на нее. Глядя на горе своей обожаемой хозяйки, Уилкинс и Рафферти больше не торжествовали.

Тони решил взять дело в свои руки. Он отвел Эллен в ее спальню, усадил на кушетку и не позволил произнести ни слова, пока Уилкинс не принес бокал шерри. Сделав несколько глотков, она успокоилась.

— Ну, так-то лучше, — сказал он, взяв свой бокал и усаживаясь напротив нее. — Может, расскажешь, что тебя так расстроило? По-моему, ты просто устала от долгой поездки. Я знаю, что ты расположена к этой женщине, но не до такой же степени!

— Тони, я не просто расположена к ней. Жаклин спасла мне жизнь, и я не могу бросить ее в беде!

Помолчав какое-то время, Тони спросил:

— А почему ты считаешь, что она в беде? Я не хочу показаться высокомерным, но ведь то, что неприемлемо для знатной дамы, может вполне устроить простую женщину.

— Такую, как твоя любовница? — фыркнула Эллен.

Тони и глазом не моргнул.

— У меня нет любовницы.

— Не нужно мне лгать. Я знаю про Карлотту Дивайн. Кармайкл мне рассказал. Звучит интригующе, — добавила она мрачно.

Тони нахмурился.

— Это не его дело. А вообще-то мы расстались.

— Думаю, что ты получил отставку, — сердито заявила Эллен.

— Ты так считаешь? Не знаю, почему ты даешь себе труд интересоваться этим и почему ты пришла к такому выводу, — раздраженно откликнулся Тони.

Он явно был смущен, и в другое время Эллен это позабавило бы.

— Ну, хотя бы потому, что ты проводишь со мной так много времени. Твоя любовница, по-видимому, рассердилась на тебя и дала нам обоим временную передышку.

— Слишком уж ты фантазируешь, — заявил Тони. — В том числе и по поводу Жаклин. С чего ты взяла, что ей что-то угрожает? Почему ты не допускаешь, что она действительно просто нашла для себя более легкий заработок?

— Потому что она прекрасно знает, что ей вообще не надо зарабатывать на жизнь. Я хотела, чтобы она жила со мной как подруга, я бы ей ни в чем не отказывала. Но она согласилась поехать сюда в качестве повара.

Некоторое время Тони размышлял:

— А может, это любовь с первого взгляда? Блэкторн — лихой парень. Может, она преодолела свою антипатию к мужскому племени?

— Может быть, — сказала она с сомнением в голосе. — Ты прав: Ники чертовски привлекателен. Может, они с Жаклин действительно друг в друга влюбились?

Почему-то эти слова не понравились Тони.

— Уверяю тебя, в его силки попадали и более опытные женщины. Но что касается самого Блэкторна… Боюсь, что любовь вообще не имеет к этому отношения. Кроме всего прочего, ведь он, говорят, тут чуть ли не умирал. У них не то чтобы влюбиться, но и просто общаться времени почти не было.

— Жаклин не уехала бы с ним просто так!

— Дорогая Эллен, даже если уважаемая Жаклин и вообразила себе, что влюблена, уверяю тебя — Николас наверняка никаких романтических чувств не испытывал.

Эллен, сжав в руке бокал, покачала головой:

— Может, я действительно выдумываю всякие глупости, Гони. И мне просто надо смириться со случившимся. Но почему она не оставила мне прощального письма?

Неожиданно дверь приоткрылась, и в проеме появился радостно повизгивающий маленький черный щенок, а следом за ним — молоденькая служанка. Она нагнулась, чтобы схватить щенка, но тот быстро вскочил на колени к Эллен. Служанка, покраснев от смущения, неловко поклонилась.

— Прошу прощения, ваша светлость, он убежал от меня, а я поклялась миссис Рафферти, что глаз с него не спущу.

Она осторожно взяла на руки щенка, но уходить не торопилась.

— Ты хотела что-то сказать, Глэдис? — мягко спросила Эллен.

— Ох, ваша светлость, я бы не решилась вас побеспокоить, и миссис Рафферти оторвет мне голову, если узнает, что я была здесь и разговаривала с вами… Но Мамзель была всегда добра ко мне, и я не знаю, почему она разрешила этому мужчине увезти ее. Мне кажется, она этого не хотела. И почему, если у них все было по-хорошему, ей не разрешили взять Чарбона? — Она вдруг остановилась, с ужасом поняв, что, наверное, наговорила лишнего.

Эллен почувствовала, как к горлу ее подкатился холодный комок.

— Ты думаешь, что ее увезли против воли? — спросила она, пытаясь казаться спокойной.

Глэдис от ужаса вытаращила глаза.

— Не могу знать, ваша светлость. Я знаю только, что Мамзель взяла поднос с обедом для мистера Блэкторна, ушла и не вернулась… А когда они уехали, меня послали убирать в комнате мистера Блэкторна, и я увидела, что на полу валяются разбитые тарелки, а кровать вся растерзана.

— Мне не хотелось бы так говорить, но этому легко найти объяснение, — заметил Тони.

— Приступ страсти? — Эллен бросила на него мрачный взгляд. — Не думаю. Что еще, Глэдис?

— Я видела, как они уезжали. Он нес ее на руках.

— Она сопротивлялась? — уточнил Тони.

— Да нет вроде бы… — Глэдис задумалась.

— И все-таки, как она себя вела? — не отставал он.

— Мне не все было видно. Она была с ног до головы закутана в зеленый шелковый плащ ее светлости. А голова ее лежала у него на плече.

— Ну вот, видишь! Свернулась калачиком в объятиях любовника. Да еще в плаще, который у тебя стащила. Улетела на крыльях любви, забыв и о тебе, и о своей собаке. Верь после этого француженкам! Я всегда говорил, что у них нет ни стыда, ни совести.

— Извини, Тони, но мне хотелось бы сейчас побыть одной, — быстро сказала Эллен. — Я благодарна тебе за то, что ты вызвался сопровождать меня в такую ужасную погоду, но теперь тебе лучше переехать в гостиницу. Я сейчас просто не в состоянии вкусно накормить тебя, так как повара меня лишили, а занимать тебя беседой я тоже не могу.

Тони поднялся на ноги, в маленьком дамском будуаре он казался особенно огромным.

— Отнеси щенка на кухню, — сказал он Глэдис, и та бросилась выполнять распоряжение.

— Минуточку, сэр. — Девушка сунула руку в карман фартука и достала мятый лист бумаги. — Думаю, я должна отдать вам это, ваша светлость. Миссис Рафферти велела мне принести его ей, но я решила, раз письмо лежало в вашей спальне…

Эллен взяла письмо.

— «Гражданке Жаклин де Лорне». Странно, я не знала, что они все еще обращаются друг к другу так, и я думала, что фамилия Жаклин — Сашут. Но адрес правильный.

— Де Лорне… — задумчиво сказал Тони. — Мне знакомо это имя. Прочти письмо.

— Ни за что! — вспыхнув, ответила Эллен. — Это непорядочно. — Она ласково улыбнулась служанке. — Спасибо большое, Глэдис. Ты мне очень помогла.

Она закрыла за служанкой дверь и повернулась к Тони. Ей было трудно сопротивляться воле и обаянию Тони, но она твердо решила настоять на своем.

— А теперь, Эллен, скажи мне, — он надвигался на нее, — что за мысли бродят в твоей хитрой головке?

— Никаких, Тони, клянусь тебе! — Она изо всех сил старалась, чтобы голос ее звучал простодушно. — Ты почти убедил меня, что Жаклин позволила себе безрассудно увлечься. Мне будет недоставать ее, но что же я могу сделать? — Она притворно вздохнула и улыбнулась ему.

Тони и глазом не моргнул.

— Лгунья, — сказал он. — Я знаю тебя с колыбели, Элли. Не надейся обмануть меня. Сейчас ты больше, чем когда бы то ни было, уверена в том, что ее похитили.

И в самом деле, как она могла понадеяться обмануть Тони? Он видит ее насквозь.

— Плащ, — серьезно сказала Эллен. — Жаклин терпеть не могла этот плащ. Он ярко-зеленый, а подкладка красная. Жаклин говорила мне, что его надо сжечь. Она вообще пыталась научить меня одеваться. — Голос ее сорвался.

— Ну, что ты право, Эллен, — мягко сказал Тони. — Что ты ее хоронишь?

— Я не могу, Тони! Она никогда бы сама по доброй воле не надела этот плащ — тем более если бы за всем этим крылось что-то романтическое. Ей бы тогда хотелось выглядеть красивой…

— Ну хорошо, — сказал Тони. — Давай порассуждаем. Допустим, Николас увез ее силой. Зачем? Твой дворецкий сказал, что он был очень болен, пока находился здесь. Может, он слегка тронулся умом? У них ведь в роду были сумасшедшие.

— Не знаю. — Эллен упрямо покачала головой. — Знаю только, что Жаклин уехала с ним не по своей воле.

Тони дотронулся до ее плеча:

— Я не ошибусь, если выскажу предположение, что ты этого так не оставишь?

— Ни в коем случае! Жаклин спасла мне жизнь. И я ее не предам.

— Ты уже не раз говорила, что она спасла тебе жизнь. Может быть, расскажешь, как это произошло? — серьезно спросил он.

Эллен снова покачала головой:

— Это слишком сложно объяснить. Достаточно сказать, что она очень много для меня значит. И я не оставлю ее в беде.

— Когда я вернусь в Лондон, я смогу навести кое-какие справки, — предложил Тони. — Твоя подруга все равно скомпрометирована, так что не думаю, что это как-то повредит ей. После истории с Харгроувом все и так будут кричать: «Держи его!» Когда-нибудь Блэкторн все-таки засветится и тебе вернут Жаклин.

Эллен постаралась изобразить на своем лице благодарность.

— Ты очень любезен, — пробормотала она.

— К черту мою любезность! Признавайся: ты ведь не будешь сидеть и ждать каких-то известий, а поедешь искать их?

Притворяться было бесполезно — Тони слишком хорошо знает ее.

— Извини, Тони, но я должна это сделать. Ты можешь рассказать обо всем Кармайклу, чтобы он попытался остановить меня.

— Я ничего не буду ему рассказывать.

— Не будешь?

— Да и не сумею: в ближайшее время я его не увижу. Я поеду с тобой.

Эллен в восторге бросилась ему на шею.

— Ох, Тони, я знала, что всегда смогу на тебя положиться! — радостно закричала она.

Тони крепко обнял ее и прижал к себе.

— Помни об этом всегда, — сказал он, глядя на нее сверху вниз.

Ей вдруг показалось, что он сейчас поцелует ее, но это длилось лишь одно мгновение. Тони выпустил ее из объятий, отстранился и подчеркнуто небрежно спросил:

— Полагаю, ты не останешься здесь, если я попытаюсь отыскать их один?

— Ни за что! И не беспокойся за мою репутацию. Мы возьмем с собой Бинни и твоего лакея: никому в голову не придет ничего дурного. Мы их нагоним, вот увидишь! Ведь Николас и не подозревает, что мы его преследуем. Он, видимо, считает, что у бедной Жаклин нет никого на всем белом свете.

— Но все-таки не забывай, что свет жаден до сплетен, — предупредил Тони.

Эллен задумалась, ею вдруг овладели сомнения.

— Нет, Тони, я не могу так поступить с тобой, — сказала она наконец. — Если ты думаешь, что нас могут разоблачить, тебе лучше со мной не ехать. Я справлюсь сама. Мне просто невыносимо думать, что если… если все выйдет наружу, то… ты… то я…

Она смущенно улыбнулась ему, в глазах ее стояли слезы. Вдруг Тони заставят насильно жениться на ней? Этого она просто не перенесет!

Тони проигнорировал ее бессвязный лепет.

— Не беспокойся, дитя мое. Ни одна живая душа об этом не узнает. А пока что мне действительно лучше отправиться в «Корону и кабана» и заказать на ночь комнату. Я заеду за тобой завтра утром. Ты за ночь отдохнешь, и мы отправимся в погоню.

— Да благословит тебя бог, Тони! Просто не знаю, что бы я без тебя делала!

Она смотрела в окно, как он уезжает. В глазах ее все еще стояли слезы.

Эллен потребовался час, чтобы собрать нужные для дороги вещи, и еще один — чтобы уговорить Бинни поехать с ними. Хорошо бы дождь перестал — она не любила путешествовать в такую погоду. Да и Бинни всю дорогу будет ныть и жаловаться…

Эллен от души надеялась, что они найдут Жаклин к вечеру следующего дня. Внезапно она поймала себя на том, что думает исключительно о предстоящем путешествии.

Ведь рядом с ней еще двадцать четыре часа будет ее драгоценный Тони! «Какая же я все-таки! — осудила она себя. — Чуть ли не рада, что Жаклин похитили!»

Жаклин было не привыкать к невзгодам и неудобствам. Но сейчас она так замерзла, что у нее сводило ноги, холод пробирал до костей. Она выжила, когда кругом были смерть и ужас, голод и жестокость. Поэтому теперь, сидя в дребезжащей и подпрыгивающей на ухабах карете, со связанными руками и ногами, она старалась убедить себя в том, что прошла через более страшные испытания. Убеждала, но плохо верила себе самой. Тогда ей хотя бы не досаждал Николас Блэкторн…

Он спал, несмотря на дребезжание кареты, на пронизывающий холод, на страдания своей пленницы. Спал как убитый, и Жаклин уже начала надеяться, что яд все-таки прикончил его. Надеялась, пока он не захрапел. Тогда она не выдержала и ударила его ногой по лодыжке. Блэкторн не проснулся, лишь пошевелился во сне, но храпеть на какое-то время перестал.

Ей надо было на что-то отвлечься, и она уставилась на своего похитителя. И как только она могла когда-то влюбиться в этого человека, пусть ей и было всего пятнадцать?!

Впрочем, несмотря на всю свою ненависть, Жаклин понимала, что ответ очевиден. Николас Блэкторн в свои двадцать два года был красив, как ангел. Золотистая кожа, темные волосы, ярко-синие глаза. Сейчас, через тринадцать лет, он уже не походил на ангела. Некогда безупречное лицо избороздили морщины, глаза впали, в темных волосах появилась седая прядь. Но он по-прежнему строен и силен, и женщины наверняка все так же сходят по нему с ума, все так же мечтают о нем… К счастью, она отказалась от этой мечты тринадцать лет тому назад. Но что же все-таки ей делать? Убежать? Убить его?

— Насмотрелась? — неожиданно спросил он, не открывая глаз. — В следующий раз, если ты лягнешь меня, я сделаю то же самое.

Жаклин, ничего не ответив, отвернулась к окну. Судя по всему, был уже полдень, а выехали они рано утром. Все ее тело болезненно ныло. Но она изо всех сил старалась держаться прямо.

Наклонившись, Блэкторн приблизил к ней лицо.

— Есть какие-нибудь просьбы? — спросил он вкрадчиво. — Чем я могу облегчить тяготы путешествия? — Он улыбнулся, и улыбка его не сулила ничего хорошего. — Может быть, остановить карету? Тебе, наверное, надо выйти?

Жаклин молчала. Уступив один раз, она уступит и второй. Лучше она будет сидеть, сжавшись в комок, пока не взорвется изнутри, чем примет от него какое-нибудь одолжение!

— Ну что же, проявим милосердие, — ухмыльнулся Блэкторн. — Все равно рано или поздно ты будешь на коленях умолять меня это сделать. Хотя, — продолжал он мечтательно, — на коленях ты могла бы сделать кое-что и поинтересней. Мне бы это больше понравилось.

Жаклин с трудом сдержалась, чтобы не броситься на него, но вовремя вспомнила, что руки у нее связаны.

— Наверно, воспитанницы монастыря и понятия не имеют, о чем я говорю, — пробормотал Блэкторн. — Ну что ж, это даже интересно. Я тебя научу.

Он дважды стукнул тростью по потолку, карета в очередной раз подпрыгнула, и Жаклин, не имея возможности держаться руками, свалилась прямо на него. Блэкторн поймал ее. Руки его были сильными, но не грубыми.

— Так не терпится, моя красавица? — поддразнил он. — Ну подожди хотя бы до постоялого двора.

Жаклин рывком отодвинулась от него.

— Ты собираешься привезти меня на постоялый двор? — спросила она. — А там не удивятся, что я связана?

— Я развяжу тебя, — сказал он беззаботно. — Надеюсь, что ты будешь вести себя прилично.

— Зря надеешься. Мне нечего терять. Если я закричу, может, кто-нибудь придет мне на помощь.

— Сомневаюсь, — лениво ответил он. — Ради бога, можешь попытаться. Но тут есть два обстоятельства. Первое — несмотря на твое прекрасное произношение, ясно, что ты француженка, а англичанин всегда примет сторону соотечественника. Второе — ты одета как служанка, а я как господин. У нас полно классовых предрассудков, никто и пальцем не пошевелит, чтобы помочь тебе. А впрочем, решай сама. Мой совет, хотя ты вряд ли его примешь, — подожди более подходящего момента. Если ты поднимешь шум, то кто знает, когда ты попадешь в нужник и попадешь ли вообще. А если подождешь, у тебя останется шанс убить меня.

Хорошо, что у нее связаны руки, а то она дала бы ему по физиономии!

— Ошибаешься, — сказала Жаклин ровным голосом.

— Это в чем же?

— Я, пожалуй, последую твоему великолепному совету. В самом деле: если я закричу и позову на помощь, то лишусь твоего общества, а мне сначала надо убить тебя.

— Какая великолепная кровожадность! — пробормотал он. — Я знал, что могу на тебя положиться. Протяни руки.

— Зачем?

Блэкторн вздохнул. Ему, видимо, надоели ее вопросы.

— Ты разве не чувствуешь, что карета замедляет ход? Мы почти приехали. Я, как джентльмен, развязываю тебе только руки, чтобы ноги ты могла развязать сама. Я бы, конечно, с удовольствием порылся в твоих юбках, но боюсь, что не сумею остановиться ниже колен, а тебе это, похоже, не понравится.

Жаклин молча протянула ему руки. Они дрожали от усталости и напряжения, но она ничего не могла с этим поделать, хотя ей была ненавистна эта демонстрация собственной слабости. Нужно беречь силы. Чуть окрепнув, она его уничтожит.

Жаклин пошевелила руками, пытаясь разогнать застывшую кровь, и вскрикнула от боли. Когда же она нагнулась, чтобы развязать лодыжки, выяснилось, что пальцы ее не слушаются. Николаса Блэкторна это, по-видимому, забавляло, потому что он не спускал с нее глаз.

Жаклин сумела удержаться и не упала, когда карета остановилась, но справиться с узлами ей не удавалось. Николас наклонился, оттолкнул ее руки и быстро развязал веревки.

— Может, ты и не торопишься, но я, черт побери, слишком уж долго сижу в этой проклятой карете!

Тавернер распахнул дверцы и опустил подножку. Николас легко выпрыгнул и, насмешливо улыбаясь, подал ей руку. Жаклин не собиралась опираться на нее, ей не нужна была его помощь. Но, как только она попыталась встать, ее ноги подкосились, и она машинально оперлась на руку Николаса Блэкторна.

Хозяин постоялого двора не знал, как услужить таким знатным господам. Он проводил их наверх по винтовой лестнице, показал, где находятся жалкие удобства, и провел в лучшие апартаменты, состоящие из двух крошечных комнаток, одна из которых, вероятно, считалась гостиной.

Николас толкнул Жаклин в кресло — толкнул достаточно больно, но она улыбнулась ему.

— Спасибо, дорогой.

Хозяин расцвел.

— У нас благородные останавливаются нечасто, — сказал он. — Мы сделаем для вас, ваша светлость, все, что в наших силах. Мы подадим все самое лучшее: вареную баранину — она достаточно мягкая даже для леди, — английский пудинг со взбитой сметаной.

— Вот и прекрасно, — ухмыльнулся Николас. — Моя жена проголодалась.

Фальшивая улыбка сошла с лица Жаклин. Она по-своему полюбила приютившую ее страну, даже притерпелась к холодной погоде и бесконечному дождю. Но английскую кухню она всей душой презирала.

Николас широко улыбнулся. Казалось, он читает ее мысли.

— Моей жене нужно привести себя в порядок, — заявил он. — Давай оставим ее одну, а ты пока приготовишь мне крепкий пунш. Э… тут ведь нет второго входа?

Хозяин все еще пребывал в состоянии восторга от того, что у него такие гости, и этот вопрос не показался странным.

— Нет, сэр. Здесь только одна лестница. У нас ведь скромное заведение, мы не привыкли к знатным постояльцам, и я боюсь, что…

Николас положил ему руку на плечо, мягко выставляя из комнаты.

— Все в порядке, хозяин. Я просто не хочу, чтобы моя жена заблудилась, если выйдет из комнаты. Я буду там, где хорошо видно лестницу, дорогая, — добавил он, оглянувшись через плечо.

— Лестницу видно с любого места, — заверил его хозяин.

Жаклин подождала, пока закроется дверь, и попыталась сделать несколько шагов. Это ей удалось с трудом, но она все-таки добралась до того места, без которого никто не обходится. Через несколько минут, почувствовав неимоверное облегчение, она вернулась в комнату и взглянула на себя в зеркало.

Ну и вид же у нее! Этот безобразный плащ Эллен, мятое платье с пятнами виски, спутанные волосы свисают на пепельно-бледное лицо. А глаза полыхают ненавистью. Слуги в Эйнслей-Холле наверняка не узнали бы в этой фурии спокойную, сдержанную Мамзель.

Жаклин плеснула на лицо воды, попыталась пригладить волосы, а потом решила, что все это неважно. Важно лишь придумать, как ей бежать от Николаса Блэкторна, пока не поздно.

«Слишком поздно для чего?» — спросила она себя. Все всегда оказывалось слишком поздно для ее семьи, для той невинной девочки, которой она была когда-то. У нее оставалось в жизни немного — трудно завоеванный покой и дружба Эллен. Но после того как в Эйнслей-Холл прибыл Николас Блэкторн, она все это потеряла. Единственное ее достояние сейчас — это ненависть. Ненависть, лелеемая годами. И, разумеется, она не убежит, пока Николаса Блэкторна не настигнет заслуженное возмездие!

Жаклин огляделась вокруг, как генерал, планирующий стратегию отступления. Рамы на окне слабые, слышно, как сквозь них свистит ветер. Ставен нет. Но если она выпрыгнет в окно, то, пожалуй, можно сломать ногу. Комната маленькая, по ней гуляют сквозняки, камин дымит. Стулья неудобные, стол не слишком-то чистый, пол покрыт старым ковром. Вид спальни тоже отнюдь не успокоил ее — главным образом потому, что там была только одна кровать. Большая, с пыльным пологом, в котором, скорее всего, полно блох. Интересно, как будет выглядеть его светлость, если на него нападут блохи? Он, наверное, и не видел-то их никогда.

Сама Жаклин была знакома со всеми паразитами: от блох и вшей до мясных мух и крыс. И, наконец, с самым презренным их видом — мужчиной. Она не боялась никого и ничего. Разве что собственной слабости.

В комнате появилась служанка — толстая, веселая, с подносом в руках, на котором лежали сыр и баранина. Жаклин с трудом удержалась, чтобы не отправить ее обратно; пришлось сказать себе, что, если она хочет победить, ей нужны силы. Она ничего не ела вот уже несколько дней — с тех пор как Николас приехал в Эйнслей-Холл, она просто забыла о еде, мысли у нее были заняты другим.

— Ваш муж объяснил мне, что я должна вам подать, — сказала девушка с горящими от любопытства глазами. — Он сказал, что вы особенно любите баранину.

Да, Блэкторн умел подмечать ее слабые места… Жаклин выдавила из себя улыбку.

— Очень люблю, — сказала она, садясь за стол.

— Меня зовут Герт, — сказала девушка. — Если вам что-то будет нужно, зовите меня. Я принесу вам сейчас таз и свежей воды…

— А как насчет свежего белья?

На девушку эта просьба произвела неожиданное впечатление: она обиделась.

— Я слышала, что благородные от нас отличаются, — сказала Герт, почесывая голову. — А может, это потому, что вы француженка? Им всегда все очень чистое надо…

Грязь под ногтями Герт, по-видимому, не вычищала по меньшей мере недели две.

— Да вот уж, такие мы глупые, — вздохнула Жаклин.

— Ну ладно. Я тут приберусь немножко и воду вам подогрею. Наверное, можно не торопиться: ваш муж засел внизу надолго. Мистер Хоскинс делает отличный ромовый пунш — лучший в графстве. А ваш муж, похоже, очень хорошо в этом разбирается.

— Это точно, — сказала Жаклин, рассматривая застывшее пятно жира на тарелке.

— Красивый он, ваш муж. Вы давно женаты?

«Герт, конечно, веселая неряха, но она знает, где должно быть у женщины обручальное кольцо, — подумала Жаклин. — И ей отлично видны мои пальцы, на которых и намека на кольцо нет».

— Нет, недавно. — Она взялась за вилку.

— Ну вот! Не везет мне. Наконец-то у нас появился богатый и красивый постоялец, и вот пожалуйста — женат!

Жаклин бросила на Герт понимающий взгляд.

— Хочешь развлечься с ним? — спокойно спросила она. — Я с удовольствием отдохну от него ночку.

Герт лишь слегка удивилась.

— Он красивый, — с готовностью повторила она.

— Вот и забирай его на здоровье, — пробормотала Жаклин, вновь решительно принимаясь за жирную баранину.

Вода была чуть теплая, грубое мыло докрасна драло кожу. Полотенца — жестче не бывает, камин продолжал вовсю дымить. Но Жаклин давно не чувствовала себя такой счастливой. «Ценить жизнь можно, лишь пройдя через цепь несчастий», — подумала она. Ей сразу вспомнился тонюсенький полузасохший кусок мяса с черствым хлебом, который она съела на холодной парижской улице после недельного голодания. Оно показалось ей вкуснее всего на свете. Жаклин тогда жевала жесткое мясо, не задумываясь, как давно его варили, вытирала горькие слезы. Ей было всего семнадцать, и в тот день она впервые продала себя. С тех пор она больше никогда не плакала…

Закутавшись в относительно чистую простынью, Жаклин открыла баул, который ей принесла Герт, и растерянно уставилась на его содержимое. Ей были знакомы эти буйные краски: кирпично-красная, пурпурная, зеленая, желтая, как канарейка. Ее собственная одежда всегда была лишь трех тонов — черного, коричневого и серого, что соответствовало ее положению старшей прислуги. А это явно были вещи Эллен.

Жаклин поняла, что в этих платьях будет похожа на попугая. Хуже того: Эллен — рослая, сильная, как крупный английский цветок, а сама она хрупкая, маленькая, на полфута ниже. Она просто утонет в одежде Эллен! Впрочем, это не столь уж и важно; плохо то, что бежать в длинной юбке будет трудно. Придется все это как-то переделать. Беда в том, что она не умеет шить.

Жаклин была способна испечь все, что угодно, — от бриошей до круассанов — и удовлетворить самый изысканный вкус. Но она и шва простого не могла сделать и до сих пор помнила выражение комического ужаса на лице матери, когда та рассматривала ее рукоделие…

Жаклин постаралась захлопнуть дверь в прошлое. Удивительно: прошло уже десять лет, а боль так свежа. Буль проклят Николас Блэкторн! Его присутствие вызвало к жизни воспоминания, которые, ей казалось, она давно похоронила.

В бауле не было ночной рубашки. Можно, конечно, считать, что он просто забыл о ней, но это наверняка не так. Кто бы из них ни паковал вещи — сам Блэкторн или этот его мерзкий слуга, — они, видимо, решили, что ночная рубашка ей просто ни к чему.

Герт принесла и портплед Николаса. Не испытывая никаких угрызений совести, Жаклин открыла его, вытащила одну из великолепных рубашек и надела. Рубашка доходила ей до колен, рукава закрывали пальцы рук. За последние десять лет ей не приходилось носить ничего более мягкого и элегантного. Жаклин тут же захотелось сбросить рубашку, но она передумала. В одежде Эллен — накрахмаленной, со множеством рюшек и оборок — спать неудобно. А свое платье, разорванное, жесткое от засохших пятен виски, она не наденет ни за что.

Нет, она останется в рубашке Николаса! А если сегодня ночью ей предстоит борьба с ним, то рубашка — это не хуже и не лучше, чем любая другая одежда.

Время тянулось медленно. Снова пришла Герт, убрала поднос с остатками еды и пожелала ей спокойной ночи. Жаклин в ответ чуть не пожелала ей удачной охоты. Хоть бы Николас напился до того, чтобы его привлекли пышные формы Герт! Она тогда сможет выспаться и немного восстановить силы. Сейчас у нее просто нет их совсем, а в том, что у Николаса на уме, сомневаться не приходится.

Конечно, она может и уступить. Наверное, ей придется так и сделать. Жаклин давно научилась отключать все свои мысли и чувства, когда какой-нибудь мужчина пыхтит, потеет и ерзает по ее телу. Только так она и выжила.

Но что-то заставляло ее сомневаться, что она сумеет так же вести себя с Николасом Блэкторном. Мужчиной, похожим на ангела, вышедшего из ада…

Сэру Энтони Уилтон-Гринингу не спалось, хотя постоялый двор «Корона и кабан» оказался довольно приличным заведением: постельное белье чистое, еда вкусная, винный погреб вполне сносный. Обычно Тони спал очень крепко, просыпаясь в одно и то же время — в одиннадцать часов дня. Но сейчас он понимал, что не может позволить себе подобную роскошь. Ему нужно уехать на рассвете, если он хочет отправиться в погоню один, без Эллен.

На самом деле ее присутствие, конечно, не помешало бы. Во-первых, нет никакой уверенности в том, что таинственная Жаклин предпочтет его покровительство покровительству Николаса Блэкторна. Даже если ее и увезли насильно — а он теперь в этом не сомневался, — она могла уже поддаться его чарам. Кроме всего прочего, Блэкторн может дать ей хорошее содержание, а к хорошему привыкают быстро. Самого же Тони ее сомнительные чары совершенно не интересовали. Французскому чертополоху он предпочитал английскую розу.

И все-таки он не мог позволить себе взять Эллен с собой. Он совершенно искренне убеждал ее в том, что если она поедет с ним, то об этом никто не узнает, но в глубине души сам в это не верил. В свете наверняка поползли бы слухи, а тогда он бы не выдержал и постарался, чтобы это стало известно всем. И срочно вступил бы в брак. Это бы многое упростило. Эллен при всем ее практицизме была, по сути, девушкой романтичной. Если он хочет на ней жениться — а он совершенно определенно этого хочет, — ему придется пройти через весь этот нелепый ритуал ухаживания, а это выше его сил. Он хочет жить хорошо и удобно с любящей нетребовательной женой. Такой, как Эллен. Быть уверенным в том, что она отлично ведет дом, в котором копошатся наследники. Тони очень надеялся, что его супружеские обязанности не будут чрезмерными. Он бы не хотел перенапрягаться.

Да, все-таки в скороспелом вынужденном браке много преимуществ. Не последнюю роль в этом будет играть чувство вины у Эллен и ее признательность. Она в этом случае не будет предъявлять к нему непомерных требований.

С другой стороны, Тони слишком хорошо к ней относится, чтобы нагружать ее чувством вины и благодарности. А потом, хотя этого и трудно ожидать, но вдруг непомерные требования придутся ему по вкусу?..

Нет, пусть уж лучше все идет своим путем. Он настигнет похитителей, привезет Жаклин обратно и по всем правилам попросит руки. А Эллен… Если уж ей будет позарез это нужно, он готов и поухаживать за ней слегка.

Слуга разбудил Тони в пять часов. Было хмурое утро. Кувшин теплого портера, ломоть ветчины и свежий хлеб несколько подняли его настроение. Он на редкость быстро справился со своим туалетом, завязав лишь то, что нельзя было не завязать, и со вздохом оглядел вычищенные ночью слугой ботфорты. Дождь прекратился, но в утренней предрассветной дымке уже были видны облака, готовые вновь пролиться на землю. Да, ничего не скажешь — прогулка в Шотландию не обещает быть приятной! К сожалению, Николас решил увезти свою добычу именно туда. Ну выбора в общем-то у него и не было. Даже если Блэкторн все еще надеется на то, что Джейсон Харгроув выкарабкается, он прекрасно знает, что все равно окажется персоной нон грата. Его обаянию обычно поддаются, но сейчас он зашел слишком уж далеко и у него хватило ума залечь на дно.

Тони было известно, что почти все поместья Блэкторна ушли на оплату карточных долгов. Последним продали Эмберфилдс, доставшийся ему по наследству от дяди Тиздейла. Оставались лишь небольшой дом в Лэйк-Дистрикт и охотничья хижина на границе Шотландии. Слуги уверяли, что именно туда он и отправился.

Тони тяжело вздохнул. Там, наверное, чертовски холодно в это время года и нет никакого общества. Он намеревался добраться туда как можно быстрее, забрать Жаклин, хочет она этого или нет, и вернуться в Эйнслей-Холл.

Конечно, не исключено, что Блэкторн вызовет его на дуэль: его предки так часто на них сражались, что привычка к дуэлям вошла ему в кровь. Тони оставалось лишь надеяться, что Николас не захочет за один месяц убить двоих.

Карета Кармайкла стояла перед таверной. Лошади были накормлены и хорошо отдохнули, слуга и кучер сидели на крыше кареты, ожидая его приказаний. Тони снова вздохнул: перспектива двухдневной поездки в карете, да еще в одиночестве, была малопривлекательна, но ничего не поделаешь. Если хорошую жену можно получить только таким способом, то он готов пройти через эти испытания.

Слуга Хастинг начал было слезать с крыши кареты, чтобы помочь ему, но Тони отмахнулся.

— Я сам, — сказал он, вскарабкался на подножку, плюхнулся на сиденье и закрыл за собой дверь.

В карете было темно. Рассвет с трудом просачивался в маленькое окошко, но было и так ясно, что он тут не один. На него невинно смотрели голубые глаза Эллен.

— Я решила избавить тебя от лишнего беспокойства и необходимости заезжать за мной, — сказала она.

Какое-то время Тони ошарашенно молчал. Мисс Биннерстон, сидя рядом с Эллен, как обычно, спала, да и его будущая невеста выглядела усталой.

— Очень благоразумно с твоей стороны, — наконец вымолвил Тони. — Как давно ты тут?

Эллен зевнула. Она слишком устала, чтобы притворяться.

— Давненько, — призналась она. — Боялась, что ты нарушишь свое обещание.

— Обещание?

— Ну да — взять меня с собой. Не сердись, Тони, мы тебе не помешаем. — Она наклонилась к нему, и он почувствовал аромат ее любимых цветочных духов, свежих, как весеннее утро. И как сама Эллен. — Пожалуйста, не отсылай нас!

Именно это он и собирался сделать. Но мольба в ее глазах и запах духов заставили его переменить решение.

— Я своих обещаний не нарушаю, — пробормотал он. — Но ты обещаешь меня слушаться, Эллен? Делать то, что я тебе скажу?

— Конечно, — с готовностью ответила она.

Интересно, что бы она сказала, если бы он приказал ей обнять и поцеловать его? Но это, разумеется, невозможно, поэтому он лишь взял ее за руку.

— Ловлю тебя на слове.

— Мы найдем ее, правда, Тони? — в голосе Эллен звучала тревога. — Николас ведь не обидит ее? Как ты думаешь?

— С чего бы ему это делать? Я вообще не понимаю, зачем он увез ее. Ты абсолютна уверена в том, что…

— Абсолютно, — твердо сказала Эллен. — Она бы ни за что не поехала с ним добровольно. Я верю в тебя, Тони! И надеюсь, что мы освободим ее до наступления ночи.

— Да, но они опередили нас на двое суток. Пожалуй, ты чересчур оптимистична, — проворчал Тони. — Ладно, в любом случае мы сделаем все, что в наших силах.

— Я уверена, что ты со всем справишься, Тони! Нас ждет прекрасное путешествие! — воскликнула она с горящими от возбуждения глазами.

Тони с тоской вспомнил свою удобную постель в Лондоне, свои сибаритские развлечения. А теперь вместо этого он должен тащиться в карете с двумя женщинами.

— Великолепно, — откликнулся он.

Вот если бы ему только удалось поскорее избавиться от присутствия компаньонки Эллен…

Своим действительно ужасным характером Николас Блэкторн даже слегка гордился и не давал себе труда сдерживаться, если кто-то вызывал у него гнев. Он всегда был доволен, если человек, на которого он обрушивался, пасовал и отступал.

«Да, временами я веду себя так и с женщинами, доказывая тем самым себе, что отнюдь не джентльмен», — размышлял Николас, лежа на кровати служанки. В пустых глазах была какая-то животная покорность. Она, видимо, привыкла к тому, чтобы ею помыкали и даже били, и теперь с опаской смотрела в его рассерженное лицо. Но он вовсе не собирался ее бить. У него плохое настроение, но, черт возьми, не хулиган же он, в конце-то концов! Видно, был чертовски пьян и потому оказался в ее кровати ночью.

Женщина вышла из комнаты, понимая, что продолжения вчерашним играм не будет. Блэкторн взглянул на столик рядом. Монет, которые лежали на нем вчера, не было, да и карманы его штанов тоже отнюдь не потяжелели. Он сел на кровати, в висках у него стучало, глазам было больно смотреть. Да, перебрал, пожалуй.

Впрочем, с чего бы это ему винить себя? Почему вдруг в нем вспыхнула ненависть к этой грудастой девке, которая так старалась прошлой ночью? Николас терпеть не мог, когда люди копаются в себе, но глупость он презирал еще больше. Он прекрасно понимал, что дело не в этой женщине, а в нем самом.

На столике стоял кувшин с водой для умывания, на кровати покрывало из дамасского шелка. Принесла, наверное, откуда-то, готовясь к его приходу. Что же, зато теперь в его распоряжении холодная вода и пахнущее розой мыло. Можно смыть с себя следы ночных утех. Жаль, что мрачные мысли не смоешь.

Приводя себя в порядок, Николас прошел через кухню, где слуги перемывали горы посуды. Общая столовая, к счастью, была пуста. Николас тяжело опустился в кресло перед камином, не отказавшись от портера, который предложил ему хозяин, и уставился в огонь.

— Э-э… холодное утро, не правда ли, ваша светлость? — робко проговорил хозяин.

Блэкторн не удостоил его ответом. Трактирщик наверняка ждет от него вознаграждения за услуги служанки, но он не собирается платить дважды. Отчасти потому, что вообще жалеет, что впутался в это дело.

— Почтовый дилижанс только что отъехал, — нерешительно продолжал хозяин.

Николас лениво потягивал теплое пиво. Жаль, что это не кофе. Придется Тавернеру расстараться и добыть для него кофе, иначе он просто не выживет.

— В это время года пассажиров обычно мало, а в этот раз он был полон, — тянул свое трактирщик.

Николас наконец поднял тяжелые веки и посмотрел на него. Почему все они, эти трактирщики и хозяева постоялых дворов, независимо от размеров своих заведений, места их расположения, так похожи друг на друга? На протяжении последних лет он встречал десятки вот таких людишек — маленьких, суетливых. Из-за этого потом чертовски трудно вспоминать, где это он останавливался.

— Как интересно, — наконец вяло произнес он. — Это почему же?

Хозяин комкал в руках шляпу сомнительной чистоты.

— Дело в том, сэр…

Николас, злой и уставший, почти не слушал. Но внезапно в его голове молнией сверкнула ужасная мысль.

— Почтовый дилижанс?!

— Он отъехал полчаса тому назад, и в нем все места были заняты.

Николас вскочил на ноги, опрокинув кувшин с портером, из которого выпил лишь половину. Перепрыгивая через три ступеньки, он взбежал по лестнице и ворвался в отведенную им с Жаклин комнату. Как он и ожидал, она оказалась пуста.

На лестнице послышались чьи-то нетвердые шаги. Ну, если этот хозяин в отличие от всех других ничего не боится, то…

— Она убежала? — услышал он голос Тавернера.

Николас повернулся к нему и в сердцах чуть было не ударил его. Но некий комизм ситуации ослабил его ярость.

— Вот уж не думал, что тебя может одолеть женщина! — сказал он, вглядываясь в своего слугу: на голове его запеклась кровь, волосы были всклокочены.

— Я тоже, — мрачно сказал Тавернер. — Но это не женщина, а дьявол! Она чем-то шарахнула меня по голове, а потом, наверное, оттащила в кусты. Не знаю, сколько я там провалялся. Маленькая, а такая сильная.

Николас вспомнил, как они боролись с Жаклин в будуаре Эллен. Он только начал приходить в себя после того, как она подсыпала ему яд… У него до сих пор синяки не прошли.

— Это точно, Тавви. Ну ничего, они опередили нас всего на полчаса. Ты запряг лошадей?

— Готовы, ждут, — мрачно ответил Тавернер.

— Тогда расплатись с нашим раззявой-хозяином и быстро собери вещи. Я сам возьму вожжи. И дьявол меня побери, если я не догоню почтовую карету.

Николас думал о Жаклин весь день, а потом и всю ночь, пока карета, подпрыгивая и дребезжа на ухабах, продолжала путь. Совершенно удивительная женщина! Что бы он с ней ни делал, как бы трудно ей ни приходилось, она не жаловалась, ни о чем не просила, не пыталась торговаться. Они были в дороге со вчерашнего утра, с тех пор как он вытащил ее из опрокинувшегося почтового дилижанса. Увидев, какая туша свалилась на нее, он и гроша ломаного не дал бы за ее жизнь. Но она оказалась целой, невредимой и по-прежнему преисполненной решимости довести свой план до конца.

Они несколько раз останавливались, чтобы поесть и переменить лошадей. Руки он ей развязывал только изредка. Она сидела, забившись в угол дребезжащей кареты, и не разу не пожаловалась. Николас по себе знал, как ей плохо, — у него так болело тело, будто бы его долго били. А ей-то каково? Ведь, помимо всего прочего, у нее руки связаны, и она не может ни за что ухватиться, когда они попадают в очередную колдобину.

Но Жаклин молчала, лишь изредка бросая в его сторону полные ненависти взгляды. Ночью она задремала, просыпаясь время от времени от толчков и ухабов. Когда на следующее утро он хотел помочь ей выйти из кареты, она от слабости чуть не упала, но сразу же сумела гордо выпрямиться. Блэкторн восхищался ею. Но не настолько, чтобы развязать ей руки, не настолько, чтобы приказать Тавви останавливаться чаще.

Вновь наступила темнота. Николас видел, что Жаклин смирилась с тем, что в дороге придется провести и эту ночь. Она не знала, что они несколько часов едут по земле Шотландии и уже недалеко до охотничьей хижины, до камина, до постели. Утомительному путешествию скоро конец.

Блэкторн не собирался говорить ей об этом. Сказать — значит дай ей надежду, поддержать в ней дух сопротивления, а он и так слишком крепок. Он сделал все, что мог, чтобы подавить его, но не сумел. Ничего, в охотничьей хижине он доведет дело до конца!

Странно, но что-то в нем сопротивлялось этим планам. Николас не хотел, чтобы она сломилась. Почему, он и сам не знал. Во всяком случае, не из чувства жалости или милосердия: они ему были неведомы. Он просто не представлял себе ее униженной и покорной — хотя это было очень глупо с его стороны. Не родился еще тот мужчина, с которым бы он, если захотел, не сумел бы справиться, а тут женщина… пусть и столь волевая, как Жаклин де Лорне. Для него это просто детская забава. Надо только отделаться от всяких глупых мыслей.

Он, конечно, уложит ее в постель. Скорее всего, она будет вырываться, как дикая кошка, — так уже было. Но она, без сомнения, умеет и мурлыкать — он поймал проблеск желания в ее красивых темно-карих глазах. Блэкторн был уверен, что придет день, когда она будет задыхаться от страсти в его объятиях.

Поразительно, но ничто и никогда — ни женщины, ни лошади — не вызывало у него столь острых чувств, как эта кровожадная маленькая Жаклин. Он почти жалел, что пройдет время и она станет похожа на всех остальных.

«Почти» — вот ключевое слово! Целых тринадцать лет мысли о ней преследовали его — мысли о ее судьбе и о его вине. Попытавшись отравить его, Жаклин искоренила в нем это чувство. Когда он с ней разделается, его больше не станет мучить совесть. Интересно, будет ли ему недоставать ее?..

Николас не был в Шотландии лет двадцать пять — он покинул ее еще маленьким мальчиком и больше не возвращался. Все эти годы ему было не до деревенских прелестей и рыбалок. Но сейчас, вспоминая прошлое, он понял, что будет рад побывать снова в Шотландии, даже в такое непредсказуемое время года, как весна. «Жить время от времени в деревне для всех полезно», — уверял в свое время дядя Тиздейл. Пожалуй, стоит задержаться здесь на некоторое время, обуздать строптивую Жаклин и не возвращаться в город до осени. Ему когда-то нравились места вокруг поместья его отца в Лэйк-Дистрикт. Он помнил, как прелестны были цветущие яблони, как вкусны свежие мед и сливки, как зелены холмы, как чисты голубые озера. Он и рыбалкой на этот раз займется — ведь в Шотландию едут-то главным образом порыбачить. Николас еще помнил, какой испытывал восторг, поймав лосося фунтов эдак на пять. А как эта рыба была вкусна, когда ее готовили на костре!

— Ты умеешь готовить лосося? Приходилось? — вдруг резко спросил он.

Жаклин подняла голову и удивленно посмотрела на него.

— Конечно. Я умею готовить все.

Это действительно так и было — она слишком устала, чтобы просто бахвалиться.

— Я поймаю утром лосося, — сказал он. — А ты приготовишь его на обед — если только пообещаешь не добавлять в него яд. Травить шотландского лосося — это преступление.

— Утром? — устало откликнулась она.

Карета в сумерках ехала все медленнее, и Николас глядел в окно на знакомый пейзаж. Охотничью хижину уже было видно. Минувшие годы не пошли ей на пользу — крыша местами провалилась, краска на стенах облезла.

— Ну что ж, моя красавица, ты, может, еще не поняла, но мы приехали. Путешествие окончено.

Николас ожидал, что Жаклин обрадуется и хоть как-то покажет это, но он ошибся. Ну что же, сам виноват. Она знает, что его планы в отношении ее отнюдь не благородны.

— Ну, и что будет потом? — равнодушно спросила Жаклин.

«Интересно, — размышлял Николас, — что же все-таки произошло с ней за те последние десять лет, которые она провела в монастыре? Что научило ее так умело прятать свои чувства и принимать вещи такими, какие они есть?»

— Потом? — откликнулся он. — Потом, моя милочка, ты приготовишь мне обед. Что-нибудь вкусное — я очень голоден.

— А разве у тебя нет повара?

— Выгляни в окно, Жаклин. Видишь, на моей охотничьей хижине и крыша-то еле держится. Ни о каких слугах и речи нет. Тебе придется проявить изобретательность, чтобы хоть что-то приготовить. Стряпне Тавви я, пожалуй, даже яд предпочту. От одного запаха можно сдохнуть, хотя твой обед может помочь этому не хуже.

Пока Тавернер привязывал усталых лошадей к покосившемуся крыльцу, Жаклин смотрела в окно на заброшенную хижину. Если она и почувствовала разочарование, то сумела скрыть его.

— Ну, и из чего же я буду готовить? — резко спросила она, и Николас с облегчением понял, что она их все-таки накормит.

— У нас с собой кое-что есть. Сахар там, мука, кофе, бренди… Тавви, может быть, разыщет что-нибудь еще. Я полагаюсь на тебя — вы, французы, очень изобретательны.

— Это верно, — ответила Жаклин и так внимательно посмотрела на него, что ему стало не по себе.

Николас выпрыгнул из кареты и облегченно вздохнул. Воздух был влажным и холодным — пар изо рта виден.

Он повернулся к Жаклин. Она стояла в дверях кареты и смотрела мимо него на полуразрушенный дом; руки ее все еще были связаны.

— Я так и думала, что ты живешь в подобной развалюхе, — резко сказала она.

Вопреки его ожиданиям, выходя из кареты, она не споткнулась, и ему не пришлось помогать ей. Ладно, он и так может делать с ней все, что захочет. Но он предпочитает подождать. Продлить удовольствие.

Охотничий дом некогда принадлежал его отцу — последнее напоминание о пущенном по ветру наследстве. Никто из Блэкторнов, кроме Николаса, не любил Шотландию. На какое-то мгновение ему стало по-настоящему грустно, что этот дорогой ему дом находится в столь плачевном состоянии, но он тут же отогнал от себя эту мысль. Тавви любую дыру сделает пригодной для житья.

Внутри все выглядело еще хуже. Крыша над холлом прохудилась, и на полу валялись ветки, листья и прочий мусор. Задняя часть дома пострадала от пожара; более или менее сохранились две комнаты, хотя состояние камина в одной из них внушало опасение. Тавви и Жаклин молча стояли по обе стороны от него.

— Работы невпроворот, — оживленно заявил Николас. — Но все по порядку. Тавви, раздобудь что-нибудь на обед — кролика там, перепела… Что-нибудь, чем можно живот набить. Там, подальше, какая-то ферма — может быть, разживешься молоком, яйцами и маслом. Описать тебе даже не могу, что Жаклин может из них сотворить!

— Я пошел, — кивнул Тавви. — Только карету разгружу. Куда принести ваши вещи?

Николас со вздохом оглядел продавленную кровать, засоренный камин.

— Неси сюда.

— А вещи Мамзель?

Николас усмехнулся:

— Сюда же.

Если эти слова и обеспокоили Жаклин, она никак этого не показала.

— Если ты развяжешь мне руки, то я поищу что-нибудь на кухне.

— Кухня на другой стороне дома и почти полностью разрушена. Тебе придется обойтись этим камином. Если дымоход не забит птичьими гнездами и всяким мусором.

— Очень хорошо, — спокойно произнесла она.

— А почему я должен развязать тебе руки? — поинтересовался Николас, когда Тавви вышел из комнаты.

— Потому что со связанными руками я не могу готовить, — в голосе Жаклин появились раздраженные нотки.

— Зато так ты мне нож в спину всадить не можешь, — заметил он.

— Как хочешь. — Она пожала плечами и покорно опустила руки.

Николас некоторое время в нерешительности смотрел на нее:

— Полагаю, что не стоит тратить время на то, чтобы просить тебя дать слово чести?

— Это зависит от того, о чем именно ты попросишь.

— Обещай не пытаться убить меня сегодня. Просьба, право же, пустяковая. Даже такой кровожадной особе, как ты, наверняка хочется как следует поесть и выспаться.

— А мне дадут возможность как следует выспаться? — спросила она, бросив многозначительный взгляд на единственную кровать.

— Конечно, — не колеблясь ответил Николас. — Еще как выспишься!

«Я так над тобой поработаю, что ты несколько дней спать будешь», — добавил он про себя.

Жаклин явно не поверила ему, но тем не менее кивнула:

— Хорошо. Обещаю.

— А почему я должен тебе верить?

— Потому что в отличие от тебя я человек чести. Если я даю слово, то держу его.

Как ни странно, Николас и в самом деле верил ей. Большинство знакомых ему женщин ни в грош не ставили такие понятия, как благородство и честность, но он уже понял, что Жаклин не имеет ничего общего с веселыми вдовушками и лихими девицами, с которыми он привык проводить время. Даже в пятнадцать лет она ни на кого не была похожа…

Николас развязал ее руки и сунул шейный платок в карман.

— Посмотри, что можно приготовить, — сказал он, — а я разожгу огонь.

Жаклин снова пожала плечами и отошла от него. Николас залюбовался ее грациозностью, которую не могла скрыть даже слишком большая для нее одежда Эллен. «Совсем без одежды она, наверное, еще лучше, — подумал он. — Ну что ж, я намерен скоро это проверить». Он и так слишком долго откладывает это удовольствие, а та девка в таверне только разожгла его аппетит.

Тепло от огня согревало пока лишь середину большой комнаты, но Жаклин удивляло, что этот никчемный Блэкторн вообще сумел разжечь камин. Птичьи гнезда из дымохода он вытащил, кровать, из которой выскочила испуганная мышь, передвинул на середину комнаты. На постели не было белья, но он притащил какие-то робы из кареты и постелил на кровать. «Но где же кто будет спать? Не думает же он, что они устроятся на этом продырявленном матрасе втроем?! Хотя это, наверное, было бы всего безопаснее — да и теплее тоже. А может, не так уж и безопасно?» — с тревогой подумала Жаклин, вспомнив рассказы опытных женщин в Париже.

Оставшись одна, Жаклин с трудом удержалась, чтобы не задвинуть на двери засов. Но она дала слово. И если Блэкторн не ждет, что она его выполнит, то она ждет этого от самой себя.

Блэкторн даже умудрился где-то найти метлу, но, когда начал подметать, поднял такой столб пыли, что Жаклин по-хозяйски отняла у него метлу, а его отправила поближе к огню.

Тавернер справился со своей задачей лучше, чем она ожидала. Он принес масло, яйца, густые сливки и кусок полузасохшего сыра. Пока мужчины были чем-то заняты в другой комнате, она творила чудеса — соорудила мягкий сладкий пирог с сохранившимися с прошлого года яблоками, крестьянский омлет с картошкой и беконом и кофе — великолепный кофе! Ее бы воля, она пила бы кофе на завтрак, обед и ужин. Это было единственное удовольствие, которое оставалось ей в жизни. И она с таким наслаждением вдыхала его аромат!

У стола остались лишь три ножки, ей пришлось придвинуть его к стене. Она наполнила тарелки, налила в кружки кофе и позвала мужчин.

Жаклин не ожидала восторгов и благодарностей — она их и не получила. Николас сразу рухнул в ветхое кресло, что было весьма неосмотрительно с его стороны, взял ее тарелку и поменял на свою.

— Не возражаешь? — спросил он с показной вежливостью.

— Нисколько, — пробормотала Жаклин.

Тавернер молча наблюдал за этой сценой, а потом сказал:

— Лучше возьмите мою, — и пододвинул свою тарелку к хозяину. — Она ведь хитрая, эта Мамзель.

— Я могу съесть все сама, если хотите, — заявила Жаклин. — Я проголодалась, а все остывает, пока вы тут препираетесь. Выбирайте быстрее, дайте поесть спокойно.

Николас откинулся на спинку стула.

— Нам, кажется, брошен вызов? Не позволим девушке подозревать нас в трусости, Тавви. По крайней мере, у каждого из нас есть шанс выжить — один из трех. Прямо шекспировская трагедия!

— Уж поверь, у меня пропало желание умереть только ради того, чтобы вознаградить тебя по заслугам, — проворчала Жаклин.

Николас распечатал бутылку вина и щедро плеснул из нее в кружку кофе Жаклин.

— Нам мучеников не надо, — язвительно усмехнулся он. — Мученичество чудовищно скучно.

— Исходишь из своего опыта? — парировала Жаклин.

— По обстоятельствам. Святые утомительны. Я предпочитаю грешников.

— Не сомневаюсь.

Омлет был великолепен, хотя в нем не хватало кое-каких трав: Жаклин боялась, что Блэкторн примет запах чабреца за запах ядовитого снадобья и швырнет омлет в камин. Ей еще не довелось видеть, чтобы он ел с таким удовольствием. В его глазах появилось какое-то странное выражение, которое насторожило ее. Он, казалось, все время ждал чего-то с тех пор, как они уехали из Эйнслей-Холла, и вот теперь ожиданию приходил конец. Жаклин и сама не понимала, что она испытывает: страх или облегчение.

Когда Блэкторн заговорил, его слова подтвердили ее опасения.

— Отправляйся-ка ты в город, Тавви, — небрежно сказал он, держа в руке кружку с бренди. Он уже выпил свой кофе, запил его неразбавленным бренди и выглядел спокойным, расслабленным и очень опасным. — Мы по дороге проехали таверну, миль пять отсюда. Снимешь там комнату. Расспроси, нет ли каких новостей из Лондона. Надеюсь, что Джейсон Харгроув поправляется: до нас бы уже дошло, если бы он умер. Поищи рабочих — крышу в порядок привести. Да, и посмотри, нет ли там молодых дам размера Жаклин. Ей, должно быть, надоели эти гигантские платья.

— Эллен — совсем не гигант! — негодующе воскликнула она.

— Значит, ты все-таки хоть кого-то любишь, Жаклин, — заметил Николас. — А я уж думал, что тебе это чувство недоступно. Однако не рассчитывай, что Эллен может как-то помочь. Она к тебе, наверное, тоже очень хорошо относится, но вряд ли помчится за нами вдогонку через всю страну. Ты больше не увидишь ее, моя дорогая. Смирись с этим.

— Уже три дня как смирилась. С тех пор, как ты уволок меня из Эйнслей-Холла.

— Четыре, четыре дня, милочка! Рад, что время пролетело для тебя незаметно. Я знаю, что был жесток с тобой — и из-за чего?! Всего-то из-за того, что ты хотела убить меня! Я иногда выхожу из себя из-за чепухи — это один из моих пороков. — Он вновь отхлебнул из кружки.

Тавернер встал и направился к двери.

— Когда мне возвращаться? — спросил он, и Жаклин впервые заметила, что, обращаясь к своему хозяину, он никогда не произносит ни его имени, ни титула.

Николас даже не посмотрел в его сторону, его мечтательная улыбка относилась исключительно Жаклин.

— Завтра, — сказал он. — Развлекайся.

«Теперь ясно, как они решили вопрос, кому где спать», — поняла Жаклин. Она встала и начала убирать со стола, призывая себя к спокойствию. Она выходила из ситуаций и похуже. Она пережила многое и многих. Переживет и Николаса Блэкторна.

Голова Николаса дернулась от пощечины, но он не отпустил ее плечо.

— А вот это ты зря, — сказал он, но, как ни странно, в его голосе не было угрозы. — Ты разве не знаешь, что про меня говорят?

— Убери руки! — Жаклин попробовала вырваться, но он держал ее так крепко, что ей стало больно.

— Говорят, что я сумасшедший. Что я все делаю вопреки общепринятому. Что такие понятия, как честь и приличие, для меня просто не существуют. Говорят, что вставать у меня на пути смертельно опасно. От меня стараются держаться подальше.

— Это правда?

— Что именно?

— Что ты сумасшедший?

Блэкторн долго молчал. Глаза его были непроницаемы.

— Наверное, — сказал он наконец. — Если по-прежнему хочу тебя.

Он приподнял ее, прижал к себе и властно, жестко поцеловал в губы.

Жаклин сопротивлялась изо всех сил, но безрезультатно. Он был слишком велик, слишком силен, слишком возбужден. Она старалась оттолкнуть его, отвернуть лицо, но он одной рукой крепко прижимал ее к себе, а другой придерживал затылок, не позволяя уклоняться от жгучих поцелуев. От него пахло виски и кофе, злостью, решимостью — и сексом. Жаль, что не ядом…

Пытаясь обмануть Блэкторна, Жаклин на мгновение перестала сопротивляться, а потом с силой ударила его коленом между ног. Но его реакция оказалась молниеносной. Он успел вовремя отскочить и швырнул ее на кровать.

У Жаклин из горла рвался крик. Но кто услышит его? Ее уже насиловали, придется пережить это еще раз. Ничего, она спрячется в темную норку в своей душе, там он ее не достанет…

Жаклин не шевелилась. Сейчас он сорвет с нее платье или, может, просто задерет ей юбки на голову, а потом, насытившись, отпустит. Ей все равно.

Но пальцы Блэкторна гладили ее щеки, перебирали длинные спутанные волосы, кружевные манжеты падали на ее истерзанный рот. Она все ждала, когда же он перейдет к главному — это поможет ей захлопнуть дверцу в свою душу, спрятаться там, — но ничего не происходило. Тишина прерывалась лишь потрескиванием огня и его неровным дыханием.

Наконец она открыла глаза. Блэкторн как-то странно смотрел на нее.

— Вернулась? — спросил он, по-прежнему держа ее лицо в ладонях.

— Вернулась? — шепотом переспросила Жаклин. Голос ее был таким хриплым, как будто она кричала несколько часов подряд. А может, так оно и было.

— Из норки, куда ты спряталась, — сказал он, проведя пальцами по ее губам.

Когда-то давно одна женщина постарше пыталась рассказать Жаклин о постельных утехах брака. «Дело ведь не в самом акте, — уверяла она. — Важно, что происходит до и после. Секс — это просто сделка, обмен, на который приходится идти женщинам».

Жаклин тогда лишь презрительно усмехалась. Этот «акт» сам по себе был отвратительным. Никакие ласки «до и после» ничего изменить не могли.

Но вот сейчас, лежа под Николасом Блэкторном и чувствуя, как его пальцы перебирают ее волосы, она, казалось, начинала что-то понимать. До нее начинало доходить то, о чем говорила та женщина.

Чтобы устоять перед ласковыми прикосновениями его теплых рук, Жаклин потребовалось собрать всю свою волю.

— Если ты намерен продолжать, — сказала она, — то давай побыстрей. Я хочу спать.

Она ждала, что Блэкторн рассердится, но ошиблась. Его рот насмешливо изогнулся.

— Моя дорогая, чертовски трудно насиловать женщину, если она сопротивляется. Но не легче заниматься любовью с женщиной, которая находится в трансе.

— Ты уж извини! — огрызнулась она.

— Могу я попросить тебя проявить чуть больше энтузиазма? Нет? Тогда нам лучше обоим немного поспать.

К удивлению Жаклин, он отпустил ее и улегся на соломенный тюфяк сбоку. Она тут же попыталась встать с кровати, но он схватил ее за руки и заставил лечь рядом.

— Я не сказал, что ты можешь уйти, — заявил он, приподнявшись на локте. — Мне тоже нужно поспать, и, если честно, мои нужды для меня важнее твоих. А хорошо выспаться я смогу, только если ты будешь под контролем. Я попытался позабавиться и совратить тебя, но, видно, игра не стоит свеч. Поэтому я опять свяжу тебе руки.

— Свяжешь? — Она удивленно распахнула глаза.

— Свяжу, — спокойно сказал Николас, поднявшись.

Жаклин вновь попыталась убежать, но он схватил ее поперек туловища и бросил на кровать.

— На твоем месте я бы этого не делал, — невозмутимо сказал он. — В следующий раз я могу не обратить внимания на твою пассивность. Лучше молись про себя.

— Мерси, — сказала она саркастически.

— Ты никогда не сдаешься? — с интересом спросил Блэкторн, усаживаясь с ней рядом на кровати, и ловко связал ей руки все тем же шейным платком. — Это одно из твоих достоинств, которые так восхищают меня.

Внезапно он наклонился и приподнял ей юбки. Жаклин вздрогнула.

— Ты обещал…

— Я ничего не обещал, — сказал он безразлично. — Я возьму тебя там и тогда, когда захочу. И как захочу. Но пока я просто свяжу тебе лодыжки, чтобы ты не бродила по дому в поисках ножа, пока я посплю. — Связав ей ноги и опустив юбки, он посмотрел на нее и вздохнул: — Боюсь, моя дорогая, что ночь покажется тебе очень долгой.

Николас вытянулся на кровати рядом с ней. Жаклин попыталась отодвинуться от него как можно дальше, но на кровати была впадина, и она перекатилась обратно прямо на него. Николаса это позабавило.

— Остается вопрос, что делать с твоим ртом.

Жаклин презрительно взглянула на него.

— А что ты можешь? Только опять сунуть в него кляп.

— Вот тут ты ошибаешься. — Он вновь взял ее лицо в ладони и нежно поцеловал ее в губы.

— Не смей! — Она попыталась отвернуться.

— По-моему, я это заслужил. Я так хорошо себя вел сегодня… — Он снова поцеловал ее таким долгим поцелуем, что у нее перехватило дыхание.

Жаклин ничего не могла поделать. Руки и ноги ее связаны, лицо он крепко держит в ладонях, а поцелуи его так нежны, что у нее щемит сердце. Блэкторн, видимо, решил не насиловать ее, а совратить. И она должна просто показать ему, что из этого ничего не выйдет.

Но ведь он ничего и не требует от нее, довольствуется тем, что держит ее в объятиях и покрывает ее лицо поцелуями. Жаклин чувствовала, что внутри у нее поднимается какая-то горячая волна. «Отвращение», — сказала она себе.

Жаклин закрыла глаза, чтобы не видеть его, стараясь унять бешено стучащее сердце. Но когда его губы вновь приблизились к ее губам, нежно лаская их, она не выдержала и, застонав, начала отвечать на его поцелуи.

«Боже, что же я делаю?!» — опомнилась Жаклин. Из ее груди вырвался мучительный вопль, и она вновь попыталась оттолкнуть Блэкторна. Но хотя губы его были нежны, руки оставались жесткими и властными.

— В чем дело, Жаклин? — пробормотал он. — Боишься, что тебе это может понравиться?

У него на губах были следы крови — по-видимому, с ее губ, истерзанных его жесткими поцелуями, — и ей вдруг захотелось стереть эту кровь своими поцелуями. Все происходило как в забытьи, где нет места здравому смыслу, чести, возмездию, где прошлое мешается с будущим. Во всем мире не существовало ничего, кроме этих жадных губ.

— Если ты меня еще раз поцелуешь, я убью тебя! — взорвалась она.

Николас покачал головой:

— Я это уже слышал, мой ангел. Пожалуй, мне следует поспешить, пока ты этого не сделала.

— Изнасиловать связанную женщину?

— Нет, дорогая. Совратить женщину, которая сама не понимает, ненавидит ли она меня больше всех на свете или любит страстной любовью, которую так и не сумела перерасти.

Он внезапно отпустил ее, поцеловав последний раз, и растянулся во весь рост на кровати. Жаклин чувствовала рядом с собой его тело, горячее и напряженное. Она еще раз попыталась отодвинуться от него — и снова скатилась назад.

— На твоем месте я бы этого не делал, — раздался в темноте его голос. — Твоя девственность под очень большой угрозой. Если ты и дальше будешь сваливаться на меня, я могу пожалеть о своем благородном поступке, единственном за двадцать лет.

Жаклин затихла. Девственность… Смех, да и только! Ей вдруг захотелось рассказать ему о том, что ее девственность давно растаяла, как прошлогодний снег. Но ведь это значит выдать Блэкторну лицензию на право прикасаться к ней. А она этого больше не перенесет. Николас Блэкторн — умный человек и, видимо, понял, что ее можно совратить лишь лаской. Странно, что он прекратил свои домогательства. Может, он на самом деле не хочет ее так уж сильно? Дай-то бог. Игра в кошки-мышки, не более того…

Но Жаклин помнила, как было напряжено его тело, когда он навалился на нее. Да нет, это желание! Конечно, только с его стороны.

Ей вдруг снова захотелось плакать, но она строго сказала себе, что подобная роскошь не для нее. Если она заплачет, он начнет ее успокаивать. Понятно, каким образом…

Нет, она не пошевельнется, затаит дыхание, уймет стук сердца. Он уже не тот красивый юноша, в которого она когда-то влюбилась. Не тот ангельски привлекательный молодой человек, чья нежная улыбка предназначалась только ей, когда он брал ее маленькие руки в свои, сильные и большие. Не тот, кто так смотрел на нее, что она пугалась и радовалась одновременно. Этого юноши никогда и не существовало. Она его придумала.

Николас Блэкторн — монстр, он издевался над ней перед ее отцом, отказался от ее любви, обрек ее семью на несчастья и гибель. Игрок, пьяница, волокита и убийца! Блэкторн виновен во всем ужасном, что случилось с ее жизнью, и, если она убьет его, все встанет на свои места…

Глупость какая! Смерть Николаса Блэкторна не вернет ее родителей, не вернет ей спокойную идиллическую жизнь. Не вернет Луи, какой бы ужасной ни оказалась его судьба. Не вернет ничего из того, что она потеряла. И смерть не заполнит черную яму в ее душе, которую сейчас заполняет жажда мести.

Ей следует отказаться от мщения. Оставить его в покое. Ей следовало бы раньше понять, что груз возмездия не для ее хрупких плеч. Николаса Блэкторна при всех его грехах не сравнить с Жан-Люком Мальвивром. А воспоминания о нем, мертвом, убитом ею, будут преследовать ее до самой могилы, а может, и дальше…

Жаклин вдруг услышала какие-то странные звуки и с изумлением поняла, что ее враг просто мирно похрапывает, забыв о ней, о всех ее муках и бедах. Ей захотелось ударить его ногой, а потом скатиться с кровати и попробовать убежать со связанными ногами — может, ей как-то удастся допрыгать до границы. Но она сказала себе, что не должна рисковать. Ведь он предупредил ее, что будет, если она разбудит его. Нет, ей придется лежать рядом с ним, таким теплым во сне, и терпеливо ждать.

Жаклин закрыла глаза. «На минуту, не больше», — пообещала она себе. На соломенном матрасе не было подушки, ей ничего не оставалось, как положить усталую голову на его плечо.

Блэкторн пошевелился во сне, прислонил ее голову к своей и откинул ей волосы с лица. «Он ведь никогда не вспомнит об этом наяву, — уверяла себя Жаклин, проваливаясь в сон. — Он так привык спать с незнакомками, что эти движения просто автоматические».

Она уже почти спала, когда ей показалось, что на губах у него появилась улыбка. Улыбка, в которой впервые не было насмешки…

Жаклин было мягко, тепло и удобно. Она снова в Сан-Дуте, она еще ребенок, ее маленький брат спит в детской, родители — в своих роскошных апартаментах. Должно быть, ей не больше пятнадцати — в пятнадцать ее жизнь роковым образом переменилась, и она уже никогда не ощущала себя в безопасности, о ней никто больше не заботился.

А может, это ей просто приснилось? В нескончаемом кошмарном сне, в котором царят смерть и отчаяние. Что, если она сейчас откроет глаза и увидит обитые бледно-голубым шелком стены? Увидит яркое синее небо, услышит пение птиц?

Небо в Сан-Дуте всегда было синим, птицы всегда пели. До того дня, как увели ее родителей и они с Луи отправились следом за их горестной судьбой…

Жаклин приоткрыла глаза. За окном, наверное, темно, или ставни закрыты — во всяком случае, свет не проникает в комнату. Шелковые покрывала сегодня что-то слишком тяжелы, подушка под головой как каменная, как будто она набита не пухом, а костями.

Но ведь если это не пух, значит, она не в Сан-Дуте, все эти ужасы ей не приснились, и в ее жизни действительно не будет больше ни комфорта, ни покоя, ни безопасности!

Жаклин пошевелилась и почувствовала, что ее обнимают чьи-то руки, ноги переплелись с ее ногами, пальцы перебирают волосы. Перед ее глазами встала та постель на постоялом дворе. Может, и монеты на столе лежат?

Но она их не заработала. И не будет зарабатывать. Блэкторн не сможет купить ее! Ему удалось похитить ее, удастся, наверное, если захочет, взять ее силой. Даже убить. Но не купить!

Он приблизил свои губы к ее губам и поцеловал. Опомнившись, Жаклин подняла руку, готовясь ударить его, но Блэкторн успел уклониться и сел на постели, озадаченно глядя на нее.

— Мои друзья мне не поверят, — сказал он.

— У тебя есть друзья? Ты меня удивил!

Он улыбнулся, как всегда, насмешливо:

— Все не сдаешься? Наверное, мне надо было просто овладеть тобой. Ты бы тогда не держалась так нахально.

Блэкторн соскочил с постели и потянулся, заложив руки за голову. Жаклин зачарованно наблюдала за ним. Он был очень высок, с длинными руками и ногами, мускулистым, литым торсом. Движения его были полны сильной хищной грации. Это просто преступление божье — наградить демона такой привлекательностью! Если бы он не был так красив, ей было бы легче выполнить свою задачу.

— Все мечтаешь о яде, милочка? — пробормотал он. — Тебе придется это отложить. Мы в деревне и будем жить, как мирные сельские сквайры: ты — готовить, я — ловить рыбу и охотиться. Вечерами мы будем сидеть у камина, держаться за руки и обсуждать нашу счастливую жизнь.

— Охотиться? — переспросила Жаклин.

— Я сказал — охотиться? Какой же я дурак! Но раз ты теперь знаешь, что у меня есть ружье, мне придется опять связать тебя. Не хочу получить пулю в спину.

— Я могу выстрелить и в грудь, — сказала Жаклин.

— Заманчивое предложение. Не знаю, какую часть моего тела ты выберешь в качестве мишени, но я бы предпочел, чтобы это все-таки была спина. — Он смотрел на нее сверху вниз. — Будешь целый день валяться или все-таки приготовишь мне завтрак?

— Я твоя пленница, а не слуга! — взорвалась Жаклин.

— Не искушай меня. А то мне тоже захочется прилечь рядом, чтобы удовлетворить аппетиты другого рода.

Жаклин поспешно встала, стараясь держаться от него подальше.

— Так-то лучше, — пробормотал Блэкторн. — Уверен, что ты хочешь кофе не меньше, чем я. И, судя по вчерашнему обеду, у тебя просто талант готовить яйца. У меня зверский аппетит, дорогая.

Жаклин понимала, что он просто старается взбесить ее. И, к сожалению, преуспевает в этом. Если бы у нее под рукой было что-нибудь тяжелое, с каким удовольствием она швырнула бы им в него! Сегодня в свете утра Блэкторн был совсем другим. Ночь как будто сняла с его лица маску злобы и цинизма. «Прекрати! — разозлилась на себя Жаклин. — Так можно снова подпасть под его обаяние. Забыла, чем это некогда кончилось?»

Николас так быстро подошел к ней, что она не успела отпрянуть, но, как ни странно, не дотронулся до нее. А ведь до сих пор он постоянно это делал — то щеки коснется, то за руку возьмет, напоминая ей, что она целиком в его власти. Он стоял слишком близко, рубашка его все еще была расстегнута, и Жаклин не знала, куда ей лучше не смотреть: на лицо, на гладкую обнаженную грудь — или ниже. В конце концов она уткнулась взглядом ему в левое плечо, решив, что так всего безопаснее.

— Почему бы нам не заключить временное перемирие, Жаклин? — спросил он. — Тебе не стоит бороться со мной, а то я ведь могу совсем рассердиться и просто привязать тебя к кровати. Почему бы нам не помириться хотя бы на день?

Но Жаклин не желала идти на уступки. Она знала: ее неукротимая гордость — единственное оставшееся у нее оружие. Без него она будет абсолютно беззащитна.

— И как ты намерен поступить со мной? — спросила она.

Блэкторн пожал плечами:

— Сам не знаю. Может, отпущу. А может, и нет. Пока не решил.

— Надеешься, что я буду вести себя как послушная маленькая девочка и ждать, когда ты решишь убить меня?

— Что ты так сердишься? Ведь это ты все начала. Это ты первая решила убить меня. Испортила наши очаровательные отношения.

— Нет у нас никаких отношений! — огрызнулась Жаклин.

— Позволь с тобой не согласиться. Есть. Только я сам не очень понимаю какие. Ну, так как, Жаклин? Мир или война на сегодня? Решай.

Жаклин понимала, что уступить — даже на время — значит обречь себя на неминуемое поражение. Но она так устала от этой борьбы…

— Хорошо, — неохотно сказала она. — На сегодня мир. Но при одном условии.

Николас вздохнул:

— Это при каком же?

— Что ты до меня не дотронешься!

Его рот изогнулся в усмешке:

— Совсем?

— Совсем. Не люблю, когда меня лапают. Обещай — и я на день откажусь от мечты всадить тебе между ребер нож.

— У тебя нет ножа.

Жаклин пожала плечами:

— Если ты хочешь, чтобы я что-то приготовила, мне без него не обойтись.

— Ну что ж. Как-нибудь уж справлюсь со своими животными инстинктами, — усмехнулся Блэкторн. — Лечь на спину и поднять юбки может любая, а вот готовить — не каждая.

Жаклин недоверчиво уставилась на него.

— Так ты обещаешь?

— Обещаю.

Он подошел так близко к ней, что она почувствовала исходящий от его тела жар и испугалась, что может снова потерять контроль над собой. Но Николас не дотронулся до нее, из чего она заключила, что на самом деле он ее совсем не хочет.

— Меня вот что интересует, дорогая, — сказал он. — Как это ты переносишь мои домогательства и не краснеешь при этом? Ведь пребывание в монастыре должно было сделать тебя не менее щепетильной, чем моя кузина Эллен.

— Я в жизни не была в монастыре!

Жаклин была уверена, что он очень удивится, но Николас только улыбнулся:

— Я так и думал.

Он повернулся к ней спиной, и она в который раз горько пожалела, что у нее нет ножа. Через минуту Жаклин опомнилась: она ведь дала слово. В конце концов, всего лишь один день. Двадцать четыре часа. Ну, столько-то она вытерпит. Кроме того, за двадцать четыре часа можно усыпить его бдительность, заставить его поверить ей.

«Бог мой, да я просто наивный идиот, Дон Кихот какой-то!» — размышлял Николас несколько часов спустя. Как угораздило решиться увезти Жаклин де Лорне с собой. Он ведь не был пьян… Наверное, это все из-за яда, лишившего его здравого смысла, если не рассудка.

А впрочем, ему ли говорить о здравом смысле? Джейсон Харгроув и эта его ведьма-жена — не лучшее ли доказательство его сумасшествия? Он с самого начала должен был держаться подальше от Мелиссы. Ведь знал он, что у нее не муж, а бык разъяренный! Знал, но уступил минутной прихоти — и вот, пожалуйста, теперь расплачивается за это.

Умыкнуть эту маленькую кровожадную особу было еще одной ошибкой. Как и поездка в Шотландию. И то и другое вдруг показалось ему в какой-то момент безумно соблазнительным. Он не притворялся перед Жаклин, сказав, что его устраивает любая женщина, лишь бы она облегчила его мужские потребности. Он спал с ними со всеми без разбора — если они не были больны и обладали минимальной привлекательностью.

Теперь Николас пытался убедить себя, что его тело просто реагирует на Жаклин как на любую другую красотку. Но ее мужество и несгибаемая воля покорили его душу. Ему вдруг захотелось заботиться о ней, хотя его жизненным кредо было заботиться лишь о самом себе.

Вот и с Шотландией то же самое. Он забыл, как любит эту страну, аромат ее влажной почвы, свежий воздух и солнечный свет. Забыл, как все это отличается от вонючего Лондона с его салонами, переполненными людьми, которые духами глушат запах немытого тела. Он привык к суете и зловонию — они вполне вписывались в его циничные представления о жизни.

А Шотландия — это свет. Память о детстве, в котором все-таки были свои радости и удовольствия. Ему ужасно захотелось побывать здесь, окунуться в давно забытую чистоту и непорочность. Подышать полной грудью, побыть счастливым. Как же он был наивен! Все это давно в прошлом. Он — последний в роду сумасшедших Блэкторнов — не может быть счастлив. И, уж во всяком случае, когда рядом такая женщина, как Жаклин…

Все-таки забавно, что она сумела вытянуть из него обещание не трогать ее! Он, конечно, и не подумает его выполнить — он ведь уже сказал ей, что привык нарушать свое слово, — но дело не в этом. Просто пока лишь усыпит ее бдительность.

Она, видите ли, не выносит его прикосновений. Как бы не так! Жаклин еще пока не поняла, что он переиграл ее. Что бы она ни предпринимала — он всегда останется хозяином положения. И докажет ей это самым простым и доступным способом.

Она сама себя не понимает. Когда он касается ее маленьких, совершенных по форме грудей, соски Жаклин твердеют независимо от ее воли. Когда он целует ее, ей хочется целовать его в ответ. Ее сердце бешено стучит, кожа вспыхивает, пульс учащается. Он достаточно опытен, чтобы это понять. Но он никогда не встречал женщину, которая бы так сопротивлялась собственным желаниям! Впрочем, она не просто сопротивляется, она борется с ними, как борется с ним самим.

Так, может, это и есть лучший способ отомстить ей? Взять власть над ее телом. Ведь кто, как не он, умеет доставить женщине удовольствие? Этим искусством, да и не только им, он владеет в совершенстве. Он избавит Жаклин от ее девственности и от ее упрямой гордости так же быстро, как избавит ее от одежды.

Его беспокоила лишь одна мысль, хотя обычно он себя ничем подобным не обременял. А что делать с ней потом?

Но Николас решил, что не будет думать об этом. Не будет вспоминать, что, отказавшись от нее однажды, он разрушил ее жизнь. Он ни за кого не обязан отвечать. Только за самого себя. Да и к этому-то обязательству он относится более чем легкомысленно…

Взошло солнце, и бесконечный дождь наконец-то сдался. Странно: Шотландию принято считать холодной, дождливой страной, но, сколько он себя помнит, она всегда была мягче и теплее Англии.

Тавернер правильно сделал, что спрятал ружье, хотя, к сожалению, неизвестно, где именно. Что ж, значит, сегодня на столе не будет ни кролика, ни куропатки. Впрочем, может быть, это к лучшему. Николас вдруг понял, что сегодня ему не хочется убивать. Вот форель — другое дело. Тавви, по-видимому, решил, что Жаклин ничего не сможет сделать с помощью рыболовного крючка, даже если и найдет его снасти.

После полудня Николас отправился к быстрому ручью, который помнил с детства. Оглянувшись, он увидел, что Жаклин смотрит ему вслед. Она выглядела довольно нелепо в этом желтом, как канарейка, слишком большом для ее хрупкого тела платье. Он и не подумал, когда они с Тавви засовывали в баул одежду Эллен, что она может не подойти. Ему просто не хотелось видеть ее в одежде прислуги.

Жаклин пришлось закатать рукава и заткнуть верх юбки под корсет, зато желтый цвет шел ей больше, чем его кузине. «Может, надо отвезти ее в Лондон и одеть как следует? В шелковые богатые одежды. Купить ей драгоценности. Она просто создана, чтобы носить бриллианты», — думал Николас, шагая по густой траве.

К сожалению, он не в силах дать ей это. Даже если бы у него были деньги, он не стал бы тратить их на женщину, хотя, наверное, именно так и следовало бы устроить ее будущее. Сначала познакомить с плотскими утехами, затем отвезти в Лондон, приодеть, а потом передать кому-то, кто может предложить ей более роскошную жизнь. На данный момент это, очевидно, самое лучшее решение проблемы. И совесть у него будет чиста.

Конечно, если он сделает из дочери графа де Лорне содержанку, его могут осудить. Но ее отца нет в живых, гидроголовая революция сожрала все их состояние, а кроме того, это все-таки лучше, чем служить кухаркой…

Но Николасу не хотелось об этом думать. Не хотелось думать даже о том, сдержит ли она свое слово и будет ли ждать его возвращения. Слишком уж сложные чувства это все вызывает, в том числе чувство вины и сожаления. Надо просто наслаждаться прекрасным днем. Он не из тех мужчин, которых волнуют подобные сантименты.

На данный момент форель и лосось поважнее этой маленькой кровожадной француженки. Он разберется с ней, когда вернется домой. Независимо от того, там она будет или нет.

Николас с трудом отыскал нужное место — так все разрослось за двадцать с лишним лет на берегу реки. Но он не был уверен, что именно здесь рыбачил ребенком. Не легче оказалось и разобраться в старых приспособлениях для ловли рыбы, которые Тавви разыскал в хижине. Наконец, кое-как справившись с этим, он растянулся под большим деревом. Солнце так приятно пригревало, удочка была закинута, оставалось лишь ждать, когда клюнет. Он выбросит из головы все мысли и сосредоточится только на рыбной ловле. Все остальное — потом.

Блэкторн задремал на солнцепеке. Несколько часов спустя его и разыскала тут Жаклин. Он издалека услышал, как она пробирается через густую траву, и усмехнулся. Ей-то, несомненно, кажется, что она действует незаметно.

Растянувшись на траве, Николас размышлял, что она задумала. Решила нарушить их перемирие? Он никогда не встречал женщину, обладающую чувством чести. Трудно ожидать, что эта, лелеющая столь кровожадные планы, окажется первой. Кроме того, он ведь четко объяснил ей, что его собственные обещания для него ничего не значат. Почему ее должно связывать слово, если оно не связывает его?

Он оставил ей для готовки нож. Тупой, конечно, но она могла успеть заточить его. А может, ей удалось найти ружье, которое он не нашел?

Блэкторн задумался. Он выше ее на целый фут и значительно тяжелей. Конечно, он справится с ней, даже если у нее с собой нож, но она должна была бы это понимать.

Вот ружье — другое дело. Если она его нашла, то может разнести ему голову на мелкие кусочки.

Но эта мысль лишь слегка встревожила его. Вряд ли она сумеет зарядить ружье, а если и справится с этим, то наверняка промажет. Хотя он мишень далеко не мелкая. И потом, у него есть преимущество: она не знает, что он слышит, как она приближается. Ей не так-то уж будет легко убить его, даже если она решится это сделать.

Николас слышал, как она тяжело дышит. Значит, в руках у нее что-то тяжелое. Может, она все-таки нашла ружье?

Жаклин была ближе, чем ему сначала показалось. «Дурак, что оставил такие явные следы и облегчил ей задачу, — лениво подумал Николас, не открывая глаз. — Дурак, что поверил ей». Прятаться было поздно, да ему и в голову не пришло нырнуть в кусты. И не потому, что он так заботился о своем достоинстве. Просто стоит ли его жизнь таких усилий?

Николас почувствовал, что на лицо его легла тень. Значит, она наклонилась над ним. Он ощущал исходящий от нее слабый запах цветов и щелочного мыла.

— Николас, — сказала Жаклин после долгой паузы.

Блэкторн открыл глаза, ожидая увидеть ствол ружья, глядящий прямо ему в лицо. Но Жаклин просто стояла рядом. Она была похожа на пастушку; в руках у нее было не ружье, а тяжелая корзина.

Блэкторн сел и молча уставился на нее. Ей удалось принять ванну — волосы были влажными, и отдельные пряди, высыхая, завивались. Она что-то сделала со своей одеждой: рукава платья были укорочены — наверное, тем ножом, который он ей оставил. Верхние две пуговицы были расстегнуты, и он в жизни не видел ничего более эротичного, чем эти два дюйма влажной розовой кожи у ворота.

— Ты испытываешь меня, дорогая, — медленно сказал он. — Если ты действительно не хочешь, чтобы я прикасался к тебе, то постарайся не выглядеть столь прелестно.

Жаклин покраснела. Он не думал, что она на это способна. Но она быстро овладела собой, и на ее лице вновь появилось выражение холодного упрямства, которое ей так не шло.

— Я принесла тебе обед.

— Правда? Очень мило с твоей стороны. Что же подвигло твою темную душу на этот акт христианского милосердия?

Он протянул руку к корзине, но Жаклин не отдала ее.

— На твоем месте я бы воздержалась от рассуждений о моей душе. Твою ведь чистой никак не назовешь.

— Справедливое замечание. Ты ведь никого пока не убила, как бы сильно тебе этого ни хотелось. В отличие от меня. Хотя на этот раз моя жертва, кажется, пока жива. — Блэкторн взял корзину у нее из рук и заглянул в нее. — Ну, для одного еды тут слишком много. Ты разделишь со мной трапезу? Или я чересчур оптимистичен?

Жаклин заколебалась:

— Боюсь, что у меня нет выбора. Ты ведь мне не веришь?

— Ни капельки, — согласился он. — Так и будешь мне солнце загораживать или все-таки присядешь?

Жаклин села, решив, что нет смысла выводить его из себя по мелочам.

— Мне особенно не из чего было готовить, — оправдывалась она, пока он доставал из корзины горячий хлеб, масло и сыр.

Николас обратил внимание, что она положила в корзину бутылку вина из ящика, который притащил Тавви. «Наверное, рассчитывает напоить меня, — подумал он, усмехнувшись про себя. — Думает, что с пьяным со мной легче справиться. Только одной бутылки ой как мало!»

Жаклин достала нож. Как Николас и предполагал, он стал значительно острее. Они молча ели, слушая журчание реки, вздувшейся от выпавших дождей, и легкий шум ветра в листьях деревьев. Николас наблюдал за ней через полуприкрытые веки. Такой вкусной еды он не ел вот уже лет двадцать. «Странно все-таки, — думал он, — мы смертельные враги, она боится и ненавидит меня, а на душе у меня так покойно и мирно…»

Он сам разрушил этой покой, отнюдь этого не желая.

— Почему бы тебе не рассказать мне, как ты попала в услужение к моей кузине Эллен? — спросил он. — Ты ведь сказала, что не была в монастыре. Как же ты провела эти годы после начала Террора?

Ее лицо побелело. Он никогда не видел ничего подобного, хоть и слышал, что такое бывает. У Жаклин была прелестная, просто фарфоровая кожа с легким налетом румянца. А сейчас ее лицо стало просто пепельного цвета.

— Наше однодневное перемирие отнюдь не означает, что я намерена развлекать тебя, — проговорила она сквозь зубы.

«Еще как развлечешь!» — усмехнулся про себя Блэкторн, но не стал раскрывать перед ней своих планов. Вместо этого он спросил:

— Выпьешь вина? Ты забыла кружку, поэтому нам придется пить из горлышка.

Он сделал пару глотков. Грешно было пить подобным образом такой отличный кларет, но удовольствие он все равно получил не меньше, чем если бы выпил его из ирландского хрусталя в одной из гостиных Лондона.

— Спасибо, не хочу, — ответила Жаклин.

Она попыталась встать, но Николас схватил ее за руку.

— Пей, — обманчиво ласково сказал он.

Она не пошевелилась.

— Ты обещал не дотрагиваться до меня.

— Делай, что тебе сказано, и я тебя отпущу.

Жаклин взглянула на него. В его глазах бушевала с трудом сдерживаемая ярость. «В ее глазах такая бездонная глубина, что в ней при желании можно утонуть, — подумал Николас. — Если, конечно, человек с причудами. К счастью, я к таким себя не отношу».

— Один глоток, Жаклин, и я тебя отпускаю.

Она взяла бутылку свободной рукой, поднесла ко рту и глотнула. Николас наблюдал за ней с каким-то смешанным чувством. Почему-то ему хотелось, чтобы она и дальше отвергала его, чтобы их противоборство продолжалось.

В конце концов он отпустил ее, хотя больше всего на свете ему хотелось прижать ее к себе, и холодно улыбнулся.

— Это было не так-то трудно сделать, не правда ли? Жизнь вообще становится проще, если жить мирно.

Жаклин вскочила на ноги, опрокинув бутылку. Темная струя разлилась по земле, быстро впитываясь в нее. Блэкторн наблюдал за этим с легким сожалением.

— Я никогда не примирюсь с тобой! Никогда!

— Почему же ты согласилась на перемирие?

Жаклин улыбнулась. Ее улыбка могла бы превратить в прах любого, но не Николаса Блэкторна.

— Чтобы усыпить твою бдительность! — огрызнулась она. Не сказав больше ни слова, она ушла.

Николас повернулся и молча с восхищением глядел ей вслед. Если все французы столь решительны, англичанам повезло, что Наполеон согласился заключить мир в Амьене!

Жаклин продиралась сквозь густую траву вдоль реки, чувствуя, что у нее дрожат руки. Нужно как можно скорее отойти подальше. Подальше от реки, подальше от этого страшного человека. И как это ему удается всякий раз выводить ее из себя?! У Жаклин в жизни было немало врагов — жестоких, беспощадных, неумолимых. Она научилась уходить в себя, заставлять замолкнуть свои чувства и боролась с ними с холодной решимостью. Тогда почему Николас Блэкторн так легко лишает ее умения управлять собой?

Лес вокруг был старым и красивым. Сквозь узорную листву струился солнечный свет. Это напомнило Жаклин леса в Сан-Дуте — древние дубы и каштаны, запах прелой, по-весеннему ожившей земли, требовательный писк птенцов. Если бы можно было вернуться в это мирное прошлое! Если бы она тогда умела ценить все, что ее окружает, а не принимать как должное с самоуверенностью юности… Ближе к опушке лес начал редеть, трава там уже была по-весеннему зеленой и мягкой. Жаклин опустилась на колени, потом легла на траву, вдыхая аромат и тепло. Она не была так близка к природе с тех пор, как начался Террор. Может, земля придаст ей новые силы? Ах, если бы она могла отбросить свои мрачные мысли, расслабиться, просто погрузиться в великолепие окружающей ее природы.

Но на нее вновь нахлынули воспоминания, которые она безнадежно гнала от себя все эти прошедшие годы. Обычно они преследовали ее ночами, во сне, когда она была не в силах сопротивляться им. Днем она еще как-то владела собой, не поддавалась воспоминаниям о пережитом горе.

Но сегодня все было иначе. Лежа на мягкой траве в сладко пахнущем лесу, Жаклин позволила воспоминаниям овладеть ею. Она знала, что не должна, не имеет права забывать, иначе ее решимость может покинуть ее. И тогда Николас вновь коснется ее, приблизит свои губы к ее губам, не исключено, что она тоже пожелает его. И тогда ей уже ничто не поможет.

В последние годы она позволила себе чересчур расслабиться, потому что жизнь ее была сравнительно легкой. Время, которое она провела в таверне «Красная курица», где ее, собственно, и научили готовить, было спокойным. Старая таверна стала для нее в некотором роде домом, несмотря на то что находилась в ненавистном Париже.

Жаклин знала, что никогда не забудет ту страшную ночь, когда она, смертельно уставшая, выплакавшая последние слезы, потерявшая последний грамм надежды, добралась до нее. Перед этим она несколько часов простояла на мосту под проливным дождем, глядя в глинистые, быстрые воды Сены. Впрочем, одна надежда у нее еще осталась. Она надеялась, что соберет свои последние силы и бросится в воду, чтобы найти там свою смерть…

Дождь смыл с ее рук кровь. Кровь Мальвивра. Она дошла до предела, больше идти ей было некуда. В ту ночь, когда она убила его, она убила и свою душу.

А ведь ужасных ночей было так много! Ночь, когда они с Луи наконец-то добрались до Парижа, — только для того, чтобы увидеть, как раскачивается на уличном столбе труп ее дяди. Ночь, когда Мальвивр продал ее мадам Клод. И ночь, когда на нее нашелся первый покупатель.

Вначале Жаклин покорилась и смотрела на себя словно со стороны, как будто это все происходило не с ней, пока не увидела его.

Ее вели вверх по лестнице, она случайно заглянула в одну из боковых комнат и увидела там двух молоденьких девушек и мужчину, стоящего к ней спиной. Все трое беззаботно смеялись, и их смех почему-то заставил ее очнуться, выйти из ступора. В следующий момент мужчина обернулся. Это был скорее юноша, почти мальчик, ангельской красоты. Николас Блэкторн! Он был пьян и не узнал Жаклин. Ее потащили дальше, но она успела выкрикнуть его имя. А он, повернувшись вновь к девушкам, опять засмеялся.

Развратный английский богач не просто предпочитал девственниц, ему хотелось, чтобы они сопротивлялись ему. Жаклин привязали к кровати, и все время, что она провела в этой ужасной комнате, она слышала смех, сладкие стоны, ритмичное поскрипывание кровати. Ей казалось, что боль, застыв в ее сердце, превратила его в комок сжигающей ненависти. Эта ненависть была направлена не на жирного, с гнилым запахом изо рта извращенца, который быстро и умело лишил ее невинности. Эта ненависть была направлена на Николаса Блэкторна, веселящегося в борделе, пока ее насиловал старый извращенец.

Если она и не забыла его за все эти годы, то, по крайней мере, старалась не вспоминать о нем. Необходимость заботиться о Луи и страх за родителей отвлекали ее от мыслей о нем, о его предательстве. Сейчас же она уже не могла позволить себе эту роскошь. Лежа на мягкой кровати, кровоточащая и сломленная, она могла думать лишь о собственной судьбе. И ей некого было винить. Кроме Николаса Блэкторна.

Мадам Клод была в восторге.

— Граф страшно доволен прошлой ночью, — сказала она, развязывая запястья Жаклин. — И хотя ты уже не девственница, он продолжает считать тебя ценным приобретением. Он будет очень щедр к нам обеим, дорогая. Ты даже не представляешь, чего можешь добиться от него!

Жаклин не произнесла ни слова. Она молча с ненавистью смотрела на старую каргу, но на мадам Клод это не производило никакого впечатления.

— Ты, конечно, не должна очень-то расслабляться. Графу понравилось, как ты сопротивлялась. Сомневаюсь, что ему понравится, если ты будешь чересчур уступчива. Конечно, если он только сам тебя к этой уступчивости не принудит. И не бойся: тебе не придется всю жизнь работать только с такими, как граф. У нас бывают посетители разного возраста — и даже разного пола. Кстати, если ты предпочитаешь женщин, то я знаю жену одного высокопоставленного чиновника, которая будет от тебя в восторге. А вчера вечером о тебе спрашивал один молодой человек.

Это замечание вывело Жаклин из состояния искусственного спокойствия.

— Какой молодой человек? — спросила она и сама не узнала свой голос. Впрочем, это были, кажется, первые слова, которые она произнесла с тех пор, как оказалась в заведении мадам Клод.

Хозяйка удивленно на нее посмотрела:

— Ты говоришь, как аристократка. Знай я об этом, я бы за тебя подороже запросила. Ну да ладно, я и так неплохо на тебе заработала. И не забивай свою хорошенькую головку мыслями о том молодом человеке: к тому времени, как ты надоешь графу, он уже уедет из Парижа. Он тут же забыл про тебя, когда я сказала, что ты занята. И нечего дуться. В компенсацию за старого графа мы найдем для тебя других молодых красавчиков.

Единственная искра надежды потухла. Он видел ее и не узнал. Хотя что-то в ней привлекло его внимание, но это было отнюдь не запоздалое воспоминание и не жалость к беспомощной жертве. Так, внезапно вспыхнувшее и тут же погасшее желание…

Жаклин сидела на кровати, лихорадочно соображая, что ей делать. Прежде всего надо бежать отсюда и найти Луи. Но это наверняка будет непросто.

— Наверное, с красивым молодым человеком это было бы приятнее, — медленно произнесла она.

Мадам Клод просияла:

— Я знала, что ты умница! В этой жизни можно неплохо устроиться, если не ждать от нее слишком многого. А лучше, чем здесь, жизни не бывает. Тебе платят деньги за то, что мужчины обычно получают бесплатно, а ты учишься управлять ими. Нужно уметь получать от жизни удовольствие. Полежать несколько часов на спине ночью лучше, чем батрачить весь день в пошивочной мастерской.

— Я не умею шить.

— Ну вот видишь. Ты сделала правильный выбор, дорогая. И далеко пойдешь.

Жаклин промолчала. Сделала правильный выбор? О выборе и речи-то не шло с тех пор, как она здесь находится. Но она научится делать этот самый выбор — беспомощной жертвой она больше никогда не будет!

Ей удалось убежать только через два дня. Все это время она терпела измывательства графа над ее телом, слушала его комплименты, его стоны удовольствия. Это были два дня боли и унижения, замаскированных под акт любви.

— Черт побери, я не оставлю тебя здесь, — заявил ей граф на третью ночь. — Поедешь со мной в Англию. Ты меня совсем покорила. — Он протянул руку и ущипнул ее за грудь. — У меня есть друзья, которым такая крошка придется по вкусу. А мне всегда нравилось быть наблюдателем. — Он сел на кровати спиной к ней и потянулся за одеждой. — Ты, правда, до сих пор немного упряма, но это ненадолго. Я умею учить непокорных. Вообще-то я даже не припомню, чтобы мне так нравилась проститутка.

На столе стояла огромная ваза из тяжелого дешевого фаянса. Жаклин не раздумывала ни секунды. Схватив вазу, она изо всех сил ударила его по голове. Раздался такой звук, что, казалось, его череп раскололся как орех. Коротко застонав, он рухнул на пол.

Она что, убила его?! Жаклин вскочила с кровати и уставилась на него, но он, казалось, безмятежно спал, и на лице его отражалось лишь легкое недоумение.

Позор какой. Ведь она хотела убить его. Если бы у нее был нож, она бы сделала кое-что и похуже. Сейчас ей не оставалось ничего другого, как бросить его совершенно голого на полу.

У нее не было никакой одежды, кроме легкой ночной рубашки, которую он с таким восторгом рвал на ней. Надев на себя его штаны и рубашку, в которую она могла бы дважды обернуть свое хрупкое тело, Жаклин выпрыгнула в окно, даже не заметив, как высоко оно находится.

Жаклин вывихнула локоть, упав на грязную дорогу, но даже не вскрикнула. Минуту спустя она растворилась в темноте.

Всю неделю в Париже они с Луи прятались ото всех, никому не доверяя. Единственным исключением стал старьевщик, которого все знали под кличкой Старые Кости. Он бродил по улицам со своей тележкой, обменивая и продавая всякое тряпье. Это был человек без возраста. О нем говорили, что он презренный еврей, но его глаза старого ревматика видели дальше и глубже, чем у других людей. Он был добр к Луи, делился с мальчиком последним куском хлеба и предупреждал Жаклин, когда по ближайшим улицам бродили в поисках жертв пьяные мародеры. В благодарность она отдавала ему остатки каких-то вещей, которые он еще мог продать. Между ними возникла странная дружба. Если кто-то и знал, где искать Луи, то это был он.

Однако прошло еще полтора дня, прежде чем она нашла их обоих. Нашла в самом страшном месте на земле.

Жаклин всегда старалась обходить стороной Пляс-де-Революсьон. Каждый день она слышала имена обезглавленных там людей. Она прорыдала весь день, когда узнала, что погиб король, рыдала, когда та же участь постигла маленькую глупенькую королеву. Но в тот день она не могла туда не пойти. В тот день в числе приговоренных к казни были ее родители.

Позже она не могла понять, какая сила привела ее туда. Ведь ее родителям, наверное, было бы легче расставаться с жизнью, если бы они думали, что она находится в безопасности, вдали от ужасного Парижа. Но она должна была быть там во имя себя самой. Быть с ними в любви и несчастье. Она не могла оставить их там в окружении злобствующей толпы, без единственного родного лица.

Они не видели ее, когда их привезли на площадь под свист и улюлюканье кровожадных зрителей. Не видели, пока карабкались на эшафот, и она была рада этому. Жаклин чуть не потеряла сознание, когда опустился нож гильотины, но на ее глазах не было слез. Слезы пропали навсегда.

А потом она услышала крик — короткий пронзительный крик. И увидела, как на запруженной толпой площади ее брат вырывается из рук старьевщика.

На помост втащили новую жертву, и внимание толпы переключилось на нее. Но когда, сумев пробиться через толпу, Жаклин схватила брата в свои объятия, он молчал. Она больше никогда не слышала его голос.

Жаклин и старьевщик делали все, чтобы мальчик был сыт и не мерз. Но он ни на что не реагировал, ничего не говорил и смотрел вокруг бессмысленным младенческим взглядом. Жаклин даже сумела раздобыть несколько су для доктора, но тот лишь беспомощно развел руками.

— Шок, — сказал он. — Шок, который может лишить человека разума. Душа мальчика укрылась в безопасном месте, где ничто и никто не может навредить ему. И один бог знает, выберется ли он когда-нибудь из этого спасительного кокона.

Жаклин делала все, что могла, чтобы защитить, накормить Луи, но это становилось все труднее с наступлением зимы. Пока однажды старик не пришел к ней и не сказал:

— Есть нечего. Совсем нечего.

Жаклин горько усмехнулась:

— Скажи что-нибудь поновее. У нас еды не было целыми неделями.

— Нам все-таки перепадали кое-какие объедки. Но сейчас уже ноябрь, на улице твой брат замерзнет до смерти. Он ведь даже не понимает, что надо накинуть на себя плащ. Ему нужна обувь, нужно одеяло, нужна приличная еда. И тебе тоже.

Жаклин вся сжалась, понимая, что будет сказано дальше. Она не говорила старьевщику, где провела те два дня в июле, но он был стар и мудр и, видимо, обо всем догадался. Как догадался и о том, что она сделала это не по своей воле.

За последние несколько месяцев Жаклин очень переменилась — стала жесткой и холодной. Ее сердце очерствело, в нем не было любви ни к кому, только к Луи. Она с трудом переносила даже этого старика, но, поскольку ему тоже не было ни до кого дела, они как-то умудрялись существовать вместе.

— Ты не сказал мне ничего такого, о чем я бы уже не знала, — спокойно повторила она. — Ты можешь что-то предложить?

— Это у тебя есть что предложить. Люди, ночующие на улицах Парижа, были бы рады продать все, что у них есть.

— Тихо! — огрызнулась она, с тревогой посмотрев на Луи. Несмотря на тяжелую жизнь и отсутствие еды, он подрос. Одежда его, давно превратившаяся в лохмотья, стала ему мала. Все-таки ему было уже тринадцать лет.

— Не бойся, Жаклин. Он слышит, но ничего не понимает. Он никогда не узнает, что тебе пришлось торговать собой на улице, чтобы прокормить его.

Это было сказано просто и ясно. Ей почудилось, что на нее опять навалился англичанин, пыхтя и потея…

— Нет! — вырвался из ее груди крик.

Старьевщик лишь пожал плечами:

— Я забыл, что у аристократов свои представления о жизни.

— Я могла бы убить кого-нибудь! — В ее голосе звучало отчаяние. — Зарезать человека, чтобы завладеть его кошельком. Но я не могу торговать собой на улице. Я с ума сойду!

— Убивать карманников — не выход. Они редко зарабатывают своим ремеслом деньги, на которые можно прокормиться. Не говоря уже о том, чтобы прокормить троих, — грустно сказал старик.

Несмотря на все ее отчаяние, Жаклин стало смешно.

— А ты тоже собираешься жить на доходы от моих занятий?

— Это будет только справедливо. Я буду подыскивать клиентов, оберегать тебя, защищать.

— Ты? Защищать меня?! — Смех ее был холодным, как лед.

— Тебя никто не сможет защитить. Как и любого из нас. Но я могу помочь. Ты ведь уже пережила нечто подобное — не трудись отрицать это. Я слишком долго жил на парижских улицах, чтобы не понять, что с тобой произошло, когда ты вдруг исчезла летом. Слава богу, ты осталась жива, но ничего не заработала. Можешь попробовать еще раз.

— Будь ты проклят! Я не могу… — Ее вопль прервал кашель Луи.

— Ему нужно одеяло, — сурово сказал старьевщик. — Теплый суп и лекарства. Оставшись на улице, он умрет. Умрет раньше тебя, потому что он слабее. Ты хочешь видеть, как это будет?

Жаклин вся дрожала. Было холодно, очень холодно. Она вспомнила мадам Клод, ее самодовольное лицо, ее клиентов, старого мерзкого садиста-графа, Николаса Блэкторна, который лишь взглянул на нее и тут же забыл, как одну из проституток.

— Я не вернусь туда, — сказала она упрямо.

— Ты никуда не должна идти. Месье Порше из мясной лавки спрашивал меня, не хочешь ли ты немножко подработать. Ты пойдешь к нему в дом, и он тебе заплатит. — Если бы старьевщик говорил об этом с сочувствием, она бы отказалась. Но тон его был просто деловым. — Не больше часа, Жаклин. А пока будешь лежать на спине, можешь подумать, куда ты потратишь эти несколько франков. И все дела. Как ты можешь отказываться?

И Жаклин поняла, что действительно не откажется, не может позволить себе отказаться. Если уж она вынесла, когда ее привязали к кровати и измывались над ней, то как-нибудь уж переживет грубоватые ласки Порше. Она знала, что он не злой человек. Время от времени он давал ей мясные обрезки для брата, и в его глазах была печаль, но не злость…

В конце концов она проделала это трижды. Два раза с Порше, когда голод стал просто непереносим и у Луи на бледном лице проступили кости. Она даже благословляла то, что он не говорит. Он не знал и никогда не узнает, на какой позор она пошла ради него.

Наконец это случилось в третий и последний раз. Жаклин до сих пор не была уверена, засчитан ли ей этот грех. Да, в общем-то, это было неважно. Она давно утратила веру в бога.

— Не хочу, — сказала она старьевщику, когда он сообщил ей, что кто-то еще не прочь воспользоваться ее услугами. — Порше — это одно. Он добрый. А к незнакомому я не пойду.

— Порше взяли сегодня, — сказал старьевщик устало, он был слишком измучен, чтобы испытывать печаль или испуг. — На него донес член местного комитета. Они не тратят время на разбирательство с людьми типа Порше. Мадам Гильотине нужен фураж.

Жаклин лишь пожала плечами, тут же выбросив из головы человека, который по-своему был добр к ней.

— И ты уже поспешил найти ему замену?

Старик покачал головой:

— Не совсем. Это человек, который донес на Порше… У него на то были свои причины.

Жаклин почувствовала, как в ее душу вползает страх.

— И какие же?

— Лавка Порше приносила приличный доход. Этот человек решил присвоить ее. И тебя тоже.

— Доходная лавка, полагаю, была бОльшим стимулом, — резко сказала она. — Я не собираюсь…

— Глупая аристократка, — сплюнул старик. — Это не игра. Этот человек опасен. Он пожелал тебя, и ты не можешь отказаться.

— Могу! Я могу сама выбирать, что делать?

— Он тебя все равно найдет. Он могущественный человек, и его могущество растет с каждым днем. Он один из лидеров нового общества, для него всадить нож в спину соседа — пустяк. Его невозможно остановить. Ты пойдешь к нему в дом и сделаешь все, что он захочет. Иначе Луи умрет.

— Откуда он вообще про нас знает? Обо мне, о Луи?..

— Ты не похожа на других, Жаклин. Люди знают, что по ночам здесь скрывается аристократка с братом. Ты слишком хороша даже в этих лохмотьях, чтобы тебя не заметили. А этот человек поставил перед собой задачу знать все. Не думай, что сумеешь защитить Луи. От него нельзя защититься. Все, что ты можешь сделать, это как можно лучше ублажить его.

Жаклин снова посмотрела на брата. Мальчик прислонился головой к стене, спутанные волосы падали ему на лицо. Дышал он тяжело, хрипло. Его глаза были закрыты, но Жаклин знала, что он не спит и слышит каждое слово. Ей оставалось только надеяться и молить бога, что старьевщик прав и Луи ничего не понимает.

— Когда? — негромко спросила она. — Где?

— В бывшем доме Порше. Он теперь принадлежит этому человеку. Сегодня ночью. Но будь осторожна, не доверяйся ему. Это волк, который, если ему этого захочется, вцепится тебе зубами в горло.

— И как же зовут этого волка? — устало спросила она.

— Жан-Люк Мальвивр.

Жаклин молча смотрела на него огромными глазами. Ну просто испуганный олененок! Она вообще-то умела скрывать свои чувства, но сейчас ей это не удавалось. Вся ее агрессия куда-то улетучилась, и Николас сказал себе, что это его радует. На легкие угрызения совести внимание обращать вряд ли следует.

— Я только хотел поцеловать тебя, моя красавица, — пробормотал он.

Таким голосом он обычно успокаивал норовистых лошадей и нервных женщин. Как правило, это ему хорошо удавалось, лишь очень немногие женщины могли устоять перед его бархатными переливами. Жаклин, конечно, сделана из более жесткого материала. Она по-прежнему шарахается от него. Ее нелегко усмирить — женщина, которая не останавливается перед тем, чтобы применить яд, вряд ли может быть похожа на увядающую фиалку. Но что-то в нем все-таки волнует ее! Мысль эта доставляла ему удовольствие.

— Ты обещал, — повторила она.

— Я тебя предупреждал, что обычно не выполняю своих обещаний, — напомнил он, подвигаясь ближе. — А потом, утро такое прекрасное, мягкий бриз, красивая женщина рядом… Тут уж даже праведник не устоит!

— Да, тебя вряд ли можно счесть пра… — Жаклин споткнулась о корень дерева, он подхватил ее и слегка прижал к себе. Она сопротивлялась, но оба понимали, что это несерьезно.

— Всего лишь поцелуй, дорогая, — прошептал он и, приподняв ей подбородок, приблизил губы к ее губам.

Он почувствовал, Как по ее маленькому сильному телу пробежала дрожь. Чем же она вызвана? Ненавистью или желанием? Николас поднял голову и сверху вниз посмотрел на нее. Глаза закрыты, лицо бледно и напряжено.

— Раскрой губы, — пробормотал он. — Чем скорее ты сдашься, тем скорее это кончится. Поцелуй, не более того.

Ее губы раскрылись, и он медленно, жадно поцеловал ее. Жаклин если и не откликалась на его поцелуи, то, во всяком случае, и не сопротивлялась им. Тело ее, вначале напряженное, как тетива лука, постепенно обмякло, он чувствовал через тонкую материю, как ее дивные груди прижимаются к его груди. Он слышал ленивое гудение пчел, пение птиц где-то поблизости, шелест листьев над головой и все целовал и целовал ее. Жаклин вся дрожала, и его тело пронизывала ответная дрожь. Он сходил с ума от желания опрокинуть ее на эту сладко пахнущую траву, сорвать с нее одежду и насладиться ее телом…

Николас так и не понял, что заставило его остановиться. Только не отсутствие желания — он был подобен юнцу, готовому взорваться, если она только дотронется до него.

Может быть, это из-за того, что руки ее так беспомощно лежали на его плечах? Или оттого, что в этом нежном теле таился такой непреклонный дух? А может, раз в жизни ему захотелось поступить благородно?

Николас медленно отпустил ее, первым прервав поцелуй, и сделал шаг назад.

— Ну вот видишь, — сказал он так, как будто бы это его совсем не взволновало. — Всего-навсего поцелуй.

Ее глаза раскрылись, и она изумленно уставилась на него. «Странная реакция на обычный поцелуй», — подумал он.

— Если это простой поцелуй, — сказала она, — что же представляет собой сложный?

— Хочешь, покажу? — спросил он, протягивая к ней руки, но на этот раз она поспешно уклонилась. — Куда ты?

— Домой. Если ты не сумел поймать на обед рыбу, придется мне придумать что-нибудь другое. Этот древний петух, которого притащил Тавернер, будет вариться несколько часов.

— Помочь тебе? Я могу отрубить ему голову?

Жаклин как-то криво улыбнулась:

— Нет, не надо. Я сама умею убивать… петухов.

Он, не удержавшись, засмеялся, ему вдруг стало легко на душе.

— Только предварительно не отрави несчастного!

Она смотрела на него так, как будто видела его первый раз в жизни. Огромные карие глаза распахнулись, рот приоткрылся от удивления. Можно было подумать, что она увидела призрак.

— Что с тобой? — спросил Николас все еще добродушно. — Я что, раскрыл твои гнусные планы?

Шутка не вызвала на ее лице улыбку. Она еще некоторое время молча смотрела на него, а потом повернулась и побежала.

Он было хотел догнать ее, но продолжал неподвижно стоять, глядя, как Жаклин несется через луг, как ее волосы и юбки развеваются по ветру. Она была похожа на лесного эльфа — такая прелестная и невинная. Николас понимал, что может легко догнать ее, но не захотел. К нему вернулось его мрачное настроение.

Странно: ведь в какой-то момент она была готова вернуть его поцелуй. Может быть, ему удалось бы вызвать в ней еще больший энтузиазм, если бы это длилось чуть дольше. Но дело в том, что он не был уверен, хочет ли этого. Уж очень примитивной была бы подобная месть — совратить Жаклин, сорвав с нее одежды, подавив ее гнев и сопротивление, распластать ее, задыхающуюся от страсти и желания, под собой. Это уж слишком просто.

Николас прекрасно знал, что умеет доводить женщин до подобного состояния, и не сомневался, что сумеет сделать это даже с женщиной, преисполненной ненависти к нему. Он жестко улыбнулся. Жаклин не сможет долго противостоять ему.

Его талант совратителя превосходит даже его талант в карточной игре и способности обращаться с лошадьми. Так почему же, черт возьми, ему не хочется пускать в ход этот талант?!.

Его настроение портилось все больше, пока он шел назад к этой жалкой хибаре, которая некогда была элегантным охотничьим домом. Над каминной трубой поднимался дым, свежий запах горящих дров разносился в воздухе. Николас остановился перед полуразрушенным домом. Интересно, если бы все в его жизни сложилось по-другому, можно ли было спасти дом? Он пожал плечами. О чем тут думать? Дом, оставленный без присмотра на десяток лет, давно разрушен, а пожар внес свою последнюю лепту. Впрочем, пожалуй, эта разруха началась еще при его деде. Сумасшедшие Блэкторны были известны тем, что не заботились о своей собственности. Его дед был найден мертвым в кровати своей замужней любовницы, один дядя был убит на дуэли, другой покончил с собой. Неудивительно, что дом в Шотландии пришел в такое запустение. Блэкторны были слишком заняты саморазрушением, чтобы обращать внимание на какой-то там сельский дом.

Интересно, если его восстановить, во сколько это обойдется? Ясно, что у него таких средств нет. Вообще непонятно, что он так цепляется за эту хибару. Здесь пятьсот акров леса и земельных угодий. Можно было продавать это по частям и, уплатив хотя бы часть огромных долгов, продолжать игру. Но он этого не сделал. Какие сантименты, скажите пожалуйста! Подобным слабостям не должно быть места в его жизни.

Сейчас Николас знал точно лишь одно: он больше не будет тратить время на то, чтобы преодолеть сопротивление Жаклин. Он просто овладеет ею, а потом бросит ее. Она на него плохо действует. Он даже чуть было не начал о ней заботиться. А заботиться он должен исключительно о себе. И ни о ком больше.

Тавви не появился; Николаса это и обрадовало, и обеспокоило. На минуту ему стало не по себе, когда он увидел останки петуха. Жаклин убила и разделала его. Но так ведь и должно быть: что это за повар, если он позволяет себе быть брезгливым?..

Может, петух и был старым и жестким, но запах по всему дому распространялся потрясающий. Жаклин настороженно наблюдала за ним из противоположного конца комнаты. На минуту Николас почувствовал легкое сожаление, что она скрутила в пучок свои шелковые каштановые волосы. А еще он почувствовал, что устал от ожидания. Она здесь, в его власти, и он хочет ее! Почему же, скажите на милость, он должен колебаться?

Николас всегда гордился тем, что такие понятия, как честь и приличия, ему недоступны. Потребности и желания существуют для того, чтобы их удовлетворять, черт побери! Он не должен позволить себе сейчас никаких слабостей. Если Жаклин почувствует, что он жалеет ее, то он получит или нож в спину, или яд.

Жаклин отдавала себе отчет в том, что ее время вышло, и принимала это с фатальной неизбежностью. Итак, сегодня он овладеет ее телом. Ничего другого ждать не приходится. И если она еще способна что-то соображать, то должна радоваться: у нее будет еще больше оснований ненавидеть его. Это особенно важно теперь, когда ее решимость так явно поколебалась.

Если бы он хотя бы не улыбался! Сегодняшний день был просто сплошным несчастьем — от начала до конца. Мрачный сатир вдруг каким-то образом перевоплотился в сельского джентльмена с прекрасными манерами, чувством юмора и улыбкой, которая могла растопить сердце горгоны. Жаклин изо всех сил старалась вновь ожесточить свою студеную душу, но какая-то часть ее оставалась угрожающе уязвимой. Что же делать, если его улыбка была для нее как солнечный свет…

Впрочем, сейчас на его лице не было и следа улыбки. Если бы она не знала, что это не так, то подумала бы, что последний час он провел наедине с бутылкой бренди. Теплый день, нежность цветущего луга — все как будто исчезло, и Жаклин сказала себе, что приветствует это. Не будет опасности поддаться искушению.

— Я устал ждать, моя красавица, — сказал Николас с легким презрением.

Жаклин напряглась. Вода в курином супе еще не закипела, если опрокинуть на него котел, он только сильно обожжется. Она не была уверена в своих силах. Удастся ли ей швырнуть в него чугунный утюг? Конечно, если он попадет ему в голову, то вполне может убить его, но Блэкторн так намного выше ее, что она просто не достанет. Вряд ли он согласится наклониться, чтобы ей удобнее было это сделать… Остается нож, которым она разделывала петуха. Но ее до сих пор подташнивало от запаха крови, она продолжала ощущать, как вонзила нож в живую плоть, и чувствовала, что вряд ли сумеет сделать это в ближайшем будущем. Даже с мужчиной, которого ненавидит всей душой и который смотрит на нее сейчас так оскорбительно — одновременно с издевкой и жадностью.

«Но я не сдамся, — думала Жаклин. — Нет, я никогда не сдамся. И пока мне не отказали разум и язык, я буду бороться с ним».

— Не смей, — сказала она. — Не приближайся ко мне.

Ее слова, точнее, их полная бессмысленность, так удивили его, что он остановился. Если бы ей удалось столкнуть его в котел с горячей водой, у нее еще, может, и был бы шанс.

— Да что ты говоришь?! — откликнулся он. — Можно подумать, что твои слова что-то значат!

— Не думала, что насилие входит в число твоих любимых занятий. Я, конечно, всегда знала, что ты ничтожество, но не до такой же степени!

— Я ни разу в жизни никого не изнасиловал, — сказал Николас, медленно приближаясь к ней. — Пора испытать, что это такое. Впрочем, я думаю, что до этого дело не дойдет.

Жаклин буквально взорвалась от бешенства:

— Думаешь, что я сдамся добровольно? Ты что же, такой дурак, что решил: стоит тебе до меня дотронуться, и я растаю от восторга?

— Нет. Но я знаю, что ты разумна и понимаешь, что я намного сильнее тебя. Не стоит тратить время на сопротивление. Еще и потому, что, как я понял, девственность потерять тебе уже не грозит.

Она подхватила его издевательский тон:

— Вы хотите сказать, что сомневаетесь в моей невинности? Да как вы смеете, сэр?!

— Ты бы не смогла выжить в Париже, если бы осталась девственницей. Но мне это, надо сказать, совершенно безразлично.

— Рада, что вы по-прежнему удостаиваете меня своим вниманием, — сказала она.

От котла уже начал подниматься пар. Еще несколько минут — и вода закипит. А Блэкторн стоит уже совсем близко…

— По всей видимости, твой опыт не располагает тебя к подобного рода удовольствиям, — усмехнулся он. — Я же вижу, ты сама с собой борешься, когда я просто прикасаюсь к тебе.

— Я борюсь с тобой!

Он пожал плечами и издевательски улыбнулся.

— Как тебе будет угодно. Можешь внушать себе все, что тебе заблагорассудится. Например, что твои стоны — на самом деле стоны протеста. Что твое тело прижимается к моему просто в конвульсиях отвращения. Что ты целуешь меня лишь потому, что должна это делать.

Вода почти уже кипит. Жаклин подошла ближе к очагу, надеясь, что это выглядит естественно: повариха хочет проверить, скоро ли будет готова пища.

— Не смей меня трогать! — злобно сказала она, с отчаянием понимая, что котел слишком тяжел и она не сможет его поднять.

— Да мне стоит только до тебя дотронуться, и все — ты готова. Проверим?

Блэкторн подошел совсем близко. Кровать была у него за спиной. Сейчас он опрокинет ее навзничь и быстренько разделается с ней, как тот мясник в Париже.

— Только тронь меня, и я тебя убью!

Она может, по крайней мере, опрокинуть котел и обварить ему ноги. Заодно и себе, но что же делать. Убежать, пока он не опомнится, она все равно сумеет.

— Ты уже говорила это бесконечное число раз, — терпеливо сказал он. — А может, это того стоит?

Жаклин поняла, что ждать больше нечего. Нагнувшись, она наклонила котел… и в следующую секунду ее запястье сжала железная рука.

— Ну все, хватит, дорогая.

— Это будет насилие! — воскликнула она с яростью.

— Нет, — сказал Блэкторн, — не будет.

Она выдержала его поцелуи. Выдержала, когда он, бросив ее на кровать, накрыл ее своим сильным телом. Выдержала прикосновение его рук к своей груди, выдержала жесткость его возбужденного тела. Но она не сумела выдержать его неожиданную мягкость, медленно разгоравшийся в ее собственном теле жар, проклятую нежность, которой расцветало ее сердце.

Николас приподнял голову и посмотрел на нее сверху, сверкнув в темноте глазами:

— Как видишь, Жаклин, никакого насилия.

Он наклонился, чтобы поцеловать ее, и она поняла, что, если его губы вновь коснутся ее губ, она пропала. Жаклин отвернула голову, удивляясь тому, что ее горло сжалось, а глаза стали жечь слезы.

— Если ты это сделаешь, — сказала она, — я не буду пытаться убить тебя.

Его улыбка была невыносимо самодовольной:

— Я так и думал.

— Я убью себя!

Это остановило его — по крайней мере, на какой-то момент. Она явно не притворялась, сказала то, что думала. Ему хватило ума понять это.

— Ну что за мелодрама! — сказал он уже спокойно. — Мы ведь выяснили, что ты уже однажды пыталась это сделать, но у тебя ничего не получилось. А кроме того, что скажет на это твой католической бог?

— Мой католический бог умер на гильотине. Я — настоящее дитя революции. Я не верю больше в бога. В любом случае, если загробная жизнь существует, она должна быть лучше этой. Если ты не остановишься, я вскоре это выясню.

— Я могу помешать тебе.

Жаклин покачала головой:

— Тебе по силам не дать мне убить тебя. Но не допустить, чтобы я убила себя, будет гораздо труднее. Ведь остаются обрывы, реки, океан. Я могу выпрыгнуть на ходу кареты, могу убить себя ножом, и ты не успеешь мне помешать. Нужно только правильно ударить им. Ты не можешь помешать мне.

Блэкторн по-прежнему не двигался. Его руки все еще лежали у нее на груди, но не ласкали ее. Взгляд ничего не выражал.

— Почему ты думаешь, что мне это не безразлично?

Жаклин поняла, что победила, и горько улыбнулась.

— Я так не думаю. Но это не так уж будет безразлично для твоей совести, как бы мало у тебя ее ни было. Мысль обо мне будет преследовать тебя по ночам и в конце концов сведет с ума.

— Моя дорогая Жаклин, — сказал он устало. — Ты и так преуспела в этом. И я не уверен, что дело того не стоит.

Блэкторн приблизил губы к ее губам, влажным и раскрытым, поцеловал ее медленно и ласково, а ей захотелось заплакать от стыда и печали. Жаклин подняла руки, чтобы оттолкнуть его, хотя и знала, что это бесполезно. Вместо этого ее руки обвились вокруг его шеи, и впервые в жизни она вернула мужчине поцелуй.

Это было нечто удивительное! Ей показалась, что она вся растворилась в этом поцелуе; ничего более интимного она не чувствовала во время своих вынужденных совокуплений. Ей хотелось, чтобы это не кончалось никогда, длилось вечно…

— Эй! — прозвучал, как сквозь сон, голос Тавернера. — Блэкторн!

— Иди отсюда, Тавви! Уйди к чертовой матери! — крикнул Николас, даже не оглянувшись на своего слугу. — Уйди!

— Прошу прощения, но не могу. У нас беда. Не время заниматься пустяками.

На какой-то момент Николас погрузил свое лицо в ее волосы, пытаясь овладеть собой. Затем он соскочил с кровати, а Жаклин сжалась в комок — комок стыда и несчастья.

— Ну, погоди! — прорычал он. В его голосе была та же ярость, которая владела им, когда он бросился на нее.

Тавернер и ухом не повел.

— Беда, — повторил он. — Джейсон Харгроув умер неделю тому назад. А его жена вдруг поняла, что ее винят в этом больше, чем она ожидала, и теперь повсюду рассказывает, какой вы злодей.

Жаклин села и машинально потянулась за одеждой, но вдруг с изумлением поняла, что все застежки и завязки на месте. Она чувствовала себя обнаженной в его объятиях.

— Николас Блэкторн — злодей? — Она сумела придать голосу язвительность. — Да кто в это поверит?!

Николас бросил на нее быстрый взгляд.

— Собирайся! — пробормотал он. — Быстрее, моя красавица.

— Жена Харгроува говорит, что вы ее изнасиловали, — продолжал Тавернер, ничуть не смутившись. — А вместо дуэли выстрелили ему в спину.

— Я никогда в жизни не насиловал женщину! — прорычал Николас, которого явно задело сказанное. — Пока еще, — добавил он, бросив многозначительный взгляд на Жаклин, которая, соскользнув с кровати, подошла к огню. — Мы оба знаем, как это было на самом деле, не говоря уж о секундантах. Но, полагаю, никому не пришло в голову вступиться за меня?

— Не слышал о таком. Они вас ищут. Местный магистрат из кожи вон лезет, чтобы вас поймать. И это еще не все.

Николас вздохнул:

— Я на это и не надеюсь.

— Твоя хозяйка едет за тобой сюда, — сказал Тавернер, повернувшись к Жаклин.

— Эллен? — в ужасе пробормотала Жаклин.

— Это враки! — отрезал Николас. — Моя кузина вряд ли пустится вдогонку за кухаркой. Впрочем, Мамзель ведь больше чем прислуга, не так ли? И все-таки не думаю, чтобы ее брат допустил это.

— Сомневаюсь, что ее брат знал об этом. Она не одна. С ней человек по имени Уилтон-Грининг. Меньше чем через день они нас нагонят.

— Да поможет нам бог! — Николас протянул руку к бутылке с бренди и сделал мощный глоток. — Как ты все это разузнал?

— Этот господин заранее заказал комнаты на постоялом дворе. Все остальное мне рассказали слуги, как только я там появился. Кстати, я взял на себя смелость позаботиться о транспорте.

— Я знал, что всегда могу на тебя положиться, — сказал Николас, подвигаясь к огню, и Жаклин по привычке отпрянула в сторону. — Итак, чем мы располагаем?

— Из Дунстера отплывают два судна. Одно — во Францию, довольно приличное. Второе — в Голландию, но этот корабль старый, с тихим ходом. Я подумал, зачем вам Голландия? И договорился о местах на французском судне.

— Для всех троих, надеюсь?

— Ага.

— Нет! — в ужасе закричала Жаклин.

Николас взглянул на нее:

— В чем дело, моя дорогая? Может быть, ты страдаешь морской болезнью? Не бойся, я подержу тебе голову, если тебя стошнит.

— Я не вернусь во Францию.

— В настоящий момент Голландия находится под властью Франции. Не все ли тебе равно?

— Я не могу, — сказала она и сама удивилась, услышав, с каким отчаянием звучит ее голос. — Пожалуйста! Куда угодно, только не во Францию!

— «Пожалуйста»? Впервые слышу от тебя это слово. До сих пор ты только угрожала мне. Это что-то новое.

— Французский корабль лучше, — сказал Тавернер. — Он более новый и отходит на день раньше. Это даст нам фору.

Николас бросил взгляд на Жаклин. Ну что ж, теперь, когда он знает, что для нее страшнее всего, грех этим не воспользоваться. Может быть, тогда ему и в самом деле не придется прибегать к насилию.

— Поплывем более поздним, — сказал он, отвернувшись. — Я жажду увидеть Голландию. Ты знаешь, как я страстно люблю… сыр. А оттуда мы можем проехать в Венецию. Думаю, что Жаклин никогда не видела Гранд-канал. Не так ли, дорогая?

Жаклин облегченно вздохнула и, молча покачав головой, отвернулась к огню. Глазам ее стало горячо — из-за жары, конечно.

— Воля ваша, — проворчал Тавернер. — Но на вашем месте я бы поскорее убрался отсюда. Все знают, что этот дом принадлежит вам. И если кто-то захочет вас поймать, то направится именно сюда.

— По всей видимости, Тони Уилтон-Грининг так и поступил, — пробормотал Николас. — Хотя трудно поверить, что он дал себе труд пошевелиться. Наверное, по уши влюблен в мою застенчивую кузину. — Его лицо вдруг потемнело. — Или в тебя, моя красавица? Тони среди слуг случайно не отирался?

— Не говори гадостей!

Николас угрожающе улыбнулся.

— Я бы не винил его в этом. Но я согласен с Тавернером. Поскорее уехать — в интересах нашей общей безопасности. Как только мы съедим твой, без сомнения прекрасный, обед, мы вновь отправимся в дорогу. Я не собираюсь убивать еще одного человека, а если Тони не изменился после Кембриджа, он не удовольствуется отрицательным ответом. Кроме того, я не намерен рисковать своей добычей.

— Нам придется ехать до Дунстера целый день, — проворчал Тавернер. — Да еще и ночевать в карете.

— Не будь таким пессимистом, — сказал Николас и ласково коснулся пальцами щеки Жаклин, прежде чем она успела отпрянуть. — Мы найдем где прилечь.

Итак, она получила отсрочку. Где-нибудь по дороге она выпрыгнет из кареты и скроется. Ей нужно только спрятаться и дождаться Эллен. Если уж ей удавалось прятаться от мародеров в Париже, от одного-то человека она наверняка сумеет где-нибудь укрыться, даже если этот человек слишком хорошо ее знает.

Жаклин жалела только о том, что выдала себя. Блэкторн мог бы поплыть и во Францию, потому что, черт возьми, ее все равно не было бы на этом корабле. Даже если бы он сумел затащить ее на борт, она бы не стала дожидаться, пока они доплывут. Она поклялась себе, что никогда в жизни больше не ступит на землю Франции, и не собиралась отказываться от этой клятвы.

Но как все-таки странно, что он сделал этот донкихотский жест! Ее страх перед Францией, казалось бы, должен был укрепить его намерение отвезти ее туда. Почему, ну почему она стала забывать, что он — враг, виновник всего, что с ней приключилось, человек, погубивший ее семью?!

И, да поможет ей бог, почему она вернула ему поцелуй?..

Сэр Энтони Уилтон-Грининг никогда не считал себя человеком непредсказуемым, а тем более — жестоким. Он обычно достаточно хорошо представлял себе, чего хочет, и, как правило, добивался этого без особой суеты и усилий. Поэтому коварный план вывести из строя уважаемую мисс Биннерстон удивил и позабавил его самого. Но эта пожилая дама окончательно вывела его из себя. Она ни на секунду не позволяла ему оставаться наедине с «ее беспомощным маленьким ягненком». Хотя Эллен, конечно, беспомощной ни в коей степени нельзя было назвать. За три дня дороги Тони убедился, что она значительно сильнее, чем он предполагал.

Впрочем, Тони хорошо понимал мисс Биннерстон. Она отдавала себе отчет, что ее средства к существованию полностью зависят от того, останется ли Эллен незамужней девицей. Она делала все от нее зависящее, чтобы в жизни Эллен ничего не менялось, вплоть до того, что спала с ней в одной кровати, когда в этом совершенно не было необходимости. Очевидно, ему должно было бы даже льстить, что Бинни видела в нем лихого повесу, вполне способного пробить брешь в броне Эллен, но вместо этого он только чувствовал раздражение. За кого она его принимает?! Он что — Николас Блэкторн? Энтони Уилтон-Грининг в жизни не совершил бесчестного поступка!

До сегодняшнего дня…

— А где Бинни? — спросила Эллен, когда он поздним утром забрался в карету.

Тони придал лицу выражение крайней озабоченности.

— Уехала, — кратко ответил он, не вдаваясь в подробности. Надо было спешить: мисс Биннерстон, запертая в спальне наверху, наверняка сейчас колотила изо всех сил в дверь и вопила, как гарпия.

— Не говори глупостей, Тони, — нахмурилась Эллен. — Я ее только что видела, и она мне ничего не сказала.

— Я обещал ей передать тебе эту ужасную новость, — сказал он торжественно, сам удивившись своим актерским способностям. — Ей сообщили, что ее сестра смертельно больна.

— Сестра? Бинни никогда не говорила, что у нее есть сестра. Я думала, что она была в семье единственным ребенком.

— Сводная сестра, — быстро сообразил Тони.

— Но она никогда не…

— О, тут целая история! — воскликнул он, на ходу придумывая красочные детали. — Их разлучили по воле ее матери, которая была в ярости, узнав, что эта девочка появилась на свет. Но сейчас, когда ее сестра находится на смертном ложе, Бинни бросилась к ней. Она не могла поступить иначе. Я дал ей денег на то, чтобы она могла нанять лошадей, и приказал Хастингу сопровождать ее.

— Просто невероятно! — растерянно пробормотала Эллен.

— Да, трагедия, — мрачно согласился Тони.

— И ты отправил с ней своего слугу?

— Не мог же я допустить, чтобы она ехала одна! Кстати, Бинни ужасно беспокоилась, что ей пришлось оставить тебя в то время, когда она тебе так нужна, но это голос крови, ничего не поделаешь. Вопрос жизни и смерти! — Тони постарался произнести эти слова как можно торжественнее.

Эллен покачала головой.

— Невероятно, — повторила она. — Но хорошо хоть, она решила, что тебе можно доверять.

Тони удивленно поднял брови:

— А в этом кто-нибудь сомневался?

— Я-то, безусловно, нет, — искренне ответила Эллен.

На ней было платье ярко-желтого цвета, который не очень шел ей, а Бинни, перед тем как Хиггинс подстерег ее в саду, закрутила ей волосы в пучок. И все равно она была очень мила.

— Я прекрасно знаю, что моя репутация от поездки с тобой не пострадает, — сказала она, совершенно не догадываясь, какой оборот приняли его мысли.

— Что ты имеешь в виду?

«Интересно, насколько плотно она затянута в корсет? — думал между тем Тони. — Интересно, пошло бы ей более простое платье? Еще интереснее, как она выглядит вообще без всего…»

— В обществе хорошо известно, что поведение сэра Энтони Уилтон-Грининга всегда безупречно. Никому и в голову не придет, что ты можешь совершить неблагородный поступок. Ты ведь мне как дядя!

Тони уставился на нее, лишившись от ярости дара речи.

— Дядя?! — наконец с трудом выговорил он.

Эллен улыбнулась.

— Ну хорошо, как старший брат. Ты просто в силу своего характера не можешь сделать что-то неблаговидное. В тебе ничего нет от распутника.

Каждый мужчина в глубине души оскорбился бы, услышав, что ему отказано именоваться распутником. Тони почувствовал, что его неблаговидные намерения быстро пошли в рост.

— Конечно, я же не Николас Блэкторн, — кротко вздохнул он.

Эллен засмеялась:

— И слава богу! Мне в тебе именно это и нравится — с тобой так спокойно, нам не нужно притворяться друг перед другом. А вот с Николасом Блэкторном, хотя он и мой троюродный брат, так тревожно и неловко, что…

Тони заскрипел зубами. Он тоже хотел бы, чтобы с ним было тревожно и неловко!

— Пожалуй, мне надо позаимствовать у него эксцентричности. Мне бы не хотелось, чтобы меня считали слишком уж положительным.

Он ожидал, что она возразит ему, но Эллен снова мягко улыбнулась.

— Что же в этом плохого? Ты и в самом деле положительный и уравновешенный, с тобой очень удобно. Должна тебе сознаться, мне не жаль, что Бинни пришлось уехать к сестре, хотя, конечно, я сожалею о причине, заставившей ее это сделать.

Это уже было лучше.

— Почему же тебе не жаль, что она уехала?

— Она уж чересчур меня опекает. С одной стороны, я отношусь к этому с пониманием. Она знает, что ради собственного будущего должна вести себя так, чтобы я от нее как можно больше зависела. Она меня все время предупреждала, что я должна быть осторожной с тобой. По-видимому, боялась, что ты позволишь своим мужским инстинктам прорваться наружу и станешь домогаться меня. Ну разве это не полнейшая ерунда?

— Ерунда, конечно, — пробормотал Тони.

— Ей нечасто приходилось бывать в мужском обществе, и в каждом мужчине она видит зверя, которому стоит только взглянуть на женщину, как у него тут же просыпается аппетит. Я пыталась объяснить ей, что ты совершенно безопасен, но она меня не слушала.

— Конечно, совершенно безопасен, — как эхо откликнулся Тони.

Красивое лицо Эллен вдруг стало озабоченным.

— Ты хорошо себя чувствуешь, Тони? Ты как-то… странно разговариваешь.

Еще бы! Его обуревала страсть, он был зол и раздражен. Интересно, что сделала бы его дорогая Эллен, если бы он сейчас схватил ее в объятия и показал ей, сколь он безопасен на самом деле! Но чувство юмора взяло вверх, и Тони иронично улыбнулся:

— Должен тебе сказать, мой ангел, что ни один мужчина не хочет, чтобы его считали положительным и безопасным.

Она села поудобнее и очаровательно улыбнулась ему.

— Но, Тони, ведь ты бы не хотел, чтобы я испытывала к тебе какие-то романтические чувства? Только представь себе, как это бы все усложнило!

Тони задумался. Ведь он сам всего несколько дней назад рассуждал примерно так же. Домовитая, любящая жена, которая с милой покорной улыбкой отправляется в супружескую постель, без всяких там высоких запросов, притязаний и требований. Что еще нужно человеку для счастья? А сейчас он вдруг понял, что ему хочется этих запросов! Он хочет, чтобы Эллен прерывисто дышала, краснела и трепетала. Хочет, чтобы она снова обожала его так, как обожала в семнадцать лет. К черту покой и комфорт!

Он откинулся на сиденье, вытянув длинные ноги, и выдавил из себя подобие улыбки.

— Конечно, неудобно. В наших-то сложных обстоятельствах…

— Но с тобой просто в любых обстоятельствах!

Это оказалось последней каплей. Тони наклонился к Эллен и готов был схватить ее в объятия, но как раз в эту минуту незадачливый возница умудрился попасть колесом в один из многочисленных ухабов. Карету как следует тряхнуло, и он, потеряв равновесие, отлетел назад.

Выругавшись про себя, Тони постарался успокоиться.

— Ты права, — согласился он и, вспомнив о запертой мисс Биннерстон, решил сменить тему. — Подъезжаем к границе, — сказал он, выглянув из окна. — Если ничего не помешает, то к вечеру мы их нагоним. У тебя снова появится компаньонка, и все вернется на свои места, даже намека на что-то недозволенное не останется.

— Я ведь тебе объяснила…

— Прошу тебя, не начинай все заново! — взмолился он. — Всякому мужчине унизительно слышать, что он безобиден. Оставь мне хоть какие-то иллюзии. Мы поедем сразу к охотничьей хижине Блэкторна, заберем твою кухарку и отправимся на постоялый двор в нескольких милях от хижины. Я уже арендовал там комнаты. День предстоит длинный, но финал все оправдает.

— А что, если он не отпустит ее? — обеспокоенно спросила Эллен.

— А что, если она не захочет с нами уехать? — парировал Тони.

— Я же тебе говорила, она ненавидит мужчин.

— Николас — опытный соблазнитель. За пять дней, которые они провели вместе, он мог заставить ее изменить о них мнение.

— Не могу себе этого представить, — сказала она откровенно.

Тони улыбнулся, неожиданно почувствовав себя более уверенно. Просто удивительно, что творила Эллен с его мужским тщеславием!

— Будем решать проблемы по мере их возникновения, — сказал он. — В любом случае я не позволю Николасу Блэкторну удерживать женщину без ее желания. Кроме того, он наверняка еще не знает, что его разыскивают по обвинению в убийстве Джейсона Харгроува. Уверен, что, когда ему станет это известно, срочный отъезд на континент окажется для него важнее зова плоти.

— Надеюсь, — с сомнением сказала Эллен. — Лишь бы только ему не пришло в голову вызвать тебя на дуэль.

Тони стиснул зубы.

— Я вполне могу справиться с ним, дорогая.

— Но Николас бывает так беспощаден… — Ее грудь под ярко-желтым платьем взволнованно колыхалась.

— Я тоже, — мрачно заявил Тони.

Тони давно потерял счет времени. Вот уже несколько часов было темно, дождь по-прежнему уныло барабанил по крыше, когда карета вдруг резко остановилась. Он был этим даже доволен, потому что Эллен от толчка упала прямо к нему на грудь. Тони инстинктивно схватил ее в объятия и прижал к себе — ведь должен же он помочь даме, если карета перевернется. Он слышал, как стучит ее сердце, чувствовал, как мягки ее груди, — все это кружило ему голову. Она подняла на него испуганные, затуманенные какой-то непонятной болью глаза, ее губы приоткрылись, и он вдруг усомнился, что она действительно видит в нем лишь доброго дядюшку. Проверить это было бы достаточно просто — прижать губы к ее губам и посмотреть, как она на это прореагирует.

Эллен зачарованно смотрела на него, а он медленно наклонялся к ее губам, когда дверь кареты неожиданно распахнулась.

Кучер Дэнверс был весьма благоразумным человеком, поэтому, если он и удивился, что леди Эллен Фицуотер лежит на груди его хозяина и тот ее вот-вот поцелует, то никоим образом не обнаружил этого.

— У нас беда, сэр Энтони, — произнес он.

Тони тут же отпустил Эллен, стараясь не показать, как он разочарован.

— Я это понял, — сказал он совершенно спокойно. — В чем проблема?

— Левая пристяжная растянула себе сухожилие. Сейчас темно, не видно, насколько сильно, но на ногу сегодня она уж точно не ступит. Мы по дороге проехали ферму, я могу узнать, нет ли у них свободной лошади. Но, по крайней мере, там можно будет остановиться, или вас подвезут до дома Блэкторна. По-моему, он всего лишь в миле отсюда, а может, и еще ближе.

— Хорошенькое дело! — мрачно произнес Тони, глядя в открытую дверь кареты. Дождь полил как из ведра, и ничего было не видно. — Ладно, иди. Мы тебя будем ждать здесь. Попроси, чтобы дали одеяла — закутать леди Эллен, пока мы будем добираться до фермы.

Дэнверс кивнул, и не успел он закрыть двери кареты, как Эллен очень спокойно, но решительно сказала:

— Ни на какую ферму я не пойду.

— Прошу прощения?..

— Ты слышал, что сказал кучер? Нам осталась всего лишь миля. И я не собираюсь торчать на ферме, когда Жаклин страдает где-то совсем рядом.

— Мы не располагаем никакими подтверждениями того, что она вообще страдает. Нам лучше воспользоваться гостеприимством фермеров, а к Блэкторну отправиться завтра утром, когда мы чуточку передохнем и этот чертов дождь кончится.

Тони был весьма удручен крушением своих планов и надежд и поэтому позволил себе изъясняться не столь изысканно, как обычно. Конечно, поминать «черта» при дамах не стоит. Но ничего, с Эллен это можно себе позволить.

— Нет, Тони! — сказала она, плотнее запахиваясь в плащ и надевая на голову капюшон.

Тони от удивления разинул рот, но все-таки успел схватить ее за руку, когда она уже взялась за ручку кареты. Он втолкнул ее обратно на сиденье, не заботясь о том, что ведет себя отнюдь не по-джентльменски.

— Я не пущу тебя одну ночью в проливной дождь! — рявкнул он. — Завязнешь где-нибудь по дороге в трясине, или еще что-нибудь похуже случится.

— Я отправляюсь за ней, Тони, — заявила Эллен тоном, не допускающим возражений.

— И как же ты надеешься ее найти?

— Пойду по дороге. Думаю, что она доведет до дома Блэкторнов.

— Скорее до какого-нибудь болота. Будь же благоразумна, Эллен!

— Я пошла.

Тони снова выругался — на этот раз так крепко, что она должна была бы покраснеть, но в темноте этого не было видно. Не говоря ни слова, он напялил на себя плащ, пинком открыл дверь, опустил лесенку и, выпрыгнув из кареты в мокрое темное марево, подал руку Эллен.

— Пошли! — попытался он перекричать шум дождя и ветра.

Эллен вышла наружу, не приняв его протянутую руку. Порыв ветра чуть не свалил ее с ног, через минуту она промокла насквозь, но решила, что ни за что не сдастся.

— Я не пойду на ферму, — еще раз предупредила она.

«Может, схватить ее на руки и перекинуть через плечо?» — подумал Тони. Он вполне мог это сделать: Эллен, конечно, крупная женщина, но и он мужчина весьма не маленький. Справится вполне. Тут только два варианта: или тащить на плече под проливным дождем тяжелую разъяренную женщину, или пройти милю, вынудив ее плестись позади. Зато в доме Блэкторна еда и постель будут наверняка получше, чем на ферме, так что, пожалуй, лучше сделать хорошую мину при плохой игре. Кроме того, если он и сумеет заставить Эллен отправиться с ним на ферму, она может там выпрыгнуть в окно и все равно сделать по-своему. И так и так за ней идти придется.

— Дэнверс, — сказал он голосом страдальца, — ты отведи лошадей на ферму и укройся пока там. А мы с леди Эллен пойдем к дому Блэкторна сами. — Он взглянул на Эллен. — Тебе известно, что ты опасная женщина? — спросил он, стараясь не обращать внимания на стекающие по спине струйки дождя. — Твоя повариха должна представлять собой нечто из ряда вон выдающееся. Надеюсь, что она нас как следует накормит.

Он протянул ей руку, ожидая, что она на нее обопрется. Вместо этого Эллен бросилась ему на грудь и, обняв за шею, крепко и неумело поцеловала его.

— Да благословит тебя бог, Тони! Я знала, что всегда могу на тебя положиться.

Она отпустила его, прежде чем он сообразил, как ей ответить и как они могли бы согреть друг друга своими телами в эту холодную ночь.

— Да я просто святой, — проворчал он.

Взявшись за руки, они шагнули в промозглую тьму.

Нет, это дальше чем миля! Эллен, конечно, не очень-то ориентировалась в пространстве, но милю они уже наверняка прошли. Ей казалось, что они идут несколько часов: ледяной дождь промочил их до нитки, ноги в пропитанных глиной туфлях разъезжались, холод пробирал до костей. Рука Тони, на которую она опиралась, сильная и надежная, поддерживала ее, когда она была готова упасть, и поднимала с земли, когда она все-таки падала. Казалось, что этот ледяной ад не кончится никогда. Ну почему Николас не увез Жаклин, скажем, в Корнуэлл, где всегда светит солнце? Или в Португалию… Да куда угодно, лишь бы там было тепло!

Эллен чихнула, потом еще раз, но Тони не останавливался, и она изо всех сил старалась не отставать от него. «Горячий шоколад! — мечтательно думала она. — Ведь бывает же на свете такое! Или кофе — густой, сладкий, черный, какой умела готовить только Жаклин. Но если она теперь дама сердца Николаса, то, наверное, ей не приходится готовить…»

— Мы должны были бы уже дойти, — начал терять терпение Тони. — Где это, черт возьми, может быть?

Эллен обеспокоенно взглянула на него. Низко надвинутая шляпа закрывала его лицо, но легко можно было себе представить, что оно сейчас выражает. Он ненавидит ее, конечно, ненавидит! И трудно винить его в этом.

— Тебе не кажется, что мы где-то не там свернули? — спросила она с тревогой.

— Я всегда отлично ориентируюсь, — отрезал Тони. — По моим расчетам, мы уже должны были бы дойти. Но тут только заросшая дорога да пара разрушенных строений. Никаких признаков жизни.

Эллен снова чихнула.

— Не знаю, как тебе, Тони, но мне надо хоть ненадолго спрятаться от дождя. Если на каком-то из этих зданий есть крыша, давай пойдем туда.

Она ждала: вот сейчас он напомнит, что именно ей пришла глупая идея искать в темноте под проливным дождем этот охотничий домик. Но вместо этого после недолгого колебания Тони сказал:

— Ну, тогда пошли.

Уже через минуту они оказались в полуразрушенном домике, который в темноте можно было принять просто за шалаш. Эллен не могла разглядеть абсолютно ничего, но, к счастью, Тони, кажется, лучше видел в темноте, а может, его просто вел инстинкт. Он взял ее холодную мокрую руку в свою и повел через комнаты с выбитыми стеклами и разрушенным потолком, через который хлестал дождь. Наконец они вошли в маленькую темную комнату, где было сухо и хотя бы относительно уютно.

— Сядь, — приказал он.

Во внезапно наступившей тишине голос его прозвучал неестественно громко: звук дождя почти не долетал сюда.

— Куда? — недоуменно спросила Эллен, растирая замерзшие руки.

— У тебя за спиной кровать. Сядь на нее и закутайся в одеяла, а я пока попробую разжечь огонь.

— Дымоход наверняка забит, — сказала она, нащупав в темноте матрас и садясь на него.

— Не думаю. Камин совсем недавно топили — там еще остался уголь.

— Ты хочешь сказать, что здесь кто-то был?

— Боюсь, что так. Пожалуй, счастье нам изменило сегодня, Эллен. — Голос его звучал по-деловому, и через несколько минут в камине заплясал огонь. — Очень мило с их стороны оставить нам немного дров, — пробормотал он, бросив в огонь несколько сухих веток, и покачал головой. — Да, не везет нам сегодня, — повторил Тони, снимая шляпу и промокший плащ.

Эллен вся дрожала, несмотря на то что от камина уже пошло тепло.

— Что ты имеешь в виду?

— Только то, дорогая, что это и есть охотничий дом Блэкторна. Не видать нам здесь ни теплых уютных комнат, ни чистых постелей, ни горячей еды, ни, что хуже всего, самого Николаса Блэкторна.

— Ты уверен?

Эллен не сомневалась, что Тони говорит правду, но эта правда была просто непереносима. Такой долгий путь — и на тебе: все напрасно!

— Взгляни на герб над камином. Ты знаешь латынь? Девиз Блэкторнов очень простой: «Prospero» — «Я преуспеваю». Нельзя сказать, чтобы Николас или его недавние предки жили в соответствии с этим девизом. Хотя еще удивительнее, что он еще вообще жив.

Эллен сказала себе, что ни за что не заплачет. Неважно, что она промокла до костей, до смерти голодна и так замерзла, что, кажется, может расколоться, как кусок льда. Это она притащила Тони сюда, и слезы ее вины не искупают.

Он подошел к кровати, сел рядом и взял ее руки в свои.

— Ну, не огорчайся ты так, ягненок, — сказал он очень ласково. — Найдем мы их. Они не могли далеко уехать.

— Ты хочешь сказать, что они были здесь? — Ей это и в голову не пришло.

— Думаю, что да. Кто еще мог оставить в камине эти угли? Я поищу, нет ли где-нибудь свечей. Может, и поесть что-нибудь найдется. А ты пока сними плащ и повесь над огнем. Пусть подсохнет.

Какое-то время Эллен не шевелилась. Ее руки отогревались в его больших теплых ладонях, а глаза у него были такие добрые… Ей хотелось прижаться к нему, позаимствовать у него толику тепла и силы.

— Если ты найдешь что-нибудь поесть, — сказала она, улыбнувшись, — можешь считать меня своей служанкой до конца жизни.

Он улыбнулся в ответ одними глазами:

— Я это запомню.

Тони вышел в соседнюю комнату, а Эллен стащила с себя мокрый плащ и вновь осмотрелась. Ну и дела! Комната выглядела совершенно нежилой: стол на трех ногах, пара стульев, продавленная кровать — вот и вся мебель. На матрасе, слава богу, валялась какая-то старая шаль. Есть ли в ней блохи или еще что-нибудь похуже, ей сейчас все равно, лишь бы было тепло.

— Нам повезло, — сказал, входя в комнату, Тони. Его крупная фигура отбрасывала на стену огромную тень. — Я нашел сыр, а на дне котла осталось тушеное мясо. Но самое важное — вот это! — Он держал в руках фляжку.

— Вино? — слабым голосом спросила Эллен.

— Кое-что получше. Бренди! Снимай свои мокрые туфли, мы никуда пока не пойдем.

Тони тяжело опустился на стул у камина и начал стягивать с себя сапоги.

— Ты хочешь сказать, что мы останемся здесь на ночь? — робко спросила Эллен.

— А ты предлагаешь вернуться под этим ливнем обратно и поискать ферму? Пока нам и здесь не так уж плохо. Приходится принимать вещи такими, какие они есть.

— Тони, — выдавила она из себя, — но здесь только одна кровать…

— Не беспокойся, дорогая, — сказал он весело. — Я тебе вполне доверяю.

Эллен не смогла не засмеяться в ответ.

— Ладно, об этом хотя бы никто не узнает, — сказала она, сбрасывая с ног туфли и подвигаясь поближе к огню. — А если и узнают, то просто не поверят, что двое столь благоразумных и почтенных людей пошли на нечто подобное.

Тони окинул ее взглядом с ног до головы.

— Не знаю, так ли уж ты благоразумна, Эллен Фицуотер. Боюсь, что и на меня ты плохо действуешь. Провел в твоем обществе несколько дней — и превратился в полного сумасброда. Выпей-ка бренди. — Он протянул ей серебряную фляжку.

Эллен, взглянув на нее, вспомнила предостережения Жаклин. Она как-то выпила немного бренди и так развеселилась, что ей было сказано: алкоголь — это не для нее, и ей следует от него при любых обстоятельствах воздерживаться.

— Мне, наверное, не стоит это пить, — сказала она нерешительно.

— Лучшее средство от простуды, — безапелляционно заявил Тони. — Не беспокойся: если выпьешь больше, чем нужно, то просто заснешь. Ничего страшного.

Насколько Эллен помнила, попробовав тогда бренди, она долго хихикала, у нее кружилась голова, и даже на глазах выступили слезы. Ну и ладно. Она сделает пару глотков, не больше. Тони уже не раз слышал, как она хихикает.

Бренди обожгло ей горло, по всему телу разлилась приятная теплая слабость.

— Очень вкусно, — сказала она и вновь потянулась за фляжкой. Сделав еще один глоток, Эллен бросила быстрый взгляд на Тони: не хочет ли он сказать ей, что пора остановиться. Но он спокойно сидел, наблюдая за ней с невозмутимым выражением лица. «Ну и ладно», — решила Эллен и сделала третий глоток.

— А ты разве не будешь? — вежливо спросила она.

— А ты что, собираешься выпить все одна? — лениво отозвался он.

— Может, и так, — с достоинством произнесла Эллен.

Она сидела на кровати, растрепанная, уютно поджав под себя ноги в одних чулках. Ведь рядом не было никого, перед кем следовало соблюдать приличия, — разумеется, кроме респектабельного сэра Энтони Уилтон-Грининга, о чем она ему и сказала.

— Далась тебе эта моя респектабельность! — пробормотал он, ничуть не рассердившись. — Все время о ней твердишь.

У Эллен слегка кружилась голова, ей было тепло и уютно. На ней было достаточно скромное, по ее представлениям, хотя и яркое платье с пуговками до горла. Она расстегнула две верхние, вытянула на кровати длинные ноги и спросила:

— А разве ты не респектабельный?

— Да нет, пожалуй. У меня, конечно, есть представления о порядочности, но свои собственные, а не те, которые декларирует свет. Я делаю то, что мне нравится. — Он откинулся на спинку стула и, прищурившись, взглянул на нее.

— Мне бы тоже хотелось так жить, — грустно сказала Эллен, снова глотнув восхитительного бренди, и подняла руки к волосам. Она уже успела вытащить из них несколько шпилек, надо их совсем распустить, пусть сохнут. В конце концов, кроме Тони, здесь никого нет, а ему все равно. — Ты не возражаешь?

— Против чего?

— Чтобы я волосы распустила.

Ей было довольно трудно это сделать одной рукой, но вторая была занята фляжкой. Бинни так стянула ей волосы, что у нее целый день болела голова. Еще одна шпилька — и локоны шелковым каскадом рассыпались по ее плечам.

— Нисколько, — вежливо сказал Тони. — А куда ты положила шпильки?

— На кровать.

— Вот этого я боюсь! Наверное, мисс Биннерстон что-нибудь нашептала на них. Если я забудусь во сне и начну себя плохо вести, они оживут и набросятся на меня.

Эллен хихикнула:

— Сомневаюсь.

— В чем сомневаешься?

— И в том, что ты будешь плохо себя вести, и в том, что они оживут. С тобой я в полной безопасности, — сказала она со счастливой улыбкой и легла, все еще сжимая в руке фляжку.

Тони встал и подошел к ней, глядя на нее сверху вниз. Ей было не видно выражение его лица, но она его достаточно хорошо представляла: терпеливое, по-отцовски снисходительное.

— С тебя хватит, — сказал он, отбирая у нее фляжку. — Никогда не видел, чтобы кто-то пьянел так быстро.

Эллен хихикнула:

— Господи, как стыдно!

— Ну-ну, не притворяйся, — пробормотал Тони, встав на колени. — По-моему, ты абсолютно, совершенно бесстыдна.

«Это все бренди», — решила Эллен. Ей теперь было видно его лицо. Оно отнюдь не выражало отцовские чувства. Он смотрел на нее по-мужски властно, совершенно не походя на респектабельного джентльмена.

— Я сплю, — пробормотала она. — Не буди меня, когда ляжешь.

Тони молча разглядывал ее. Она крепко спала, дыхание ее было бесшумным, губы приоткрыты, великолепные ресницы подчеркивают белизну кожи. Тони знал, что на них в отличие от ресниц Карлотты Дивайн нет ни грамма краски. Она, его Эллен, была элементарно пьяна и спала, совершенно не беспокоясь о том, что может учинить с ней этот коленопреклоненный респектабельный джентльмен…

«Как долго она проспит?» — подумал Тони. Он встал и одним глотком осушил фляжку, ни капельки не пожалев о том, что в ней осталось так мало. В конце концов, он хотел познать вкус Эллен, а не бренди! Однако с этим, видимо, придется подождать.

Тони раздул огонь, и в комнате стало совсем тепло. Он не без труда стащил с себя камзол и развязал шейный платок. Когда он лег рядом с Эллен, она даже не шевельнулась.

Тони долго лежал не двигаясь и испытывал примерно то же, что испытывает голодный на праздничной трапезе, не зная, за какое блюдо ему вначале приняться. В конце концов он решил, что пусть им станут ее локоны, и пропустил сквозь пальцы одну мягкую роскошную прядь. Эллен, наверное, даже не представляет, как хороши ее волосы, иначе она бы не закручивала их в пучок.

Ему хотелось впивать ее в себя, дышать ею; хотелось заключить ее в объятия — и в сердце. Он хотел стать с ней единым целым.

Тони слегка коснулся ее губ своими. Эллен удовлетворенно вздохнула и пододвинулась поближе к нему. Он вновь поцеловал ее, уже более долгим поцелуем, а когда отстранился, она сонно запротестовала.

Какое-то время Тони не двигался. Он всегда считал, что у каждого мужчины должен быть определенный кодекс чести, и всю жизнь неукоснительно следовал ему. А сейчас с этим кодексом происходило что-то не то.

Скорее всего, на нем сказывается пагубное влияние Николаса Блэкторна. Он тут, на этой кровати, наверняка упражнялся с приятельницей Эллен, и над ней до сих пор витает запах греха.

Однако в глубине души Тони сознавал, что Николас Блэкторн тут ни при чем, а все дело в его неразумной слабости к женщине, лежащей рядом с ним. Почему-то она стала для него важнее всего в мире. Тут смешалось все: и его безрассудная страсть к ней, и другие, более подвластные разуму чувства. Он, конечно, мог бы сорвать с нее одежды и проникнуть в ее тело, прежде чем она сообразила бы, что с ней проделывает добрый старый Тони. Но если это и решало какие-то проблемы, то мгновенно создавало и новые.

«Хорошо, — решил он. — Тогда только еще один поцелуй». Тони прижал губы к ее губам и положил руку ей на грудь. На сей раз застонал он. Ее груди, мягкой и круглой, было так удобно в его руке; сосок напрягся под его осторожными пальцами. Рот Эллен приоткрылся, его язык проник туда, и он поцеловал ее так страстно и жадно, как не целовал до этого ни одну женщину.

Когда Тони оторвался от ее губ, он тяжело дышал, ему стоило огромных усилий сдерживать себя. Эллен вдруг открыла глаза и удивленно посмотрела на него. Затем улыбнулась медленной, чувственной улыбкой и, подняв руку, дотронулась до его еще влажного от ее губ рта.

А потом… Потом она откинулась на подушку, закрыла глаза и захрапела.

Тони стало смешно. Как неромантично ведет себя его любимая, как бесчестен он сам, в какую заваруху они умудрились попасть! Ладно, если они завтра найдут Жаклин — а он не сомневался, что так и будет, — им ничего не останется, как на следующий день отправиться в Эйнслей-Холл.

Он сел на кровати рядом с ней и уставился в камин, стараясь взять себя в руки. Все шло не так, как надо! Но в этом была не только его вина. Будь его воля, он бы сам съездил за Жаклин, оставив Эллен в Эйнслей-Холле, потом попросил бы у Кармайкла ее руки и начал бы достойным образом, спокойно ухаживать за ней. Уроки страсти он бы преподал ей позже.

Но дело-то было в том, что сейчас она сама давала ему эти уроки! Одним своим присутствием. Ясно было одно: если он в самое ближайшее время не отведет ее под венец, его уже и так пошатнувшееся чувство чести может рухнуть совсем.

Тони повернул голову и посмотрел на Эллен. Ее длинные светлые волосы разметались по подушке, и ему захотелось зарыться в них лицом. Он никак не мог решиться лечь рядом. Находиться с ней в одной кровати и не заниматься любовью было чертовски трудно. Но остаться без нее было бы еще хуже…

Жаклин понимала, что солгала Блэкторну. Она и себе лгала и до последнего момента верила в эту ложь. Но теперь ей стало окончательно ясно, что она не смогла бы убить себя. Не смогла бы выпрыгнуть на ходу из кареты или броситься с борта парохода в Северное море, даже если этот пароход и доставит ее в самую ненавистную страну на свете — Францию.

Она отказалась от мысли покончить с собой еще тогда, когда в ужасе смотрела на свои руки, испачканные кровью Мальвивра. Раньше Жаклин считала, что самоубийство будет наивысшей формой мести. Потом мысль о том, что у нее всегда в запасе есть этот вариант, перестала утешать ее.

Абсурд, конечно, считать, что сейчас ей так же плохо, как тогда, десять лет тому назад, когда душа ее обрушилась в темную бездну. Она пережила Мальвивра, хотя тогда казалось, что ничто уже не сможет ее спасти.

Жаклин пошла тогда к нему, потому что на заработанные таким ужасным способом деньги можно было накормить брата и скрыться от всемогущего Революционного комитета. Пошла, зажав в кулак свои эмоции, вернее — упрятав их в тот мрак и темень, которые когда-то именовались ее сердцем. Но она переоценила свои силы и недооценила свои чувства, которые, оказывается, еще не были убиты. Гнев. Ненависть. Месть. Она не учла, что Мальвивр — не тот нескладный, но добрый мясник, которому нужно было всего двадцать минут, чтобы удовлетворить свои потребности. И даже не пьяный распутный британский граф, алчущий девственниц и культивирующий жестокость.

Этот человек был трезв, могуч и невероятно жесток. Он ждал ее в лавке мясника, но в ней и следов-то месье Порше почти не осталось. Протухшие мясные туши убрали, в доме стояла мебель, которую рабочий люд не мог бы себе позволить. Мальвивру власть платила уже хорошо.

Он ждал ее в слабо освещенной комнате, рядом с ним на столике стояла бутылка вина.

— Закрой за собой дверь, — приказал он хриплым гортанным голосом.

Жаклин послушно исполнила, что ей было велено, и вошла в темную комнату, почти невидимая в отблесках камина. Было непонятно, помнит ли он ее. Может, именно торговля молодыми девушками — наряду со всем прочим — помогла ему подняться к власти?

Однако первые же его слова рассеяли ее сомнения:

— Предпочитаешь улицу заведению мадам Клод? Подойди ближе.

Жаклин застыла на месте, ноги ее стали просто свинцовыми.

— Ближе к свету, — сказал он. — Вот так, хорошо. Ну что ж, ты все еще вполне хорошенькая. Если бы не этот старьевщик, то тебя уже не было бы в живых. Я часто думал о тебе и сожалел, что этот жирный граф первым получил тебя, но вопрос был в деньгах. Он всегда самый важный. А кроме того, я знал, что мое время еще придет.

Ее рука сжала в кармане нож — нож, который она постоянно носила с собой. Чем больше он говорил, тем крепче она сжимала рукоятку. Ей стало ясно, что она не сможет лечь в постель с этим издевающимся над ней монстром.

— Мне нужно скоро возвращаться, — холодно сказала она. — Нельзя ли поторопиться?

— Скажите на милость, какое нетерпение! — продолжал дразнить ее Мальвивр. — А голос! Великолепный голос аристократки. Мои люди мне рассказывали, что тебя называют Уличной графиней. Я хочу слышать твой голос, пока буду с тобой развлекаться.

Жаклин задрожала и невольно отступила назад.

— К тому же, — добавил он, — тебе не к кому торопиться.

Она напряглась, ожидая, что он скажет.

— Жаль, что именно мне приходится сообщать тебе об этом, моя дорогая. Но что поделаешь. Твой брат мертв. По-видимому, этот дурачок наконец-то сообразил, что ты продаешь себя ради него. Этого позора он не мог вынести. Никто не знает точно, но думаю, что он бросился в Сену.

— Ты врешь! — воскликнула Жаклин дрожащим голосом. — Я видела его меньше часа назад!

— Этого времени ему хватило. Мои люди видели его тело на берегу. Твой брат мертв, графиня, он никогда не вернется. А ты останешься со мной и будешь делать все, что я прикажу. Иначе отправишься за ним следом. Итак, с чего начнем? — Он поудобнее устроился в кресле. — Почему бы тебе для начала не встать передо мной на колени?

Жаклин не пошевелилась.

— На колени, шлюха! — заорал Мальвивр.

Дальше в ее памяти был полный провал. Когда она очнулась, в руке у нее по-прежнему был зажат нож, все кругом было забрызгано кровью, а Мальвивр визжал тонким пронзительным голосом, как свинья под ножом мясника. Потом стало тихо. Жаклин уронила нож, повернулась и выбежала из дома.

Мальвивр не соврал ей. Брата она так и не нашла. Старьевщик сказал ей, что Луи исчез, как только она ушла. У нее отняли то, во имя чего она жила. Все остальное было неважно.

И все-таки прошло бесчисленное количество часов, прежде чем умерли последние остатки надежды. Спотыкаясь, она бродила по ледяным улицам Парижа и звала Луи. Ее никто не трогал, но никто и не откликался на ее отчаянный зов. Люди на улицах шарахались от нее, некоторые крестились, отгоняя дьявола, другие лишь плотнее закутывались в свои лохмотья. У бедняков сил и жалости не хватает на других.

Наконец, совершенно обессилев, Жаклин остановилась на мосту, над быстрой глинистой Сеной.

— Луи, — последний раз прошептала она сорванным голосом.

Она так и не поняла, что остановило ее тогда. Не надежда — она окончательно потеряла ее с исчезновением брата. Не религиозные убеждения, не страх, что за этот грех можно попасть в ад.

Скорее всего, как позднее решила Жаклин, этой нескончаемой ночью ее остановила горькая мысль — они не должны восторжествовать. Злые силы, сговорившиеся разрушить ее жизнь, не должны одержать победу. Они убили ее родителей, украли у нее брата, лишили ее всего, что давало ей покой и чувство безопасности. Эти силы провели ее через голод, холод, одиночество, отчаяние и — самое страшное — бесчестье. Она продавала за деньги свое тело, и возврата назад не могло быть.

Жаклин понимала, что может умереть сейчас, тогда сгинет под ударами судьбы еще одна душа. Однако если она не сдастся и будет продолжать борьбу, возможно, ее душа, как птица Феникс, возродится из пепла.

Неподалеку находилась старенькая таверна, свет из ее окон прорезал промозглую тьму. Спотыкаясь, в рваной окровавленной одежде, Жаклин добрела до нее. И тут ей впервые улыбнулась удача. Хозяин «Красной курицы», к счастью, не был женолюбив, а его жена Марта была столь же добра, как и толста. Жаклин дали соломенный тюфяк и миску супа. На следующее утро она начала работать у них на кухне.

Жаклин лежала на койке лицом вниз, боясь не только пошевелиться, но даже просто дышать. Сесть она не решалась. Когда она пару часов назад попыталась это сделать, у нее все поплыло перед глазами, и она, потеряв равновесие, очутилась на полу. Кое-как Жаклин умудрилась вползти назад на койку, и в этот момент Блэкторн вошел в каюту. Он присел на кровать, погладил ее по лицу и начал бормотать что-то на языке ее юности. Она уже почти забыла его — язык парижских трущоб очень отличался от языка уничтоженной французской аристократии. Жаклин позволила себе впасть в полузабытье, притвориться перед самой собой, что ей опять пятнадцать и что все еще возможно…

Сейчас ей не хотелось открывать глаза: если она их откроет, то каюта вновь начнет качаться туда-сюда, а ее желудку уже не от чего освобождаться. Она понятия не имела, сколько времени находится в этой камере пыток, но, конечно, до Голландии они еще доплыть не могли.

Внезапно Жаклин почувствовала, что не одна в каюте. Она осторожно приоткрыла глаза, боясь увидеть своего похитителя, но обнаружила, что в углу сидит Тавернер.

— Проснулась? — сказал он. — Тогда поторопись: время уходит. Если ты остаешься с нами, то собирайся.

Жаклин не пошевелилась.

— А мне можно поступить иначе?

— Нет. Его светлость тебя не отпускает.

Что-то в голосе Тавернера насторожило ее. Она с трудом села, и каюта, качнувшись на мгновение, вновь вернулась на место.

— А ты считаешь, что это неправильно? — спросила она мягко.

Он кивнул:

— Конечно. Ты ему только мешаешь. Но он упрям как осел и не понимает этого. Он даже сам не знает, что ему с тобой дальше делать, а все равно не хочет отпустить тебя.

— Ты мог бы помочь мне?

Тавернер сердито посмотрел на нее:

— Чего это ради?

— Потому что ты прав. Я вам только мешаю. А его за убийство этого человека…

— Убийство?! Да что ты об этом знаешь? — вскипел Тавернер. — Я находился рядом с ним и видел, что это была честная дуэль. Это Харгроув пытался убить Блэкторна. Но даже после этого Блэкторн хотел его только ранить.

— Очень благородно со стороны Блэкторна, — язвительно усмехнулась Жаклин.

— И потом, мы уже приплыли. Здесь его никто преследовать не станет.

— Уже! И сколько же мы были в море?

— Ты хочешь спросить, сколько времени тебя выворачивало? Три дня. Это тебе за то, что ты пыталась отравить моего хозяина. Он тоже три дня страдал от «гастрита».

— А как же его кузина? Я слышала, что она отправилась вслед за нами. — Жаклин попыталась ухватиться за последнюю соломинку.

— Ты что, правда думаешь, что он леди Эллен испугается? — презрительно фыркнул Тавернер. — Еще чего! Неважно, сколько там с ней господ едет. Они не поймают Блэкторна, если он этого не хочет.

— Тогда почему ты считаешь, что ему надо отпустить меня? — удивленно спросила Жаклин. Она слишком ослабла, чтобы хоть что-то понимать.

— Хотел бы я сам это знать, — сердито проворчал Тавернер. — Я просто думаю, что от тебя только одни несчастья и лучше нам ехать дальше вдвоем. Я вообще не пойму, зачем он потащил тебя с собой. Ты не в его вкусе. Он любит грудастых, со светлыми волосами и глупых. А когда я чего-то не понимаю, меня это беспокоит.

Жаклин решила, что, должно быть, сошла с ума. Или болезнь на нее так подействовала? Слова о том, что он любит крупных блондинок, задели ее, хотя она бога должна благодарить, что не нравится ему.

— Вам действительно будет проще путешествовать без меня, — сумела она выговорить, стараясь, чтобы ее слова звучали убедительно. — Он просто упрямится. Если бы я исчезла в порту, то он был бы доволен, что все решилось без него.

— Но я не собираюсь допустить, чтобы все решилось без меня, моя дорогая, — раздался в дверях холодный голос Блэкторна. — Это, конечно, очень мило с твоей стороны — проявлять такую заботу обо мне, но меня не смущают дополнительные трудности. Во всяком случае, пока.

Жаклин устало посмотрела на него. Человек, который иногда приходил к ней в каюту во время этого бесконечного путешествия, клал ей на лоб холодное полотенце, бормотал по-французски нежные слова и даже не брезговал держать перед ней таз, когда ее рвало, исчез. На его место явился другой — мрачный и злобный. Ее похититель, которого не трогают ни мольбы, ни благоразумные доводы. Но сейчас она была слишком слаба, чтобы бороться.

Тавернер все еще сидел в углу; его, казалось, совершенно не смутило, что его хозяин мог слышать, что он тут наговорил. Но ведь у него с Блэкторном необычные для слуги и хозяина отношения… Как бы то ни было, она не сдастся, не откажется от борьбы и надежды. Если Тавернер неодобрительно относится к ее присутствию, он может решить, что лучше не следить за ней уж очень внимательно. И тогда, поймав момент, она убежит и спрячется так, что ее никто не найдет.

— Пошли, Жаклин, — сказал Блэкторн, проходя в каюту. В его присутствии она почувствовала себя совсем маленькой и жалкой. Он протянул к ней руку, красивую сильную руку, но она не собиралась хвататься за нее. Блэкторн ждал, терпеливо, как паук.

— Пошли, — повторил он. — Неужели тебе не хочется ступить на твердую землю?

Да она за самим дьяволом последует, только бы сойти с этой посудины!

Жаклин попробовала выкарабкаться из койки, игнорируя протянутую руку. Но Блэкторн был не из тех, кто позволяет обращаться с собой столь небрежно. Он поймал ее за руку, вытащил из постели, и, по правде говоря, она была рада этому. Ей требовалась его помощь — дрожащие ноги отказывались служить. «Только на время, — сказала она себе. — Только для того, чтобы сойти с этой ужасной посудины». Ей сначала нужно умыться, причесаться, попытаться найти что-то более подходящее по размеру среди платьев Эллен, а потом уже обдумывать побег. Жаклин даже захотелось что-нибудь съесть, хотя эта мысль и привела ее в ужас.

Дороги Голландии были в лучшем состоянии, чем французские. Наемная карета — лучше, чем колымага Блэкторна, с более крепкими рессорами и относительно удобными подушками. Главное, в ней было просторнее, и потому большое мускулистое тело Блэкторна все-таки располагалось в меньшей близости от нее.

Он сидел, лениво развалясь, вытянув длинные ноги, скрестив на груди руки, и не отводил от нее полуприкрытых глаз. Жаклин чувствовала, что что-то изменилось. Между ними шел какой-то ток, и это ее беспокоило. Казалось, что Блэкторн наконец принял какое-то решение, и она не сомневалась, что решение это будет не в ее пользу.

Жаклин тоже наблюдала за ним, только не столь открыто, и пыталась оценить свои возможности. Ей хотелось, чтобы карета ехала как можно дольше. Даже тяготы бесконечного путешествия лучше, чем то непредвиденное, что могла принести ночь.

Было уже поздно, когда они остановились. Гостиница была вполне приличной — не то что те постоялые дворы, в которых они останавливались в Англии. Ей отвели отдельную комнату, очень просторную и теплую. Если бы Жаклин не была так напряжена, она бы, наверное, задумалась: то ли тут дешевле, чем в Англии, то ли это потому, что Блэкторн больше не беспокоится, что его будут преследовать. Но ей надо было думать о другом.

Обхватив себя руками за плечи и отшвыривая ногой слишком длинные юбки, Жаклин, не останавливаясь, вышагивала по комнате. Она пыталась убедить себя, что вряд ли сегодняшняя ночь будет отличаться от предшествующих. Тавернер ведь сказал, что она не относится к тому типу женщин, которые привлекают его хозяина. Тут есть несколько таких — грудастых, светловолосых, постоянно хихикающих служанок. Может быть, Блэкторн найдет утешение в их объятиях?

Вполне возможно, но она в это не верила. Жаклин знала, что он придет к ней сегодня ночью. И он знал, что она это знает. Поднос с едой, на котором отсутствует такой необходимый предмет, как нож, — еще одно тому доказательство.

Жаклин почти не дотронулась до еды. Не тронула и стакан вина: ей надо было, чтобы голова у нее работала в полную силу. Час шел за часом. Огонь в камине почти прогорел, из бара доносились смех и хихиканье. Они были слышны даже через толстые стены. Может быть, все-таки зря она так волнуется?

Жаклин сбросила с ног слишком большие туфли Эллен и вскарабкалась на высокую кровать — мягкую, пахнущую свежестью, с прекрасными льняными простынями, которые и Эйнслей-Холл бы не посрамили. Большая кровать была отдана ей в полное распоряжение, и она легла, не раздеваясь, уставившись в потолок, по которому плавали тени. Ведь то, что она чувствует, нельзя назвать разочарованием?..

«Именно так это и называется», — призналась она себе, стараясь быть честной. Разочарование не в том, что он не облагодетельствовал ее своим вниманием, а в том, что продолжения этой затянувшейся битвы еще придется ждать. Рано или поздно напряжение между ними лопнет, как туго натянутая тетива лука. Она готова к этому. Готова к борьбе. А то, что приходится вот так сидеть одной в своей комнате, ожидая неизвестно чего, конечно, вызывает разочарование.

Жаклин услышала взрыв смеха внизу, в помещении для слуг, и ее маленькие руки сжались в кулаки. «Слава богу, что на свете существуют девки, — сказала она себе, вонзив ногти в ладони. — Слава богу, что он дает мне передышку. Слава богу, что…»

Звук открываемой двери прервал поток этих неискренних благодарностей. Вошел Блэкторн, небрежный и элегантный в свете свечи. Тени, играющие вокруг его лица, придавали ему хищное выражение.

Жаклин села на кровати, проклиная себя за то, что не сумела рассчитать время. Еще бы минут десять — и она была бы готова к встрече с ним. Нечего было валяться в постели и думать о всяких глупостях!

Блэкторн улыбнулся ей — вернее, просто чуть изогнул в усмешке свои тонкие губы. Глаза его оставались холодными.

— Ты не возражаешь, если я запру дверь? — спросил он и, не дожидаясь ее ответа, сделал это. — Я не хочу, чтобы сегодня ночью нас потревожили. Хотя вряд ли сыщется такой глупец. Большинство людей десять раз призадумается, прежде чем связаться со мной.

Жаклин прижалась к стене, с ужасом глядя на него. Лицо его было сурово и беспощадно. Он намерен овладеть ею, и, что бы она ни сказала или ни сделала, ей это не поможет.

Но она должна, должна попытаться еще раз!

— Ты ведь по-настоящему меня и не хочешь, — сказала она, глядя, как он снимает свой элегантный камзол. — Если ты хочешь развлечься, почему бы тебе не отправиться к одной из этих женщин внизу? Уверена, что они гораздо опытнее, и…

— Меня не интересуют такие женщины, — сказал Николас, развязывая шейный платок. — Я хочу тебя.

Он сел на стул у огня и начал стаскивать ботфорты. Жаклин застыла в оцепенении, зная, что бежать ей некуда.

Приблизившись к ней, Блэкторн расстегнул рубашку. В темноте он казался огромным. Это был не мерзкий старый граф, не тучный мясник. Это был ее самый страшный враг, мужчина, обладающий опасной красотой и смертельным обаянием. Этот мужчина хотел причинить ей боль, наказать ее. И Жаклин знала: он преуспеет в этом, если только поймет, что доставил ей удовольствие. Значит, ее единственная защита — вести себя так, чтобы этого не случилось.

— Ну что же ты забилась в угол? — насмешливо улыбнулся Блэкторн. — Ты ведь знала, что рано или поздно это произойдет. — Он протянул руку и дотронулся до ее волос. — Не так ли?

Жаклин не ответила.

— Ведь так? — Он слегка потянул за прядь.

— Я не в силах остановить тебя.

Блэкторн кивнул.

— Ты можешь угрожать мне, говорить, что убьешь меня, что убьешь себя, можешь брыкаться и визжать. Но остановить меня ты не можешь.

— Ну что ж, тогда действуй.

Он удивленно уставился на нее, отпустив ее волосы.

— Значит, все в порядке?

— А что мне остается? Давай, начинай!

Жаклин откинулась на спину, прижала руки к бокам и уставилась в потолок. Она надеялась разозлить его: может, тогда он уйдет. Но Блэкторн протянул руку и начал одну за другой расстегивать пуговицы на ее платье.

— Это не обязательно, — сказала она сквозь зубы. — Нужно всего лишь задрать мне юбки.

Его легкий смех не смягчил ее.

— У тебя, оказывается, есть в этом деле опыт? Не знал. Но, видишь ли, мне мало того, что находится у тебя между ног, дорогая. Я хочу обладать всем твои телом.

Взяв Жаклин за плечи, он заставил ее сесть и стал стаскивать с ее плеч платье.

— Мое тело в вашем распоряжении, месье, — издевательски сказала она, не пошевельнувшись, чтобы помочь ему.

Блэкторн снял с нее белые шелковые чулки и отшвырнул их прочь, затем стянул сорочку. Теперь Жаклин лежала на кровати абсолютно обнаженная, и он рассматривал ее своими опасными полуприкрытыми глазами.

— Ты такая маленькая, моя дорогая, — пробормотал он, не дотрагиваясь до нее, лаская глазами ее маленькие круглые груди и плоский живот. — Можно подумать, что тебе не больше пятнадцати лет. Я помню, как будто бы это все было вчера…

Лучших слов, чтобы разъярить ее, он и выбрать не мог.

— Мерзавец! — прошипела она и потянулась за простыней, чтобы чем-то укрыться. — Мне никогда больше не будет пятнадцати! Я ненавижу тебя, ненавижу…

Блэкторн опрокинул ее на спину, накрыв собою. Жаклин вздрогнула, когда его горячая грудь прижалась к ее груди.

— Тебе действительно больше никогда не будет пятнадцать, — согласился он.

Тяжесть его тела рождала в ней какие-то странные ощущения. Она почувствовала, как возбуждены его чресла, и вдруг поняла, что больше не выдержит.

— Ради бога, Николас, — прошептала она. — Оставь меня, отпусти, ради всего святого!

Какое-то мгновение он не двигался, и у нее мелькнула надежда, что ей в последний момент удалось найти нужные слова, чтобы уговорить его. Но надежда эта исчезла так же быстро, как и появилась. Он медленно покачал головой:

— Разве ты до сих пор не поняла? Во мне нет жалости ни к кому. Любовь к богу и порядочность не для меня. Я отпетый негодяй, Жаклин. И сейчас я тебе это докажу.

Он опустил голову, загородив остатки света, и прижал свои губы к ее губам. Она изо всех сил старалась оттолкнуть его, но он не обращал на это внимания. Его поцелуи становились все более горячими, язык проник в ее рот, его руки крепко держали ее голову.

Жаклин проигрывала и понимала это. И не потому, что Блэкторн был так силен, не потому, что превосходил ее весом и ростом. Наверное, если бы она продолжала сопротивляться, он бы в конце концов остановился. Несмотря на его заверения в собственной испорченности, она все-таки не верила, что он изнасилует ее.

Жаклин проигрывала битву, потому что понимала: она не в силах сопротивляться ему. Его губы были слишком сладкими, и чем больше она пыталась уклониться от его поцелуев, тем больше жаждала их.

Ее руки каким-то образом обвились вокруг его шеи, губы сами собой начали возвращать поцелуи, тело стало мягким и податливым. Его руки ласкали ее маленькую грудь, и Жаклин, не выдержав, застонала от удовольствия. Она услышала свой стон как бы со стороны и пришла в ужас. Господи, что же она делает?!

Жаклин заставила себя опустить руки вдоль тела, дышать ровнее и не шевелиться. Блэкторн поднял голову и посмотрел на нее; глаза его сверкали от ярости и недоумения. Но Жаклин сумела встретить его взгляд с холодным равнодушием.

— Это твоя последняя попытка защитить себя? — спросил он хрипло. — Лежать как бревно, пока я тут стараюсь? Это у тебя не пройдет.

Господи, он видит ее насквозь.

— Делай что хочешь, — сдавленно сказала она. — Я все равно не могу тебе помешать.

— И одурачить тоже не можешь, — усмехнулся Блэкторн. — Ты сама с собой не справляешься. — Он прижался губами к ее груди.

Комкая обеими руками простыни, Жаклин старалась лежать спокойно, но на нее накатывали волны желания. В отчаянии она старалась отыскать в себе то местечко, где обычно укрывалась ее душа, но напрасно. Спрятаться было некуда. Не существовало ничего на свете, кроме Николаса — его сильного тела, прижимающихся к ее груди губ, длинных пальцев, ласкающих ее. Наконец его рука скользнула ей между ног, и она вся выгнулась на кровати.

Блэкторн поднял голову, и ее груди сразу ощутили холод и влажность ночного воздуха.

— Твое тело не может лгать, — прошептал он, касаясь языком ее губ.

Жаклин хотела попросить, чтобы он на этом остановился, — и не могла. Николас делал с ней то, чего не делал ни один из мужчин. Его ласки удивляли и в то же время пугали ее; когда его пальцы проникли в ее горячее влажное лоно, она снова мучительно застонала.

Жаклин не видела в темноте его лица, когда он взял реванш — взял ее…

Она закрыла глаза, вновь пытаясь спрятаться в коконе, который давал ей иллюзию безопасности. Но этот кокон исчез, растворился, как туман, когда он начал проникать в ее тело сильными, уверенными толчками.

Жаклин вся дрожала. Это было совсем не то, что она помнила. Это вторжение опустошало, подавляло. Его движения ускорялись, спасаться было негде, да и не нужно, и тело ее, повинуясь вековому инстинкту, выгнулось под ним.

Она говорила себе, что нужно притвориться, будто это Порше пыхтит и потеет над ней; твердила, что это старый граф, от которого воняет чесноком. Но убедить себя не могла. Не могла, потому что его руки ласкали ее грудь, губы страстно искали ее губ. Потому что в ней самой пылало желание, какого она никогда прежде не испытывала. Жаклин убеждала себя, что должна сопротивляться, но это приводило лишь к тому, что его плоть проникала все глубже в ее тело, которое отвечало на это с безрассудным пылом и радостью. Она хотела его! Ей нужны были его тело, его губы, его руки — нужно то, чего она не могла бы определить словами.

Жаклин застонала, ненавидя себя за это. Николас вновь накрыл ее губы своими, и она, идиотка, поцеловала его в ответ! Положив ей руки на бедра, он поднял ее повыше, тело его вдруг напряглось, и она почувствовала, как на нее извергается поток тепла.

Жаклин захотелось плакать. Вот теперь-то она по-настоящему потеряла невинность! Она лежала под ним и ненавидела его, ненавидела себя, тщетно пытаясь унять свое бешено стучащее сердце.

Внезапно Блэкторн резко отстранился и встал с кровати. Он молча смотрел на нее, а она не могла на него смотреть — не могла простить себе, что предала саму себя. Жаклин свернулась клубочком, до боли закусив губу, чтобы не застонать, и закрыла глаза.

Николас накинул на нее мягкую льняную простыню. Минутой позже она услышала, как щелкнул дверной замок и он, захлопнув за собой дверь, повернул ключ с другой стороны.

Ну слава богу, он хотя бы оставил ее одну. Она, по крайней мере, может переживать свое поражение в одиночестве. Он победил. Отомстил ей. И эта месть была более болезненной, чем она ожидала. Он лишил ее иллюзии, что ее плоть неуязвима. Больше того, он лишил ее иллюзии, что сердце ее подобно камню.

Боже, как же она ненавидит его! Его наглость, его холодное презрение, его разрушительную власть над ее телом. Но больше всего — выражение, которое промелькнуло на его лице и тут же исчезло. Выражение раскаяния. В этот короткий миг он сломал и разрушил все ее планы мести. Она ненавидела его всей душой, всем сердцем — но из-за него она поняла, что у нее еще есть и душа и сердце. И что они принадлежат ему…

Жаклин знала, что Блэкторн больше не придет сегодня ночью. Он может вообще уехать в Венецию, бросив ее здесь. И это будет лучше для них обоих. Она лежала в постели, тело ее все еще было влажным и трепетало от воспоминаний. Может, бог все-таки сжалится над ней и ее навсегда оставит человек, которого она все еще так глупо любит?..

Когда Николас спустился в бар, там уже никого не было. Тавернер, по-видимому, развлекался с одной из служанок, а хозяин спал. Он тяжело опустился на стул у потухшего камина. «Голландцы — аккуратный народ, — подумал он устало. — Нигде ни пятнышка, все убрано на ночь, в том числе и моя бутылка бренди». Но все равно — никакое бренди не заставило бы его забыть Жаклин, несчастную, свернувшуюся в клубочек на кровати. Никакое бренди не помешало бы ему проклинать себя.

Она, бесспорно, победила. Он впервые в жизни не сумел заставить женщину кончить, не удержался, позволив своим эмоциям перехлестнуть через край. И, что самое удивительное, — она не поняла, что победила!

Если в нем осталась хоть капля благородства, он должен завтра же покинуть ее. Договориться с хозяином, оставить ему столько, сколько мог позволить его истощившийся кошелек, и никогда больше не видеть Жаклин.

Но он знал, что порядочности в нем давно уже нет. Он намерен и дальше держать ее при себе, в своей кровати. Он намерен заниматься с ней любовью в любое время, когда ему этого захочется, пока не сумеет вырвать ее из себя. А он должен это сделать, потому что иначе они могут уничтожить друг друга. Он никогда до конца не верил, что Жаклин погибла во время революционного Террора. И он не допустит, чтобы она погибла сейчас. Тем более — от его руки.

— Но, Тони! — воскликнула Эллен жалобным голосом, стараясь не отставать от него в элегантном холле лучшего отеля Вены. — Почему ты сказал им, что мы женаты?

Тони остановился, и Эллен с разбегу налетела на него.

— Потому, моя дорогая, — сказал он терпеливо, — что в Вене мы можем встретить знакомых из Лондона. Мы должны сделать все возможное, чтобы сберечь твою репутацию.

— Мне казалось, что это давно перестало нас тревожить, — сказала она искренне. — Я путешествую с тобой без компаньонки уже больше двух недель. Мы проехали через всю Шотландию, а потом добрались до Австрии. Я думаю, — весело закончила она, — что моя репутация уже давно рухнула.

— Я буду тебе очень обязан, если ты не станешь оповещать об этом весь мир, — сказал Тони, понизив голос, и, взяв ее за руку, повел мимо любопытных постояльцев. — Может, нам еще удастся обхитрить всех, если мы будем очень осторожны.

— Я могу быть и осторожной, — сказала Эллен обиженно.

— Дорогая моя, да ты самая открытая и искренняя женщина из всех, кого я когда-либо знал! Хитрости и уловки — это не для тебя. Доверься лучше мне. Оставайся в своей комнате, пока я не разузнаю что-нибудь. Мне непонятно, зачем Николасу понадобилось везти Жаклин в Вену, но в таверне кто-то слышал, как они это обсуждали. А так как у нас с тобой это единственная ниточка, то мне ничего не оставалось делать, как за нее уцепиться. Если бы ты согласилась вернуться домой…

— Но я не могу, Тони, правда, не могу! — Эллен ждала, пока Тони открывал позолоченную дверь в роскошный номер. — Мы с тобой уже так много проехали… Но ты возвращайся, если хочешь. Я могу продолжить это одна…

— Знаю, что можешь, — сказал он голосом страдальца, закрывая дверь. — Именно поэтому я здесь, с тобой. Хватит того, что я погубил твою репутацию. Не хватало еще, чтобы я оставил тебя тут одну.

— Дорогой Тони, не надо к этому относиться так серьезно. — Она оглядела элегантную гостиную. — Чудесно! Ты знаешь, я никогда раньше не жила в гостинице.

— А как же Париж? — спросил он, снимая перчатки и шляпу. — Ты ведь жила там вскоре после того…

— После того, как от меня отказались?

Эллен произнесла это на удивление хладнокровно. Застарелая боль больше не мучила ее, исчезла, растворилась. Еще одно постыдное доказательство того, что была оскорблена ее гордость, но не сердце.

— В Париже я жила у одной из кузин Лиззи. Скажи мне, в гостинице очень шумно?

— Не более, чем в сельской таверне, Эллен.

— Знаешь, Тони, мне здесь нравится, — решительно заявила она. — Как ты думаешь, мы можем остановиться здесь на несколько дней после того, как вернем Жаклин? Она великолепно справится с ролью моей компаньонки, и не будет повода для сплетен.

— Давай решим это после того, как найдем парочку, — сдержанно сказал Тони, проходя мимо нее и заглядывая в спальню. Ему, видимо, там что-то не понравилось, потому что он повернулся к ней с каким-то странным выражением лица. — Ну, я пошел. Посмотрю, что мне удастся разузнать. Мне бы не хотелось, чтобы ты выходила из комнаты.

— Ты говоришь, как мой отец, — сказала Эллен, скорчив милую гримаску.

— Очень жаль, что ты никогда его не слушалась, — рассердился Тони.

— А вот тут ты совсем не прав. Почти всю мою жизнь я была очень смирной и послушной. Покорная дочь, заботливая сестра, преданный друг… И я закончу свою жизнь как добрая терпеливая тетушка шалунов-племянников и племянниц. Поэтому я могу позволить себе ненадолго побыть сумасшедшей.

Тони долго молча смотрел на нее.

— Ты так себе представляешь свою будущую жизнь? — мягко спросил он.

Эллен не решалась поднять на него глаза. На протяжении последних нескольких дней ее страсть к нему неизмеримо выросла. Она уже не могла обходиться без него — без его юмора, его мягкости. Впрочем, ей нужно было нечто гораздо большее — то, что она боялась даже назвать…

Эллен повернулась и подошла к большому окну, выходившему в ухоженный парк.

— Такова судьба большинства женщин, — сказала она. — Мы делаем лишь то, что нам велят, зависим от решений других людей, нами манипулируют, как хотят. Мы слушаемся отцов, братьев, мужей, а потом сыновей. Мы делаем то, чего от нас ждут.

— Но у тебя нет мужа.

Повернувшись, она взглянула на Тони, но лицо его было непроницаемым.

— Нет, — вздохнула она.

— Тебе повезло. Персер тебе не годился, ты сама это знаешь. Он — скучный зануда, упрямый, неумный и некрасивый. Он бы запер тебя с кучей ребятишек, а сам бы проматывал твое наследство. Ты можешь сделать лучшую партию.

— Мне этого никто не предлагает, — сказала она, не сумев скрыть в своем голосе грусть. — А потом, я люблю детей…

— Я тоже.

Эллен изумленно уставилась на него, но прежде, чем успела спросить, что он имеет в виду, Тони откланялся.

— Не знаю, когда я вернусь. Ты обещаешь не выходить из номера?

Эллен бросила взгляд на окно, за которым вовсю сияло солнце.

— Ну, если ты настаиваешь, — покорно ответила она.

— Настаиваю.

Она осталась стоять у окна. Дверь захлопнулась. В парке гуляли люди — хорошо одетые, счастливые; среди них было много детей.

В конечном итоге приключение оказалось не столь уж опасным, как она ожидала. Тони всю дорогу держал себя с ней безупречно, и все ее попытки раззадорить его ни к чему не привели. Вот и та ночь в Шотландии, которую они провели с Тони в одной постели… Эллен была в таком состоянии, что наутро не помнила ровным счетом ничего, а спросить о чем-либо Тони постеснялась. Когда она проснулась, голова у нее раскалывалась, во рту пересохло. Она лежала одна, заботливо укутанная плащом Тони, а самого его рядом не было. Господи, что же произошло той ночью?! Или ничего не произошло?..

Она нашла Тони возле хижины. Он разговаривал с кучером, который привел свежих лошадей и принес холодный завтрак. Тони сначала отводил глаза, но когда их взгляды все-таки встретились, он смотрел на нее доброжелательно — и отчужденно. Прекрасный друг семьи!

Ни разу за все бесконечно долгое путешествие по морю в Германию, а оттуда в карете в Вену он не упомянул об этой ночи. А Эллен так и не решилась спросить. Что-то останавливало ее — скорее всего, страх, что ей не понравится его ответ. Причем пугала ее даже не мысль о том, что он мог лишить ее невинности, пока она была в пьяном забытьи. Она больше боялась того, что сделать это ему не захотелось.

Она поддразнивала его, говоря, что он слишком уж респектабелен и безупречен, больше для того, чтобы напомнить себе самой, что Тони испытывает к ней чисто братские чувства. И та ночь в Шотландии эти ее поддразнивания оправдала. Он был сдержан и рассудителен, но в его спокойных серых глазах постоянно таилось какое-то странное выражение. Он не дразнил ее, не флиртовал с ней, прикасался к ней исключительно по необходимости — лишь в тех случаях, когда должен был помочь. В общем, Тони относился к ней как к чему-то ядовитому, и Эллен понимала, что заслужила это. Ведь она сама заманила его в эту ловушку, поставив перед дилеммой. Тони прекрасно знал, что общество будет винить его за ее погибшую репутацию. Он должен понимать, что и ее брат, его лучший друг, когда они вернутся, будет настаивать на женитьбе.

Но Эллен твердо решила, что не допустит этого. Она не выйдет за него замуж — неважно, сколько человек будет на этом настаивать. Пусть хоть все от нее отвернутся, она не будет вредить человеку, которого любит. Тони нужна свеженькая, только что выпущенная из школы барышня, которая будет беззаветно поклоняться ему и подарит много детей. А она ему не нужна.

Эллен, правда, все еще надеялась, что до этого не дойдет. Во время путешествия они ни разу не встретили знакомых, а она до сих пор вела такой замкнутый образ жизни, что общество вряд ли заметило ее отсутствие. Другое дело сэр Энтони, но мужчин судят по другим законам.

Эллен отнюдь не была пушинкой, но от неожиданности почти не сопротивлялась.

— Что ты делаешь?! — потребовала она ответа, когда он положил ее на высокую и широкую кровать, которая мучила его воображение с тех пор, как он первый раз увидел ее.

— Ты ведь отказываешься выйти за меня замуж, потому что я недостаточно скомпрометировал тебя? В таком случае мне ничего не остается, как сделать это. — Он снял камзол и бросил его через всю комнату. — Мне до смерти надоело, что ты все время сравниваешь меня с каким-то мистическим дядюшкой! Я никогда в жизни не испытывал к тебе «дядюшкиных» чувств. Я мужчина, Эллен. Мужчина, который хочет тебя и который намерен овладеть тобой.

— Тони! — воскликнула она изумленно.

Ее золотистые волосы, освободившиеся от шпилек, обрушились на спину роскошной волной. Ему хотелось зарыться в них лицом, но от волнения он никак не мог развязать свой шейный платок. Наконец ему это удалось, и он, сев на кровать, начал стаскивать с себя сапоги.

— Но это же нелепо, Тони! — воскликнула Эллен, когда один сапог грохнулся на пол. — Ты ведь и сам знаешь, что не хочешь на мне жениться. Ты всегда относился ко мне как к сестре…

Второй сапог оказался рядом с первым.

— Ты действительно не понимаешь? — спросил он.

— Не понимаю чего?

— Как ты действуешь на меня. Иди ко мне, Эллен!

На этот раз она попыталась отползти, но он поймал ее за запястье и подтащил к себе. Она упала на него, ее восхитительные груди прижались к его груди.

— Тони, ты не… — Ей не хватило дыхания.

— Да, Эллен, да! — Он накрыл ее рот своими губами и поцеловал так, как давно хотел: страстно и крепко, надеясь, что потрясение, испытываемое ею, заставит ее поверить ему.

Эллен действительно не могла прийти в себя от потрясения. Она лежала не двигаясь, и он языком, зубами, губами дразнил и возбуждал ее, пока ее руки не обвились вокруг его шеи и она не поцеловала его в ответ так страстно, как только была способна.

Тони чертовски долго возился с ее одеждой, потом со своей. Наконец он стащил чулки с ее длинных ног, поцеловал округлые полные груди, рука скользнула вниз по обнаженному бедру. На нее волнами накатывала паника, но он каждый раз умудрялся успокоить ее, и наконец она затихла в его объятиях, дыхание ее стало прерывистым, соски от желания поднялись и затвердели, глаза закрылись. Тони все сильнее прижимался к ее бедрам, чувствуя, что она готова принять его.

— Я осторожно, дорогая, — пробормотал он, стараясь как-то сдерживать свой пыл.

Он был весь в поту, мускулы дрожали от напряжения. Ощущая ее под собой, вдыхая ее аромат, Тони чувствовал, что еще минута — и он не сможет больше сдерживаться.

Эллен вдруг открыла глаза.

— Я не уверена, что мне это нравится, — спокойно и как-то по-деловому сказала она. — Если ты считаешь, что таким образом сумеешь уговорить меня выйти за тебя замуж, то ты ошибаешься.

Тони приподнял голову, чтобы взглянуть на нее. Она казалась удрученной, хотя и по-прежнему очаровательной; отблеск желания покидал ее глаза. Ничего, сейчас он заставит его вернуться!

— Эллен, — сказал он вежливо, — заткнись.

Он проник в нее, и она издала слабый крик. Он надеялся, что это не только от боли, но остановиться уже не мог. Ни ради себя, ни ради нее.

Кровать, огромная дорогая кровать в лучшем отеле Вены так и тряслась под ними. Ее руки обвились вокруг его шеи, бедра выгнулись навстречу его бедрам. Он почувствовал, что она тоже начинает что-то испытывать, и не хотел, чтобы это прекратилось…

Крик вырвался у них обоих одновременно. Он прильнул к ней, не в силах более сдерживаться, и излил всего себя в ее тело — и в ее душу.

А потом Тони буквально рухнул на нее. Он понимал, что слишком тяжел, но был так обессилен, что забыл о джентльменстве. Когда он немного пришел в себя и попытался отстраниться, Эллен еще крепче прижала его к себе, спрятав залитое слезами лицо у него на груди.

— Не уходи, — застенчиво прошептала она. Вот уж никогда бы он не подумал, что его Эллен может быть так застенчива!

Тони оперся на локти, стараясь не так давить на нее своим весом, хотя она была крупной женщиной, под стать ему. Он поднял голову, чтобы посмотреть на нее, но Эллен смущенно отвернулась.

— Так не пойдет, — заявил он мягко и стал целовать ее веки, щеки, нос, следы от слез на лице.

Он целовал ее до тех пор, пока она не повернула голову и сама, обвив руками за шею, не стала целовать его, страстно и жарко. На этот раз, когда Тони вновь взглянул на нее, она не отвернулась.

— Вот так-то лучше, — прошептал он, пропуская золотые пряди ее волос через пальцы. — Надеюсь, я убедил тебя?

— Убедил в чем? — робко спросила Эллен.

— В том, что тебе придется выйти за меня замуж.

Надо отдать ей должное — она была борцом. Ее лоб пересекла морщина.

— Только потому, что…

— И поэтому тоже. Я предоставил в твое распоряжение одно из главных доказательств, почему ты должна выйти за меня. Но если этого недостаточно, то я буду счастлив все повторить снова.

— Снова? — слабо переспросила она. — Я не уверена, что выдержу…

— Ну что ж, дадим вам время отдохнуть, миледи, — сказал он, поцеловав ее влажное от пота плечо. — Не глупи, Эллен. Если ты не согласишься, Кармайкл вызовет меня на дуэль. А разве я могу сражаться со своим лучшим другом?

— И поэтому ты хочешь жениться на мне? — наивно спросила она. — Или из-за того, что… мы с тобой лежим в одной постели?

— Это, моя дорогая, называется — заниматься любовью. Существует также множество других слов, не таких приятных, но, когда этим занимаемся мы с тобой, это именно так и есть. А теперь послушай, почему мы должны пожениться. Не потому, что Кармайкл может прострелить мне печенку. Не потому, что все леди Арбутнот на этом свете постараются замарать твою репутацию. Не потому, что нам так хорошо вместе в постели. Мы поженимся не потому, что я только что лишил тебя невинности, и не потому, что ты нежно отвечала мне.

— Так почему же все-таки мы поженимся?

Тони хотелось подпрыгнуть от восторга до неба, когда она высказала этот намек на согласие.

— Да потому, что я влюблен в тебя, моя дорогая! С тех самых пор, когда ты так глупо согласилась на брак с этим занудой. Но до меня все очень медленно доходит.

— Убить тебя мало! — сердито воскликнула Эллен. — Знаешь ли ты, от каких неприятностей я бы избавилась, если бы ты сказал об этом раньше?

— Верно, — согласился он. — Зато ты убедилась, что когда уж я берусь за дело, то действую очень энергично.

Эллен улыбнулась медленной мягкой улыбкой, и Тони показалось, что ничего эротичнее он в жизни своей не видел. Он чуть не застонал, отстраняясь от нее, и она с трудом отпустила его от себя.

— Знаешь, я договорился с местным священником, что он поженит нас, — сказал он, собирая свою одежду. — Мне жаль, что мы не можем подождать венчания в соборе Святого Павла в присутствии твоего брата, но обстоятельства против нас.

Эллен села на кровати, закуталась в покрывало и взглянула с любопытством на него. И Тони вдруг в первый раз в жизни испугался.

— Ты ведь выйдешь за меня? Надеюсь, ты не забыла, как была увлечена мною восемь лет назад?

— Конечно, забыла! — сказала она, и у него ухнуло сердце. — Это школьное увлечение давно переросло в большую любовь без взаимности.

Усмехнувшись, Тони наклонился над ней и поцеловал ее властным поцелуем собственника.

— Это была взаимная любовь, дорогая, — сказал он. — Кстати, если хочешь, теперь я мог бы вернуть назад мисс Биннерстон.

— Но она же у своей сестры!

— Не совсем так. Видишь ли, я… э… велел своему слуге попридержать ее — запереть после нашего отъезда в комнате.

— Ты умыкнул мою компаньонку?!

— Выходит, что так, — признался Тони. Он ожидал, что на его голову обрушится ее гнев, но вместо этого Эллен вдруг бросилась ему на шею и поцеловала в щеку.

— Я верю, что ты меня действительно любишь! — восторженно воскликнула она.

После этого Тони чуть опять не опрокинул ее на постель, но вовремя напомнил себе о священнике.

— Мы ей все компенсируем, — сказал он.

— Ты действительно злодей, — сказала Эллен очень довольным голосом.

— Да, и тебе придется надо мной поработать, — вздохнул Тони, смиренно опустив голову.

— Буду считать это своей пожизненной задачей, — улыбнулась Эллен, соскальзывая с постели.

Такого платья у Жаклин не было вот уже больше десяти лет. Она стояла очень прямо, пока синьора Баньоли подкалывала подол, бормоча что-то себе под нос. Николас сидел неподалеку в кресле, наблюдая за процедурой, и Жаклин было все равно, что думает по этому поводу портниха. Скорее всего она к такому давно привыкла. Она наверняка заметила, что у Жаклин на пальце нет обручального кольца, и пришла к собственным выводам. По-видимому, правильным.

Она посмотрела на себя в зеркало. Платье из дымчатого розового шелка было низко вырезано на груди и подчеркивало мягкие линии ее тела. В нем не было ничего от платья куртизанки, оно скорее подходило молодой светской даме. Жаклин сама соорудила себе прическу, удивляясь тому, как искусно у нее это получилось. На ней были тончайшие шелковые чулки, невероятно элегантное кружевное белье, туфли, расшитые драгоценными камнями. Из зеркала на нее смотрела красивая, спокойная молодая женщина, никто бы не заметил, что этой женщине хочется плакать…

Ложь! Сплошная ложь! Где та девушка, которая торговала собой, чтобы прокормить брата? Где девушка, которая убила человека, обесчестившего ее? Где женщина, которая сделала все, что могла, пытаясь убить еще одного — виновного во всех ее несчастьях? Где женщина, которая трудилась бок о бок с хозяевами таверны в Париже, кухарка в огромном английском доме? Где подруга Эллен? Где, наконец, женщина, которая покорно принимала ласки Николаса Блэкторна?

Они все были тут, и все в то же время исчезли. На нее смотрела из зеркала другая женщина: у нее мягкий рот, добрые глаза и страдающее, жаждущее любви сердце. И она совсем не уверена, что сумеет долго скрывать это. Спасает лишь то, что Блэкторн не дает себе труда это увидеть…

Жаклин медленно и грациозно спускалась по лестнице, зная, что Блэкторн наблюдает за ней. Его рот изогнулся в самодовольной улыбке, и он склонился над ее рукой в шутливом поклоне.

— Ты прекрасна, Мамзель, — пробормотал он. — Не хватает лишь драгоценностей.

Она выдернула руку.

— Я не надену твои драгоценности!

— Наденешь, если я прикажу, — сказал он приторным голосом. Только сейчас Жаклин заметила у него в руке маленькую бархатную шкатулку. Ей не оставалось ничего другого, как стоять не двигаясь, пока он застегивал на ее шее бриллиантовое колье. Отец ей говорил когда-то, что она всегда должна носить бриллианты. Видимо, Николас Блэкторн был с ним согласен… Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы не разрыдаться.

— Ну вот, моя дорогая, теперь все безупречно, — сказал он. — Боюсь, что нам придется добираться до палаццо маркиза де Брумли на гондоле. Ты очень меня обяжешь, если сумеешь справиться с дурнотой и не испортить свое очаровательное платье.

Он нарочно пытался вывести ее из себя! Но гнев Жаклин быстро уступил место ставшему уже привычным отчаянию. Она ничего не ответила, и Блэкторн, взяв ее под руку, вывел в прохладную ночь.

Когда Жаклин проснулась, по потолку плыли зеленые и голубые тени. Она лежала в мягкой кровати. Ей было так хорошо и покойно. Правда, она лежала тут одна, но все равно испытывала ни с чем не сравнимое удовольствие.

Жаклин перекатилась на спину и стала рассматривать узоры на потолке — отражение воды в канале мешалось с проблесками рассвета.

«Только это не рассвет, а закат», — поняла она, когда, встав и накинув на себя одеяло, подошла к окну. Она проспала почти целый день!

Но где же Николас?..

Слуги были заняты. Они приводили в порядок другие комнаты. Вздохнув, Жаклин умылась и надела на себя простое облегающее платье цвета слоновой кости. Хотя, наверное, ей следовало бы надеть что-то пурпурное. Однако, как ни странно, после самой эротичной ночи в своей жизни она ощущала в себе нечто девическое, чего она не чувствовала вот уже десять лет.

Но где же он? Не может быть, чтобы он бросил ее! А может, после ее признаний решил наконец отпустить?.. Ведь это можно считать самой изощренной местью — прорваться сквозь ее оборону и оставить ее.

Но ведь Николас сказал, что никогда не отпустит ее, что она будет с ним всегда — или умрет! И она поверила ему. Хоть он сам настаивал, что никогда не держит слово…

Тавернер, казалось, был обеспокоен. Он уверял, что не знает, где Николас, но скрыть своей тревоги не мог. И его беспокойство передалось ей.

Слуги удалились в свои комнаты. Тавернер отправился искать своего хозяина, хоть и заявил, что просто идет прогуляться. Жаклин как потерянная бродила по палаццо. Была уже полночь, когда она поднялась наверх. Дом был тих и безлюден. Миновав свою маленькую комнатку, она направилась в спальню Николаса. Тонкая свеча в ее руке давала мало света, и она поставила ее на столик у двери и огляделась в поисках канделябра.

— Оставь так, — донесся до нее из темноты голос Николаса.

От облегчения Жаклин чуть не заплакала. Закрыв дверь, она прислонилась к ней. Было очень темно, и она с трудом разглядела, что он стоит у окна, глядя в звездную ночь.

— Ты тут давно? — спросила она.

Николас повернулся, и Жаклин увидела, что на губах у него вновь играет холодная насмешливая улыбка, которую она надеялась больше не увидеть.

— Недавно. Он мертв.

Жаклин изумленно уставилась на него:

— Кто?

— Рексхэм. Я рассчитался за тебя, моя дорогая. Теперь хотелось бы знать, кто рассчитается за тебя со мной…

— Ты его убил?!

— А ты могла сомневаться в этом? — Он резко взмахнул рукой. — Я ведь умею убивать. Хотя на этот раз сам себя превзошел — два человека меньше чем за месяц. Но не волнуйся, это была честная дуэль с массой свидетелей. Нас никто не будет с позором изгонять из Венеции.

Жаклин услышала в его голосе отчаяние и вдруг поняла: ее бессердечный, полусумасшедший Блэкторн вновь стал человеком. Подойдя к нему, она приподнялась на цыпочки, взяла его лицо в ладони и прошептала:

— О Николас, мне так жаль…

— Жаль? Почему же? Еще одна смерть от моей руки мало что меняет. А если кто-то и заслуживал смерти, то это Рексхэм. Ты лишь одна из его многочисленных жертв, не первая и не последняя. Он заслужил именно такую смерть: лежа в своей крови и моля о великодушии.

— О боже! — прошептала она, обнимая его за шею. — Николас…

Он резко отстранил ее.

— Извини, но я не в том настроении, — сказал он с горьким смехом. — И вообще, я сейчас не гожусь в компанию. Я продержался сколько мог, но развлечения Венеции не для меня. Я освобождаю тебя от своего присутствия.

Жаклин схватила его за руку.

— Николас, я люблю тебя!

— Не надо! — резко бросил он, но руки не отнял. — Как же ты не понимаешь?! Ведь я постоянно доказываю тебе: я чудовище, я не стою любви, вообще не стою ничего…

— Я люблю тебя! — повторила она, обвив себя обеими его руками и все теснее прижимаясь к нему. — Я люблю тебя…

Внезапно он издал какой-то странный звук и опустил голову на ее плечо. Жаклин почувствовала, что его пронизывает дрожь, и прижала к себе его голову, как прижимала бы раненого ребенка, как прижимала бы утерянного брата. Подняв голову, она прижала свои губы к его. Когда Николас начал целовать ее, она не сопротивлялась — наоборот, сама начала расстегивать пуговицы на его рубашке, а потом стащила ее с плеч. Жаклин нашла небольшой шрам, который оставил ее нож, и приникла к нему губами. Она целовала его плечи, его по-мужски плотные сосцы, его живот — и, наконец, прижалась губами к бугру под бриджами.

— Нет, Жаклин! О бог мой, да, да… — еле выговорил он, не в силах больше сдерживать себя.

Она сорвала с него одежду. Его кожа была гладкой и горячей. Она хотела его, нуждалась в нем! Следуя инстинкту, она опустилась перед ним на колени и взяла его трепещущую плоть в рот.

Николас вцепился ей в плечи и опять застонал, не в силах более сдерживать себя. Потом поднял ее, и, обхватив его ногами, она стала двигаться в такт с ним, дрожа от наслаждения. Их тела покрывал пот, и внутри нее что-то вдруг взорвалось, и тело, казалось, разлетелось на миллион кусков. Она услышала его крик, крик восторга и наслаждения, и, не отрывая своих губ от него, все впитывала и впитывала в себя его семя.

Николас умудрился каким-то образом донести ее до кровати. Жаклин лежала рядом с ним и чувствовала, что ей страшно, как никогда в жизни. Он как будто бы выпил ее до конца: ее волю, силу, гнев. Она существовала теперь только вместе с ним, для него. Она баюкала его в своих объятиях, гладила и целовала его спутанные волосы, плакала и чувствовала, как ее слезы мешаются с его слезами.

Жаклин и Эллен добрались до места своего назначения лишь через неделю. Маленькое горное селение под названием Ланте находилось в двух днях езды от границы, и Жаклин не уставала повторять себе, что ради брата она пробудет на французской земле столько, сколько будет нужно.

Путь через Италию был сравнительно нетрудным. Они ехали верхом, но во Франции этого нельзя было себе позволить. Как только они пересекли границу, Жаклин все взяла в свои руки. Они переоделись в крестьянскую одежду и наняли фермерскую тележку. Они спали на сеновалах, ели хлеб с сыром и пили грубое красное вино, а если какой-нибудь мужчина по глупости пытался приставать к ним, то Жаклин быстро отваживала его с помощью крепких слов. Так что бедняга больше не заблуждался по поводу того, что две одинокие крестьянки на дороге наверняка доступны.

Жаклин была полна решимости. Она отказалась от Николаса, единственного мужчины, которого когда-либо любила, и сердце ее разрывалось на части. Но если она сейчас найдет своего брата, то все-таки в этом жестоком мире у нее будет родная душа. И она никому не позволит встать на ее пути.

— Что бы ты ни делала, не произноси ни слова, — поучала она Эллен, когда они остановились возле убогого постоялого двора. — Ты — моя слабоумная кузина из Дьеппа. Ты ничего не понимаешь и не говоришь.

— Но почему? — возмутилась Эллен. — Я хорошо владею французским!

— Ты говоришь на языке знати. Между ним и языком, на котором говорит народ, огромная разница. А потом, у тебя все равно английский акцент. — Жаклин нахмурилась. — И вообще, ты должна меня слушаться. В конце концов, это ведь ты настояла на том, чтобы ехать со мной.

— Я не могла отпустить тебя одну. Я тебе нужна, — сказала Эллен. — Ты думаешь, что сама со всем можешь справиться, но ты ошибаешься. Люди тебе нужны.

— Да, — согласилась Жаклин, глядя на постоялый двор. Именно здесь она надеялась узнать что-нибудь о брате. — Мне нужны люди…

Она все время думала о Николасе. Недолюбленный мальчик, агрессивный мужчина, нежный любовник, потерянная душа. К нему рвалось с каждым ударом ее сердце. И она знала, что так будет всегда.

— Мы что, идем в эту таверну? — прошептала Эллен, тщетно стараясь скрыть страх.

Жаклин с усмешкой взглянула на нее.

— Нам попадались и похуже. Не волнуйся, ты выглядишь как надо. Очень кстати, что одежда тебе мала. Если бы ты еще и пахла так, как выглядишь! Мы можем взять немножко навоза…

— Рада, что тебя это забавляет, — поджала губы Эллен. — Но без навоза я как-нибудь обойдусь. Я постараюсь, чтобы ко мне никто близко не подходил.

— Конечно, забавляет, — улыбнулась Жаклин. — Один человек говорил мне, что в этой жизни надо либо смеяться, либо плакать. Я уже достаточно наплакалась.

Очевидно, что-то в голосе выдало ее, потому что Эллен негромко спросила:

— А как же Николас?

— А что Николас? — Жаклин попыталась скрыть свои истинные чувства. — Надеюсь, сейчас он уже понял, что все к лучшему. Ему не нужно больше нести за меня ответственность, и он может вздохнуть спокойно.

— Ты хочешь сказать, что Николас способен обременять себя чувством ответственности за кого-то? — спросила Эллен в полном изумлении. — Жаклин, ты провела с ним не так уж мало времени. Пора бы тебе уже в нем разобраться.

— Я знаю его лучше, чем он знает самого себя. И я должна спасти его от самого себя.

— Господи, Жаклин, вечно ты кого-нибудь спасаешь! Ты спасла меня, пытаешься спасти брата. Может, пора уже подумать и о себе?

Жаклин криво усмехнулась:

— Ты хочешь сказать, что я должна спасти саму себя? Вряд ли я того стою.

Она поежилась. В горах было прохладно, и грубая крестьянская одежда не защищала их от холода. Вот бы оказаться сейчас у горящего камина, получить мягкий тюфяк и горячую еду… Но это потом. Сейчас она должна найти старьевщика.

— Пошли, Агнес, — сказала она.

Эллен наморщила носик.

— Лучше бы ты меня как-нибудь назвала по-другому. Даже по-французски это звучит некрасиво.

— Это-то и хорошо, Агнес. Тихо. Нас могут услышать.

В грязной таверне было одно несомненное достоинство: в общей комнате стояла страшная вонь, и то, что от них ничем дурным не пахло, никто не мог заметить.

— Постарайся выглядеть идиоткой, — шепнула Жаклин, и Эллен тут же втянула голову в плечи.

Жаклин чувствовала, что у нее вспотели ладони. Эта последняя неделя была ужасной: ей вновь начали сниться кошмары, о которых она так старалась забыть. Пришлось сказать себе, что безымянный постоялый двор ненамного хуже «Красной курицы», которая долгие годы заменяла ей дом, и нечего тут паниковать.

Взяв Эллен за руку, Жаклин подошла к хозяину, похотливому толстяку с бегающими глазками.

— У меня нет для вас работы, — заявил тот еще до того, как она успела что-то сказать. — Справьтесь лучше в монастыре, они иногда нанимают работников на день-два. Ну, конечно, если вы не собираетесь заработать пару су, лежа на спине. Тут монастырь не подходит, — хихикнул он.

— Нам не нужна работа, — Жаклин перешла на площадное арго, хотя в деревне, конечно, говорили по-другому. — Я ищу одного мужчину…

— Здесь их много, дорогая, — хозяин махнул рукой в сторону посетителей. — Выбирай.

— Мне нужен старьевщик из Парижа.

— Из Парижа? Вот откуда у тебя этот акцент! Знаю я тут одного старьевщика; наверное, он тебе и нужен. Только не пойму зачем?

Ответ Жаклин приготовила заранее, когда они еще ехали по Италии.

— Он мне кое-что должен.

— Надеешься получить от старьевщика деньги? Да ты не умнее своей спутницы! — ухмыльнулся хозяин. — Нет у него никаких денег. Он спит на улице и с трудом может наскрести на еду.

— У него есть одна вещь, которая принадлежит мне, — твердо сказала Жаклин. — Никому другому это совсем не нужно. Мы с моей бедной сестрой проделали долгий путь. Ты знаешь, где его найти?

— Иногда он просит милостыню у монастыря. Он появился здесь месяц назад и с тех пор только там и отирается. Иди по этой улице, а потом наверх по тропе, и выйдешь к монастырю. Правда, братья во Христе не открывают женщинам двери. Они ведут жизнь созерцателей и решат, наверное, что вас, таких хорошеньких, подослал дьявол. — Он обежал глазами высокую фигуру Эллен. — Ты можешь пока оставить свою сестру здесь. Она недурна и сможет заработать на еду и ночлег.

— Нет! — быстро сказала Жаклин, надеясь, что Эллен не понимает его диалект. — Она не в себе и ничего не понимает.

— Так это еще лучше!

— Нет, — повторила Жаклин, сжимая руку Эллен. — Она пойдет со мной.

— Ну, как хочешь, — пожал плечами хозяин. — Если передумаешь, скажи.

Эллен вся дрожала, когда Жаклин вытащила ее из темной прокуренной таверны.

— Это было ужасно! — прошептала она.

— Я надеялась, что ты не поймешь, — вздохнула Жаклин и потащила ее за собой по пустынной улице.

— А эти мужчины! Они все так и уставились на нас — особенно тот, в углу. Ты его заметила? Я никогда не видела таких злобных глаз.

— Вообще-то я не обратила внимания, — призналась Жаклин. — Они все какие-то одинаковые и, по-моему, безобидные.

— Ну, тот, в углу, на безобидного не похож. Он не такой, как все, он и одет лучше других. Он с нас глаз не спускал. Мне страшно!

— Теперь я уже не могу остановиться, Эллен, — терпеливо сказала Жаклин. — Мой брат где-то совсем близко. Я должна найти старьевщика: только он знает, где Луи. Если хочешь, мы что-нибудь для тебя подыщем…

— Я пойду с тобой, — сказала Эллен, взяв себя в руки. — А ты не думаешь, что твой брат был в таверне?

— У Луи золотистые волосы, а все мужчины, которых мы видели, темноволосые, — ответила Жаклин. — Это первое, на что я обратила внимание.

— А почему ты хозяина о нем не спросила?

Жаклин покачала головой.

— Привычка такая выработалась — я давно научилась не доверять никому. Я не знаю, подвергается ли Луи какой-либо опасности, но не хочу ее на него навлекать. Если ты со мной, Эллен, то пошли. Я больше не могу ждать.

К монастырю вела узкая грязная тропа. Когда они подошли к воротам, им показалось, что они отрезаны от всего мира. Жаклин взялась за кольцо и несколько раз постучала. Звук получился глухой и даже какой-то зловещий.

— Не старайся, никто не ответит, — раздался из кустов надтреснутый голос, а минутой спустя появилась знакомая жалкая фигура старьевщика. — Рад тебя видеть, Жаклин. Долго же ты добиралась!

На мгновение Жаклин замерла, а затем подошла к нему и крепко обняла.

— Это твое письмо долго до меня добиралось, дружище.

— Кто эта девушка? — спросил он.

— Мой друг. Это она привезла мне твое письмо. Где Луи? Он все еще в Ланте? Как он? Он хочет меня видеть?

— Он здесь, — ответил старик, тяжело опускаясь на камень. — Ему здесь неплохо. И он ждет тебя прямо сейчас.

— Но где же он?

— Ну как ты думаешь, Жаклин? — Он повернул голову в сторону темного, скрытого за каменными стенами монастыря. — Он там. И был там все эти десять лет.

Эллен лежала в кустах, не в силах двинуться, скованная страхом и отчаянием. Она потеряла всякое представление о времени. Ночь стала темнее, луна скрылась за облаками, поднялся ветер, наметая на нее прошлогодние листья. Внезапно она услышала какие-то странные, гортанные звуки. Это заставило ее подняться и подбежать к лежащему на земле старику.

— Ты… все еще… здесь?

Эллен встала перед ним на колени и взяла его худую руку в свою.

— Вы живы! — рыдала она. — Я думала, что он убил вас…

— Почти, — сказал старик. Голос его был слаб, закатывающиеся глаза покрыты дымкой. — Ты должна бежать за помощью.

— У меня есть бинты…

— Мне уже это не нужно, глупышка. Со мной все кончено. — Он закашлялся, и из его рта темной струйкой потекла кровь. — Сейчас помощь нужна Жаклин. Черт возьми, почему я не предупредил ее, что Мальвивр еще жив?! Мне бы следовало догадаться, что все это его проделки. Он никогда ничего не забывает. Несколько лет тому назад он разыскал меня, чтобы выведать, где она, и я сказал ему, что она умерла. Мне казалось, что я убедил его. Никогда не следует недооценивать противника — это мне хороший урок.

— Да, сэр, — сказала Эллен, гладя его руку.

— Ладно тебе! Ни к чему называть умирающего старьевщика сэром, — возразил старик. — Беги за помощью. Не на постоялый двор — это свора воров и негодяев. Для меня ты ничего не можешь сделать, моя рана смертельна, и мне осталось совсем немного. Я даже сейчас уже не чувствую боли. Только ужасно холодно. Беги!

— Нет, — решительно сказала Эллен, стаскивая с себя потрепанную шаль и укутывая ею жалкую фигуру старика.

— Не глупи, — с трудом выдохнул он. — Мне ты ничем не поможешь. Я вот-вот умру. Помоги Жаклин.

Забыв обо всех своих предрассудках, Эллен взяла смертельно холодную, высохшую руку старика и положила ее к себе на колени.

— Никто не должен умирать в одиночестве, — сказала она. — Жаклин бы наверняка хотела, чтобы я осталась.

— Ты такая же упрямая, как она. Господи, спаси меня от сентиментальных светских дам и их покровительства! — Он снова задохнулся. — Ладно, оставайся: вообще-то я рад.

Там они ее и нашли. Эллен стояла на коленях перед стариком, держа в своей руке его безжизненную руку, и оплакивала его. Она слышала, что кто-то идет, но бежать и скрываться было уже поздно. Да и сил у нее не осталось.

— Эллен! — внезапно донесся до нее знакомый голос. Это был Тони, ее сильный, замечательный Тони! Он соскочил с лошади и крепко прижал ее к себе.

— Удавить тебя мало! — воскликнул он, покрывая поцелуями ее залитое слезами лицо и прижимая к себе так крепко, что она боялась задохнуться. — Если ты еще раз выкинешь что-то подобное, то я тебя поколочу, клянусь, поколочу! Нам черт знает как трудно было отыскать вас. Черт подери… — Он прервал свою тираду и зажал ей рот поцелуем.

— Безумно трогательно! — произнес знакомый циничный голос, в котором, однако, чувствовалось волнение. — Но над кем ты так рыдаешь? И где Жаклин?

— О мой бог, Тони, он увез ее! — закричала Эллен, высвобождаясь из его объятий.

— Кто? — хрипло спросил Николас.

— Человек, который убил старьевщика… — заикаясь проговорила Эллен, оглядываясь на лежащее на земле тело.

— Выражайся яснее, черт возьми! — в ярости крикнул Николас. — Какой человек? Куда увез?

— Его зовут Мальвивр. Я не знаю точно, как давно это было. Может, пару часов назад, я не уверена. Он сказал, что у него карета. Я пряталась в кустах, и мне не все было слышно…

— Мальвивр, — повторил Николас страшным голосом. — Она считала, что он мертв.

— По всей видимости, нет, — заметил Тони, все еще крепко прижимая Эллен к себе.

— Это удовольствие я оставлю для себя. — В лунном свете мелькнула хищная улыбка Николаса. — Кто сказал, что справедливого бога не существует? Куда они направились? В Париж?

— Не знаю точно, но думаю, что да. Мы должны что-то сделать с телом старика. Мы не можем бросить его здесь, — сказала Эллен.

Николас молча развернул лошадь на узкой тропе.

— Блэкторн, подожди! — крикнул Тони, но Николас уже мчался как сумасшедший.

Тони повернулся к жене.

— Оставим тело здесь. Монахи найдут его утром и сделают все, что нужно. Поехали, дорогая. Как бы этот дурак не перестарался. Если он погибнет, спасая Жаклин, боюсь, что она тоже не захочет жить.

«Карету догнать невозможно, — в отчаянии думал Николас. — Наши лошади вымотались от этой гонки; счастье, что, по крайней мере, никто не сломал себе шею. А лошади Тони вдвойне тяжело из-за второго седока». Николасу и в голову не пришло по-джентльменски предложить Эллен пересесть к нему в седло или уменьшить скорость. Он вообще почти не замечал, что они несутся за ним следом.

Француз, видимо, был не намерен останавливаться на ночь, что решило бы его судьбу. Они продолжали преследовать его во тьме, пока конь Николаса не упал от усталости, чуть не задавив свалившегося с него седока.

— Будь же ты благоразумным, — сказал Тони, подъезжая к нему. — Ты никому не поможешь тем, что сломаешь себе шею…

— Отдай мне свою лошадь! — с угрозой в голосе приказал Николас.

— А мы останемся на дороге? Не глупи.

— Отдай лошадь, черт побери, или я проткну тебя! — закричал он.

— Послушай меня, Блэкторн, моя лошадь почти так же плоха, как и твоя. Нам надо добраться до ближайшей деревни и получить свежих лошадей. Пока они в карете, он ее не тронет…

Николас безжалостно засмеялся.

— Ну, ты-то, конечно, знаешь! Не суди всех по себе, идиот!

— В противном случае тебе просто придется убить его. У тебя ведь это хорошо получается, не правда ли? — холодно сказал Тони. — Перестань пороть горячку, приди в себя. Чем дольше мы тут будем препираться, тем дольше их не догоним.

— Пошел к черту! — пробормотал Николас, но все-таки взял под уздцы своего коня и направился в сторону слабо освещенной деревни.

Он был слеп от паники и ярости. Мысль о том, что его Жаклин, гордая, сильная, великолепная Жаклин находится во власти человека, продавшего ее в публичный дом, сводила его с ума. Он сначала убьет мерзавца, а потом излупит ее за то, что она от него убежала!

Как никогда отчетливо Николас понимал, что ему нужна эта женщина. Жизнь впервые за много лет стала приобретать для него какой-то смысл. Он хотел жить, жить с Жаклин! Жениться на ней, иметь от нее детей, видеть, как она старится и на лице ее появляются морщины… Он хотел покоя и мира, которые может дать ему только жизнь с нею. Если не это, то тогда ему ничего не нужно.

Следующая деревня оказалась больше — в ней уже было два постоялых двора. Когда они где-то около полуночи подошли к ближайшему, Николас сначала не обратил внимания на стоявшую во дворе карету. Мягкий голос Эллен успел остановить его до того, как он потребовал свежих лошадей.

— По-моему, это та самая карета.

Николас резко обернулся, кровь застыла у него в жилах.

— Почему ты так думаешь?

— Я видела очень похожую в Ланте. Конечно, может быть, я ошибаюсь…

— Вряд ли, — сказал он. — Она и есть. Тони, мне нужна твоя помощь.

— Я в твоем распоряжении.

— Следи за тем, чтобы люди Мальвивра мне не помешали. Не знаю, приехал ли он с охраной или с ним только кучер.

— Ты намерен прямо сейчас освободить Жаклин? — спросила Эллен, соскальзывая с коня в объятия Тони.

— Да, конечно. А потом я разделаюсь с Мальвивром.

— Отлично! Надеюсь, что ты заставишь его страдать.

Николас не смог удержаться от улыбки.

— Это ты у Жаклин научилась? Пообщавшись с ней, все становятся кровожадными. Не беспокойся, кузина. Он будет страдать так, как и не снилось никому.

Найти Мальвивра оказалось нетрудно. На постоялом дворе была только одна отдельная комната, и им сообщили, что она уже занята высоким правительственным чиновником, который приехал с закутанной в плащ спутницей.

Хозяин не ожидал такого наплыва знатных гостей.

— Если месье спустится в пивную… — смущенно пробормотал он, потирая руки.

Но месье не намеревался это делать. Он отшвырнул трактирщика в объятия Тони и понесся, перепрыгивая через две ступени, наверх, на ходу вынимая из ножен шпагу.

Двое обитателей комнаты подняли на него глаза, когда он распахнул дверь. На какое-то мгновение Николас ослеп от ярости. Жаклин уютно расположилась на диване с полупустым стаканом кларета в руке. Напротив сидел мужчина, который увез ее.

Николас застыл на пороге: ему вдруг показалось, что он ошибся в ней. Но когда она повернулась к нему, он увидел в ее глазах такую радость и такое отчаяние, что почувствовал, как у него перевернулось сердце.

Мальвивр поднялся, отодвинув стол, и Николас постарался овладеть своими эмоциями: чрезмерная ненависть ослабила бы его. Мужчина, стоявший возле Жаклин, был опасен — только дурак мог этого не заметить. Он был почти так же высок, как Николас, но пошире его в плечах, с большими крестьянскими руками, которые вряд ли хорошо владели шпагой.

— Я бы на твоем месте не пил это вино, — прорычал Николас, выходя из дверного проема. — Она умело пользуется ядом — на мне потренировалась. Уверяю тебя, что это не самый лучший способ умереть. Гораздо приятнее погибнуть от моей шпаги.

Мальвивр взглянул на свой стакан, потом на Жаклин — и швырнул стакан в камин.

— Я не буду с тобой драться на шпагах, — заявил он. — Мне плевать на все эти ваши джентльменские штучки. Если хочешь получить ее, давай драться по-мужски.

Николас почувствовал, что кровь побежала быстрее по его жилам.

— И что это значит — драться по-мужски, месье?

— На ножах! — рявкнул Мальвивр.

— Нет! — вскрикнула Жаклин.

— Не очень-то твоя дама в тебя верит, — фыркнул Мальвивр. — Ладно, позволю себе быть великодушным. Уйди, оставь нас в покое — и я не арестую тебя.

Николас бросил шпагу.

— Ножи у тебя есть?

— Не надо, Николас, не надо! — прошептала Жаклин. — Он убьет тебя…

— Не думаю. — Он поймал нож, который бросил ему Мальвивр. — Тони?

— Я здесь, — донеслось от двери.

— Проследи, чтобы нам не помешали.

— Боишься проиграть, монсеньор? — поддразнил Мальвивр.

— Боюсь, что ты шельмуешь, Мальвивр.

Он снял камзол, внимательно наблюдая за своим противником. Мерзавец все предусмотрел. Обычно английский джентльмен не умеет драться на ножах. Но Николас к этому числу не относился.

Драка была ужасной — ни грации сражения на шпагах, ни искусства владения пистолетом. Даже сомнительной элегантности кулачного боя в ней не было. Кровавое, грязное, потное побоище. И, когда Николас наконец пригвоздил Мальвивра к стене, держа нож у его горла, из его щеки капала кровь, дыхание прерывалось, одна рука висела, как плеть.

— Назови мне хоть одну причину, почему я должен даровать тебе жизнь, — прохрипел он. — Только одну!

— Причина действительно только одна. Если ты этого не сделаешь, тебя будут преследовать, как собаку, и ты кончишь свою жизнь на гильотине — там, где и должны быть тебе подобные. А если ты не убьешь меня, то я гарантирую тебе свободу. Ты знаешь не хуже меня, что мирное соглашение с Англией трещит по швам. Так было с самого начала, и все понимали это, кроме глупых англичан. Ты никогда без моей помощи не выберешься из Франции.

— Возможно, что ты прав. — Николас еще несколько мгновений держал нож у горла Мальвивра, затем неохотно швырнул его на пол. — Тони, посмотри за ним, — сказал он, поворачиваясь к Жаклин. — Ты не хочешь, чтобы я убил его? — спросил он мягко. — Что ж, я могу даровать ему жизнь в качестве свадебного подарка тебе. Но ты должна согласиться выйти за меня замуж.

Она слабо улыбнулась, а потом глаза ее вдруг закрылись, и она соскользнула на пол.

— Вот бы не подумал, что женщина может упасть в обморок, получив предложение выйти замуж, — проворчал Тони, но Николас уже опустился на пол рядом с ней и схватил ее в объятия.

— Она не в обмороке, черт побери! — мрачно сказал он. — Она сама приняла яд!

Жаклин на минуту открыла глаза и прошептала:

— Прости меня. Я не думала, что ты успеешь…

Николас прижал ее к груди, вне себя от гнева.

— Доктора, черт возьми! — прогремел он. — Она умирает!

В дверях появилась белая как снег Эллен.

— Что случилось? Жаклин?..

Она не успела закончить фразу: Мальвивр внезапно бросился на нее и схватил за горло.

— А теперь, господа, мне самое время удалиться, — сказал он хрипло. — Эта женщина останется у меня в заложницах. Я отпущу ее в Париже, и, может быть, она сумеет сама добраться до Англии. Если только мы к тому времени не начнем воевать.

— Тони!.. — только и сумела выговорить Эллен.

Все кончилось мгновенно. Достопочтенный сэр Энтони Уилтон-Грининг с ревом бросился на Мальвивра и всадил нож прямо ему в сердце. В следующую секунду Тони выпрямился во весь свой огромный рост, у его ног валялось безжизненное тело Мальвивра. Он посмотрел на него сверху вниз и протянул к Эллен руки. Она бросилась в его объятия, крепко прижалась к нему и оглянулась на Николаса.

Он по-прежнему стоял на полу на коленях, не обращая ни на что внимания. Его руки сжимали плечи Жаклин.

— Не смей умирать, Жаклин! — кричал он. — Ты не можешь умереть, не можешь оставить меня… Я люблю тебя, черт подери! Если ты умрешь, я убью себя. Ради всего святого, не умирай!